Л. И. Сараскина

Литературная классика в соблазне экранизаций. Столетие перевоплощений

© Сараскина Л. И., 2018

© Орлова И. В., оформление, 2018

© Прогресс-Традиция, 2018

* * *

Введение

Словесно-художественное творчество, имеющее огромный опыт и традиции, оказалось в высшей степени интересным для развития своего младшего собрата – кинематографа. Творческая взаимосвязь литературы и кинематографа за столетие своего существования дала отечественной и мировой культуре замечательные результаты – поучительные как для литературной практики, так и для кинематографических опытов. Столетний стаж творческих контактов дает все основания для системного, комплексного анализа уникального содружества.

Литература и кино – две самостоятельные формы искусства, обладающие своей спецификой в решении художественных задач и в средствах выражения. Соотношение литературы и кино – актуальная проблема, а не отвлеченный теоретический вопрос, так как от подходов к нему многое зависит и в практике киноискусства, и в понимании общих закономерностей развития обоих искусств.

Проблема экранизации литературных произведений уже многие десятилетия вызывает ожесточенные споры.

Аргументы противников экранизаций:

– кинематограф нельзя превращать в псевдолитературу;

– нет смысла тратить время и материальные ресурсы на создание иллюстративных киноверсий;

– делать кино из литературы – значит только портить литературу, упрощать ее;

– экранизации – негодная попытка заменить (отменить) чтение;

– книга заставляет читателя мыслить, сопереживать, становиться соучастником событий – кино приучает к пассивному восприятию искусства;

– экранизации – всего лишь способ пробиться бездарному режиссеру, заявить о себе, «уцепившись» за громкое имя автора книги.

«Ревнители неприкосновенности» литературного произведения убеждены, что экранизация, если она и допустима, должна соответствовать книге слово в слово. В 1925 году во время очередного дискуссионного бума журнал «Советское кино» опубликовал статью, где говорилось: «Пушкин и кинолента так же несовместимы, как проселок и железная дорога, как деревенская тишь и грохот большого фабричного города. Несовместимы прежде всего потому, что кинематограф подчеркивает там, где поэт только намекает»[1].

Однако столетний опыт экранизаций доказал несостоятельность и нежизненность столь категоричного суждения. Об истории кинематографа вообще трудно говорить, не упоминая имени А. С. Пушкина: с 1907 по 1917 годы были экранизированы (и по нескольку раз) почти все его прозаические произведения, за исключением «Гробовщика», «Истории села Горюхина», «Кирджали» и «Египетских ночей». Кинематограф в его соблазне экранизаций литературной классики ни прежде, ни сейчас невозможно остановить никакими увещеваниями.

Аргументы сторонников экранизаций:

– на стыке разных искусств происходит взаимопроникновение и взаимовлияние литературы, живописи, театра, музыки;

– чтобы такая диффузия произошла, мастера кино должны относиться к экранизируемому произведению с должным уважением и доверием к слову, а не использовать фактуру текста или имя автора для своего тщеславия;

– «перевод» литературного произведения на язык кино невозможен без потерь, но потери потерям рознь;

– достойные экранизации находят отклик у многомиллионной зрительской аудитории;

– интерес к литературному первоисточнику в случае удачных экранизаций возрастает – при всех неизбежных потерях;

– кино как самое демократичное и общедоступное искусство обладает огромной силой воздействия на человека;

– при оптимальном взаимодействии литературного первоисточника и фильма экранизация вызывает желание обратиться к книге;

– экранизация как самостоятельное творческое произведение должна привносить нечто новое в сферу искусства – свежий взгляд на проблему и характеры, собственное понимание ситуации;

– экранизация, которая не содержит личностного отношения режиссера к литературному произведению, становится очередной иллюстрацией.

Об экранизациях художественной литературы можно судить с разных позиций. Но даже и оценки авторитетных спецов-профессионалов – кинокритиков, киноведов, историков кино – очень редко бывают солидарными: одна и та же картина может вызывать у экспертного сообщества чувства противоположные (тому пример – хотя бы широкое, с полярными выводами обсуждение «Солнечного удара» Н. Михалкова[2] или «Левиафана» А. Звягинцева[3]). И это совершенно естественно, как естественно и то, что любая критика – вещь всегда субъективная.

Кинокритики и киноведы, даже и высокообразованные, обладающие развитым эстетическим вкусом и даром распознавать шедевры, умеющие определять их место на шкале мировой культуры, могут промахнуться и таки промахиваются, если доверяются только своим политическим, клановым или групповым пристрастиям. Роль Цербера, трехглавого пса с ядовитой змеей вместо хвоста, у которого из пастей течет ядовитая смесь, как это чудовище изображала древнегреческая мифология, – такая роль не для кинокритиков: они не та инстанция, которая может выдать или не выдать пропуск на кинематографический Олимп. В то же время и зрители, и профессиональное кинематографическое сообщество вправе ожидать от эксперта в сфере кино умения глубоко анализировать материал, квалифицированно разбираться в контекстах, хорошо знать исторические реалии и художественную подоплеку, хотят слышать аргументированные суждения и трактовки, без злобы и агрессии. «Всякие бывают люди и всякие страсти. У иного, например, всю страсть, весь пафос его натуры составляет холодная злость, и он только тогда и бывает умен, талантлив и даже здоров, когда кусается»[4], – писал В. Г. Белинский.

Дискуссии о возможности адекватного перенесения большого литературного полотна на экран, дебаты об отечественной и мировой традиции экранизации литературных шедевров, полемика о законах конвертации романного искусства в искусство кино, диспуты о целях и задачах киновоплощений, обсуждения, что такое язык и спецсредства кино, – не устаревают. Старые споры с каждой новой громкой экранизацией получают свежую энергию и вторую молодость: снова и снова возникает вопрос о самоценности экранизаций, эстетически обязанных (или не обязанных!) литературному первоисточнику; о законности (или незаконности!) режиссерского прочтения, не совпадающего с литературным материалом; о суверенности (или зависимости) киноромана по отношению к роману литературному. Понятно только одно: вряд ли кто-нибудь сможет поставить в этом споре «окончательную точку», ибо конкретный результат (экранизация литературного произведения) зависит все же не от умозрительных принципов и теоретических подходов художника, сколько от его таланта и мастерства.

* * *

Книга состоит из пяти разделов.

Первые три, в разных ракурсах и на разном материале, рассматривают «азбуку», или, иначе сказать, «нотную грамоту» экранизаций: автор, название, сюжет, содержание, время и место действия, герои, персонажи и т. д. Этими нотами – общими для любых экранизаций – объединен анализ разнородных, порой далеко не «академических» кинокартин: наряду со вполне добротными, порой вершинными работами анализируются псевдоисторические фильмы, имитации, подделывающиеся под экранизации несуществующих исторических романов, фан-фики и бриколажи, а также «мэшап-продукция», питающаяся энергией подлинных сюжетов и захватывающая в последние годы значительную зрительскую аудиторию. Таким образом, одна из задач книги – наряду с шедеврами увидеть и то, что таковым никак не является, сопоставить масштабы и смыслы, которые транслируются как высоким киноискусством, так и масскультом.

Четвертый и пятый разделы посвящены русской литературной классике и ее многообразным киновоплощениям – экранизации отечественной классики заслуженно получили статус общенационального проекта. Обзорная глава, показывающая диапазон и размах интереса российского и мирового кинематографа к произведениям русской классической литературы, переходит далее к трем крупнейшим писателям – Л. Н. Толстому, Ф. М. Достоевскому, А. И. Солженицыну – к их присутствию на киноэкране и к трем их большим романам: «Анне Карениной», «Преступлению и наказанию», «В круге первом», по которым – в разное время, в разных странах и с разным успехом – было снято разное количество кинофильмов. Завершается книга двумя «тематическими» главами, в которых через образы балов и бальных событий, столь характерных для сюжетов русской классики, где балы предстают как квинтэссенция интриги художественного произведения, явлена специфика языка литературы и кино.

Анализ экранизаций, как правило, предваряет анализ экранизируемого литературного первоисточника. Значительное место в книге занимают современные зрительские оценки и высказывания, адресованные как старым, так и новым картинам.

Цитаты из фильмов приводятся по доступным интернет-версиям, мнения зрителей – по форуму «КиноПоиск».

Раздел I. «Нотная грамота» экранизаций

Глава 1. Литература плюс кино: обретения и потери. «Солнечный удар»

Обычно различают академическую кинокритику, которая опирается на историю кино и киноведение, и оперативную кинокритику, ограничивающуюся короткими рецензиями на только что вышедшие картины; как правило, это небольшие колонки в газетах и журналах, на интернет-порталах. Существует такой формат, как «показ для прессы» – критиков приглашают на презентацию фильма до его выхода в прокат или на спектакль до его официальной премьеры с тем, чтобы они оперативно «отписались». «Приглашаем принять участие в показе представителей средств массовых информации, а также блогеров и всех желающих, которые свободно пишут на просторах Интернета. Для прессы и блогеров необходима предварительная аккредитация» – такие типовые объявления стали обычной практикой. Порой кинокомпании даже нанимают кинокритиков-рецензентов и заказывают им отклики на только что вышедшие фильмы. Как правило, отклики дружественных экспертов всегда хвалебные и играют роль рекламы; однако стилистика, акценты и пафос текста выдают «заказуху» с головой.

С недавних пор (ну, скажем, полтора-два десятилетия) в обиход вошло понятие «черный PR» (черный пиар), которое стало синонимом таких ярких выражений, как «рекламные интриги», «очернения», «грязные технологии». «Черные пиарщики» (среди них, конечно же, есть и пишущие в разных сферах журналисты-обозреватели) размещают в прессе панегирики, не имеющие под собой никаких, кроме коммерческой составляющей, реальных оснований. Практикуется, напротив, и проплаченная ругательная заказуха: считается, что «черный PR» как антиреклама может послужить во благо объекту критики, ибо подымает шум и привлекает внимание: в этом случае эпатаж выгоден прежде всего критику, добывающему себе скандальную известность.

«Самый черный PR», вольный или невольный, образуется тогда, когда критикующие, от чьего бы имени они ни выступали (конкурирующие собратья по цеху, религиозные организации и их активисты, чиновники различной подчиненности и т. д.) требуют отменить или запретить картину (спектакль) в прокате (в репертуаре), привлечь коллективы к ответственности различного уровня – от административной до уголовной. В самых тяжелых случаях (здесь черный PR гарантирован стопроцентно) критикующая сторона обращается в правоохранительные органы и доводит свои не столько суждения, сколько требования до судебных инстанций. Тогда к защите гонимых подключается культурное сообщество, и дело становится громким, скандальным, с далеко идущими последствиями. Хорошо, разумеется, когда эти «последствия» протекают без серьезных оргвыводов, а провоцируют лишь общественную дискуссию.

I

В последние годы Интернет сильно потеснил кинокритиков. Различные сайты и блоги с рецензиями и откликами на фильмы от любителей-киноманов знакомят пользователей и с достижениями, и с провалами отечественного и зарубежного кинематографа и позволяют с помощью КиноПоиска (так называется специальный Интернет-портал о кино[5]) найти искомое, обходя стороной газетно-журнальные рецензии, написанные профессионалами: зрители ориентируются на зрителей же, вступают друг с другом в жаркие дискуссии. В конце концов фильмы делаются не для критиков, а для зрителей.

В этих дискуссиях часто достается не только обсуждаемым фильмам, но и критикам. Как ни странно, им – охотнее всего. Вот зрительница спрашивает: «Кто все эти люди? Профессионалы своего дела, которые разбираются в критикуемой ими теме лучше остальных и имеют право на то, чтобы критиковать чужое творчество от и до? Люди, которые изучили вопрос досконально, владеют им настолько хорошо и достигли таких высот, что теперь, с высоты своего опыта и умения, могут трезво судить о каждой мелочи, которая имела место быть в фильме, книге или музыкальном произведении? Эх… если бы. Чаще всего это люди, которые никогда не снимали фильмов. Не принимали участие в процессе написания книги. И никогда не сочиняли музыкальное произведение. А если и делали это, то никто их усилий не оценил. И единственное, что им осталось – это критиковать других. Раскладывать по косточкам произведения людей, которые вынашивали и выращивали свое детище, вкладывали много сил в создание его и провели немало времени над тем, чтобы довести до конца задуманное…

Почему после того, как выходит фильм или появляется новая книга, множество этих самых критиков пишут свои статьи? И рассуждают о произведении так, как будто они бы сделали это гораздо лучше. Они так пишут, словно бы уже заранее предвидели провал. Я не имею ничего против трезвой критики профессионала. Но! Только если он сам может снимать фильм и разбирается в этом процессе, а не начитался умной литературы и теперь возомнил себя вершителем судеб. Только если это тот человек, который много лет провел за изучением тонкостей создания художественного произведения, кто владеет материалом в полной мере. Когда же я вижу пустые, заполненные множеством терминов и слов рецензии, в которых фильм сравнивается с другими, в нем находятся ляпы и ошибки, его осмеивают и опускают, но так ничего конструктивного и не выводят в результате, то чем же лучше такая критическая статья неудачного фильма? Чем лучше КИНОКРИТИК режиссера, создавшего фильм? Чем он заранее умнее, талантливее и есть ли у него право так самоуверенно и легко критиковать произведение?.. Мало кто понимает, что быть настоящим критиком – это такое же тонкое искусство, как быть настоящим режиссером, актером, писателем, художником»[6].

Это высказывание анонимного автора вызвало на портале бурную дискуссию таких же анонимных читателей. Приведу несколько цитат. «Я и сама не раз задавалась этим вопросом. Но почему тогда сразу после выхода фильма на экраны, или показа спектакля в театре, или издания книги, автор просто потом истекает от страха… лихорадочно пролистывает газеты, где печатаются критические статьи известных же критиков… Он смотрит телевизор, слушает радио. И ждет реакции именно этих треклятых критиков. ПОЧЕМУ? Какая разница. Главное – как публика отреагирует. Но нет же… они еще и расстраиваются после того, как критики выносят свой ужасный вердикт»[7].

Спор о том, кто все-таки имеет право критиковать, сильно занимает умы людей. Существует расхожее представление о критиках, не важно – театральных ли, литературных ли, музыкальных ли – будто ими становятся те, у кого не получилось стать артистами, режиссерами или писателями. Критиков трактуют как неудачников, едва ли не двоечников в избранном ими искусстве. «Публично критиковать работу режиссеров имеют права разве что другие режиссеры. И то, я сомневаюсь, что они будут это делать, поскольку прекрасно понимают, что это такое – снимать кино. Что это не просто сложный процесс, а сложный процесс с массой вынужденных компромиссов на каждом этапе работы. А трепать языком каждый горазд»[8].

Критикам, которые пишут «интересно», молва все же делает скидку, «разрешая» оставаться в профессии. «Критиков, которые работают в серьезных изданиях, не просто так туда попали и не просто так получают за это хорошие деньги, в большинстве случаев читать интересно. А режиссеры… Вы думаете, они следят за творчеством друг друга?.. А вот критик – обязан. А международные фестивали, которые во многом определяют вектор развития кино (не как коммерческой деятельности, а как искусства)? Представляете, какой репортаж напишет обычный журналист, которому 90 % имен в программе не будут ни о чем говорить? Да он и в лицо никого не узнает. А хороший критик всё опишет и, мало того, всё объяснит»[9].

Приведу еще два зрительских высказывания – из многих десятков. «Кинокритик не лучше режиссера – он просто другой, у него другие задачи и цели. Мне как зрителю в принципе безразлично, сколько усилий и денег было положено на создание фильма, каких трудов его стоило сделать – если в итоге получилась фигня, которую неинтересно и противно смотреть. Это проблемы автора. Точно так же, как покупателя гнилых фруктов мало волнует то, насколько трудно их было выращивать и везти. Не хочешь – не делай. И так времени на все интересное не хватает. Опускать фильмы – это не самое интересное и нужное занятие – их такой поток, что достаточно просто выделять хорошие и интересные. Увы, это мало кто делает. Кинокритик вполне может быть и любителем и профессионалом – опять же для меня нет особой разницы. Писал бы интересно». «Критик не имеет никакого отношения к режиссеру! Он не обязан снимать фильмы и даже заканчивать режиссерские курсы. Критик оценивает качество конечного продукта работы режиссера (писателя, художника и т. д.). Критик – это ЗРИТЕЛЬ-ПРОФЕССИОНАЛ… Вся его особенность в том, что, в отличии от рядового зрителя, он может аргументированно обосновать, почему ему (не) понравился тот или иной фильм! И чем это обоснование аргументированнее, тем лучше критик. И именно как профессиональный зритель критик выполняет свою главную функцию – не дает забывать режиссерам, что они работают не для себя, а для публики!»[10]

Итак, зрители требуют от кинокритика (и вообще – от любого критика), пишущего оперативные рецензии на кинопремьеры, а также пространные кинообозрения аргументов, доказательств, объяснений, обоснований. Иначе зритель становится сам себе кинокритиком.

К киноведам и теоретикам кино, специалистам в области теории, истории, социологии киноискусства, зрительских претензий, кажется, много меньше. «Киновед, – как пишет об этой профессии учебный портал, – не снимает фильмов, не пишет сценариев, не выступает в ролях. Он наделяет кинематографию статусом искусства, объективирует теорию создания его произведений и определяет витки его развития. Прослеживая закономерности в работе режиссеров и операторов, сценаристов и актеров, отмечая достижения и нестандартные решения, породившие новые методы, – киноведы пишут учебники по истории и теории киноискусства. Систематизированный опыт впитывают в себя студенты кинематографических вузов и становятся новым поколением операторов, режиссеров, актеров и сценаристов»[11].

В профессии киноведа, как и в профессии всякого другого веда, не может не вызывать уважения необходимость глубокого погружения в теорию и историю своего искусства, а также в смежные его отрасли – кинорежиссуру, актерское мастерство, операторское искусство, проблемы кинодраматургии и др. Тот факт, что киновед, как правило, исследует не все на свете, а что-то конкретно – кинематограф той или иной страны, киноискусство определенного жанра (исторические, комедийные, детективные, детские, документальные фильмы, телесериалы и т. п.) – способствует его специализации и углублению в профессию. Так что когда киновед, размышляя о новой (или старой) киноленте, говорит не только о том, как снимался этот фильм, какие были трудности и какие потрачены деньги, но разбирает эстетику, поэтику и киноязык художника, анализирует ритмику и колористику картины, монтажную фразу и способы построения кадра, интонацию и символику, панорамы и мизансцены, звукоряд и музыкальный ключ, – это вызывает уважение, ибо в этом случае «нравится – не нравится» уже не голословно, оно опирается на анализ художественной фактуры.

II

Дискуссия о принципах экранизаций литературных произведений возникла вместе с появлением немых картин, то есть тогда, когда немое кино стало брать для своих сюжетов русскую и мировую классику, когда оно стало ее использовать и эксплуатировать, ибо пионеры кинематографии прекрасно понимали, какое колоссальное богатство смыслов и сюжетов у них в руках. Ведь на заре кинематографа фильмы, занимавшие одну бобину кинопленки, длились не более 12–15 минут и зачастую снимались практически без сценария, к тому же участвовать в такого рода предприятиях для серьезных театральных актеров было зазорно. Другое дело – «Русская золотая серия»: так историки кино назвали немые фильмы-экранизации первого и второго десятилетий XX века.

Полемика о принципах вращалась обычно вокруг двух основных тезисов: что для экранизации наиболее ценно: литературный источник или ви́дение режиссера безотносительно к литературному тексту или со слабой привязкой к нему. Чаще всего, к большому сожалению, побеждало и ныне продолжает побеждать второе. Очень редко режиссеры экранизаций заботятся о том, чтобы максимально сохранить целостность и суверенность (речь идет не о букве!) литературного первоисточника, хотя самые большие «вольнодумцы» и «самоуправцы» как раз-таки стремятся убедить зрителей и критиков, что их картины стопроцентно аутентичны литературному оригиналу.

Обычно художники кино яростно отстаивают свое приоритетное право видеть, трактовать, интерпретировать литературный первоисточник так, как они хотят, как считают нужным, с любой степенью произвольности, сообразно своему художественному опыту, эстетическому вкусу и мировоззрению. Более того, в кинематографической среде настойчиво утверждается право использовать литературный первоисточник как «подсветку» или «подпорку» для своих замыслов и решений. От Шекспира, Пушкина, Достоевского, Чехова предпочитают «отталкиваться», как от трамплина, чтобы прыгать затем в бездны своих собственных фантазий. Какими правами обладают создатели литературных оригиналов, никого не волнует – у Шекспира, как говорится, разрешения на его использование никто не просит, ибо понятно, что никаких прав на себя у него давно нет. Классики прошлого, за давностью лет, не могут ничего ни разрешить, ни запретить. Наиболее радикальные защитники прав подобного киноделания, как правило, говорят: «Шекспир (Пушкин, Гоголь, Чехов) давно умерли. Их нет. Теперь есть мы, кто их читает, интерпретирует, ставит».

Экранизаторы классики, соблюдая культурные приличия и клянясь в любви к писателям-классикам, часто просто не способны освоить основной потенциал произведения, он им не нужен, его слишком много, нужно только имя, бренд, отдельные резкие, то есть узнаваемые черты; а дальше можно как угодно «употреблять» их, а порой и насиловать в грубой и извращенной форме.

В самых простых, невинных случаях «использование» получает статус декора, элемента дизайна, смысловой виньетки, слогана-заставки. Дескать, небольшая, в один-два кубика, инъекция Шекспира, Пушкина, Достоевского или Чехова даст кинематографической фантазии режиссера необходимую глубину (ибо самой фантазии такой глубины сильно не хватает, о чем режиссер тайно догадывается); малые или сверхмалые дозы классики призваны играть роль спичек, зажигалок, подсвечников, бра и прочих боковых светильников – всего того, что придает предмету дополнительное освещение.

Стоит сказать и о таком аргументе «использователей» литературы: зачем церемониться с первоисточником, например, с чьим-то романом, если сам этот роман испытал влияние других романов и других источников. Словом, всё принадлежит всем, всё – цитаты из всего, и нет ничего такого, с целостностью, автономностью и суверенностью которого стоило бы считаться. Французские постструктуралисты 1960-х годов считали, что присвоить тексту авторство и дать соответствующую ему трактовку – значит наложить ограничения. Текст, писал Ролан Барт в своем эссе 1967 года «Смерть автора», – это ткань из цитат, взятых из бесчисленных центров культуры, а не из какого-то одного, то есть не из индивидуального опыта, и из коллективных впечатлений. Основной смысл текста, стало быть, зависит от впечатлений читателя, а не от «страсти» или «вкуса» писателя.

Смею все же заметить: экранизатор, беря за основу своего фильма литературное произведение, пишет, что снял картину по мотивам трагедии Пушкина «Борис Годунов» или по мотивам трагедии Шекспира «Гамлет», а не по мотивам всего того разнородного материала из «бесчисленных центров культуры», которым питались, в свою очередь, эти трагедии.

III

Приведу пример, когда стремление безоглядно «использовать» классику становится основой и даже идеологией картины. Речь пойдет о фильме Н. С. Михалкова «Солнечный удар» (2014), снятого, как утверждают его сценаристы В. Моисеенко, Н. Михалков, А. Адабашьян, по мотивам двух произведений И. А. Бунина – рассказа «Солнечный удар» (1925) и его дневников 1918–1920 годов «Окаянные дни».

Вот что сказал Н. Михалков в телеинтервью журналисту Е. Додолеву: «Для меня сценарий всегда был поводом для картины, даже если это великий писатель. Дело не в том, что я хочу его исправить, не дай Бог, или к нему присовокупиться и почувствовать себя его тенью или даже выше. Для меня сценарий – это импульс, повод. Потом приходят актеры, натура, детали, приходят вещи, которые нельзя написать в сценарии. Многое рождается во время съемок»[12]. Здесь же Михалков цитирует авторитетного шведского режиссера театра и кино Ингмара Бергмана: «Я люблю импровизацию, которая очень хорошо подготовлена»[13].

Свою импровизацию Михалков готовил в данном случае долго и тщательно, по его словам, много лет, лично участвуя в написании сценария и полагая, видимо, что его импровизация идет изнутри Бунина, вписывается в общий контекст эпохи и потому найдет свое законное место в картине.

Хочется, однако, вслед за многими зрителями, возразить: рассказ «Солнечный удар» имеет объем 14 тыс. знаков с пробелами, это 3–4 страницы книжного текста, а фильм длится 3 часа. Нет в бунинском рассказе всех этих инкрустаций – неумелых фокусников, драгунов в костюмах мушкетера и с фаллоимитаторами, корабельных поршней, имитирующих половой акт.

Что же касается дневников Бунина «Окаянные дни», они тут вообще ни при чем. У Бунина – Москва и Одесса 1918-го и 1919 годов, у Михалкова – Крым после захвата Крымского полуострова большевиками осенью 1920 года, когда начались аресты и расстрелы оставшихся в Крыму пленных офицеров-врангелевцев. По оценкам историков, с ноября 1920-го по март 1921 года в Крыму было расстреляно от 60 до 120 тысяч человек, а организовали красный террор руководители Крымского ревкома Розалия Землячка и венгр Бела Кун; по версии фильма, поручик из бунинского рассказа о любовном затмении попадает спустя годы, уже будучи капитаном Русской армии Врангеля, на баржу смерти.

Как можно увидеть, вся картина целиком и полностью снята по мотивам интеллектуальных фантазий и политических воззрений позднего Н. С. Михалкова. Напомню: режиссер признавался, что, снимай он картину по рассказу Бунина «Солнечный удар» в свои 40 (а не в 65) лет, он ограничился бы только самим рассказом и ни в коем случае не тронул бы дневники Бунина времен революции и Гражданской войны. Но ведь он их и не тронул! Он взял совсем другой материал о революции и Гражданской войне.

Поздний же Михалков не смог обойтись в своей картине без назиданий по поводу теории Дарвина, которая-де и виновата в революции: ведь как жить, если государь император и государыня императрица ТОЖЕ произошли от обезьяны? Михалков усиленно ищет виноватых в том, что произошло с Россией, и находит их сообразно своим убеждениям, однако «Окаянные дни» Бунина здесь ни при чем: там другие резоны, другой уровень анализа событий, другие фигуранты и персоны. К тому же историки до сих пор спорят о том, имели ли на самом деле место крымские баржи смерти по образцу Ярославских, Кронштадтских, Царицынских и прочих. «Может ли Михалков предоставить доказательства этих крымских событий? Топила ли Розалия Землячка баржи с пленными белыми офицерами?»[14] – спрашивают зрители, интересующиеся историей.

Итак, Михалков, заслонившись мировым именем первого русского нобелевского лауреата по литературе И. А. Бунина, как-то странно (и, мне кажется, неумело) «использовал» его для своих фантазий и «ви́дений». Быть может, для режиссера результат такого использования (связать свои творческие усилия с именем Бунина) – оказался благоприятным: получены престижные награды, написано много положительных рецензий. Но то, что его картина коверкает Бунина, очевидно каждому, кто знаком с творчеством последнего классика русского XIX века: люди, никогда не читавшие рассказ «Солнечный удар», так и будут думать, что корабельный поршень (как замена постельной сцены) придумал именно Бунин, что героиня рассказа и должна откровенно доминировать над партнером, случайно встреченным на волжском пароходе, – да еще с таким знанием дела, будто она имеет обыкновение выходить на каждой остановке с каждым понравившимся ей попутчиком.

Меж тем прозрачнейший, чистейший рассказ Бунина – о том, насколько чисты и равно невинны эти двое, впервые в жизни охваченные любовным затмением: у нее в каком-то волжском городе есть муж и трехлетняя дочь, у него есть невеста, и оба милые, порядочные люди: и он не гусар-ловелас, и она не провинциальная Мессалина. «Если поедем вместе, – говорит она утром поручику, – все будет испорчено. Мне это будет очень неприятно. Даю вам честное слово, что я совсем не то, что вы могли обо мне подумать. Никогда ничего даже похожего на то, что случилось, со мной не было, да и не будет больше. На меня точно затмение нашло…»[15] И ночь они провели по-человечески вместе, вместе проснулись, и мужчина, как это и полагается, проводил свою любимую на пристань, где она села на пароход, и он при всех поцеловал на палубе свою безымянную любовь – Марью Моревну, заморскую царевну.

В фильме же – мужчина поутру беспробуден, бревноподобен, женщина «поет» ему, спящему, нежные слова и потом уходит, уплывает – одна.

Процитирую еще один фрагмент интервью режиссера: «Я одиннадцать раз переписывал рассказ “Солнечный удар” от руки, чтобы понять, как, из чего он сделан, почему поручик почувствовал себя постаревшим на десять лет. Я совершенно точно понимал: никогда нельзя этого написать, если ты этого не испытал. Там вся эротика невероятная, энергия сексуальная, которая завуалирована совсем простыми вещами. “Рука, пахнущая загаром”, – и он представил себе, какая же там она вся. И, конечно, я пытался попасть, но я ни разу не попал. Я уже мог выучить его наизусть. Но я начинал писать фразу и всегда ставил не те глаголы, потому что вот он это делает, и это все на полупальцах, на ощущениях. Это абсолютно гениальный рассказ!»[16]

Именно так: Михалков пытался «попасть» в Бунина, совпасть с Буниным, но не попал в него и не совпал с ним. Пытался переписывать бунинский рассказ своей рукой, но всегда ставил не те глаголы. Понял, что написать, как Бунин, можно только, если сам это испытал. Но, не «попав» в Бунина, Михалков решает снять картину так, как, быть может, он сам испытал аналогичное «затмение»: не проснувшись, когда «эта нелепая женщина» с ним прощалась, не проводив ее на пароход и не поцеловав ее на палубе при всех (это «при всех» очень важно Бунину: поручик, целуя свою любимую «при всех», дает сигнал всему пароходному миру об их счастливой сопричастности)[17].

Признание «я всегда ставил не те глаголы» – смысловой ключ к картине «Солнечный удар». Неумение попасть в Бунина (или в Шекспира, или в Пушкина) – это, мне кажется, основная причина неабсолютной гениальности, или абсолютной негениальности картин, которые пользуются классикой как фонарем, полагая, что электроприбор, пусть стильный, широко известной марки, подсветит скудную фантазию режиссера и поможет ей стать вровень с солнцем.

Не поможет…

Е. Додолев в уже упомянутом интервью спросил у режиссера, как отнесся к «Солнечному удару» его знаменитый брат, А. С. Кончаловский. Михалков ответил: брат поздравил с завершенной большой работой, но высказал претензии к мотивации; обнаружились и идеологические разночтения. Ничего уточнять Михалков не стал, но, быть может, брат как раз и хотел спросить: зачем в бунинский рассказ влезло столько всего небунинского, зачем так не по-бунински показана случайная внезапная любовь, зачем одни события (в фильме) маркируются другими событиями (в дневниках), и так далее и тому подобное. Мотивация для этих «зачем», кроме режиссерского вольного хотения, отсутствует, как, по большому счету, отсутствует и Бунин. Принцип «сценарий как повод» здесь не сработал. Довериться Бунину не получилось, а может, и не хотелось.

Кажется, однако, дело не только в недоверии Бунину – вся русская литература в фильме оказывается под подозрением. Процитирую одно из зрительских наблюдений: «Еще более странным становится ответ Михалкова на основной вопрос: с чего же все началось? Ответ этот звучит в конце фильма на уже отходящей ко дну барже в диалоге главного героя с одним из офицеров. Последний высказывает свое отношение к русской литературе. Русским писателям бросается обвинение в поливании родной земли грязью, объявлении ее болотом, отчего граждане утратили уважение к родине. Офицер прямо заявляет о том, что ненавидит русскую литературу. Логика его такова: коль любишь страну и народ – превозноси их достоинства и молчи про их недостатки. Камни летят в Пушкина, Гоголя, Достоевского, Толстого. А ведь обличением, в том числе и правителей, должна была заниматься Церковь. В XIX веке лишь Филарет Московский дерзнул обличить монарха: “Вы поставили Церковь на колени. Следующим будет ваш престол”. Так что не критическая литература нанесла России урон, вызывая у ее читателей неприязнь к собственному отечеству, а наоборот – ее недостаток»[18].

Глава 2. Литературоцентризм как позиция. Режиссер-экранизатор и музыкант-исполнитель

При всем уважении к деятельности кинокритиков и киноведов, к их огромным заслугам и в академическом изучении киноискусства, и в труде оперативного рецензирования, необходимо все же обозначить и другой возможный взгляд на экранизации русской и мировой классической литературы, а именно литературоцентрический. Споры о литературоцентричности – жива ли она, умерла ли, ушла ли в небытие – продолжаются, но литература ежедневно доказывает, что она есть, что она не превратилась в исторический курьез. Литература пробивается через заслоны медиа, сквозь информационный шум, проникает в живые журналы, блоги и твиттеры, распространяется в социальных сетях, оживает на порталах и сайтах. Она живет, она живучая, и она выживет: в основе основ всегда было и, можно надеяться, всегда будет Слово. Картинка будет идти вслед за Словом.

Из множества очевидных и неочевидных доказательств этого тезиса назову лишь одно, наиболее уместное в данном контексте: бум экранизаций в российском и мировом кинематографе, который только набирает силу и энергию. Мастера кино, будто испытывая кислородное голодание (ибо огромен дефицит умных и интересных оригинальных сценариев), обращаются к литературной классике как к спасительному и живительному источнику: призывы снимать фильмы по оригинальным сценариям и не трогать великую литературу мало кого убеждают, и каждый год можно видеть новую кинокартину то по Шекспиру, то по Тургеневу, то по Конан Дойлю, то по Чехову.

Хочется обратить внимание и на то, как бережно и любовно относятся к своей классике, например, британские кинематографисты. Для лучших британских режиссеров, когда речь заходит об экранизации их национального литературного достояния – произведений Уильяма Шекспира, Сэмюэля Ричардсона, Джейн Остин, Чарльза Диккенса, Вильяма Теккерея, Шарлотты и Эмилии Бронте, Элизабет Гаскел, Джона Голсуорси, Артура Конана Дойля, Джона Ле Карре, Джоан Роуллинг и других знаменитостей – вопрос, можно ли «употреблять» такую литературу только как «повод», как «подсветку» для своих фантазий, вообще не стои́т: стои́т, как правило, задача экранизировать родную литературу со всей тщательностью, с полной верой в ее красоту и интерес к ней читателей всего мира. И каждая эпоха дает новые версии картин по английским романам, каждая из которых достойна серьезного разговора (другой вопрос, как относятся британские кинематографисты к зарубежной классике, будь то французский роман в прозе или русский роман в стихах: в этом случае они позволяют себе большие и не всегда оправданные вольности).

I

Не слишком ошибусь, если скажу, что для оперативного рецензента экранизаций центральным будет вопрос качества экранного зрелища в ракурсе и в категориях киноискусства, что совершенно естественно и справедливо. Но для литературоцентричного исследователя центральным будет другой вопрос: что дает новая экранизация для понимания литературного оригинала, расширяет она или сужает его содержание, честно ли работает с его смыслами и образами.

И, конечно, литературоцентричный исследователь кинематографа не может обойти молчанием самые острые, самые спорные вопросы: экранизация литературы – это игра по правилам или это игра без правил? Экранизируя классическое литературное произведение, можно с ним проделывать всё что угодно или есть границы, пределы допустимого? Как решается старинный вопрос – об оправданности интерпретаций?

Возгласы «Руки прочь от нашей классики» – с одной стороны, и «Шекспир, Чехов, Толстой, Диккенс устарели, умерли, подвиньтесь-ка» – с другой стороны, раздавались весь ХХ век, с момента рождения кинематографа. Конечно, эти возгласы не смолкнут и в XXI веке. Кинематограф, который долго считал себя «важнейшим из всех искусств», необходимым народу, а главное, искусством современным и прогрессивным, имеющим самые большие права и полномочия, довольно рано начал, как уже было сказано, «осваивать» и «захватывать» великие произведения литературы, относясь к ним порой как к полигонам для своих творческих экспериментов и как к удобному поводу для самовыражения[19].

Литературоцентричный подход к экранизациям или театральным постановкам по литературной классике ничего общего не имеет с маниакально-буквалистским подходом: ни кино, ни театр, во-первых, не должны, а, во-вторых, просто не смогут перенести на экран или сцену литературное произведение буква в букву, реплика в реплику, пауза в паузу. Никакой, даже самый большой традиционалист, хотя бы немного разбирающийся в законах экрана и сцены, этого не ждет и этого не требует. Иначе компонуется текст, по-другому оформляются сюжетные ходы, быстрее течет время, пружиннее звучат диалоги, словом – повествование повествованию рознь. И те, кто обвиняет литературо-центризм в таких вздорных ожиданиях, просто затемняют проблему.

Подход к визуальным искусствам с позиции литературоцентриз-ма означает, что от создателей фильма или спектакля ждут прежде всего качественного прочтения текста, вчитывания и вдумывания в него. Такое прочтение ставит во главу угла стремление понять (или попытаться понять) замысел писателя. Грубая неправда, что замысел писателя – это terra incognita, как об этом порой говорится с «легкостью в мыслях»: «Замысел писателя известен только самому писателю и является его глубоко личной радостью, не более того»[20]. Каждый студент-филолог знает, что произведение писателя, как правило, окружено ценнейшими материалами из первых рук: дневниками, записными книжками, черновыми вариантами, письмами, комментариями автора к своему сочинению, авторскими же предисловиями и послесловиями. Было бы желание поработать, почитать, поисследовать: замысел писателя может быть если не разгадан, то снабжен надежными координатами.

Другое дело, что режиссеры не всегда хотят вчитываться и вглядываться в «старые досье», ограничиваются только сценарием (инсценировкой), считают погружение в «материалы дела» ненужным и неважным – может быть, просто из пренебрежения к филологии как к скучной профессии и сфере, на их взгляд, второстепенной, для кинопроизводства бесполезной. Но, может быть, они не напрягаются просто из-за нежелания тратить свое время и свое воображение на что-то «лишнее». Есть ведь и актеры, исполнители главных ролей в экранизациях больших романов, которые считают, что читать «весь роман» не нужно, достаточно выучить роль и знать, в каком месте звучат свои реплики. Если это не халтура, то, значит, что-то непостижимое литера-туроцентричному уму.

Вообще говорить об «искажениях» («оскорблениях») классики, об «издевательствах», «надругательствах» над ней, пусть даже в самом общем виде, рискованно – многие видят в этом репрессивные, погромные намерения. Можно понять людей, стоящих на страже свободы художника: Россия уже не раз переживала времена, когда вслед за критикой спектакля, фильма или книги следовала жестокая травля, затем суровые оргвыводы, порой даже несовместимые с жизнью. Вот как об этом говорит режиссер Российского академического молодежного театра А. В. Бородин: «Начинается изучение вопроса. Потом – тут не так, это не так… И потом закрывается театр Мейерхольда. Потом закрывается театр Таирова. Потом закрывается МХАТ 2-й. Понимаете, это же страшное дело. Проходили через это. Помните, был расцвет театра, когда были очень разные трактовки “Горя от ума”, “Ревизора” – и это всё существовало… Государство дает деньги на то, чтобы развивалось театральное искусство, а значит – интерпретация, та или иная трактовка. Глубочайшее вскрытие самого текста – ради Бога, это прекрасное направление, пусть оно будет. Или это режиссерское сочинение на эту тему – это прекрасно, пусть тоже будет. Почему мы хотим привести опять все к социалистическому реализму? Это соцреализм будет в результате: всё будет соответствовать, никаких не будет отклонений, всё будет нормально… И дальше начнется всё, как было: “Это запретить. Тут нельзя”… Нельзя сказать художнику, нельзя сказать режиссеру: “У тебя такие-то правила, по которым ты должен действовать. Всё!” Никакого спектакля не будет»[21].

Замечу: слова «Глубочайшее вскрытие самого текста – ради Бога, это прекрасное направление, пусть оно будет» – в реплике режиссера прозвучали. Это суть литературоцентрического подхода, который не ставит целей диктовать правила, что-либо цензурировать, тем более запрещать. Такой подход лишь фиксирует, насколько глубоко «вскрыт», прочитан литературный источник, или обошлось без «вскрытия». Многие современные режиссеры театра и кино по факту как раз и работают в режиме вчитывания и глубокой вспашки текста, полагая, что без этого существовать в жанре инсценировок и экранизаций невозможно, независимо от стилистики и формы их картины или спектакля: реалистической, натуралистической или модернистской. Важно, чтобы режиссер всерьез изучал литературный первоисточник, прежде чем его превращать в фильм или спектакль, и пытался вникнуть в замысел автора.

II

Есть большой соблазн провести параллель между искусством режиссера-экранизатора и мастерством музыканта-исполнителя; ведь исполнительское искусство – это особая сфера творческой деятельности, в которой материализуются произведения «первичного» творчества. Экранизацию можно уподобить исполнению музыкального произведения. В обоих случаях есть исходный текст, с одной стороны, и его интерпретация с другой стороны. Экранизация – это перевод, перевоплощение литературного первоисточника в иную материальную форму. Разумеется, этот процесс далеко не механический, а творческий; он включает такие важнейшие аспекты, как вживание в смыслы «первичного» материала, его интерпретацию в соответствии с собственными мировоззрением и эстетикой, выбор адекватных художественных средств.

Произведения писателей, поэтов, драматургов, сценаристов, композиторов при их переводе на язык другого искусства получают разные исполнительские трактовки, каждая из которых должна объединять как самовыражение автора, так и самовыражение исполнителя (в нашем случае экранизатора). Творческий характер любых перевоплощений приводит к тому, что между первоисточником, то есть литературным текстом или нотной записью музыкального сочинения (партитурой) и исполнением, то есть экранизацией или звучащей музыкой возникают различные отношения – от созвучия и соответствия до резкого противоречия и диссонанса. Но в любом случае оценка перевоплощений предполагает учитывать не только уровень мастерства исполнителя (мастерство актеров), но и меру близости к оригиналу-первоисточнику, ибо исполнительство есть сотворчество по отношению к автору музыки, а музыкант-исполнитель есть посредник между композитором и слушателем. Так же и экранизатор, как бы свободно он себя ни ощущал, есть посредник между автором литературного первоисточника и зрителем.

Музыкальную интерпретацию музыковеды называют результатом взаимодействия нотного текста, исполнительских традиций и творческой воли исполнителя. Результатом интерпретации становится рождение новых смыслов, при этом главная забота исполнителя – постижение объекта интерпретации, эстетический анализ партитуры, истолкование авторского замысла, погружение в историко-культурный контекст, аутентичное исполнение.

Итак, индивидуальная манера и стиль исполнения, какими бы они ни были, темперамент и мировоззрение музыканта, любая его жестикуляция и самое раскованное сценическое поведение непреложно упираются в композиторский текст, который есть порождающее начало исполнительского процесса, основа музыкального образа. Безошибочное соблюдение композиторского текста при всем богатстве исполнительской палитры есть требование безоговорочное и бесспорное. Музыкант, каким бы бесконечно талантливым и творчески свободным он ни был, играет по нотам, а не мимо нот, ибо игра мимо нот в музыкальном исполнительстве именуется фальшью. В вокальном искусстве сорваться на высокой ноте во время пения и издать писклявый звук называется «пустить петуха».

Резонно озадачиться вопросом: что есть ноты литературного произведения, которое подвергается экранизации? Что для режиссера и актеров, включенных в процесс переделки романа в кинофильм, есть «композиторский текст»? И что, в таком случае, значит экранизировать классический роман мимо нот, то есть «пустить петуха»?

Разумеется, между сочетаниями композитор – исполнитель и автор романа – кинорежиссер нет и не может быть полного соответствия: разные «первоисточники», разные перевоплощения, каждое со своими правилами и исключениями из правил.

Трудно представить себе, например, чтобы в филармоническом концерте или в зале консерватории, где объявлена бетховенская программа, серьезный музыкант-исполнитель играл бы нечто «по мотивам» – что-либо напоминающее сонаты Бетховена, слегка созвучное с ними, похожее на них, вариации на темы сонат, а не сами сонаты, сыгранные согласно композиторскому тексту. В музыке есть понятие «вариации на тему», но это совсем другой жанр.

Имеет смысл озадачиться вопросом об отношении крупнейших исполнителей прошлого и настоящего к исполняемой ими музыке. Что она для них – основа основ? ценность, которая превыше всего? Или только повод для того, чтобы проявить себя, свой исполнительский талант, свою музыкальную самобытность? Существует ли дилемма: самоценность музыки против самобытности исполнителя и, если существует, то как она решается в разных конкретных случаях?

Проблема эта не надуманная, а вполне реальная и стоит перед каждым исполнителем «большого стиля». Обращусь к исполнительской практике одного из крупнейших пианистов XX века Святослава Рихтера. Это особенно дорогой для меня пример, ибо уже очень давно, полвека назад, в моей ранней юности, Рихтер каждое лето приезжал в бывший город Елисаветград (а в те времена областной центр Кировоград, ныне переименованный в город Кропивницкий Кировоградской области), где я тогда жила, училась в школе, а затем в педагогическом институте. Каждое лето в этом степном украинском захолустье, имевшем все же большую филармонию, Рихтер давал цикл концертов под всегдашним названием «Памяти Генриха Нейгауза», пианиста и педагога немецкого происхождения, своего учителя (свой первый сольный концерт в Елисаветграде Нейгауз дал в 1897 году, в возрасте девяти лет). Не буду останавливаться на драматической биографии Нейгауза, скажу только, что среди его прославленных учеников – Теодор Гутман, Эмиль Гилельс, Святослав Рихтер, Анатолий Ведерников, Вера Горностаева, Анатолий Геккельман, Александр Слободяник, Евгений Либерман, Леонид Брумберг, Валерий Кастельский, Алексей Любимов, Элисо Вирсаладзе, Алексей Наседкин и другие.

Мне сказочно повезло, ибо самую лучшую фортепианную музыку я услышала в самом лучшем из возможных исполнений. И это был для меня высокий пример отношения к первоисточнику – композиторскому тексту.

Исполнение Рихтера отличалось техническим совершенством, глубоко индивидуальным подходом к произведению, чувством времени и стиля, обширностью репертуара (он играл практически всю фортепианную музыку, от Баха до Берга и от Гайдна до Хиндемита). Но не это делало Рихтера – Рихтером, не это определило его вклад в мировую исполнительскую культуру.

Во всем, что делается людьми в искусстве, – писателями, художниками, актерами, музыкантами, – всегда сквозит их человеческое «я», проявляется в творческой деятельности, просвечивает в ней. Несомненно: высокое и прекрасное «я» всегда просвечивало и в исполнительском мастерстве Рихтера. И в то же время можно видеть парадокс в искусстве пианиста – личное «я» Рихтера никогда не претендовало на роль демиурга в творческом процессе. Музыкальные критики не раз писали об умении артиста без остатка «растворяться» в исполняемой музыке, о «неявности» Рихтера-интерпретатора, этой отличительной черте его сценического облика. Рецензенты рихтеровских концертов часто ссылались на хорошо известные слова Фридриха Шиллера: высшая похвала художнику – сказать, что мы забываем о нем за его созданиями. Знаменитое высказывание великого немецкого поэта, философа, теоретика искусства и драматурга словно было адресовано Рихтеру – гениальный пианист действительно заставлял слушателей забывать о нем, когда звучала музыка в его исполнении.

Часто в этой связи вспоминают и Ромена Роллана: самодовольство художников – вернейший признак упадка искусства; горе тому художнику, который стремится показать свой талант, а не свою картину. Или Густава Флобера, любившего повторять, что художник должен присутствовать в своем произведении, как Бог во Вселенной: быть вездесущим и невидимым.

Исполнительской манере Рихтера всегда был свойствен, как утверждают его биографы, категорический отказ от всего внешне броского, претенциозного, того, что могло бы отвлечь слушателей от основного и главного в музыке. А отвлечь могло только одно – если бы пианист фокусировал внимание на достоинствах исполнителя, а не исполняемого. Люди, близко знавшие Рихтера, настойчиво, буквально слово в слово, говорят о его скромности, бескорыстии, альтруистическом отношении к жизни и музыке. «Неявность» Рихтера как исполнителя создавала потрясающий эффект: у слушателей возникало чувство, будто они напрямую, лицом к лицу, поверх барьеров, встречаются с авторами исполняемых произведений, без интерпретаторов и посредников. И это всегда производило сильнейшее впечатление. Говорили даже, что подчеркнутая объективность Рихтера как интерпретатора, ясность его исполнительского мастерства, очищенного от субъективных примесей, создавала ощущение «дистиллированности» эмоций, «над-личностности» музыкальных высказываний. Рихтеру, после многих его концертов, говорили, что он достиг предела возможного в музыкальном исполнительстве, на что он, как правило, чистосердечно отвечал: нет, нет, я один знаю, как это должно быть…

Факт тот, что Святослав Рихтер вошел в сознание нескольких поколений музыкантов и любителей музыки как универсальный музыкант-просветитель, как носитель высочайшего артистического и нравственного авторитета. Его исполнительское искусство, насыщенное фантастическим богатством красок, огромной духовной силой и мощной художественной волей, диктовалось прежде всего стремлением к точной передаче композиторского замысла. Любая музыка звучала в его исполнении так, будто это именно он сочинил ее на глазах у зрителя. В отличие от многих других пианистов, Рихтер умел растворяться в исполняемой им музыке. В этом в полной мере и раскрывалась его гениальность.

Быть может, феномен Святослава Рихтера – это идеал. Быть может, это эталон. Но в любом случае это вдохновляющий пример для любого художника-интерпретатора – видеть в исходном материале, литературном ли, музыкальном ли колоссальную возможность для творческого преображения классического первоисточника. Это в любом случае серьезное доказательство, что композиторский замысел – это совсем не только повод для исполнительских усилий, а высокая цель, сверхзадача. И что успех на таком пути возможен и реален.

Конечно, у Рихтера были и предшественники, есть и, можно надеяться, будут последователи. Приведу всего два примера. Игорь Стравинский был особенно радикален в отношении к исполнительским интерпретациям в музыке, полагая, что с ними связан риск потери всего смысла сочинения. Он утверждал, что никакой иной «эмоциональности», кроме той, что имманентна самой музыке, не существует. Ни исполнитель, ни слушатель не имеют права на интерпретацию: все, что необходимо об этом сочинении знать, заключено в самом сочинении, всякий другой, внешний опыт ему иррелевантен, не имеет отношения к делу. «Несмотря на скромность этого манифеста (он занимает один книжный лист), он заключал в себе идеологический заряд существенной силы… Стравинский посвятил борьбе за буквальность исполнения немало сил: в своих гарвардских лекциях, прочитанных в 1939 году, он делит исполнение на собственно исполнение (“execution”) и интерпретацию (“interpretation”), причем второе он подвергает всяческому остракизму и осмеянию, утверждая, что согрешение против духа сочинения начинается с согрешения против его буквы. Более того, он утверждает, что вопросы исполнительского мастерства – это не эстетическая, а этическая проблема, то есть отношение модернизма к искусству, совершив полный круг, опять оказывается поставленным в зависимость от отношения искусства к жизни, но уже не на уровне образов, а на уровне нормативов восприятия»[22].

И второй пример – позиция современного музыканта, пианиста и дирижера, выступающего с концертами по всему миру и, конечно, в России, Игната А. Солженицына. О его неординарных интерпретациях с большим одобрением отзывается мировое музыкальное сообщество. Сам музыкант охотно откликается на известную автохарактеристику Д. Шостаковича: я солдат музыки. «Задача исполнителя, – часто повторяет в своих интервью И. Солженицын, – существенно отличается от задачи композитора. Когда-то это было одно и то же, потом – раздвоилось. Сегодня люди, которые не сочиняют музыку, должны, в первую очередь, донести до слушателей замысел композитора. Не надо выпячивать себя, выказывать свой стиль. Иногда говорят: “Горовица можно узнать по первым же аккордам”. Часто про это “узнавание” немножко перебирают – это во-первых. Во-вторых, это ложный подход к исполнительству. Потому что пианист, певец, дирижер не должен, не имеет права подминать под себя композитора. То есть прокручивать музыку в своей внутренней мясорубке, а на выходе получать некий смешанный фарш. Так говорили, между прочим, о Рахманинове: он всех композиторов играет как Рахманинов. Я как раз с этим не согласен, но в той степени, в какой это правда, это – не комплимент Рахманинову, как думают некоторые. У каждого композитора свой звук, свое звучание, свой внутренний мир, своя философия. И вот это необходимо отразить, выразить в полной мере. Так что в этом смысле интерпретатор, исполнитель лишь хамелеон. То есть Бетховен должен звучать по-немецки, Чайковский и Шостакович пусть звучат по-русски и так далее. Если я играю Шостаковича, то я хочу, чтобы говорили: “Звучит Шостакович”, а не “Солженицын играет Шостаковича”. Худшего комплимента не придумаешь!»[23]

На вопрос: «Будучи музыкантом, дирижером, стараетесь передать замысел автора или вложить собственное прочтение?» – И. Солженицын отвечает: «Главная задача дирижера – догадаться, о чем то или иное произведение. На это уходит много времени, еще больше душевной энергии, но необходимо пытаться добраться до самой сути. Если произведение не мое, я должен в первую очередь передать мысль композитора. Если же я хочу самоутвердиться, имею собственную оригинальную мысль, необходимо творить самому. Собственное отношение и натура дирижера так или иначе проявляются в исполняемой музыке»[24].

Имеет смысл привести и еще одно замечание исполнителя – об австрийском композиторе и органисте Антоне Брукнере. «Музыку Брукнера вообще мало исполняют, кроме того, он больше, чем любой из композиторов прошлого, пострадал от агрессивного подхода дирижеров к его партитурам, от невосприятия самой природы и музыкальной формы его мыслей. Брукнер был мистиком, и время в его музыке совершенно другое. Многие же дирижеры пытаются “лечить” его как больного: ломают внутреннюю структуру, темп, естественное дыхание музыки. А публика в один голос потом говорит – Брукнер слишком уж своеобразен»[25].

Итак, проводя не совсем привычную, быть может, даже рискованную параллель между творчеством режиссера-экранизатора и мастерством музыканта-исполнителя, хочется суммировать высказывания именно музыкантов, чтобы подумать (и тут есть над чем думать), насколько они применимы к деятелям визуальных искусств:

– самодовольство художников – вернейший признак упадка искусства;

– стремление к точной передаче композиторского замысла и литературного первоисточника – достойная цель исполнителя и экранизатора;

– согрешение против духа сочинения начинается с согрешения против его буквы;

– вопросы исполнительского мастерства – это не эстетическая, а этическая проблема;

– пианист, певец, дирижер (режиссер) не должен, не имеет права подминать под себя композитора (писателя, автора литературного произведения);

– главная задача дирижера (режиссера) – догадаться, о чем то или иное произведение, пытаться добраться до самой его сути;

– если дирижер (режиссер) хочет прежде всего самоутвердиться, имея собственную оригинальную мысль, необходимо творить самому;

– собственное отношение и натура дирижера (режиссера) так или иначе проявятся в исполняемой музыке (экранизации).

Факт тот, что споры об ответственном и бережном отношении к композиторскому ли замыслу, к литературному ли первоисточнику – это не выдумка искусствоведов, это выбор художников: как намерены они относиться к духу и букве используемого сочинения. С поправкой, разумеется, на разность языков – музыки, литературы и кинематографа.

И если перед литературоцентричным исследователем кинематографа поставить вопрос: «Зачем вообще нужны экранизации высокой (то есть классической) литературы», исследователь скорее всего должен ответить: экранизации классики нужны для того, чтобы попытаться и с помощью киноязыка тоже добраться до сути литературного первоисточника, догадаться, о чем он, каковы его смыслы и цели. И, быть может, только во вторую очередь поставить перед собой цель «познать самое себя», самовыразиться. При таком понимании проблема – «зачем нужны экранизации классики» – это действительно не столько эстетическая, сколько этическая проблема.

Хочу подчеркнуть: литературоцентризм в отношении к классике всегда вызывал и будет вызывать неприятие у многих критиков и искусствоведов – тем, кому в эстетической и этической верности к классике чудится что-то старорежимное, ветхое, косное, консервативное. «Страстная, самозабвенная, истеричная любовь к классике – это в России не любовь к прекрасному, – пишет, например, уважаемый театральный критик. – Это любовь к чему-то застывшему, безопасному и цементирующему все общество – от детского сада до творческих вузов и от прачечных до Министерства культуры… Эстетические предпочтения лично для меня давно стали лакмусовой бумажкой. Правильные политические взгляды не спасают от эстетического дикарства, зато интерес к современному искусству почти всегда есть гарантия того, что человек хочет видеть мир меняющимся. Тот, кто понимает или хотя бы стремится понимать современный театр (или музыку – неважно), не может испытывать ненависть к классике. Он просто ищет в хрестоматийном произведении предвестия сегодняшних проблем. И если меня спросят, в чем конкретная социальная польза современного искусства, я отвечу просто: оно помогает обществу учиться жить в настоящем, а не в хорошо отцензурированном и окостеневшем прошлом»[26].

Возражение здесь может быть только одно. Если Шекспир, Достоевский и Чехов воспринимаются как нечто окостеневшее, мумифицированное, застывшее (в подвал! в депозитарий! заштабелировать!) – это одно. Если они видятся как вулкан, как лава, которые своим огнем и пеплом обжигают современность – это другое. Литературоцентризм выбирает второе.

III

Каждая экранизация – это попытка совместить два языка. Системный анализ экранизаций в контексте литературных первоисточников позволяет нащупать баланс между индивидуальным представлением режиссера о книге, его творческой свободой и необходимостью соответствовать тексту литературного первоисточника. В любом случае важно понять творческие мотивы обращения режиссера к литературному тексту – в них зачастую кроется разгадка замысла и результата экранизации.

Есть несколько точек зрения на «литературную фильму» (как писали столетие назад): экранизация как «переделка» литературного произведения и приспособление его к экрану; экранизация как самостоятельный вид художественного творчества, связанный с литературным первоисточником произвольно; экранизация как художественная интерпретация литературного произведения, перевод его на экранный язык с помощью изобразительно-звуковых образов. Декларируемые экранизаторами точки зрения не имеют, однако, четких критериев, содержательно размыты и допускают множество толкований. Доказать создателям фильма-экранизации, где он творчески честно следует литературному первоисточнику, где он примитивно эксплуатирует материал, а где и грубо искажает его, бывает не так просто – существует пресловутое режиссерское «я так вижу», за которым может скрываться всё что угодно.

Так или иначе экранизации ставят вопросы, которые при обсуждении их качества выходят на первый план – литературное произведение и адекватность его переложения на язык кино; взаимодействие искусств и универсальные технологические законы; литературная основа кинематографа; природа и характеристика сценарного текста; сходство и различие сценарного текста и литературного первоисточника; сценарная адаптация и оригинальный сценарий; переводимые и непереводимые на язык кинематографа элементы литературного повествования; медийные различия между литературой и кинематографом; проблемы верности оригиналу и правомерность интерпретаций; двойное авторство экранизаций и их цитатность; «фанатское» чтение как «идеальное» восприятие экранизации.

Судить об обретениях и потерях экранизаций ни в коем случае нельзя, полагаясь только на теоретические формулы и принципы. Художественный фильм-экранизация, созданный всего лишь «по мотивам» или даже по созвучию с мотивами литературного первоисточника, может оказаться шедевром кинематографа. А картина, декларирующая свое буквальное, маниакально «точное» следование первооснове, напротив, в результате может получиться беспомощной поделкой, компрометирующей само право на экранизацию. Все решает сам фильм, о котором, впрочем, тоже может быть (и всегда бывает!) множество суждений даже и авторитетных критиков.

Кинематограф, как и литература, как и театр, как и все искусство не подчиняются единому директивному суждению, и никакое даже свободное суждение не может претендовать на исключительный статус. На этом, в частности, основана свобода и независимость искусства – от мнений как зрителей-дилетантов, так и критиков-профессионалов. В огромном лабиринте мнений и оценок всегда найдется укромный уголок, где может чувствовать себя вполне комфортно любое новшество, несовершенство и даже любое уродство.

Особо подчеркну категорический императив: литературоцентри-ческий подход ничего общего не имеет с опаснейшими современными тенденциями (их не зря называют новым средневековьем) разбирать произведения визуального или любого другого искусства, связанного со словом, в инстанциях административных, полицейских, судейских, рассматривать произведения искусства с точки зрения правонарушений и уголовных статей. Тот факт, что в обществе существуют разные, и даже полярные мнения на один и тот же фильм, один и тот же спектакль, одну и ту же книгу – это естественно, нормально. Но требовать расправы над теми, кто не вписывается в твои координаты, а живет в своих, ненормально и чревато большими бедами.

В заключение приведу ответы на вопрос журнала «Сеанс» (№ 19–20, 2004, декабрь)[27], обращенный к современным российским режиссерам и киноведам – о мотивах обращения (или необращения) к экранизациям классической литературы.

Никита Михалков (задолго до «Солнечного удара»). «Кризис сюжетов, дефицит идей, желание “облокотиться” на добротный литературный материал. Объяснимо и извинительно. Такую “конъюнктуру” можно лишь приветствовать. Но это к вопросу о стимулах и намерениях. Я понимаю тех, кто говорит о “покушении с негодными средствами”. Мы ведь можем сколь угодно восхищаться английскими экранизациями, но это потому, что Теккерей или Джейн Остин для нас материал далековатый и чужеватый. То ли дело Достоевский Федор Михайлович. Тут нам вынь да положь конгениальность, а также соответствие нашим собственным представлениям, как оно должно. И я не свободен от подобных предрассудков…»

Владимир Валуцкий. «Многие режиссеры – как бы они ни расписывали в интервью свои трудности – считают в душе экранизацию классики легкой и приятной задачей. С чем трудно не согласиться. Русская классика сильна характерами персонажей, она и кинематографична, в длинном сериале почти ничего не надо экранизировать – все экранизировано автором. И особенно классика не испортишь – запас прочности велик».

Алексей Учитель. «Мне предлагали снять сериал по “Братьям Карамазовым”. Но ведь найти адекватную форму для “Карамазовых” очень сложно. Клянусь, я не представляю, как можно снять “Доктора Живаго” в телесериальном варианте. А когда стало известно, что запущена в производство “Анна Каренина”… Нет, иной раз лучше держаться в стороне. Хотя можно лишь позавидовать бесстрашию режиссеров, которые берутся за подобные вещи».

Александр Рогожкин. «То, что классику начинают экранизировать в виде сериалов, может быть, и к лучшему. “Идиот” в экранной версии появиться бы не мог. Не столько потому, что он слишком длинный, сколько потому, что это другие правила игры. Не поедая же попкорн смотреть на страсти князя Мышкина. А так, в телеформате, – может, кто и роман прочтет. Хотя, скорее, наоборот: сочинения будут писать прямо по сериалу».

Илья Ценципер. «Можно, конечно, начать заламывать руки. Когда ты берешься за переложение Достоевского: хоть в кино, хоть на телевидении, хоть в комиксах, – то результат твоей работы неминуемо покоробит очень и очень многих. Но если действие происходит в далеком прошлом, если там никто не скачет на лошади, и при этом сериал смотрят миллионы людей, то я бы назвал такое явление “позитивным”. Более того – это самый большой комплимент телевизионному искусству, какой только может быть».

Александр Лесневский. «Часть современной конъюнктуры, и ничего искусственного в этом нет. Я, правда, думаю, что классику необязательно переводить на телеязык, по крайней мере сейчас: есть ведь замечательные фильмы советских годов. Мы, скорее, должны заниматься поиском современных тем и героев, формулировать нынешнее состояние общества, пытаться нащупать то трудноуловимое, что сегодня объединяет нас и делает нацией. По-моему, наша главная задача – то, что называют “самоидентификацией”. А волочиться за классическими сюжетами и пытаться на них выезжать – это вчерашний день телекино».

Анатолий Максимов. «Классику прежде не экранизировали по причине простой и вульгарной – денег не было. Это ведь надо всех переодеть – и героев, и второй план, и массовку еще, не приведи боже. А интерьеры, а мебель, а кондиционеры на окнах закрашивать… Но сейчас появилась такая возможность. Не то чтобы на уровне BBC, но все-таки… Благодатная во всех отношениях территория. Богатейший резерв сюжетов, героев. Артистам работать одно удовольствие. А многочисленность аудитории тоже не удивительна – ведь те же Толстой и Достоевский в прошлом веке издавались огромными тиражами».

Игорь Манцов. «Часть общей конъюнктуры, конечно. Я предсказывал подобный поворот еще в середине 90-х, когда стало понятно, что новорусское барство нуждается в культурной легитимизации. Я удивлен, что процесс тотальной экранизации столь задержался. Ну, это обычное рассейское разгильдяйство».

Валерий Тодоровский. Есть такой голливудский анекдот. Продюсера спрашивают: “Что вы сейчас снимаете?”. Он отвечает: “Снимаем то, что имело успех в прошлом году”. И это нормально. Никому не приходило в голову экранизировать Толстого или Достоевского, но стоило выйти “Идиоту” – и все тут же захотели повторить его успех. Было ощущение, что люди ломанулись в библиотеки, порасхватали с полок толстые книжки и бросились их экранизировать. Провалы и разочарования здесь неизбежны, потому что классику нельзя поставить на конвейер. У меня был проект “Бесы”, который я очень хотел делать и сейчас хочу. Но это настолько “штучная” и страшная история, что ее нельзя снимать среди еще десяти экранизаций. Я понял, что окажусь в потоке фильмов, где ходят люди в сюртуках, цилиндрах, с бакенбардами… Так уж у нас в стране устроено: то густо, то пусто. А на лучшем в мире английском телевидении Диккенса или Голсуорси экранизируют раз в пятнадцать лет – потому любая экранизация становится событием. Чтобы все английские каналы за один год экранизировали все романы английской литературы – этого просто невозможно себе представить».

Рубен Дишдишян. «Проект “Доктор Живаго” мы стали разрабатывать раньше, чем был закончен “Идиот”. Так что никакой связи тут нет. Мы просто считаем роман Пастернака одним из лучших произведений в нашей литературе. Вот и захотели, чтобы он был максимально подробно переведен на киноязык. И чтобы он дошел до сердец зрителей, причем именно на русском языке. Без Омара Шарифа в косоворотке».

Заметим: никто из десяти кинодеятелей – разного возраста, с разным опытом, послужным списком и творческим багажом – не высказался на территории серьезного киноведческого издания в том духе, что экранизация классики нужна им как повод, для самовыражения и самоутверждения.

Это обнадеживает, хотя за годы, минувшие после этой анкеты, многое изменилось и требует осмысления.

Глава 3. «Азбука» литературы и «ноты» ее экранных трансформаций. «Даун Хаус». «Сад». «Кориолан»

Исследователи экранных искусств подсчитали: подавляющая часть экранизаций (социологи кино называют цифру в 99 %) самых мощных авторов-классиков – это и фильмы, снятые по мотивам книг, это и переделки, лишь напоминающие книги (взяты отдельные элементы сюжета, задействованы лишь некоторые персонажи, начало и конец изменены, суть картины весьма далека от литературного первоисточника).

Напомню хорошо известный современный пример. В 1972 году братья Аркадий и Борис Стругацкие издали роман «Пикник на обочине», и уже в 1979-м по его мотивам Андрей Тарковский снял фильм «Сталкер». Сценарий фильма был написан Стругацкими и Тарковским и переписывался неоднократно (последняя версия, использованная для фильма, не имела почти ничего общего ни с первой его версией, ни с самим романом). Позднее были созданы любительские видео-игры «Сталкер» (1997) и «Zone the Last Stalker» (1999). Радиоспектакль «Пикник на обочине» (1990) сохранил сюжет, но исказил имена персонажей. Театральная версия романа, осуществленная в Финляндии (2003), называлась «Stalker». Компьютерная игра «S.T.A.L.K.E.R.: Тень Чернобыля» (2007), вторая ее версия «S.T.A.L.K.E.R.: Чистое небо» (2008) и третья «S.T.A.L.K.E.R.: Зов Припяти» (2009) использовали большое количество материала, отсылающего к роману Стругацких, но без упоминания о нем. Список переделок можно продолжить, и в случае «Пикника на обочине» считается, что ему еще очень повезло.

Но вернемся к проблеме «нотной грамоты» экранизаций, то есть к тем реалиям литературного произведения, изменив которые или вовсе отказавшись от которых, экранизация теряет всякую связь с первоисточником. Не исключено, что и в этом случае может получится «интересное» кино, но для литературного «исходника» оно вряд ли будет иметь какое-либо значение.

I

Как правило, экранизаторы дорожат именем автора литературного первоисточника, не стремятся его скрыть или закамуфлировать. Да это и невыгодно создателям экранизаций: автор – это бренд, это тот манок, на который должен купиться и литературоцентричный зритель (то есть тот, кто идет смотреть фильм по Чехову или Бунину, а не фильм того или иного режиссера), и, соответственно, кинокритик. Экранизация Шекспира, Достоевского, Пушкина и любого другого классика, пусть даже созданная «по мотивам», пусть даже на нее замахнулся малоизвестный или вовсе бесталанный режиссер, все равно привлечет внимание как раз в силу того, что это Шекспир, Достоевский, Пушкин (а не тот или иной режиссер). Так что если до этой работы творчество режиссера не представляло собой ничего запоминающегося (или как таковое отсутствовало вовсе), сам факт экранизации непременно сделает ему имя, неважно какого качества.

В 2001 году режиссер Роман Качанов-младший и сценарист Иван Охлобыстин, воспользовавшись сюжетом (вернее, канвой) романа Ф. М. Достоевского «Идиот», сочинили лихую постмодернистскую фантасмагорию в жанре черной комедии «Даун Хаус»[28]. Название фильма (оно появляется на экране под портретом Ф. М. Достоевского) лишь слегка соприкоснулось с романом: слово «даун» (человек с синдромом Дауна) и слово «хаус» (модный стиль в электронной музыке с повторяемым ритмом) сложилось в слово «таунхаус» (малоэтажный жилой дом на несколько многоуровневых квартир).

Действие картины, рифмуясь с реалиями второй половины 1990-х годов, обогатилось такими понятиями-сигналами, как «новые русские», внедорожники Hummer, тяжелые наркотики и т. п. «Я князь Мышкин. Сирота. И программист по образованию, – рассказывает Лев Николаевич Мышкин (Федор Бондарчук) случайному встречному Парфену Семеновичу Рогожину (Иван Охлобыстин). – Дед мой есаул и бабка-институтка еще в начале прошлого века в Швейцарию переехали. Мама и папа познакомились в Париже. Он шел по улице и круассан ел. А мама чужие франки потеряла и собиралась на себя руки наложить. Он ее в кафе отвел абсента попить, а через семь месяцев я родился. А потом все умерли, а я в клинику лег, на анализы, на восемь лет».

Парфен Рогожин, сын купца, на отцовы деньги покупает обувной магазин для Настасьи Филипповны Барашковой (Анна Букловская), сожительницы Тоцкого (Артемий Троицкий), ответственного секретаря совета безопасности, который платит своей наложнице большие деньги. Генерал Епанчин (Юозас Будрайтис) хочет выдать ее замуж за Ганю Иволгина (Михаил Владимиров) и дает за ней солидное приданое – три вагона тушенки, при этом она резонно беспокоится, что тушенка китайская, несвежая, просроченная. Оскорбленная в лучших чувствах Настасья Филипповна обвиняет Тоцкого: «Вы меня под Pink Floyd невинности лишили и к дзен-буддизму пристрастили. Я вас в подъезде серной кислотой оболью».

Вообще персонажи картины имеют друг с другом давние счеты. Рогожин говорит Гане: «Помнишь, ты на кремацию мамы денег у меня занял? А мама-то жива!» Елизавета Прокофьевна Епанчина, урожденная Мышкина (Барбара Брыльска), заявляет: «У нас, у Мышкиных, все наркоманы», на что ее дальний родственник, Лев Николаевич, отвечает: «Я в наркотиках не нуждаюсь, я и без них вижу жизнь живописно» (в другом случае он скажет: «Меня и так прет наяву без всякого компоту»). Программист Мышкин повсюду носит с собой или на себе большой магнитофон, так что все события этой картины происходят под музыку хаус (автор саундтрека к фильму диджей Грув): Рогожин практикует садо-мазо, Аглая Епанчина (Елена Котельникова), намереваясь выйти замуж за князя, требует у отца приданого в виде пяти вагонов керамической плитки; идя на сближение с женихом, предлагает ему сначала вместе помочиться в траву, а потом на крыше дома, на мягком гудроне, поупражняться в интиме – ведь нельзя же за него, неопытного, замуж идти! Генерал Епанчин, напутствуя молодых, авторитетно предупреждает: в сверхсекретных картах Генштаба нет Америки, и поэтому лучше бы им поехать в свадебное путешествие куда-нибудь к Северному морю.

Самое шокирующее место в картине – это ее финал. Рогожин зовет Мышкина домой поужинать втроем и угощает красиво сервированным и обложенным цветами запеченным окороком. Мышкин с удовольствием ест мясо, ни о чем дурном не подозревая, потом просит разрешения навестить Настасью Филипповну, которая не вышла к ужину, в ее комнате. Навестив, возвращается и отрешенно спрашивает: «А где ее ноги?» «А что, по-твоему, мы ели?» – отвечает Рогожин вопросом на вопрос. И тут князь Мышкин спокойно и бестрепетно просит отрезать ему кусочек окорока для Гаврилы Ардалионовича Иволгина и потом несет через пески пустыни шмат сладкого и сочного мяса под троекратный слоган «Красота спасет мир», звучащий на высокой насмешливой ноте.

Авторы аттестовали свой фильм как самую смелую в истории кинематографа экранизацию романа «Идиот». Однако персонажи картины, включая «князя Мышкина», не претендуя на близость к персонажам романа Достоевского, кажется, лишь отстаивают свое право считаться дебилами и отморозками, ибо быть ими престижно (прикольно) и весело.

Режиссер В. Бортко, автор многосерийной экранизации «Идиота», снятой в реалистической манере (2003), отвечая на вопрос газеты «Московский комсомолец», смотрел ли он фильм «Даун Хаус», деликатно ответил: «Конечно, смотрел. Это талантливое произведение, только непонятно, зачем оно сделано. Такие бы усилия да в мирных целях – цены бы им не было. Похулиганить захотели? Ну что ж, пожалуйста, никто не запрещает. Но смысла в этом я не вижу. Хотя, смотря “Даун Хаус”, я смеялся. Только при этом вспоминал пушкинского “Моцарта и Сальери”: “Мне не смешно, когда…” Дальше пусть читают “Маленькие трагедии”»[29].

Критику фильма Ф. Бондарчук объяснял исключительной тупостью, глупостью, неподготовленностью, недостатком общей культуры и внутренней свободы журналистов, которые обсуждали не саму картину, а факт ее существования, – то есть, как посмели ее снять. «Я убежден, что если бы этот проект снимался где-нибудь в Европе, и артисты говорили на исландском языке, и все это было бы вставлено в раму какой-нибудь догмы Ларса фон Триера, это бы обсуждалось у нас как некий экспе-римент»[30]. Однако о «даун-хаусской» стилистике экранизации спорили не только «глупые и неподготовленные» журналисты. Литературоведы, а также зрители называли картину идиотским стебом, паразитированием на имени писателя и его знаменитом романе: вряд ли рецензенты и зрители обратили бы на «черную комедию» столько внимания, если бы речь шла об оригинальном сценарии про дебилов и отморозков, без привязки к Достоевскому. В ней, в этой привязке, очень нуждались создатели «Даун Хауса»: они могли обойтись без родного названия, но как было не использовать имена персонажей! Их как раз и предстояло высмеять, сделав картонными куклами, именно над их переживаниями и страданиями хотелось вволю поиздеваться.

Имеет смысл повторить «устав» новейших интерпретаторов для новейших же интерпретаций:

– никто не требует точного соответствия литературному оригиналу;

– главное, чтобы они были остроумные и нескучные;

– вольное обращение с материалом их не портит;

– главное – иметь высокие рейтинги.

Тот факт, что никто ни от кого не требует точного соответствия литературному оригиналу, – чистая правда. Постулат об остроумии к «Даун Хаусу» имеет самое непосредственное отношение: остроумия, шуток и шуточек (порой на грани фола), «емких» характеристик в матерном стиле здесь предостаточно (генерал Епанчин, например, видя, как Мышкин на пороге загса оставляет свою невесту Аглаю и уводит Настасью Филипповну из-под венца с Рогожиным, смачно выражается: «Сказочный долб…б»). Но вот по линии скуки случился прокол. Вторичные просмотры, и спустя год, и спустя десять-пятнадцать лет, оставляют впечатление чего-то натужного и нудного, никак не способного вызвать не то чтобы смех, но даже и слабую улыбку.

«Мне не смешно, когда маляр негодный / Мне пачкает Мадонну Рафаэля, / Мне не смешно, когда фигляр презренный / Пародией бесчестит Алигьери». Могут возразить, что у Пушкина это говорит не Моцарт, а Сальери. В любом случае – это была нормальная, здоровая реакция музыканта-профессионала на халтуру пародистов и фигляров. Так что смотреть (особенно повторно) картину о дауне-программисте, танцующем под музыку хаус, как-то даже неловко. Эпатаж ради эпатажа, хулиганство ради хулиганства. Сверхвольное обращение с материалом – ради чего? Какая цель, какая творческая задача? Поиск отмычек к современности? Может быть, авторы фильма сводят счеты с «окостеневшим» Достоевским? С невозможным Львом Николаевичем Мышкиным? С навязшими в зубах академическими трактовками романа «Идиот»? А может, со своей неспособностью снять по роману Достоевского серьезную картину? Это – скорее всего. Замечу, ни один из участников съемочной группы, включая сценариста И. Охлобыстина и исполнителя главной роли Ф. Бондарчука, не говоря уже о режиссере Р. Качанове, за минувшие со времен «Даун Хауса» годы ни в одной экранизации классики замечены не были.

Авторы картины гордились тем, что текст монологов и диалогов народ разобрал на цитаты, и это правда: особенным успехом пользовались остроты Фердыщенко (Александр Баширов) на сортирную тему. Иным зрителям нравилось, что «из тяжеленного социального романа XIX века сделан вполне удобоваримый облегченный вариант. Ну и что, что пародия, зато классная. И музыка там подходящая»[31]. Другие писали: «Для подобного зрелища нужна определенная подготовка, специфическое восприятие мира, такой вот хаос в голове»[32]. Но в целом зрители, кажется, разгадали феномен: «Это – самый бессовестный, грязный, бессмысленный римейк великого произведения великого писателя. Да, порой было смешно. Но если бы и этого не было – я бы фильм просто не досмотрел. Неужели это попытка приобщить молодежь к русской классике? Скорее, возможность приобщить русских классиков к перевертыванию в гробу! Вероятно, авторы и не подозревают, что Достоевский может смотреть этот фильм. Неясен смысл создания этого шедевра… Зачем делать римейк, причем очень сомнительный? И актеры известные, но… Как-то странно. Если бы этого фильма не было на свете, мало бы что изменилось. Хотя нет – кое-что есть: попытка протолкнуть, смешать, совместить мир, язык, культуру российского девятнадцатого века и российского же двадцать первого. Но это – именно попытка и именно протолкнуть – неудачно, с большим и все-таки бесполезным трудом»[33].

Наверное, это и есть ответ на вопрос, что дает для осмысления романа Достоевского экранизация Качанова-Охлобыстина: мир романа (космос) и мир кинофильма (хаос) не объединяются ни общей сюжетной канвой, ни узнаваемыми именами персонажей; хаос «Даун Хауса» не способен дать новое дыхание космосу романа «Идиот»[34]. Искать в «Даун Хаусе» что-то по-настоящему мышкинское («Князь-Христос»), или рогожинское, или что-то от Настасьи Филипповны, бессмысленно: авторы картины наложили запрет на серьезные чувства и отношения; такие понятия, как «любить», «жалеть», «сострадать» ей органически чужды. Сделанная в стиле беспощадной издевки над всеми и над всем, она чувствует себя на коне, с копьем и мечом.

Следует заметить: картину «Даун Хаус» никто никогда не запрещал, что само по себе отрадно (ибо дело не в запретах), она прошла по всем экранам, она выложена в Интернет во многих копиях. Сценарий И. Охлобыстина издан отдельной книгой. Фильм получил специальный приз жюри Открытого российского кинофестиваля в Сочи «Кинотавр» за «За поиск нового киноязыка» (2001) и специальный приз жюри на Российском фестивале «Литература и кино» в Гатчине «За беспрецедентное обращение с романом Ф. М. Достоевского “Идиот”» (2001).

Любопытно, что никто из съемочной группы, включая режиссера, сценариста и актеров (как профессиональных, так и непрофессиональных, снявшихся в небольших ролях), не пошел в своей дальнейшей работе по пути «беспрецедентного», так что поиски нового киноязыка прошли втуне: как нашли его, так и потеряли – по-видимому, за ненадобностью. Представить себе, что «9-ая рота» или «Сталинград» Ф. Бондарчука будут сделаны в подобной «беспрецедентной» манере, невозможно.

II

Обратимся к картинам с усеченными, по сравнению с литературным оригиналом, названиями. Почему экранизаторов не устраивают названия-оригиналы?

В 2008 году на киностудии им. М. Горького вышел фильм Сергея Овчарова «Сад», снятый по пьесе А. П. Чехова «Вишневый сад» (1904)[35]. За сто лет в России и за рубежом поставлено огромное количество спектаклей по этой пьесе. Есть интересная статистика: с 1918 по 1960 «Вишневый сад» ставился в 88 театрах СССР, и только в Московском Художественном театре за этот срок спектакли прошли 1273 раза. Пьеса обошла сцены всего мира, по ней создано восемь экранизаций – в Японии, Англии, Швеции, России, Греции-Франции. В них были заняты такие известные артисты, как Джуди Денч, Джон Гилгуд, Татьяна Лаврова, Шарлотта Ремплинг.

Интерес к пьесе не иссякает. Уместно привести слова из телевизионного интервью режиссера Эймунтаса Някрошюса после московской премьеры его экспериментальной постановки «Вишневого сада» в 2003 году. Его спросили: «Был ли в Вашей жизни Ваш собственный вишневый сад, который повлиял на Вашу жизнь?» Он ответил: «Да, было имение, был сад и дом, но пришла мелиорация и все срыла»[36]. Декорации в его «Вишневом саде» вполне отвечали мистическому и эксцентрическому колориту этого трагического и смешного спектакля: два облупившихся столба от старых ворот обозначали усадьбу Раневской, сверху свисали спортивные кольца, за них в последнем акте цепляли трость, и получалось чеховское пенсне. Были также связанные в кружок стулья, сухие ветки для костра. Вместо сада вдоль задника установили на палочках белые модели-самолетики. Может быть, это стало парадоксальным символом той самой «мелиорации»…

«Вишневый сад» вызывает сегодня сильный всплеск чувств, ассоциаций, аналогий, дает импульс нового понимания и самой пьесы, и русской истории. Теперь уже очевидно, что эта «легкая лирическая комедия» – одна из самых исторических пьес Чехова. Она рождалась как прекрасное видение. Автору чудилось открытое окно старого помещичьего дома с веткой белых цветущих вишен, влезающих из сада в комнату; хозяйка сада, всегда без денег, в критические минуты просит в долг то ли у управляющего, то ли у лакея. Потом воображению драматурга являлся мужчина, то ли брат ее, то ли дядя, отчаянный бильярдист, с ним приходила веселая компания…

«Я нашел чудесное название для пьесы – “Ви́шневый сад!”, – объяснял Чехов Станиславскому. Тот не понял, в чем дело. Через неделю он снова был позван Чеховым для серьезного разговора, и на этот раз автор объяснил: «Не “Ви́шневый сад”, а “Вишнё́вый сад”». «“Вишнё́вый сад”» – сказал ему Чехов без комментариев. Позже Станиславский писал: «На этот раз я понял тонкость. “Вишневый сад” – это деловой, коммерческий сад, приносящий доход. Такой сад нужен и теперь. Но “Вишнё́вый сад” дохода не приносит, он хранит в себе и в своей цветущей белизне поэзию былой барской жизни. Такой сад цветет и растет для прихоти, для глаз избалованных эстетов. Жаль уничтожать его, а надо, так как процесс экономического развития в стране требует этого»[37].

Пьеса обладала трудно уловимым скрытым смыслом, была полна загадок. Автор нацеливался на смешную, веселую комедию, даже на четырехактный водевиль, где черт ходит коромыслом. Главная героиня, Любовь Андреевна Раневская, представлялась автору глупой комической старухой, Варя, ее приемная дочь, – «набитой дурой». Но пока пьеса писалась, автор привыкал к своим героям и героиням, всё как-то смягчалось, дуры умнели, старухи молодели, хорошели, становились печальными, нежными, им хотелось сочувствовать, и не понятно было, надо смеяться или плакать над их судьбой.

Известно, что Чехов с жаром отстаивал свое мнение о «Вишнё́вом саде» как о комедии. Он безмерно удивлялся, почему его современники, друзья, актеры, критики считали «Вишнё́вый сад» тяжелой драмой русской жизни. Сам Чехов тоже мечтал, что будет заниматься садом, когда не сможет больше писать: и он действительно привел в порядок запущенный сад в Мелихово: цветение фруктовых деревьев, за которыми он ухаживал сам, вызывало радость и надежду. Однако роковым образом садоводческое увлечение закончились раньше, чем он перестал писать. Мечта о саде исчерпала себя прежде, чем сочинение о мечте: в самом конце жизни он вдруг сочинил притчу о саде, не понятую современниками. В этом была тайна, выходившая за пределы одной писательской биографии и судьбы одной пьесы. Ведь «Вишнё́вый сад» был написан смертельно больным писателем, который – как врач – догадывался о своей близкой кончине. На премьере 17 января 1904 года Чехов стоял на сцене уже очень худой, мертвенно бледный и не мог унять кашля. Торжество отдавало похоронами…

Сказать, что за сто лет существования пьесы критика понимала ее «по-своему», «своеобразно», значит ничего не сказать. Ведь говорилось о третьем этапе освободительного движения, о забастовках и революционных настроениях (в связи с образом Пети Трофимова); об общественном застое, о никчемной жизни дворян-обывателей, о ценах на землю и рентабельности вырубки садов и дачной застройки. Писали, что пьеса – камень на могиле эгоистичных белоручек, что Раневская на самом деле должна была бросить своего парижского любовника-альфонса и выйти замуж за купца Лопахина, чтобы, пожертвовав собой, спасти дом и сад, что герои пьесы – жалкие ничтожные личности, дряблые, как старики, и бессильные перед жизнью. Обвиняли Чехова, что он окружил слезливую Раневскую, ни на что не годную «дворянскую клушу», каким-то чувствительным облаком, что студент Петя, призывая всех работать, бездельничает, глупо издеваясь над Варей, работающей не покладая рук. М. Горький называл героев Чехова рабами своей любви, своей глупости, своей лени, своей жадности к благам жизни, своего темного страха перед будущим, в котором им нет места.

Пьеса Чехова – произведение, созданное на рубеже веков, отмеченное синдромом «конца века», вобравшее в себя его тревоги и предчувствия. И на самом деле, это были последние мирные годы перед грядущими катаклизмами. Чехов чувствовал, что надо торопиться, надо писать для театра, потому что скоро обществу будет уже не до него, ибо грядут события, которые перевернут Россию вверх дном.

В те самые зимние дни 1904 года, когда в театре чествовали Чехова и московский зритель увидел премьеру спектакля о погибающем вишнё́вом саде, прекраснее которого нет ничего на свете, на русский флот в Порт-Артуре напала японская эскадра, и был затоплен своим экипажем крейсер «Варяг». В том самом мае 1904 года, когда «Вишнёвый сад» вышел отдельным изданием, японцы блокировали Порт-Артур и высадили на Ляодуне четыре армии. В те самые летние дни 1904 года, когда в немецком курорте умирал Чехов, русская армия отступала и несла крупные потери, которые вскоре закончились падением Порт-Артура и общим военным поражением империи.

Это и еще многое другое составляло зловещий фон пьесы Чехова, будущие итоги настоящих событий.

В картине «Сад» ничего этого нет и в помине. Нет тревоги, нет предчувствий, нет тоски по уходящему миру, нет сочувствия к героям. С самых первых кадров фильм вызывает недоумение: одни кадры сняты в стиле немого кино, с виньеточными интертитрами, другие – в формате комедии положения, с трюками в стиле Л. Гайдая, третьи – что-то наподобие ситкомов. Почти все герои фильма – комические марионетки, с шутовскими характерами, с гротескным поведением. Единственное исключение из шутовской тональности картины – ее главная героиня, помещица Раневская (Анна Астраханцева), воздушная красавица с фарфоровым лицом и с водевильным окружением, которое не дает воспринимать ее переживания и ее слезы всерьез; кажется, что и на нее тоже надета маска в духе комедии дель арте.

Давно сказано, что центральный герой пьесы «Вишнёвый сад», давший ей название, – не человек, как в большинстве классических произведений: Гамлет, Макбет, Дон Кихот, Евгений Онегин, Обломов, Анна Каренина, Демон, Мцыри, Иудушка Головлев. И не группа близких друг другу людей: Руслан и Людмила, три сестры Прозоровы или братья Карамазовы. И не совокупность персонажей – мертвых душ или цыган, отцов и детей, униженных и оскорбленных. И не состояние – войны и мира, преступления и наказания, горя от ума. Герой «Вишнёвого сада» – это место действия, как обрыв, домик в Коломне, имение «Грозовой перевал» или дворянское гнездо, то есть некая территория, нагруженная символическими смыслами. «Вишнёвый сад» – это не только земля с плодовыми деревьями, дающими ягоды для варенья, то есть не «ви́шневый сад».

Много и вдохновенно написано о чеховском вишнёвом саде – о том, что это некое заповедное пространство, которое невозможно выставить на продажу или захотеть купить. Нельзя продать и купить небо над садом, и птиц в небе, и души усопших предков, и память об утонувшем Грише, сыне Раневской, и о ее муже, который умер от шампанского. Сад хранит память о людях, которые его возделывали. Как в таком случае ударить по дереву топором? Почему надо рубить старый сад во имя нового сада?

Есть интересная история, связанная с недавней постановкой «Вишнёвого сада» в Малом драматическом театре в Петербурге. Было решено перед началом работы вывезти актеров под руководством режиссера Льва Додина куда-нибудь на натуру. Оказалось, что в России вишнёвых садов, способных потрясти воображение своими размерами, уже не осталось. Вырубили все до единого. Но Додин все же нашел необходимый ему заповедник – в маленькой деревне под Гамбургом, где растет самый большой и самый старый вишнёвый сад в Европе с деревьями высотой 7–9 метров. Долго ждали, когда зацветут вишни: трижды меняли авиабилеты, репертуар, планы, но от намерения – увидеть и показать сад во всей красе – не отказались. Ксения Раппопорт (Раневская) рассказывала позже: «Этот невероятной красоты сад мы застали в те несколько дней, когда он в полном цвету. Это не музей, а живой сад, за которым ухаживают. Он принадлежит старому крестьянину, который сказал, что пока он жив, будет жив и этот сад»[38]. По словам актрисы, они приехали туда с камерой, чтобы снять кусочек фильма, который используется в спектакле, когда Лопахин показывает немой фильм Раневской. И этот живой сад дал актерам ощущение такого счастья и такие эмоции, которые помогли понять, что на самом деле значит эта потеря.

Автору фильма «Сад», С. Овчарову, устроившему в павильоне «Ленфильма» фанерно-картонное имение Раневской, в картине-фарсе, где герои ведут себя гротескно, вычурно и откровенно валяют дурака, подобные ощущения были, по-видимому, не нужны. У создателей картины как будто бы даже промелькнула мысль снять действие в настоящем саду, но, во-первых, его надо было искать, во-вторых, вишни цветут всего несколько дней, а этого было мало для натурных съемок всех сцен. В конце концов сад соорудили в павильоне: с землей, десятками деревьев и тысячами пластмассовых цветочков, привязанных к веткам.

Цветущий живой сад, посмотреть на который артисты театра Льва Додина ездили за тридевять земель в тридесятое царство, чтобы ощутить его аромат и его красоту, снять маленькое немое кино и показать театральному зрителю, – это одна версия бессмертной пьесы Чехова. Сад с пластмассовыми цветами, привязанными к веткам, где искусственная зелень не дышит, не знает солнца, не ведает влажной благодати дождя, – это принципиально другая версия. Такой сад не может быть заповедной территорией, genius loci, гением места, – землей, где люди любят и страдают, где дышит почва и судьба. Пластмасса – она и есть пластмасса.

Может, поэтому авторы фильма невзначай «потеряли» в его названии слово «вишнёвый»…

В пору цветенья

Вишни сродни облакам –

Не потому ли

Стала просторней душа,

Словно весеннее небо…

Камо Мабути

III

Основная предпосылка развертывания сюжета – время, причем как в историческом плане (исторический период действия произведения), так в физическом (течение времени в ходе произведения). Но является ли время действия художественного произведения той доминантой, той неотъемлемой характеристикой литературного источника, которая непременно должна быть сохранена при экранизациях или постановках на сцене? Опыты театра и кино давно доказали, что время действия, как это ни парадоксально, категория зыбкая, текучая, переменная, подверженная трансформациям и пересмотрам.

Вспомнить случаи, когда бы время действия литературного текста, точно обозначенное и зафиксированное автором, в кино– и театральных воплощениях было вынесено из «своего» времени в далекое или даже недалекое прошлое, то есть «состарено», чрезвычайно затруднительно: время действия не идет вспять. Зато случаев, когда бы кино или сцена осовременили литературный источник, сколько угодно.

«Осовременивание» как художественный прием чрезвычайно популярен в сегодняшнем кинематографе, но полноценно этот прием работает, кажется, только тогда, когда авторы экранизации чутко улавливают «потенциал и харизму вечности» литературного первоисточника, так что его содержание, сюжет, коллизии и характеры могут быть перенесены в современность без смыслового и художественного ущерба. Перенос из прошлого в настоящее – это приближение к зрителю, а перенос в прошлое, «старение» сюжета – это удаление от аудитории, увеличение дистанции. Приближение тех или иных событий к своему времени оправдано хотя бы тем, что свое время лучше известно, воспроизвести известный сюжет в «своих» декорациях проще и понятнее. В противном случае проще было бы написать исторический роман.

История кинематографа хорошо знает «осовремененных» «Золушку», «Гамлета», «Дубровского», историй о князе Льве Мышкине, Родионе Раскольникове, Шерлоке Холмсе и многих других – речь о них впереди.

Остановимся на одном из интереснейших киноопытов осовременивания литературного текста – пьесе Шекспира «Трагедия о Кориолане» («The Tragedy of Coriolanus»). Трагедия была основана на античных жизнеописаниях полулегендарного римского вождя времен Республики Гая Марция Кориолана, основным источником для нее послужила биография Марция из «Сравнительных жизнеописаний» Плутарха, которые драматург читал в английском переводе. Как всегда в подобных случаях, Шекспир строго следовал повествованию первоисточника, лишь отчасти сжимая его, сокращая и опуская второстепенные факты, уменьшая интервалы между событиями.

Герой пьесы Шекспира жил в начале V века до н. э., автор писал о нем в начале XVII века (предположительно, в 1605–1608 гг.), то есть двадцать веков спустя. «Кориолан» был опубликован посмертно в 1623 году. Время и место действия – Рим и его окрестности, древний латинский город Кориолы и город в стране вольсков Анциум – Шекспир не менял, зато образ главного героя, Гая Марция, завоевавшего город Кориолы и прозванного за это Кориоланом, заметно изменился.

У Плутарха это грубый, суровый воин необщительного нрава, не имевший друзей. У Шекспира Кориолан окружен друзьями, горячо любим матерью, женой и сыном, уважаем согражданами. Лишь народные трибуны, завидующие военной славе героя, ненавидят его. В пьесе Кориолан храбрее и привлекательнее, чем в античном жизнеописании: у Плутарха герой врывается в Кориолы вместе с горсткой соратников – у Шекспира он совершает свой подвиг в одиночку, к тому же бескорыстен и великодушен. У Плутарха Гай Марций – сдержанный, замкнутый римлянин, у Шекспира – масштабная, героическая личность, пламенная натура, неукротимая, несдержанная в гневе, неудержимая в поступках и речах. Он не стал своим нигде – ни в Риме, ни среди вольсков. Он не желал считаться с обществом, и оно мстило ему. Римляне изгнали его, а вольски убили.

По законам жанра конфликт героя с внешним окружением – народом и трибунами – драматург существенно усилил, и по тем же законам образ Волумнии, матери Кориолана, гордой римской матроны, стал ярче и значительней. Шекспир осовременил и тему народного недовольства, раскрыв ее причину как голод и высокие цены на хлеб, а не только как грабительское поведение ростовщиков. Плебеи в пьесе Шекспира – это не тупая толпа; здесь люди ясно осознали свое место в римском обществе. «Достойными нас никто не считает, – говорит горожанин в самом начале трагедии. – Ведь все достояние – у патрициев. Мы бы прокормились даже тем, что им уже в глотку не лезет. Отдай они нам объедки со своего стола, пока те еще не протухли, мы и то сказали бы, что нам помогли по-человечески. Так нет – они полагают, что мы и без того им слишком дорого стоим. Наша худоба, наш нищенский вид – это вывеска их благоденствия. Чем нам горше, тем им лучше. Отомстим-ка им нашими кольями, пока сами не высохли, как палки»[39].

Начиная с 1682 года пьесу множество раз ставили на сцене и в Англии, и в других странах. Роль Кориолана в театре исполняли такие выдающиеся артисты, как Лоуренс Оливье (1937, 1959), Энтони Хопкинс (1971). Среди исполнителей роли Кориолана – Иэн МакКеллен, Тоби Стивенс, Кристофер Уокен, Ричард Бёртон, Алан Ховард. И еще со времен создания кинематографа творчество Шекспира стало благодатной почвой для интерпретаций: сколько режиссеров, столько и разнообразных прочтений наследия гениального британского драматурга. Но вот «Кориолан» до поры до времени подвергался экранизациям только во Франции и в СССР: во французской картине 1950 года режиссера Жана Кокто роль Кориолана сыграл Жан Маре, а в советском фильме-спектакле (1968) режиссера Давида Карасика в роли легендарного римского воина выступил Сергей Юрский.

И только в 2011 году драматический триллер по трагедии Шекспира «Кориолан» был снят в Великобритании режиссером-дебютантом (он же исполнитель главной роли) Рейфом Файнсом, выдающимся британским актером. В 2000 году Файнс играл Кориолана на лондонской сцене и признался, что был одержим своим героем и захотел увидеть его историю на экране, чтобы увлечь ею современного зрителя.

Получился беспрецедентный эксперимент: действие пьесы было перенесено из Древнего Рима в наши дни, но текст литературного оригинала при этом остался нетронутым. Сценарист Джон Логан с редкой дотошностью переложил строчка за строчкой шекспировскую трагедию на современный лад, еще раз подтвердив, что темы, затронутые в пьесе, вечны. Мир во времена Плутарха, а потом и во времена Шекспира двигался в тех же смысловых координатах, что и ныне движется – с пугающим азартом и ожесточением: жестокое обаяние власти, роковые интриги и страсти, всегдашний выбор между верностью, дружбой и предательством, непреодолимая гордыня, жажда мщения и сердечное безумие; все это всегда замешано на большой крови и не может обойтись без жертв.

История Кориолана, срежиссированная и разыгранная британским актером, попадает в точку, идеально вписываясь в современность: коварные политики-манипуляторы, которые управляют толпой; ложь, которая всегда рядом с политикой; алчность и корысть, которые правят и политикой, и политиками; жестокая конкуренция в борьбе за власть, не останавливающаяся ни перед чем. Далекий от политических интриг, закаленный в боях во славу Рима воин Гай Марций стал опасен для политических стервятников, которые знают, как обманывать толпу и делать с ее помощью черное дело.

«Впрочем, – говорит Марций, – я готов льстить моему названому братцу – народу, чтобы снискать его драгоценное уважение, раз он согласен его оказывать только на таком условии. Если мудрому народу милей согнутая спина, чем прямое сердце, что ж, я выучусь кланяться пониже и корчить сладкие рожи на манер тех, к кому он благоволит; словом, буду прислуживаться ко встречному и поперечному. Поэтому прошу вас: изберите меня консулом»[40].

Но ничего из этой затеи не получится. Лесть не его конек, он срывается, чернь, подстрекаемая сенаторами-смутьянами, изгоняет полководца из города. Воин, одержавший столько доблестных побед ради родины, возненавидел город, который сначала возвысил его, а потом выбросил вон. Оскорбленный и озлобленный, Гай Марций готовит Риму достойный ответ. Этот ответ будет стоить ему жизни…

Жгучая боль и обида на несправедливость и неблагодарность, страдание, жажда мщения, интриги, коварство никуда не делись за тысячелетия, они остались столь же горячими и нестерпимыми. Сменилось только оружие жестоких и беспощадных сражений: воины Рима одеты и снаряжены как солдаты одной из стран НАТО, а солдаты-вольски стреляют из автоматов системы Калашникова и строгой военной формы не имеют, будто партизаны. В картине рвутся снаряды, текст пьесы, многие ее ремарки, добросовестно сохраненные в фильме, частично размещены в новостных выпусках, передаваемых непрерывно работающими телевизорами. Рейф Файнс в образе неистового полководца, который не терпит лжи и притворства, снедаемый гордыней и презрением к черни, его мать (Ванесса Редгрейв), вырастившая несгибаемого римского воина, но не предвидевшая, каковы могут быть плоды такого неистовства, солдатская прямолинейность, когда она схватывается в поединке с лицемерием и коварством, – как современны эти мотивы, как приложимы они к нынешним былям. И как понятно современному зрителю обреченное одиночество Кориолана, у которого шансы на победу и жизнь исчезающе малы.

Итак, историк Плутарх подарил потомкам сведения о событиях античного времени, изложенные им хроникально – сухо и кратко, то есть скудно. Уильям Шекспир, взяв из глубин истории факты, даты и названия, наполнил их подлинными страстями, живыми образами и ярчайшими красками: великий драматург понимал, что история больна человеческими отношениями в самых сложных измерениях.

Плутарх Афинский, «Гай Марций» (перевод С. П. Маркиша):

«Гнев Марция не знал удержу, а честолюбие не отступало ни перед чем, и те, кто восхищался его равнодушием к наслаждениям, к жизненным тяготам, к богатству, кто говорил о его воздержности, справедливости и мужестве, терпеть не могли иметь с ним дело по вопросам государственным из-за его неприятного, неуступчивого нрава и олигархических замашек»[41].

Уильям Шекспир, «Кориолан»:

О стадо Рим покрывших срамом трусов!

Пусть язвы и нарывы вас облепят,

Чтоб встречный, к вам еще не подойдя,

От смрада убегал и чтоб под ветро

На милю вы друг друга заражали!

Вы духом гуси, хоть обличьем – люди.

Как смели вы бежать перед рабами,

Которых бить и обезьянам впору?

О ад! У вас в крови одни лишь спины,

А лбы бледны от лихорадки страха[42].

Ничто так не сближает Кориолана – Файнса с современностью, как его горестный удел отщепенца. Полководец, столько сделавший для своей Родины, герой множества битв с врагами Рима, он навсегда теряет его – и в своей душе, и в глазах сородичей. Изгнанник Вечного Города, лучший его представитель, оказывается вне родины, вне римского мира, и становится маргиналом, который по большому счету не нужен никому; его можно только использовать, а потом за ненадобностью уничтожить. Именно такая судьба ожидает его и в стане вольсков. Ведь когда объявлена война, первой ее жертвой становится правда. Эту истину за веком век повторяют все солдаты и все полководцы всех на свете войн. Фильм напоминает, что такой сильной, отважной, бескомпромиссной и честной личности, как Гай Марций, находиться в политике, где орудуют интриганы и манипуляторы, невозможно: эта стихия для него смертельно опасна.

Античный сюжет колоссальной силы, которому доверились создатели картины и прежде всего его актеры, помноженный на те самые шекспировские страсти, оказывается убедительным и искренним портретом современного мира и человеческого измерения. Но это еще и качественное исследование трагедии Шекспира, доказывающее точное попадание текстов драматурга и в свое, и в наше, и вообще в любое время. Символ великой литературы, не подверженной законам увядания, старения и тления. Классик, по замечанию Сент-Бева, – это тот, кто непринужденно современен любому времени.

Осовремененный «Кориолан», мрачная и суровая картина, снятая на натуре в Сербии и Черногории, стала одной из самых удачных экранизаций У. Шекспира последнего времени, несмотря на то (а может быть, именно потому), что над ней неотвратимо витает призрак минувшей балканской войны.

Глава 4. Картины, снятые «по мотивам и ассоциациям». «Две женщины». «Сатисфакция». «Дуэлянт»

Обычно экранизаторы, снимающие фильмы по книгам или «по мотивам книг», с названиями не слишком церемонятся и могут менять их как угодно, заботясь лишь о том, чтобы намек на литературный источник был понят и привлек зрителя.

Так, в 1915 году на студии «Светотень» была снята немая лента «Рабыни роскоши и моды», имевшая знаковый подзаголовок: «По отдаленным мотивам романа Э. Золя “Дамское счастье”». Можно предположить, что «отдаленность мотивов» зашкаливала, о чем авторы картины, переименовавшие «Дамское счастье» в «Рабынь…», честно уведомили публику. К сожалению, эта картина значится в списке утраченных фильмов Российской империи, отснятых в 1915 году, и, кроме названия, авторов и актеров, занятых в картине (Вера Юренева, Варвара Янова, Осип Рунич, Елена Ходаковская и др.), о нем известно немного. «Рабыни роскоши и моды» были созданы режиссером И. Сойфером по сценарию, написанному журналистом Г. Брейтманом: якобы тот взял статью из газеты об одной московской портнихе, которая находила среди своих заказчиц хорошеньких дам, охваченных страстью к богатым нарядам, и втягивала их в сети порока. Роман Э. Золя «Дамское счастье» был затронут в картине по касательной, но получилась вполне увлекательная история, в духе модных кинодрам второго десятилетия XX века[43].

В дальнейшем экранизаторы, снимавшие фильмы «по мотивам» и менявшие, как им хотелось, название литературного источника, сходство которого с кинопродукцией оказывалось минимальным, эпитетом отдаленный никогда не пользовались и, быть может, избегали намекать на «закадровые» обстоятельства. Так, например, американский сериал производства CBS о приключениях Шерлока Холмса (в исполнении Джонни Ли Миллера), где знаменитый детектив – наркоман на реабилитации, а доктор Джон Ватсон превратился в даму по имени Джоан, врача-куратора, приставленного к пациенту (ее сыграла актриса Люси Лью), назван наречием «Элементарно». Сходство сериала с литературным источником минимальное, к тому же хорошо известно, что фраза «Элементарно, Ватсон!», которая вот уже сотню лет, с легкой руки английского сатирика П. Вудхауза, создателя романов и рассказов о Дживсе и Вустере, ассоциируется с Шерлоком Холмсом, не встречается в книгах Конан Дойля[44].

В анонсах картины прозвучало даже нечто вроде манифеста: от новейших интерпретаций никто не требует точного соответствия канону – главное, чтобы они были остроумные и нескучные; вольное обращение с материалом их не портит: главное – иметь высокие рейтинги. С точки зрения прокатной судьбы картины позиция эта понятна, но исполнена лукавства: при всем кажущемся остроумии сериал «Элементарно» все же нуждался (именно для рейтинга!) в «элементарной» привязке к знаменитому первоисточнику: имя Шерлока Холмса, героя великого множества экранизаций, – гарантия, что фильм не потонет в море любых других детективов. Кстати, среди фильмов о Шерлоке Холмсе (первый из них, американский, появился в 1900 году) почти все, включая советские рисованные мультфильмы, американские анимации, японские аниме-сериалы и французские компьютерные игры, содержали в своих названиях имя Шерлока Холмса или отсылали к историям, которые он расследовал: авторам было важно, чтобы зрители или компьютерные игроки точно знали, что им предстоит смотреть или во что играть.

I

Пьеса И. С. Тургенева «Месяц в деревне» – комедия в пяти действиях – самая репертуарная из всех его театральных сочинений, была написана в 1850 году (первая редакция в 1848 году). В процессе работы дважды менялось ее название – «Студент» и «Две женщины». Пьеса была предназначена для журнала «Современник», но опубликовать ее в 1850 году писателю не удалось из-за цензурных запретов. Только в 1855 году сочинение было напечатано в «Современнике» в совершенно изуродованном цензурой виде. И только в 1869-м «Месяц в деревне» появился в составе Собрания сочинений Тургенева, где был восстановлен первоначальный облик пьесы.

Цензурные стеснения были связаны с остротой социальных выпадов и образом студента Алексея Беляева, приглашенного на лето учителя двадцати одного года в дом богатых помещиков Ислаевых для их десятилетнего сына и его русских уроков. В творчестве Тургенева на тот момент это стало первой попыткой представить читателю бедного молодого разночинца, без гроша в кармане, добывающего хлеб своим трудом. Позади – бедное полусиротское детство в «очень маленьком домике», постоянная нужда, скудное воспитание – без французского языка, без поэзии («до стихов не охотник»), с особым интересом к критическим статьям, которые его «забирают» (то есть волнуют), и к романам Жорж Санд, откуда проистекают демократические и отчасти даже радикальные взгляды студента. Иначе говоря, Беляев мыслился автором как своего рода предтеча Евгения Базарова: но «предтеча» был еще слишком молод, неопытен, терялся в обществе красивых дам и солидных господ («Вспомните, кто вы и кто я!.. – скажет он хозяйке поместья, двадцатидевятилетней матери своего ученика. – Взгляните на меня… этот старый сюртук, и ваши пахучие платья… Помилуйте!»[45]). Действие пьесы происходит в начале 1840-х годов, и время уверенных в себе, хотя по-прежнему бедных базаровых наступит еще лет через двадцать.

Стоит обратить внимание и на реплику помещика Ислаева в разговоре с другом дома Ракитиным (I действие пьесы): «Ты, я вижу, смеешься надо мной… Да что ж, брат, делать? Кому что. Я человек положительный, рожден быть хозяином – и больше ничем. Было время – я о другом мечтал; да осекся, брат! Пальцы себе обжег – во как!»[46] О чем другом мечтал Ислаев – неизвестно. На чем «осекся» – он не объясняет; видимо, Ракитин, его старинный друг, знает, в чем дело, и тему не развивает. Что кроется за признанием богатого помещика 36-ти лет Аркадия Сергеевича («пальцы себе обжег»), какие неприятности и невзгоды ему пришлось испытать, для читателя остается загадкой. Что это было за время мечтаний (скорее всего – время первой молодости), тоже остается за кадром. Но если произвести нехитрые подсчеты и отнять от зрелых годов Ислаева лет пятнадцать и если вспомнить время действия пьесы (начало 1840-х), то его двадцатилетие совпадет с 1825 годом, временем восстания декабристов, к которому он мог быть как-то причастен, пусть только одним сочувствием. В любом случае Тургенев никак не мог, по цензурным условиям, намекнуть на эти обстоятельства.

Громкие события в пьесе по сути дела отсутствуют: все герои проживают в поместье, в их распоряжении большой и удобный дом, они прогуливаются по аллеям большого сада, сиживают в ажурных беседках и иных укромных уголках, ведут тонкие «кружевные» беседы, ежедневно вместе обедают и ужинают. Исподволь все наблюдают за всеми и делают интересные умозаключения. Учитель в свободное от уроков время запускает с барчуком бумажного змея, лазает по деревьям, гоняется за белками, неплохо рисует и поет, умеет делать фейерверки на воде («римские свечи»), которые нравятся хозяйке, и готов ко дню ее именин преподнести даме сюрприз.

Сюжет пьесы, в которой ничего страшного не происходит, насыщен в то же время страстными переживаниями: хозяйка дома и ее молоденькая воспитанница влюбляются в молодого, полного энергии и жизненной силы учителя и невольно оказываются соперницами. Даже служанка Катя, и та неравнодушна к московскому студенту – до такой степени, что отказывает в расположении недавнему своему ухажеру слуге Матвею, который тоже невольно соперничает с учителем. Друг дома, умный, проницательный тридцатилетний господин, давно и безответно влюбленный в красавицу барыню, чрезвычайно дорожит ее благосклонностью, но замечает в ней странные перемены – внутреннее беспокойство и раздражение. С появлением в поместье учителя друг дома невольно становится его соперником, но любовное преимущество – на стороне молодого свежего студента, которому недосуг заметить любовную лихорадку здешних дам. Тем не менее друг дома оттеснен «в арьергард» и вынужден отступить.

Любовный четырехугольник – в силу порядочности и благородства всех участников – кончается общим фиаско. Все герои – «прекрасные люди», и они самоустраняются. Учитель: «Кружить голову богатым барыням и молодым девушкам не мое дело»[47]. Друг дома, признавшись хозяину, что любит его жену такой любовью, в которой мужьям сознаться трудно, покидает дом навсегда, одновременно с учителем. Хозяин дома, признавшись другу дома в своей ревности («ты мне опасен, брат»[48]), полагает, что друг уезжает, чтобы не вводить в соблазн его жену: он и не подозревает, что жена плачет по другой причине и тоскует по другому мужчине. Друг дома, самоотверженно принимает удар ревности хозяина дома на себя и не выдает любимую женщину, которая предпочла ему другого. Барыня, покинутая обоими мужчинами, мается, остается у разбитого корыта, но зато – в семье, при своем положении, с доверчивым мужем, сынишкой и недалекой свекровью, которая тоже «ничего не может понять». Воспитанница, не желая более находиться в доме своей коварной покровительницы («в любви все средства хороши»), дает согласие выйти замуж за пожилого и глупого соседа-помещика. «Мне душно здесь, мне хочется на воздух»[49], – говорит учитель, прощаясь с воспитанницей, к которой относится как к милой сестре, но не как к возлюбленной.

Итак, в этой пьесе каждый персонаж любит не того, кто любит его. Торжествует ревность: хозяйка ревнует воспитанницу к учителю, полагая, что тот влюблен в девицу. Девица ревнует к учителю хозяйку, убедившись, что тот готов на ответное чувство к старшей даме. Друг дома ревнует хозяйку к учителю (заметим: не к мужу!), и только в самом конце пьесы что-то похожее на ревность к другу дома начинает испытывать и учитель. Две «счастливые» пары – воспитанница и пожилой сосед, а также циник-лекарь и компаньонка матери хозяина – соединяются, повинуясь не любви, а житейским обстоятельствам: без любви, страсти, душевного волнения.

На самом деле «душно» им всем, но «воздуху» здесь нет ни для кого. Комедии, как назвал свою пьесу Тургенев, не вышло: получилась лирическая драма о несбывшейся любви, глухой тоске, вынужденном расставании. Счастье было хоть как будто и близко, но почти совершенно невозможно – ни для кого (если только никто не решится взорвать вверх дном устоявшийся порядок вещей). Проявляя читательское бесчувствие и неуважение к переживаниям хозяйки дома, можно заметить ее фразу в самом начале пьесы: «Француза (то есть французского учителя, вместо прежнего, уехавшего. – Л.С.) нам княгиня из Москвы пришлет»[50]. В том смысле, что вскоре приедет новый учитель – и, может быть, ей удастся развеяться.

Комедийные, драматические и мелодраматические ситуации пьесы, ее богатый антураж, чувствительные монологи и диалоги персонажей, система тонких взаимоотношений между ними давали прежде и дают ныне огромные возможности для сценических воплощений.

История театральных постановок пьесы «Месяц в деревне» началась еще в 1872 году, на сцене Малого театра. До революции «Месяц в деревне» не раз играли и в МХТ, и в Александринке, и в Малом театре. С 1930 по 2000 годы пьесу ставили три десятка раз – как в России, так и по всему миру. «A Month in the Country» – под таким названием, то есть в прямом переводе с русского, она многократно шла в США, Англии, в Ирландии, («Un mes al camp» – в Каталонии, «Un mois à la campagne» – во Франции). И только трижды «Месяц в деревне» менял свое название – «Две женщины» (1998, театр Ленком, режиссер Владимир Мирзоев), «Высшее благо на свете» (2011, Киевский академический театр драмы на левом берегу Днепра, режиссер Андрей Билоус), «Все мы прекрасные люди» (2013, Санкт-Петербургский академический театр имени Ленсовета, режиссер Юрий Бутусов).

Очевидно, однако, что все названия идут изнутри пьесы: «Две женщины» – авторское запасное название; цитатные заголовки взяты из пьесы и исполнены горькой символики. Никто из постановщиков ни разу не соблазнился вторым авторским вариантом заглавия – «Студент»: учитель Алексей Беляев, как мог убедиться в свое время Тургенев, а вслед за ним и все интерпретаторы его пьесы, в комедии – лишь объект страстей, пассивный участник событий, невольный возмутитель спокойствия. Подлинные герои, вернее, героини, – это действительно две женщины: барыня-хозяйка и ее воспитанница-сирота. Парадокс авторского названия пьесы, позволяющий ставить ее, сохраняя почти все сюжетные линии, в том, что события здесь разворачиваются в течение всего четырех дней, а не месяца, хотя именно в течение месяца пребывания учителя в деревне он «влюблял» в себя женщин.

II

Кинематографическая история пьесы значительно скромнее – на Западе американские, английские, французские, немецкие телефильмы выходили с точным переводом оригинального русского названия (по-немецки – «Ein Monat auf dem Lande»). В 1943 году во Франции вышла адаптированная экранизация пьесы Тургенева под названием «Secrets», действие которой происходит вне времени и перенесено в обширное имение близ города Арля; все персонажи, естественно, носят французские имена, одержимы любовными страстями и эротическими снами (режиссер Пьер Бланшар).

Наиболее известные телевизионные версии русских спектаклей выходили под «родными» названиями: в 1973 году – телеверсия спектакля Театра им. Ермоловой (1969, режиссер Е. И. Еланская), в 1983 году – телеверсия спектакля Театра на Малой Бронной (1977, режиссер А. В. Эфрос); в 1996-м – телеверсия спектакля Московского театра «Мастерская П. Н. Фоменко» (1996, режиссер С. В. Женовач), в 2004-м – телеверсия спектакля театра «Ленком» «Две женщины» (1998, режиссер В. В. Мирзоев).

И все же когда появился фильм В. В. Глаголевой «Две женщины» (2015)[51], оказалась, что пьеса Тургенева, написанная 165 лет назад, рождена именно для кинематографа: она словно высвободилась из театральных пут, устремилась на вольную волю прочь от крохотных сценических площадок, театральной бутафории и условных скупых декораций. Обитатели деревни вырвались на простор настоящего поместья среднерусской полосы, к аллеям прекрасного сада с живыми деревьями и цветами, под струи летнего дождя с прохладной дождевой водой. Воспитанница Вера с упоением рассказывает (и это можно увидеть!), как учитель за белкой на дерево полез, высоко-высоко, и начал верхушку качать, а потом подкрался к корове на лугу и ей на спину вскочил. Друг дома Ракитин сообщает, что видел хозяина дома на плотине и тот вошел в песок по колена. Учитель Беляев прислушивается к крику коростеля в саду. Катя, служанка, угощает всех собранной в саду сочной малиной, слуги перетирают посуду, крестьянки моют яблоки в больших деревянных чанах и потом варят варенье, крестьянские дети резвятся около пруда.

Имеет смысл вспомнить, что сам Тургенев называл «Месяц в деревне» «невозможной в театральном смысле пьесой»[52]. В свете кинематографической реальности и возможностей кинематографа эта фраза приобретает новый и вполне неожиданный смысл.

Как оказалось, нужны «Месяцу в деревне» – прежде всего сама деревня, а также дом, в котором происходит действие, с мебелью и всей обстановкой; нужны облака на небе, шорох дождя, шелест травы и листьев, чаепитие на веранде, с самоваром и посудой – и с пчелой, барахтающейся в блюдечке с медом. Важно, чтобы герои и героини, убегая друг от друга, бежали не за кулисы, а по длинным аллеям сада, или в поле, к пруду, за горизонт. Важно, чтобы учитель Беляев, в которого влюбились сразу три женщины из помещичьего дома, мог проявить на глазах зрителей, а главное, зрительниц свою молодую силу, отвагу и ловкость: тогда не останется сомнений, что в него действительно можно влюбиться до беспамятства. Важно, чтобы актриса, играющая хозяйку дома, была прекрасна настолько, чтобы безответная любовь к ней тридцатилетнего аристократа, друга дома, воспринималась безусловно, без натяжек и неловкости. Важно, наконец, чтобы друг дома смотрел на свою возлюбленную такими глазами, говорил с ней таким голосом, когда всё мгновенно становится понятно, без скидок на театральные условности.

В фильме Глаголевой всё это соединилось будто в волшебном зеркале: и старинная усадьба под Смоленском с домом, высокими деревьями, полем, озером и горизонтом; постройками помещика Аркадия Ислаева (Александр Балуев) и его веялкой, которая «просто ураган»; и крестьянскими ребятишками на сеновале, и лошадьми на конюшне… И молодой, а не прикидывающийся молодым артист Никита Волков (учитель Беляев), очень естественный, без шаржированных ужимок и прыжков. И актриса Анна Астраханцева (Наталья Петровна Ислаева, жена помещика), которая хороша так, что дух захватывает: у нее легко и мягко, без грубости и агрессии, выговариваются жестокие для безответно любящего ее Ракитина слова: «Наши отношения так чисты, так искренни, но не совсем естественны. Я вас люблю… и это чувство так ясно, так мирно… Оно меня не волнует, я им согрета, но… Вы никогда не заставили меня плакать… а я бы, кажется, должна была…»

И англичанин Рейф Файнс, актер мирового класса, который произносит свои реплики без тени акцента и от игры которого мурашки бегут по коже: не скоро забываются его глубокие, печальные, страдальческие глаза, которые привыкли терпеть боль любовной неудачи, но в иные моменты полны нежности и восхищения; долго звучит в памяти его глуховатый, завораживающий, магический голос, который тоже невозможно забыть… Этот истинный тургеневский Ракитин, лучший из всех возможных, который, казалось бы, только и заслуживает любви бездонной и бесконечной…

«В его глазах больше крика, чем в реальном крике прочих. Его молчание красноречивее долгих разговоров других героев, – пишет одна из зрительниц. – Я бы простила фильму все огрехи за один лишь взгляд Файнса в сцене объяснения с мужем Натальи Петровны. Редкий актер, в которого я влюбляюсь снова и снова, несмотря на его уже давно не юный возраст и залысины. И опять он меня потряс. Я все думала, как создатели справятся с акцентом, ведь было решено, что Рэйф будет играть на русском… Человек, не знающий русского языка, выучил свою роль так, что я вынуждена была порыться в новостях, не передумали ли, и не решено ли было озвучивать Ракитина кем-то русскоговорящим. Но нет… Вот это Актер. Таких единицы»[53].

Под стать красавице Наталье Петровне и ее молодая соперница Верочка (Анна Леванова): она и «совсем дитя», и уже юная женщина, которая вдруг обожглась всем вместе и сразу – любовью, ревностью, предательством, жгучей обидой, тяжелой решимостью уйти из дома покровителей к глуповатому и робкому пожилому мужу. При этом две женщины сопоставлены в картине так, что становится понятным выбор учителя – кому он может ответить на любовь, а кому – не готов, и кому он по неопытности выдал себя: «Я не умею говорить с дамами… Я до сих пор знал… совсем не таких женщин». Фигуры же Натальи Петровны Ислаевой и Михаила Александровича Ракитина, в исполнении Анны Астраханцевой и Рейфа Файнса, затмили многие прежние театральные пары, где на фоне ярких исполнительниц (Евгении Ураловой, Ольги Яковлевой, Ксении Кутеповой и др.) уходили в тень и бледнели вялые, невыразительные Ракитины – бесстрастные, желчные, ревнивые, завистливые, проявляющие положенное им по роли благородство, но как бы против своих личностных качеств.

Все же нельзя обойти вниманием серьезные возрастные несоответствия между актерами и их героями: Наталье Ислаевой 29 лет – Анне Астраханцевой 41 год; Ракитину 30 лет – Рейфу Файнсу 52 года; Аркадию Ислаеву 36 лет – Александру Балуеву 56 лет; воспитаннице Вере 17 лет – Анне Левановой 26 лет. И только Никита Волков (Беляев) играет точно свой возраст: 21 год. Однако «постарение» героев, кажется, пошло только на пользу картине: чувства сорокалетней женщины, влюбленной в молодого человека, куда драматичнее, чем переживания молодой прекрасной дамы, у которой вся ее женская жизнь впереди. Что же касается Ракитина (Файнса), то здесь его любовные страдания почти даже созвучны тютчевским: «О, как на склоне наших лет / Нежней мы любим и суеверней… / Сияй, сияй, прощальный свет / Любви последней, зари вечерней!» Разница только в том – не в пользу Ракитина – что любовь его так никогда не была вознаграждена и утолена…

Шарм фильму, несомненно, добавляли прекрасные костюмы образца XIX века, сшитые из натуральных тканей (их получили из коллекции старинных английских фабрик), и весь реквизит, который дышит подлинностью, ибо собран из частных коллекций и антикварных салонов, и роскошная оранжерея. И вся история, рассказанная прекрасным тургеневским языком, без попыток дурного осовременивания, без грубых намеков на сегодняшние политические реалии. Авторы фильма решительно отказались от безжалостных и бесцеремонных внедрений в текст пьесы, разве что чуть-чуть продлили сцену любовного объяснения Ислаевой и Беляева, дав им, вопреки тургеневскому тексту, несколько лишних секунд на поцелуи и объятия…

Итак, чем точнее воспроизводились монологи и реплики персонажей (притом, что авторам фильма пришлось сократить текст вдвое по сравнению со спектаклями, которые длятся по три с половиной часа, тогда как фильм – 98 минут), тем больше выигрывала картина. Авторы фильма почтительно и благодарно доверились автору пьесы – и несомненно выиграли: это тот самый случай, когда можно говорить о качественном и точном попадании в пьесу Тургенева, на которую – при ее официальном названии «Месяц в деревне» – отлично работает и ее запасной, но такой выразительный смысловой заголовок: «Две женщины».

Как видим, эффективнее всего в кинематографических воплощениях работают свои, родные названия, ибо и в литературных первоисточниках они несут огромную смысловую нагрузку.

III

«Красивая игра – смысл жизни», – говорит с экрана своему подручному, агенту сыска по фамилию Шервуд, всесильный шеф жандармов, главный начальник III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, верный слуга и друг императора Николая I, граф Александр Христофорович Бенкендорф. В первые моменты просмотра кажется, что это экранизация некоего исторического романа из жизни сыскного ведомства Российский империи первой половины XIX столетия.

Однако приключенческий мини-сериал из восьми частей режиссера Михаила Ткачука «Сатисфакция» (2005)[54] вовсе не экранизация – нет такого романа, где бы Бенкендорфу приписывалось то, о чем идет речь в картине Ткачука. Конечно, в русском массовом сознании Бенкендорф если и присутствует, то только как орудие борьбы самодержавия против декабристов и Пушкина. О том, что это был еще и образованный человек, храбрый боевой генерал, герой войны 1812 года, вспоминают редко. «Красивая игра – смысл жизни», – говорит, повторяю, Бенкендорф, хотя на самом деле смыслом жизни шефа жандармов была служба царю и Отечеству, как он ее понимал и исполнял.

В сериале, совершенно не считаясь с реалиями истории, которая достаточно осведомлена обо всех перипетиях службы шефа жандармов, ему приписана инициация смертельной игры, в которую втянуты и император, и титулованные дворяне самых известных российских фамилий. Голицины, Раевские, Анненские, Панины, Баумгартены, князья и графы, полковники, поручики и корнеты – их всех, будто это игральные карты, Бенкендорф тасует в колоде затеянной им кровавой интриги.

Суть ее зловеща: князь Голицын (Андрей Ильин), человек с пылким сердцем, исполненный негодования из-за колоссальных злоупотреблений властей в империи, пишет государю письмо в надежде открыть ему глаза. Первое побуждение царя (Марат Башаров) – встретиться и поговорить с князем по душам. Но злой гений Николая I, Бенкендорф (Виктор Сухоруков), против встречи и полагает, что лучше бы ликвидировать Голицына, задрапировав убийство семейными причинами. Ему это удается: в результате гибнет Голицын (причем с ним дерется не тот, кто его вызвал, а бретер-наемник), и почти все, кто был втянут в интригу. Пролито море крови, но игра, как считает шеф жандармов, удалась; препятствие устранено.

Фильм не задается вопросом: можно ли историческому лицу, государственному деятелю, о котором написаны сотни страниц, вменять поступки, которых он никогда не совершал, инкриминировать преступления и обвинять в большой крови, если их за ним нет. Бенкендорф в снятой «по ассоциации» «Сатисфакции» – джокер, который обманывает всех, с кем играет: и царя, и его верноподданных. А подданные, втянутые в убийственную интригу, решаются на «карусель» – пятерную дуэль, когда все дерутся со всеми и где победителей не бывает. Заслав на глухую кавказскую заставу всех участников дела, главный игрок-кукловод Бенкендорф разом разделывается со всеми их же руками и шпагами.

Точно так же, как в сюжете картины шеф жандармов сочиняет интригу, заставляя офицеров-марионеток убивать друг друга, так же и сама картина использует шефа жандармов как марионетку, заставляя его быть негодяем из негодяев.

Историю перевирали всегда и везде – тут нет никаких открытий. «Сатисфакция» – яркий пример того, как уголовная клевета на знаковую историческую фигуру становится эффектным художественным приемом.

Мания дуэли, дуэльный синдром, игра в дуэль – еще одно пристрастие современного кинематографа и яркая метка его игорной одержимости. Картина режиссера Алексея Мизгирева «Дуэлянт» (2016)[55] тоже может показаться экранизацией, снятой «по асоциации» забытого или малоизвестного романа XIX века. Герои Пушкина, Лермонтова, Тургенева, Льва Толстого и рассуждали, и участвовали в дуэлях, оказывались в положении вызывающих и вызываемых, стреляли сами и стояли под пулями. «Душа – Богу, сердце – женщине, долг – Отечеству, честь – никому!» – говорили в те времена. Человек с запятнанной честью становился изгоем общества. Отказаться от дуэли было невозможно.

Однако фильм «Дуэлянт», пытаясь имитировать историко-литературные сюжеты, ставит в центр событий не дуэлянта поневоле, защищающего свою честь, а дуэлянта по профессии, бретера по найму с присвоенной чужой фамилией Яковлева, который зарабатывает себе на жизнь, участвуя в поединках за других лиц (Петр Федоров). То есть наемного убийцу с трагической судьбой, который под прикрытием законов чести устраняет неугодных людей за немалый гонорар: ему нужна огромная сумма для восстановления своего дворянского статуса. При этом он, Яковлев, даже не слишком сильно рискует собственной жизнью: стреляя лучше всех своих противников, обладая фантастически быстрой реакцией, он еще и наделен мистическим даром алеутов – у бретера во всю спину нанесена шаманская магическая татуировка. Мастерски владея своей профессией, он невероятно востребован, и есть охотники, кто готов воспользоваться услугами бретера-наемника и послать его вместо себя на смерть.

Но у бретера есть и смягчающие обстоятельства: он и сам когда-то жестоко пострадал от подлеца графа Беклемишева (Владимир Машков), разрушившего жизнь его семьи; Яковлев жаждет мщения, но не знает, что всех тех, кого он вызвал на дуэль и убил, ему анонимно поставляет как раз его заклятый враг граф Беклемишев, устранявший своих кредиторов.

Таким образом, по принципу «все средства хороши» поступает не только герой фильма, бретер по найму, но и авторы фильма – с их концепцией о допустимости замены, которая была якобы в «Дуэльном кодексе Российской Империи» и которая (тоже якобы) широко практиковалась в XIX веке.

И здесь мы снова видим, как и в случае с клеветой на Бенкендорфа, нарочитую фальсификацию дуэльных историй – и в смысле общепринятых правил, и в смысле практики.

Во-первых, «Дуэльного кодекса Российской империи» как такового в XIX веке не существовало. Первым европейским дуэльным кодексом можно считать французский документ 1836 года, изданный графом де Шатовильяром и приводивший в систему правила дуэли, реально существовавшие всю первую половину XIX века во Франции. На основе этого кодекса создавались аналоги, которым пользовались и в других странах. Еще одним авторитетным сводом дуэльных правил стал кодекс графа Верже (1879). В России подобный документ, созданный на основе европейских кодексов и с учетом практики российских дуэлей, а именно кодекс графа Дурасова, появился только в 1912 году.

В каждом из кодексов обязательно обсуждалась возможность замены оскорбленного лица другим: и всегда замена допускалась только в случае недееспособности оскорбленного лица, ибо оскорбления имеют личный характер и отмщаться должны лично. Понятие недееспособности строго регламентировалось – возрастом оскорбленного (старше 60 лет), серьезным физическим недостатком, не позволявшим драться на пистолетах, шпагах и саблях. Неумение пользоваться оружием, однако, ни в коем случае не могло служить поводом для замены или отказа от дуэли.

Право замены принадлежало исключительно кровным родственникам: сын имел право заменить отца и наоборот, так же и внук деда, брат брата, племянник дядю, кузен кузена и так далее до троюродных степеней родства включительно. Замена оскорбленного лица его давним и близким другом допускалась только в случае, если у заменяемого не имелось близких кровных родственников; при этом статус дружеских отношений должен был быть публично известен и подтвержден секундантами в протоколе.

Но ни в европейских, ни в русских дуэльных правилах о замене участника дуэли лицом никому не известным не могло быть и речи! Ибо участие в дуэли за гонорар считалось бы правом на бесчестье.

Между тем именно на этом ложном пункте и строится фильм «Дуэлянт» – стильный, эффектный, весьма дорогостоящий. Но красивая ложь все равно остается ложью. Дело даже не в том, что герой за три месяца своей петербургской жизни убивает на дуэли пятерых незнакомых ему мужчин (на первой же дуэли секундант убитого проклянет убийцу: «Вы ведь даже не были с ним знакомы…»). Дело в том, что один из анонсов картины утверждает: «Конечно, дуэльный кодекс России позволяет проводить подобные замены»[56], – полагая, что это «конечно» сможет узаконить ложь. Но дуэльные правила и Европы, и России категорически не позволяли производить замены, при которых личность дуэлянта была неизвестна.

Нечестная игра со зрителем начинается с эпиграфа – якобы выписки из «Дуэльного кодекса Российской империи», где из важнейшего параграфа о праве на дуэльную замену отсечен пункт о том, кто же именно имеет такое право. То есть искажена самая сердцевина дуэльного кодекса, и на этом искажении как раз и строится сюжет. Фильм, герой которого яростно стремится вернуть себе дворянскую честь и родовое имя, борется за него, как умеет, то есть поступая бесчестно и убивая за деньги. Мир вокруг него, то есть мир Петербурга 1860-х годов (о котором известно из правдивых источников), полон отвратительного бесчестья, грязи, лжи и крови. Ничего другого, кроме нагромождения ужасов, в этом мире нет и быть не может. Город населяют уголовные монстры из высшего круга, князья и графы, готовые на любую подлость, и точно такие же их приспешники и посредники. «Мне нельзя говорить “нет”», «мне нельзя отказывать», – любят повторять они. Офицеры-дворяне в тесной компании развлекаются тем, что забрасывают яблоками простолюдинку, поставленную лицом к стене. Граф Беклемишев, воплощенное зло, которому не нравится строптивый офицер Колычев, посылает своего клеврета, тоже дворянина, изнасиловать мать Колычева; опозоренная, она выбрасывается из окна и погибает, а Колычев убивает негодяя на месте. Но правосудия не случилось: по настоянию Беклемишева, Колычева лишают дворянства, офицерских погон, забривают в солдаты, прогоняют сквозь строй, избивают шпицрутенами и ссылают на Алеутские острова. Здесь, найдя у убитого кем-то незнакомого офицера его паспорт, Колычев становится Яковлевым.

В мире «Дуэлянта» нет места ни справедливости, ни правды, ни чести, за которую герой так когда-то пострадал сам и за которую готов убивать столько, сколько понадобится (понадобилось больше десятка). Однако руководитель офицерского собрания, видя его готовность убивать и быть убитым, говорит: «Сумасшедший, но дворянин. Я всегда вижу эту кровь».

Честь, которую добывают ценой дикости и бесчестья, – такова насквозь ложная конструкция фильма.

Дуэли, несмотря на то, что они давно отменены и в прежнем своем виде больше нигде не практикуются, слишком яркое и эффектное явление, чтобы кинематограф от него отказался. Он и не отказался.

IV

В картине Дмитрия Иосифова «Екатерина. Взлет»[57] есть такой эпизод: граф Панин, ближайший советник императрицы, интриган и негодяй, ко всему еще и азартный игрок (Сергей Колтаков) – им вертит и правит всевластный фараон. Граф много проигрывает, сидит на мели и потому намерен поправить свое финансовое положение выгодной женитьбой на наследнице богатейшего вельможи графа Шереметьева Анне. Сватается, получает согласие отца, однако дочь противится, ибо любит молодого учителя, дающего уроки наследнику престола великому князю Павлу Петровичу. Острый конфликт претендентов на руку юной графини, ее загадочная смерть от оспы (заразилась, якобы попудрившись из коробочки, присланной османским султаном для императрицы) провоцирует дуэль. И снова для пущего эффекта поединок проходит при вопиющем нарушении дуэльных правил: учитель стрелять отказывается, ибо не хочет никого убивать, и настаивает на примирении, но злодей граф Панин, немало не заботясь о своей чести и о возможных последствиях (на дуэли, как и положено, присутствуют секунданты), не просто не отказывается продолжать дуэль, а метко стреляет, смертельно ранит учителя в живот, а потом еще приказывает добить его острым клинком и сбросить где-нибудь в канаву, что и было сделано. О каком бы то ни было расследовании фильм умалчивает – так что к историческому персонажу Никите Ивановичу Панину, русскому дипломату, наставнику великого князя Павла Петровича, главе русской внешней политики в первой половине правления Екатерины II, автора одного из первых в России конституционных проектов, вся эта история не имеет отношения и остается на совести авторов картины.

Рецепт отработан: известное историческое лицо используется в качестве фигуры, необходимой для усиления страхов и ужасов, где капля правды густо перемешана с бочкой лжи. Кинематографисты, как правило, упреков такого рода не принимают: «Мы снимаем художественный, а не документальный фильм». Значит, все можно: была дуэль или не была, убил ли граф Панин учителя в нарушение всех дуэльных правил, присылал ли османский султан отравленную пудру, чтобы заразить оспой российскую императрицу, – не важно; лишь бы это пошло́ на пользу картине.

Вот только пошло ли?

Шесть лет спустя после «Сатисфакции» 2005 года издания появилась еще одна «Сатисфакция» от режиссера Анны Матисон, с участием Евгения Гришковца в качестве продюсера, автора сценария и исполнителя одной из двух главных ролей[58]. Сатисфакцией принято считать удовлетворение за оскорбление чести и достоинства в форме поединка, с заранее оговоренным оружием (холодным или огнестрельным). Сатисфакцией считается также публичное извинение, признание собственной неправоты одной из сторон, удовлетворяющее требованиям другой стороны. Но представить себе, что оскорбленный назначит оскорбителю такое оружие, как в картине Анны Матисон, во времена классических дуэлей было невозможно.

Здесь все вывернуто наизнанку. Жена иркутского олигарха (зритель ее так и не увидит), изменяет мужу с его бизнес-партнером и другом (Денис Бургазлиев). Муж (Евгений Гришковец), подозревая измену, устраивает слежку за другом, собирает улики и однажды приглашает его в ресторан, закрытый для них на спецобслуживание, где сообщает, что ему все известно. Олигарх предлагает сразиться на изощренной алко-дуэли: пить весь вечер и всю ночь крепкие напитки, почти не закусывая. Алкоголь и есть избранное олигархом дуэльное оружие, но при этом, за выпивкой, будут обсуждаться заранее подготовленные олигархом темы: мороженое, деньги, дружба, одиночество, дети. Поражение засчитывается тому, кто первый упадет под стол, заснет или отключится сидя. Пьют по строго установленному регламенту, за соблюдением которого следят секунданты. Если выиграет бизнес-партнер, он получит от шефа один миллион долларов (пачки денег лежат тут же, в спортивной сумке, на соседнем стуле) и возможность уехать с его женой из города. Если выиграет олигарх – его помощник покидает город ни с чем.

Не очень понятно, как в такой ситуации решаются вопросы чести и достоинства и в чем заключается сатисфакция. Если молодой партнер окажется сильнее в алкогольном поединке (алкоголь за счет бизнесмена), он получает весь пакет – деньги, женщину и свободу от преследования. Если сильнее окажется олигарх и перепьет партнера, то останется при своих деньгах, при своей блудливой жене, но без соперника, который живым и невредимым уедет из города в сильном похмелье.

Словесная, бескровная дуэль двух сильно пьяных мужчин выяснила главное: во-первых, олигарх, женатый в четвертый раз, сам всегда изменял своим женам; во-вторых, оба презирают ту женщину, ради которой состязаются в выпивке; в-третьих, оба понимают, что на утро после алкоразборки всё останется по-прежнему; в-четвертых, оба сознают свою человеческую посредственность и никчемность; в-пятых, оба, пьянея, все больше ощущают свое одиночество – жизнь без любви, привязанностей, дружбы. Если все же говорить об удовлетворении, то оно поступило от алкоголя, который помог прояснить обоим их статус-кво. Чтобы не обольщались на свой счет.

Но при чем тогда дуэльные регламенты, ресторан, закрытый на спецобслуживание, секунданты, темы бесед, миллион долларов наличными? При чем тут честь и достоинство, требующие защиты? (Простодушные официанты, которым непонятно происходящее, предполагают, что богатый дядя хочет купить за миллион долларов у молодого приятеля его почку.)

Но без модных декораций (игру в дуэль, в выигрыш-проигрыш) снимать полтора часа разговор по душам двух крепко выпивших мужчин кинематограф позволить себе не может. Дуэль, как говорится, у кинематографа ныне в тренде.

Поэтому название «Сатисфакция», которой в общем-то и не случилось, так необходимо фильму для декорации.

…Чем ближе ко дню сегодняшнему, тем свирепее становится игорная страсть, тем с бо́льшим бешенством игра вертит игроками. И это уже не пресловутый фараон и не злосчастная рулетка, и тем более не мирные преферанс и покер. В киномоду вошла игра на жизнь и игра на выживание: стрельба по живым мишеням образуют новую для России линию кино. Люди – куклы; ими управляют геймеры, которые задают правила игры. В их руках жизнь кукол, геймеры решают, кто, когда и от чьей руки погибнет. Спортсмены-экстремалы принимают условия игры – быть куклами; ведь это какой-никакой заработок. Геймеры манипулируют куклами, но те могут взбунтоваться, и тогда несдобровать всем: игра пойдет на тотальное истребление. То, что для одних смерть, для других – адреналин, крутое мужское развлечение, сценарий которого многократно переписывается. Над всеми стоит один кукловод – таинственный Режиссер, который знает, какой будет следующая игра. Речь идет о 16-ти серийной картине 2016 года «Бретер» (реж. Михаил Ткачук, автор «Сатисфакции» с оклеветанным А. Х. Бенкендорфом), знаковом явлении нынешнего игрового/игорного кинобизнеса.

Сезоны идут один за другим, и анонсы зазывно приглашают включиться в смертельную игру. «Уверен ли ты в том, что именно ты распоряжаешься собственной жизнью? Где гарантия того, что тот или иной поступок, совершаемый тобой, продиктован исключительно твоей волей, а не кем-то с джойстиком в руках, для забавы нажимающим кнопки? Что может быть более захватывающим, чем управление жизнью другого человека, особенно, когда он не догадывается об этом?».

Люди, которые не имеют никакой власти над своей судьбой, люди-марионетки, которые, подобно куклам, могут поломаться или покалечиться, выполняя команды (прихоти) кукловодов-игроков, – стали новыми героями бесконечного сериала. А таинственные кукловоды из сериала «Геймеры 2.0» готовятся создать следующий по очереди отряд убийц – существ, которые навсегда утратили понимание дружбы, любви и жалости.

Под силу ли кому-нибудь остановить безумную жажду убивать играя, или играть убивая?

Вопрос остается риторическим.

Раздел II. Опыты трансформации слова в картинку

Глава 1. Mashap-компиляции и mashap-экранизации: «Гордость и предубеждение и зомби», «Vampire Hunter». Сиквелы, фанфики и бриколажи

Теория литературы определяет понятие «содержание литературного произведения» как высказывание писателя о мире, как его реакцию на происходящее или происшедшее, как духовную сущность. При этом форма – это та система приемов и средств, в которой эта реакция и эта сущность находит воплощение.

Несколько упрощая, можно сказать, что содержание – это то, что хотел сказать писатель своим произведением, а форма – это то, как он это сделал. Эти два понятия объединены понятием «сюжет»: ибо сюжет относится и к сфере содержания, и к сфере формы. Важно напомнить, что в ранних работах русских формалистов (например В. Б. Шкловского) звучало предложение заменить понятия «содержание» и «форма» иными понятиями – «материал» и «прием». В содержании формалисты видели нехудожественную категорию и поэтому оценивали форму как единственную носительницу художественной специфики, рассматривали художественное произведение как «сумму» составляющих его приемов. С этой позицией спорил М. М. Бахтин, утверждая, что художественная форма не имеет смысла вне ее соотнесения с содержанием.

К содержательным компонентам литературного произведения относят тему, характеры, обстоятельства, проблему, идею; к формальным компонентам – стиль, жанр, композицию, художественную речь, ритм; к содержательно-формальным – фабулу, сюжет, конфликт.

С позиции литературоцентризма бессмысленно говорить об экранизации классики, если она игнорирует содержание экранизируемого произведения, если художественное высказывание автора романа, повести или рассказа обходится стороной, или в экранизацию вкладывается совсем иное содержание, ничего общего не имеющее с оригиналом. Речь в данном случае идет не о понимании авторского высказывания, не о трактовке его, не об интерпретации, а о самой простой информации по поводу того, «что сказал автор».

Как правило, даже в самых «отвязных» картинах их авторы стремятся сохранить содержательную канву литературного оригинала – пусть пунктирную, пусть только ее подобие. Не будь этого, не было бы резона привязывать свою работу к конкретному литературному источнику, тем более, если оно выпущено под одноименным названием; к тому же от подобного самоуправства могут удержать и репутационные риски.

Иными словами, от содержания (общей схемы, канвы как основы событий, связующих нитей) никуда не деться даже самому дерзкому экранизатору, цепляющемуся за автора и название классического произведения.

Здесь уместно привести высказывание Александра Сокурова, чье имя по решению Европейской Киноакадемии в 1995 году включено в число ста лучших режиссеров мирового кино. На вопрос: «Вы для себя ставите некую грань в режиссерской трактовке классики? Где кончается новаторство и начинается унитаз? Или же режиссер абсолютно свободен?» – Сокуров ответил: «Для меня эти границы в соблюдении человеческих приличий. Потом надо понимать, если ты создаешь кинематографическую картину, то ты не можешь создавать полное адекватное воспроизведение литературного произведения или пьесы. На экране возникнет новое произведение, новая реальность, с новой драматургией и с новым содержанием, с новыми моральными допусками… Все внутри режиссера, внутри его меры, его вкуса, его пристрастий. Я, например, никогда не допущу, чтобы в моих фильмах было насилие, сквернословие, для меня это невозможно по определению. Для меня это табу»[59].

I

Рассмотрим феномен грубой эксплуатации названия, содержания и героев классического сочинения. Речь пойдет о классике мировой литературы Джейн Остин, которую по праву считают «первой леди» английской литературы, чьи произведения обязательны для изучения во всех колледжах и университетах Великобритании. Ее знаменитый роман «Гордость и предубеждение» (1813) подвергся «вторжению и недружественному поглощению» со стороны другого романа – в жанре «мистика, ужасы, триллеры» американского писателя-сценариста Сета Грэма-Смита «Гордость и предубеждение и зомби». В 2009 году на свет появилась ядерная смесь упомянутого романа Джейн Остин и современных фантастических историй о живых мертвецах, с элементами зомби-хоррора и восточных единоборств. Роман, опубликованный издательством Quirk Books, очень быстро снискал популярность и стал одним из самых известных представителей своего жанра. В России роман переведен и напечатан в 2010 году издательствами Corpus и Астрель.

Жанрово переосмыслив классический роман Джейн Остин, автор хоррор-пародии сохраняет 85 % оригинального текста и излагает историю отношений Элизабет Беннет и мистера Дарси как эпическое сказание о борьбе молодой девушки и ее четырех сестер против заполонивших викторианскую Англию зомби. Мистер Дарси становится тренером девиц, обучающим их основам боевых искусств.

Сюжет зомби-сценария таков: уже несколько десятилетий, со времен молодости миссис Беннет, Англия страдает от неведомой кошмарной эпидемии. Мертвецы выбираются из могил, охотятся на живых людей и пожирают их. Лондон окружен огромной оборонительной стеной и разделен на несколько частей. Регулярные войска постоянно находятся в наиболее пострадавших районах. Потомки дворянских семей отправляются в Китай и Японию, чтобы овладеть боевыми искусствами. Пятеро дочерей мистера Беннета, обучаясь в Шаолиньском монастыре в Китае, перенимают боевое мастерство монахов и философию воинской чести. В совершенстве овладев также и катаной (длинный японский меч), мисс Элизабет и ее сестры снискали огромную популярность, став защитницами всей округи, опорой графства. В поместье Незерфилд-парк, все население которого уже истреблено, въезжает джентльмен по фамилии Бингли, которым интересуются его соседи супруги Беннет – выдающиеся воители и их пять незамужних дочерей[60].

Классический английский роман XIX века оказывается подопытным организмом, в который насильно впрыснута чужеродная жанровая и стилевая субстанция и добавлены специфические персонажи – мертвецы, восставшие из своих могил. Выглядит это примерно так: «Мерзкие создания ползали на четвереньках по земле, вгрызаясь в спелые кочаны цветной капусты, которые они принимали за беспризорные мозги». Или так: «Когда мистер Дарси удалился, Элизабет почувствовала, что кровь застыла у нее в жилах. Никогда в жизни ей не наносили подобного оскорбления (Дарси сказал о ней приятелю, а Элизабет услышала: «Она недурна, но не настолько, чтобы привлечь мое внимание, а я нынче не в настроении уделять время девицам, которыми пренебрегли другие мужчины». – Л.С.). Кодекс воинской чести требовал, чтобы она постояла за свое достоинство. Элизабет, стараясь не привлекать к себе внимания, потянулась к лодыжке и нащупала скрытый под платьем кинжал. Она намеревалась проследовать за мистером Дарси на улицу и перерезать ему горло». Или еще вот так: «Мисс Беннет может неплохо освоить Коготь Леопарда, если она будет упорнее заниматься и прибегнет к помощи японских мастеров. Я вижу в ней способность принимать любые позы. “И я тоже”, – сказал Дарси так многозначительно, что Элизабет залилась румянцем».

Процитирую некоторые читательские отзывы: «Передертый текст Остин с нелепыми вставками. Вставки автора, хоть и смешны, но с точки зрения литературы все же очень слабы. Соавторство с Остин получилось неравноправным. Как у гения со школьником»; «Смешно и грустно. Добавили зомби, которые по плану должны были оживить происходящее, но не смогли этого сделать, видимо, из за отсутствия мозга. Да, конечно, сам роман странен изначально, так как непонятно, почему именно в ту местность прибыл полк, если военных действий там нет, но это и не повод придумывать всякие неприличности про неприличностей. Подобного рода рожденцы современности мне кажутся следствием отсутствия таланта, жажды наживы и странного желания издать что-нибудь на бумаге»[61].

Впрочем, многим читателям, не знакомым с самим романом Джейн Остин, версия с зомби пришлась по вкусу: «Литературе уже давно не хватало какой-то встряски, и “Гордость и предубеждение и зомби” ее устроил. Не шедевр, да и не претендует, но внимания стоит. Хотя бы для того, чтоб надорвать парочку шаблонов»[62].

Итак, пятнадцатипроцентное гротескно-пародийное вмешательство С. Грэма-Смита в классический роман Джейн Остин вызвало шквал эмоций и у читателей, и у критиков. Больше всех обрадовались эпигоны-подражатели, почуявшие новые, безграничные возможности, в том числе и для экранизаций. Действительно, тема зомби всеядна и плодовита. Зомби на первом балу Наташи Ростовой. Беседа Андрея Болконского с зомби под дубом. Белый зомби, черное ухо. Моя семья, зомби и другие звери. Доктор Айзомби. Зомби исчезают в полдень. Тихий Зомби. Никогда не говори зомби. А зомби здесь тихие. Зомби и сын. Сто лет зомби. Повелитель зомби. Над пропастью зомби. Мастер и Зомби. Маргарита и зомби. Бесы, идиоты и зомби. Зомби Поттер.

По роману Сета Грэм-Смита (он же и автор сценария) в США был снят фильм с тем же названием (режиссер Дэвид О. Рассел, 2013), повествующий о молодой девушке Элизабет Беннет, которая вместе с родителями ведет жестокую борьбу против многочисленных живых трупов, заполонивших ее деревню. «Сможет ли она справиться со всем этим, особенно если учесть, что молодой и амбициозный мистер Дарси несколько отвлекает ее от этого занятия? – завлекают анонсы. – В фильме есть все: красивые любовные сцены, хруст костей, а также леденящий кровь вид оживших мертвецов»[63].

Самые ярые поклонники зомби-литературы и зомби-фильмов понимают, что превратить классический роман в полновесный триллер невозможно. Но важен эффект абсурдного контраста, который отличает всю книгу, начиная с заглавия: мистер Бингли в голубом сюртуке верхом на вороной лошади вместе с живым мертвецом. Леди Кэтрин де Бэр в окружении свиты ниндзя. Торжественный прием нежити хозяевами Пемберли. Мисс Элизабет, забыв приличия, задирает юбки и врезает мистеру Дарси с ноги в челюсть. И ответ: «Не будь вы в целом весьма благовоспитанной леди, мне пришлось бы отрезать вам язык».

Соединение классического текста с атрибутами и стилистикой низкой массовой культуры веселит невзыскательного читателя, который все еще помнит школьные приколы: «У лукоморья дуб срубили, / Златую цепь в утиль снесли, / Кота в котлеты изрубили, / Русалку паспорта лишили, / А лешего сослали в Соловки». Теперь такие приколы называются литературными экспериментами, игровыми технологиями.

Иные кинолюбители полагают, что неприятие злых насмешек, издевок над классической литературой распространено только среди консервативной русскоязычной публики, которая со школьной скамьи привыкла поклоняться классическим текстам как незыблемому столпу, как идолу. А вот зарубежные читатели с удовольствием покупают изделия издательств, создающих мешанину из жанров, калейдоскоп из канонов. Так, Джейсон Рекулак, издатель и креативный директор филадельфийского издательства «Quirk Books», доходчиво объяснил в одном из интервью, почему его компания так любит Джейн Остин и так увлекается романами в стиле мэшап (от глагола mash-up – смешивать) и в сотрудничестве с Голливудом создает мэшап-фильмы. «Все дело в контрасте. Мы собирались вторгнуться в чопорный и добропорядочный мир классической литературы с помощью дикого и вопиющего элемента. Поэтому мне нужен был самый чопорный и добродетельный роман, а что может быть чопорней и добродетельней, чем мир Англии эпохи Регентства?.. У меня есть длинный список (более трехсот заглавий и концепций), который продолжает пополняться после каждого нашего мозгового штурма. “Ромео и Джульетта и вампиры” и все такое. По каждой из книг мы работаем с авторами, которых уже знаем; и постоянно вставляем свои пять копеек в процессе создания романов. Написание каждого из них занимает от шести до двенадцати месяцев»[64].

II

Начиная с 2009 года западные издательства, а за ними и киностудии практикуют разные схемы в мэшап-проектах: «классическое произведение плюс монстры», «классическое произведение с монстрами плюс еще больше монстров» («Война миров плюс кровь, кишки и зомби»), «классическое произведение с монстрами минус монстры» («Мяуморфозы»).

Мэшап-проекты вторгаются даже в политическую историю. Так, известный российско-казахский режиссер Тимур Бекмамбетов снял картину по схеме «историческая личность плюс монстры» – «Авраам Линкольн: охотник на вампиров» (2012). «Vampire Humter», экранизация одноименного романа Сета Грэма-Смита, не скрывает своей «историософской» концепции: «Истории нужны легенды, отчаянные подвиги и благородные примеры, пламенные речи, храбрые герои и великие победы. Победители забывают предательство и трусость, лицемерие и кровь. Правда остается правдой, а ложь становится историей»[65]. Разумеется, с реальной американской историей и реальной биографией 16-го президента США, борца с рабством, национального героя Америки, картина не имеет ничего общего, ибо Линкольн сражался с такими же американцами, как и он сам, а не с монстрами-мертвяками; и не переплавлял он национальное серебро в пули и снаряды; людские жизни истреблялись не бессмертными кровососущими клыкастыми демонами, а солдатами Севера и Юга в сражениях Гражданской войны середины XIX столетия. Ведь по версии картины, именно вампиры стали причиной Гражданской войны в Америке, которая должна привести либо к их полному господству над страной, либо к их полному истреблению. Правду истории мэшап-проект подменяет экшн-легендой, которую даже неловко всерьез обсуждать и тем более опровергать, но в которую готовы поверить зрители: при этом отечественные зрители хотят продолжения в виде картины «Генсек Хрущев: охота на оборотней». Вопрос – добавляет ли что-нибудь «Vampire Hunter» к истории Гражданской войны в Америке – ставить бессмысленно. «Смотреть можно, абстрагируясь от науки, истории и здравого смысла».

Джейсон Рекулак планирует скрестить великий американский роман «Гроздья гнева» Джона Стейнбека с «Планетой обезьян» Пьера Буля. В результате должна получиться книга «Обезьяны гнева» – о мире, где правят обезьяны. Но Стейнбек все еще в безопасности – он защищен авторским правом.

Необходимо сказать и о критериях отбора книг для подобных «иронических интерпретаций»:

– оригинал должен стабильно хорошо продаваться;

– оригинал должен быть совершенно чист с точки зрения авторских прав;

– оригинал должен быть романом об отношениях, ибо это отличное пространство для иронии: человеческие отношения – самое смешное, что есть на свете, книги об отношениях дают большие возможности для текстовой интерпретации, для использования сюжетной коллизии и героев в пространстве иного литературного сюжета. Такая возможность есть далеко не всегда, в том числе и в случае с классическими произведениями.

С этих позиций Джейн Остин и сегодня – одна из самых читаемых классических писательниц, ее книги известны всем англоязычным странам. Мир ее книг настолько романтичен и воздушен, что любой, даже самый заурядный мэшап будет восприниматься как электрошок и отлично продаваться, что и есть истинная цель мэшап-производителей. Те тонкие грани чувств, которые так тщательно создавала писательница, зомби-добавка грубо стерла. Вставки о мечах, живых трупах, убитых семьях выглядят абсурдно: у культурного читателя возникает ощущение, будто автор переделки сидел с маркером над экземпляром «Гордости и предубеждения» и помечал те эпизоды, куда можно вставить зомби-кусок.

Любители мэшап-романов и мэшап-экранизаций обычно свысока наблюдают, как злятся, обижаются, негодуют консервативные читатели, видя, как бывает оскорблена их любовь к настоящей Джейн Остин. Они советуют: если вы любите классику, не любите зомби и у вас совершенно отсутствует чувство юмора, не читайте. Если вы любите классику, не любите зомби, но являетесь счастливым обладателем отменного чувства юмора, рискните прочесть и насладиться гениальной задумкой автора и комичностью книги.

Но «гениальная задумка» не обошла стороной и русскую классику. Аудиокнига «Тимур и его команда и вампиры», сочиненная в 2012 году Т. Королевой по рецепту «Quirk Books» (в той же процентной пропорции: 85+15), мыслилась как симметричный ответ российских сценаристов зарубежным мэшап-производителям. Слоган книги – «С одесского кичмана бежали два урькана!». Впечатляет и анонс: «Авангард зла уже вступил на территорию Страны Советов. Вампир Арман попытается овладеть чистыми душами и магической силой двух юных девушек – Ольги и Жени Александровых. Секретные подразделения НКВД встают на защиту советских людей от мрака и древней нечисти. Теперь линия невидимого фронта проходит через каждый дом и каждое сердце. Плечом к плечу со взрослыми в битву идут юные наследники тайного знания из ордена истребителей вампиров – команда Тимура»[66].

Но пока что в мэшап-конкуренции заграница побеждает. К 100-летию со дня смерти Л. Н. Толстого издательством «Quirk Books» была выпущена книга тиражом 200 000 экземпляров «Андроид Каренина», по мотивам романа «Анна Каренина». Герои оказываются в мире роботов и автоматов, навеянном стилистикой стимпанка. Механические слуги поднимают мятеж, и люди направляют против них новейших киборгов. Начинается роман знакомо: «Все исправные роботы похожи друг на друга, все неисправные роботы неисправны по-своему». Анна и Вронский гуляют по Луне, под скафандром у Карениной – шляпка. Каренин носит на лице полумаску-робота, которая постепенно начинает им овладевать и принимать за него решения. Брат Левина умирает от поселившегося в его теле пришельца-монстра, а эмоциональные бомбы превращают свадьбу Левина и Кити в трагедию. Солдатики оказываются ненастоящими людьми, а суперсовременными андроидами, а роботы-компаньоны проявляют куда большую человечность, чем живые люди.

Книга заняла третью строчку в списке бестселлеров New York Times, стала первой по числу заказов в британском Amazon, была названа «открытием года» на издательском рынке. Вместе с ней была запущена целая серия так называемых «иронических интерпретаций». Издатели называют это «улучшением классических произведений с помощью поп-культуры». Экранизации по таким книгам (за правами на них выстраиваются очереди) становятся локомотивом продаж; в магазинах такие книги продаются рядом с оригиналами и во многих случаях обгоняют оригиналы по ценам и продажам.

«Не надо хмуриться и сжимать кулачки в приступе патриотической обиды за великого русского классика, – советуют любители этого жанра. – Сначала прочтите. Бен Уинтерс (автор переделки) бережно отнесся к первооснове. Сам Лев Толстой, находясь в хорошем настроении, с благосклонной улыбкой и удовольствием прочел бы это “совместное произведение”. Киберпанковские элементы не только не портят основную идею романа Толстого, но еще и делают его более развлекательным, более интересным, то есть популярным»[67].

Но ответа, что же такая переделка дает для понимания литературной основы, любители киберпанка не обещают, видя, быть может, абсолютно разный подход к целям и задачам классических книг, существующих вовсе не для развлечения. Незащищенные со стороны авторских прав, они бессильны помешать мэшап-манипуляциям. Выживет ли классика в условиях только начавшейся, но уже набирающей обороты агрессивной экспансии кибер– и стимпанка – актуальный вопрос для будущих культурологических обсуждений.

III

Помимо экстравагантных мэшап-проектов в литературе и кинематографе последних лет утвердились «сиквелы» (англ. «sequel»), то есть «продолжения»: коммерчески успешную сюжетную линию книги или фильма книгоиздатели и кинопрокатчики стремятся эксплуатировать до отказа, то есть использовать, тиражировать, пытаться выдать уже знакомую историю с известными персонажами в новом изложении и делать это как можно дольше, до полного исчерпания.

Однако всякое продолжение известного, чаще всего классического текста, другими авторами, профессионалами или дилетантами, есть все же не что иное, как вторжение в него: стремление переменить судьбу героев, иначе, чем автор, устроить их жизнь, вынудить их делать то, что не предназначалось для них в замысле автора.

Самые, пожалуй, заманчивые и соблазнительные произведения для продолжений и вторжений в него – это «Евгений Онегин» и «Дубровский» А. С. Пушкина, «Анна Каренина» Л. Н. Толстого, «Унесенные ветром» Маргарет Митчелл и др. Существует множество предысторий (приквелов) американского бестселлера, повествующих о детстве Скар-лет О’Хара, и множество продолжений (сиквелов) – о том, что случилось с Реттом Батлером и Скарлет О’Хара после того, как они расстались; по некоторым из них даже сняты кинофильмы и телесериалы.

Широко практикуются школьные литературные конкурсы, где учащиеся соревнуются на лучшее продолжение романа «Дубровский». Почти все сиквелы этой повести содержат счастливый конец: умирает на охоте барин Троекуров, еще каким-то образом умирает пожилой князь Верейский, а Владимир Дубровский, проживая где-нибудь поблизости под чужим именем и зорко приглядывая (то в статусе простолюдина-садовника, то в статусе неузнаваемого соседа) за ситуацией вокруг овдовевшей Маши, находит способ в нужный момент объявиться. И конечно же, она его по-прежнему любит, они соединяются и счастливо живут до конца своих дней.

Школьники, блогеры и свободные сочинители пересматривают сюжетные линии «Евгения Онегина» и придумывают иное, чем у Пушкина, развитие событий, искренне не смиряясь с «несчастливой» и «неудачной», как в оригинале, концовкой. Сочинители (школьники, блогеры) дерзко вторгаются в текст романа, находя в нем неувязки, скрытые мотивы и тайные намеки. Инициаторы вторжений выражают недоверие персонажам и автору, подозревая в сокрытии правды, и стремятся вывести их на чистую воду.

Заниматься подобными вторжениями любят фикрайтеры (англ. fic-writer) – любители популярных, чаще всего классических, произведений. Они и создают фанфики – любительские сочинения по мотивам оригинальных литературных текстов. С некоторой натяжкой фанфи-ком можно назвать и попытку вторгнуться в текст и пытаться его существенно переосмыслить.

Так, самое большое сомнение у современных читателей вызывает дуэль Онегина и Ленского и ее видимая причина, которая не подчиняется логике сегодняшнего дня. Допустим, Ольга танцует с Онегиным, другом своего жениха, Татьяна тоже танцует с Ленским, женихом своей сестры. Ну и что? На балах все танцуют со всеми. Однако, предполагает, например, анонимный блогер[68], Ленский что-то такое знает об Онегине и подозревает, что танцами дело не ограничится. Что же может знать Ленский? Фантазия блогера крадется вслед за Татьяной, когда она во время гулянья по окрестностям набредает на дом Онегина. Там фантазия разыгрывается: «Воспользовавшись молодостью и неопытностью Татьяны, чувства которой подогревались французскими романами, он встретился с ней тайно у себя в имении и овладел ею. А Ленский, который был частым гостем у Онегина, случайно стал свидетелем их отношений»[69]. Жениться Онегин не собирался; поэтому после письма Татьяны, соблазненной им, сурово ответил ей на ее письмо.

Строфа из романа служит сочинителю прямым подтверждением случившемуся:

Как он умел казаться новым,

Шутя невинность изумлять,

Пугать отчаяньем готовым,

Приятной лестью забавлять,

Ловить минуту умиленья,

Невинных лет предубежденья

Умом и страстью побеждать,

Невольной ласки ожидать,

Молить и требовать признанья,

Подслушать сердца первый звук,

Преследовать любовь, и вдруг

Добиться тайного свиданья…

И после ей наедине

Давать уроки в тишине![70]

Соблазнив Татьяну, Онегин опасается, что Ленский может проговориться и тогда наказания не миновать. Потому-то Онегин и мстит другу. «Понятен страх Ленского за Ольгу, которая еще совсем ребенок, понятно и слово “развратитель”, обращенное к Онегину… Ведь он не остановится на одном преступлении. Ему нужно “убрать” случайного свидетеля. И что же он делает? Лицемерно, хладнокровно заставляет Ленского поверить, что теперь намерен овладеть и Ольгой. И бедному Ленскому ничего не остается, как вызвать бывшего друга на дуэль»[71].

Но, допустим, это всего только вольная интерпретация, которую можно легко опровергнуть; вторгаясь в текст, она изменяет мотивы и поступки персонажа, но не претендует на радикальное продолжение романа.

Но есть и множество настоящих продолжений – и в стихах, и в прозе, отвечающих на вопрос, что случилось с героями после финальной сцены. Это одновременно и сиквелы, и фанфики, продолжения сюжета, написанные юными любителями.

В одном из продолжений романа «Евгений Онегин» разрабатывается сюжет о том, как порознь, но одинаково страдают разлученные решением Татьяны герой и героиня. Оба мучаются, скрывая свои чувства под маской равнодушия, оба тяготятся жизнью, оба терзаются бессмысленностью существования без любви. Наконец Татьяна просит у мужа разрешения навестить родную деревню. Они едут вместе в опустелый дом. Однажды Татьяна долго не возвращалась из сада, муж пошел на поиски и увидел страшную картину: его жена лежала в мокрой траве, бездыханная, умиротворенная. Не в силах пережить смерть жены, генерал застрелился. Онегина тоже влечет в тот сад, где «счастье было так близко», и там Ольга Ларина рассказывает ему о трагической судьбе сестры. «От таких известий сердце Евгения разбилось, и он покончил с собой»[72]. Трагический финал: три смерти в сиквеле современных сочинителей.

Но все же большинство сиквелов не столь кровожадны. Авторы, подражая «онегинской строфе», дают прожить обоим героям долгую жизнь, до старости.

Те времена, когда Евгений,

(Онегин – тот, кто вам знаком)

Жизнь доживал без откровений

Седым капризным стариком.

В те времена в годах преклонных

Страдала от ночей бессонных,

Без повода частенько плача,

Косы остатки в чепчик пряча,

В шаль зябко кутаясь зимой,

Уже лет десять, как без князя,

В последней долгой жизни фазе,

Татьяна Ларина, друг мой.

В те времена, в январский вечер,

Героев состоялась встреча[73].

Герои встречаются на балу у старушки Ольги Лариной, уже прабабушки, и оба, в старческой дряхлости, засыпают в креслах и видят сны, будто они муж и жена…

Это, пожалуй, самое щадящее продолжение. Другие авторы не видят ни единого шанса на жизнь ни для Онегина, ни для Татьяны. Избавление только в смерти. Странно, что только в ней несчастный Евгений ищет спасение, и что у авторов продолжений этой романной истории даже и мысли не возникает о возможности новой любви у еще совсем молодого героя.

О, смерть, ты к нам так благосклонна

И преданна ты нам всегда,

И лучший друг, когда у склона

Нависнет новая беда.

В Евгении ты так красива,

В нем чувствуется твоя сила,

Твоя свобода, твоя вечность

И мертвой жизни бесконечность.

Онегин мертвый. Он свободен.

Но так же будет он любить,

Ибо любовь нельзя убить.

Для жизни мой герой не годен.

Конец. Спасибо вам, друзья.

Теперь прощаюсь с вами я[74].

По-видимому, сознание «продолжателей» романных историй не успокаивается: ведь роман как будто окончен, а герои живы и молоды; у них вроде бы вся жизнь впереди, но неужели они будут ее длить без любви?

IV

Книга украинского писателя, автора криминальных боевиков, Александра Золотько «Анна Каренина-2», изданная в 2013 году в «Алькор Паблишерс» (480 стр.), можно назвать и причудливым вариантом сиквела, и постмодернистским пастишем, и бриколажем. В любом случае, это имитация, нечто вторичное: дерзкая игра автора с историей и литературой.

Книга (краткое ее изложение, анонсированное в электронных библиотеках как киносценарий[75]) построена на простом художественном приеме: рамки самого известного русского любовного романа XIX века раздвигаются, а по сути дела, взрываются; судьбы героев переплетаются с судьбами героев других романов, чьи рамки также взрываются: романные миры, существующие вообще-то изолированно, на самом деле открыты для любого вторжения – независимо от места и времени действия, независимо от адреса проживания героев. Всё взаимодействует со всем, герои романов с историческими лицами, все границы подвижны и проницаемы, поколенческие различия принципиально стерты.

Героиня «второй» «Анны Карениной» – дочь Анны Аркадьевны от Алексея Вронского, то есть Анна Алексеевна, но носящая фамилию не отца, а, по законам Российской империи, фамилию мужа своей покойной матери. Оставшись полусиротой, а фактически полной сиротой, ибо Вронский, уехавший после гибели возлюбленной на войну с турками, вернувшись, поселился в Симбирске, свел знакомство с персонажами полусвета и запил. Маленькая Анна воспитывается в доме Алексея Александровича Каренина вместе со своим единоутробным братом Сережей Карениным, который с ней нелюбезен и строг; по его мнению, именно она виновата в гибели матери. Он постоянно грозит ей, что отец его, Каренин, оставит ее без наследства и средств к существованию, что, как только она подрастет, окажется на улице.

В доме Карениных романа об Анне Аркадьевне нет, но ее дочь Анна все же смогла каким-то образом его прочитать. Узнав историю своей матери, она задумала отомстить отцу, Алексею Вронскому, одиноко и бедно живущему в Симбирске. Когда в 1887 году (здесь хронология подводит автора: Анне не более 10 лет) умирает Каренин и его сын таки выгоняет Анну из дому, она покупает билет на поезд и едет к отцу, прихватив выкраденный из дома Карениных револьвер.

К моменту приезда дочери Вронский успел познакомиться и вступить в тесное общение со странной парой бывших каторжан, недавно освобожденных по амнистии. Мужчину зовут Родион Раскольников, его молодую подругу – Катя Маслова, оба стали героями разных романов, что очень нравится Вронскому. Катя Маслова, бывшая проститутка, убившая своего любовника, завидует обоим – сожителю Раскольникову (ныне вдовцу, постаревшему и подурневшему) и новому знакомому; сама ведет дневник и отправляет листки дневника в Ясную Поляну. Вронский, сохранивший остатки столичного лоска, нравится ей куда больше, и она, не раздумывая, сближается с ним.

Теперь уже и Раскольников одержим жаждой мести счастливому сопернику – остается только найти исполнителя. Выбор падает на семнадцатилетнего гимназиста Володю Ульянова (здесь хронология безошибочна), брат которого казнен за покушение на царя. Гимназист, читавший роман о Раскольникове, сочувствует ему; выстрелив из рогатки свинцовым шариком в висок, убивает Вронского. Именно в этот момент на извозчике подъезжает Анна-младшая: месть ее опоздала. Из уважения к матери гимназиста, уже потерявшей одного сына, в свидетельство о смерти Вронского городские власти вписывают апоплексический удар.

Тем временем Анна знакомится в гостинице с неким купцом и уплывает с ним на пароходе, а беременная от Вронского Катя Маслова, оставшись одна, пребывает в отчаянии, но к Раскольникову возвращаться не хочет. Родив, подбрасывает новорожденную дочь в бедную еврейскую семью по фамилии Каплан, а сама кончает жизнь самоубийством. Еврейская семья приняла подкидыша; теперь это Фанни Каплан (по отцу графиня Вронская), которая со временем узнает, кто виноват в убийстве отца. Подрастая, она все больше мечтает о мести.

Анна-младшая проводит свою молодость в пьяных кутежах, меняя одного купца на другого, третьего, четвертого. Задумываясь порой о своей непутевой жизни, она приходит к выводу, что во всем виноват Лев Толстой – и в том, что погибла мать, и в том, что брат выгнал ее из дому. Несчастная женщина решает убить писателя и отправляется в Ясную Поляну, послав по дороге телеграмму с угрозой. Толстой понимает, что это не шутка, и спасается бегством, намереваясь затеряться и спрятаться, однако по дороге простужается и умирает.

Анна опять опоздала, ее снова преследуют привычная разгульная жизнь, вино и купцы.

Но вот наступил 1917 год, и Анна, очнувшись от пьяного загула, узнает, что во главе революции, которая произошла в Петербурге, стоит убийца Вронского, бывший гимназист из Симбирска. Значит, такую революцию нужно принять. Анна уходит из города, занятого белыми, и присоединяется к отряду красных, которым командует Василий Иванович Чапаев; она ухаживает за бойцами, стирает им, готовит еду, а когда нужно, ложится к пулемету. В отряде, выросшем в дивизию, ее называют Анна-пулеметчица. «Глядя на нее, комиссар отряда Фурманов говорит: “Напишу роман, обязательно о ней расскажу, только придется фамилию изменить, а то не поверят. И помоложе сделаю”»[76].

Тем временем Фанни Каплан выросла и, не отказавшись от своей мечты, в 1918 году настигла Ульянова-Ленина возле завода Михельсона. Со словами: «Помни о смерти моего отца», – девушка выстрелила в вождя из браунинга. Ее схватили, допросили, без суда приговорили к расстрелу и через несколько дней приговор привели в исполнение – по-видимому, хотели скрыть, что в юности вождь был убийцей, исполнителем заказа.

В ходе Гражданской войны погибает штаб Чапаева и он сам. Из его дивизии в живых остается только Анка-пулеметчица – ее опознал и пощадил командир белых – Сергей Каренин, ее брат.

Как только закончилась Гражданская война, Анна поселяется в Москве, мечтая почаще видеть Ленина, но когда в 1924 году вождь умирает, жизнь ее теряет смысл. В поисках пропитания она нанимается к состоятельным людям в домработницы. «Однажды, сходив в лавку за подсолнечным маслом, она идет домой и на трамвайных рельсах вдруг вспоминает о смерти своей матери. Приближающийся трамвай кажется ей тем самым поездом. В ужасе Анна бежит, выронив бидон с подсолнечным маслом на трамвайной линии возле Патриарших прудов…»[77]

Так дочь Анны и Вронского в становится той самой булгаковской Аннушкой, которая пролила масло…

В Эпилоге романа, который возвращает читателя к началу событий (то есть является прологом), эта связь нарочито продемонстрирована:

«Середина 19-го века. Москва. На вокзал прибывает поезд, которого на перроне дожидаются Стива Облонский и Вронский.

Вронский входит в вагон и сталкивается с Анной Карениной. Она как раз заканчивает разговор с попутчиком, и Вронского поражает ее внешность и манера разговаривать.

Попутчик Карениной, немного прихрамывая, выходит из вагона, опираясь на трость с серебряной рукоятью в виде головы пуделя.

Он долго стоит в тени вокзала и наблюдает, как Вронский смотрит вслед Анне Карениной и как Анна бросает на Вронского быстрые заинтересованные взгляды.

Попутчик чуть хмурит глаза, они у него разного цвета:

– Ну что ж, Михаил Александрович Берлиоз, время пошло́»[78].

Авторская фантазия, сталкивающая исторические лица с литературными персонажами из разных русских романов, превращает пространство книги в перенасыщенный абсурдистский трэш с массой второстепенных персонажей, шпионских интриг, фантастических домыслов, причудливых сближений. Сюжет держится на одном стержне – имени «Анна»: она и дочь Карениной, она и Анка-путеметчица, она и домработница Аннушка из «Мастера и Маргариты».

Сетевые читатели резонно иронизируют: «Нужно проработать линию до наших дней. Во время Второй мировой войны она принимает фамилию Франк и пишет “Дневник Анны Франк”. Или вспоминает спасенного на фронте белогвардейца Гумилева и начинает писать стихи под псевдонимом Ахматова»[79].

«“Анну на шее” забыли! – укоряет автора другой читатель. – Через нее можно ввести в ваше повествование Чехова, от Чехова (через Ольгу Чехову) протягивается логическая цепочка к Гитлеру, а через Ольгу Книппер-Чехову тянется цепочка к Сталину. Таким образом, Чехов оказывается истинным тоталитарным кукловодом двадцатого века, который из зависти к славе Толстого отвергал его человеколюбивое учение. В общем, тут есть чем поиграть»[80].

Иными словами, художественный прием нанизывания на имя одной романной героини судеб всех других женщин с этим именем, независимо от того, в каком времени они живут, в какой роман помещены и в какой исторической реальности обретаются, делает пространство романа безразмерным, обессмысливая весь замысел. Ведь были еще королева Франции Анна Австрийская, Анна Болейн английская, русская императрица Анна Иоановна, Анна Византийская, Анна Новгородская, донна Анна из «Дон Жуана», Неточка (Анна) Незванова у Достоевского, Ася (Анна) у Тургенева, Анна Снегина у Есенина и бесчисленные современные Анны – певицы, актрисы, кинозвезды.

Единственное, о чем стоит задуматься в связи с этой постмодернистской затеей, – о взаимоотношениях автора и персонажей: всегда ли оправдан авторский произвол в решении судьбы героя – жить ему или погибать; всегда ли прав автор, обрекая героя на смерть. Ведь персонажи под пером автора обретают свою волю, суверенность, свой жизненный выбор. А тут их волю перешибает воля автора, и герой совершает безрассудные поступки, идет убивать кого-нибудь или убивает себя. Недаром Анна Каренина-младшая хочет мстить писателю Льву Толстому за то, что он послал на смерть ее мать, едет в Ясную Поляну убивать ее хозяина, и Толстой, узнав о намерениях своей героини, спешно бежит из имения и умирает в дороге (такова, оказывается, тайна его внезапного ухода из дома, которая вот уже столетие волнует биографов, историков литературы и читателей). Ведь мог бы писатель пощадить свою героиню, придумать какой-нибудь другой, более гуманный исход судьбы.

А выходит так, что и Анна Каренина оказалась плохой матерью своему сыну Сереже и своей маленькой дочери Ане, оставив их на произвол судьбы, но и Лев Толстой тоже оказался плохим отцом своим героям, жестоко распорядившись их судьбами. А что если герои оживут и предстанут перед автором как его судьи? И Анна Аркадьевна не захочет бросаться под поезд, а перед этим и Вронский не поедет к матери в тяжелый для Анны момент, а останется с ней, и их любовь вспыхнет с новой силой…

Однако хозяином положения все равно всегда остается автор-демиург – герои бессильны и бесправны перед его всепобеждающими решениями.

Факт тот, что все сиквелы, приквелы, пастиши и бриколажи, все мэшап-проекты как мозговой штурм классических романов могут появляться на свет и жить в книгах и на экране, питаясь соками, образами, идеями литературных подлинников. Без них – они неразличими и неинтересны; и только в привязке к литературному оригиналу имеют шанс обратить на себя мимолетное внимание и, просуществовав мгновение, уйти в небытие.

Резонно поставить вопрос так: допустим, автор второй «Анны Карениной» задался благородной целью рассказать о тяжкой судьбе женщины на переломе эпох, в разгар войн и революций, лишенной матери и отца, семейных связей, вынужденной продавать себя купцам, одержимой идеей мести всему свету, влюбившейся в вождя революции только потому, что он смог когда-то убить по ее заказу ее же родного отца. Почему в таком случае этот автор не написал оригинальный сценарий, почему надо было цепляться за толстовский роман и его героев?

Ответ напрашивается: потому что с тем уровнем мастерства и с тем качеством текста, с каким написан сиквел «АК-2», образ героини, носи она не чужое, толстовское, а свое имя, был бы обречен на полный провал. Встреть ее отец, только не Алексей Вронский, а персонаж с другим, не толстовским именем, в городе Симбирске любую другую пару бывших каторжников, а не Катюшу Маслову и Родиона Раскольникова, читатель наверняка пропустил бы мимо сознания эту сюжетную линию и не ощутил бы «прикола». То же самое и с другими приключениями персонажей, будь то Чапаев или Ленин, Фанни Каплан или Фурманов, не говоря уже о второстепенных и третьестепенных лицах, вскользь упомянутых а тексте «АК-2».

Но этот бриколаж (сочетание несочетаемого, арт-объект, созданный из подручных средств) не подлежит сколько-нибудь серьезной аналитике, ибо существует, подчиняясь правилу: пусть смеются, пусть ругают, лишь бы заметили.

Кажется, эту свою задачу киносценарий «АК-2» выполняет. Слово за экранизацией.

Глава 2. Приключения сюжета. Вольные адаптации «Шерлока Холмса». «Кроткая» в «Клетке»

Понятие «сюжет» (от французского sujet, буквально «предмет») – основа формы и базовая схема произведения, последовательность и связь событий, происходящих в художественных произведениях литературы, драматургии, кино, театра, выстроенных по определенным правилам, совокупность отношений персонажей.

Сюжет как содержательно-формальный элемент, включающий в себя экспозицию, завязку, развитие действия, кульминацию, развязку, постпозицию, а также, в некоторых произведениях, пролог и эпилог – та часть формы, которая при театральных и кинотрансформациях может подвергаться серьезным изменениям. В работе экранизатора с литературным сюжетом как раз и уместно помнить о киноязыке, который воспринимает ход событий в литературном произведении по своим, кинематографическим, а не по литературным законам. Театральная постановка или экранизация, взявшие за основу литературный источник, могут распоряжаться прологом и эпилогом, завязкой и развязкой, строить развитие действия существенно иначе, чем в оригинале.

Среди множества картин, где сюжетные ходы были адаптированы к искусству кино и в той или иной степени разошлись с литературной основой, одна экранизация выделяется особенно – радикальным, на первый взгляд, отказом от сюжетной основы литературного первоисточника. Речь пойдет об одной из последних версий знаменитых «Записок о Шерлоке Холмсе», британском телесериале «Sherlock» компании Hartswood Films. В июле и августе 2010 года были показаны три эпизода (каждый по 90 минут) первого сезона. Второй сезон был показан в январе 2012 года, третий – в январе 2014, Премьера четвертого сезона состоялась в январе 2017 года. Уже известно, что сериал продлен и на пятый сезон. В России все четыре сезона телесериала транслировались Первым каналом[81].

I

Сериал был заявлен как вольная, и даже чересчур вольная адаптация произведений Артура Конан Дойла о частном сыщике Шерлоке Холмсе и его напарнике, докторе Джоне Ватсоне. Однако картина начинается традиционно: консультирующий детектив Шерлок Холмс, стесненный, по-видимому, в средствах, подыскивает себе соседа по квартире и знакомится с Джоном Ватсоном – военным врачом, вернувшимся с войны из Афганистана. Холмс производит на Ватсона сильное впечатление, рассказав ему подробности о нем самом – о военной службе доктора и характере его ранения. Они поселяются у пожилой домовладелицы и начинают вместе вести дела по раскрытию самых сложных преступлений – таких, в разгадке которых бессилен сам Скотланд Ярд.

Действие, однако, перенесено из XIX в XXI век. Осовременив известнейший детективный цикл, создатели сериала оставили неизменными, помимо завязки (знакомства детектива с будущим напарником и совместным поселением), и место действия – страну, город, улицу, дом: Англию, Лондон, Бейкер-стрит, № 221b. Неизменными остались и имена центральных персонажей: Шерлок Холмс, доктор Джон Ватсон, домовладелица миссис Хадсон, брат Шерлока Холмса Майкрофт Холмс, инспектор Скотланд Ярда Лестрейд, «та женщина» Ирэн Адлер, профессор-злодей Джеймс Мориарти.

Сценаристы Стивен Моффат и Марк Гэттис, полагая, что большинство телевизионных адаптаций «слишком благоговейны и слишком скучны», все же так или иначе считались не только с литературным оригиналом – «Записками о Шерлоке Холмсе», но и с некоторыми ранее снятыми историями о самом известном детективе. Интересоваться его приключениями кинематограф начал еще на заре своего существования – первая известная картина о сыщике, «Шерлок Холмс озадачен» («Sherlock Holmes Baffled») американского режиссера Артура Марвина, датируется 1900 годом. В течение целого столетия кинематографисты США, Великобритании, Германии, позже Дании, Италии, Франции, СССР, Японии, Австралии, Бельгии, Канады, Люксембурга, Украины, России экранизировали сочинения сэра Артура Конан Дойля о Шерлоке Холмсе, давая названия своим картинам или по имени главного героя, или по названию самих историй. Так появились самые разнообразные «Шерлоки Холмсы и…», «Собаки Баскервилей», «Голубые карбункулы», «Сокровища Агры». Всего было снято более сотни картин, разного художественного качества и разной степени адаптации. Интерес не угасает, шерлокиана продолжается, репертуар ее расширяется, фильмы, сериалы, анимация, компьютерные игры множатся.

Цель авторов британского сериала была заявлена во всеуслышание: показать, какими могли бы стать герои Конан Дойля сегодня. Сценаристы стремились высвободить Шерлока Холмса из «искусственного викторианского тумана» и выстроить его образ без курительной трубки, твидового пиджака и фирменной кепки, но с длинным темным пальто в талию и с поднятым воротником, с ноутбуком, смартфоном, скоростным Интернетом, никотиновыми пластырями. И в самом деле: новый Шерлок Холмс в исполнении известного британского актера Бенедикта Камбербэтча пользуется, наряду с прежними методами наблюдения, анализа и дедукции, новым поколением гаджетов и современными технологиями – отправляет и получает SMS-сообщения, ведет активный поиск сведений в Интернете, руководствуется спутниковой системой навигации GPS. По мнению авторов сериала, это нисколько не нарушило образ знаменитого детектива – ведь персонаж Конан Дойля тоже пользовался новейшими технологиями своего времени и проводил химические эксперименты в лабораторных условиях.

«Я не психопат, а высокоактивный социопат. Выучи, наконец, термины», – говорит о себе доктору Ватсону герой Камбербэтча в первом эпизоде первого сезона («Этюд в розовых тонах», «A Study in Pink»). Как социопат Шерлок Холмс британского сериала – личность, не соответствующая социальным нормам, импульсивная, раздражительная, порой агрессивная, неспособная поддерживать ровные и вежливые отношения (не говоря уже о любезностях) и формировать привязанности. Шерлок то и дело демонстрирует бессердечие и равнодушие к чувствам других, пренебрегает социальными правилами и обязанностями; способен взбеситься при отсутствии новых криминальных впечатлений и новых уголовных дел («Скучно! Скучно!») и не способен чувствовать свою вину в том случае, если действительно виноват перед близкими. Однако самохарактеристика (социопат) очень часто не оправдывается реальным положением дел: Шерлок XXI века может быть (и бывает!) чутким, дружелюбным, трогательным, самоотверженным и даже романтичным.

Сценаристов подкупили такие качества актера Бенедикта Кам-бербэтча, как его способность играть роли эксцентричных, гениальных мужчин с холодной головой, техническим складом ума и определенной долей аутизма – когда возникают трудности в общении и взаимодействии с другими, обычными, «нормальными» людьми.

Сам актер не раз объяснял, как тяжело играть Шерлока Холмса – современного высокоактивного супергероя: скорость его мышления огромна, соображать приходится невероятно быстро, нужно быть на шаг или на два впереди и зрителей, и партнеров по фильму – вообще всех людей с нормальным интеллектом. «Я вовсе не такой интеллектуал, как герои, которых мне приходится играть», – заявил актер в телевизионном блиц-интервью на церемонии вручения премии «Оскар» в феврале 2015 года: на эту главную мировую кинематографическую премию была номинирована картина «Игра в имитацию», историческая драма о гениальном британском математике и криптографе Алане Тьюринге, которому удалось взломать секретный код нацистской шифровальной машины Энигма во время Второй мировой войны: Тьюринг (Б. Камбербэтч) создал машину «Кристофер», контр-Энигму, а правительство Великобритании держало сведения об этой выдающейся победе втайне даже от партнеров по Антигитлеровской коалиции. Понятно, почему Камбербэтч был единственным человеком, которого создатели сериала видели в роли Шерлока.

Подбирая актеров на второстепенные роли, создатели картины тоже вовсе не стремились разрушать основы оригинала: прежним, привычным остался доктор Джон Ватсон (Мартин Фримен), который с азартом включается в опасные игры своего соседа по квартире; брат Шерлока, Майкрофт Холмс (Марк Гэттисс), показан в целом таким, каким он выведен в литературном оригинале: малообщительный высокопоставленный член правительства, посещающий мужской клуб «Диоген» и имеющий сложные отношения с братом, обладающий более высоким интеллектом, чем Шерлок, но прячущий его за плотной ширмой немногословия. Миссис Хадсон (Уна Стаббс), домовладелица, так же мила и внимательна к обоим жильцам, заботится о них, принимает их проблемы близко к сердцу. Ей, однако, придумана «биография»: бывший ее муж заведовал наркокартелем, сама она в молодости была «экзотической танцовщицей» (то есть стриптизершей).

Много фантазии понадобилось сценаристам для создании образа суперзлодея, «Наполеона преступного мира», профессора Джеймса Мориарти (Эндрю Скотт). Пожилой худой седовласый персонаж, с внешностью пресвитерианского проповедника, каким Мориарти предстает у Конан Дойля, превращается в сериале в молодого суперзлодея-психопата. Сценаристы не хотели повторять популярные клише, и потому Мориарти трансформировался в гениального безумца – две стороны одной и той же сущности бесстрашного непредсказуемого авантюриста. Консультирующий преступник (самый опасный преступный ум, который когда-либо был явлен миру) хочет найти себе достойного соперника и находит его в лице Шерлока Холмса. Как паук плетет паутину, так Мориарти расставляет ловушки, заставляя Шерлока играть по своим правилам. Мориарти умеет ловко уходить от любых преследователей, примеряет на себя множество ролей. Во время выступления на процессе против Мориарти судья задает Шерлоку Холмсу вопрос: «Как вы можете описать этого человека, его характер?» Шерлок отвечает: «Первая ошибка. Джеймс Мориарти не человек, а паук. Он в центре преступной паутины, в его хищных лапах огромное количество нитей, и он абсолютно точно знает, как они действуют, каждая из них, все до единой…» Вот что говорит о себе сам Мориарти во время чаепития у Холмса на Бейкер-стрит: «Я любую дверь могу отворить с помощью нескольких строк компьютерного кода. Он открыл для меня все банковские счета. Для меня секретность уже не существует. Я знаю все секреты… ядерные коды… я могу взорвать страны НАТО в алфавитном порядке. В мире замков обладатель ключа – король». Любопытен разговор Шерлока и Мориарти на крыше здания: «Всю свою жизнь я гнался за драйвом, ты был лучшим драйвом, а теперь я его лишен, потому что сокрушил тебя. И знаешь, в конечном итоге… было легко. Придется снова забавляться заурядными людьми, получилось, что ты тоже зауряден, как и все они». Мориарти как абсолютное зло если и демонизирован, то совсем не в привлекательном, а в отталкивающем смысле.

Для картины понадобились и выдуманные персонажи, которых в текстах Конан Дойля нет. Так был придуман образ патологоанатома из госпиталя Святого Варфоломея Молли Купер (Луиза Брили), милой, застенчивой и нерешительной девушки, влюбленной в Шерлока Холмса, всегда готовой ему помочь, чем он периодически пользуется. В третьем эпизоде второго сезона «Рейхенбахский водопад» («The Reichenbach Fall»), когда Холмсу понадобится сымитировать свою смерть, Молли Купер окажется ключевым и до конца скрытным организатором смертельной имитации.

Итак, сочетание бережного подхода к литературному оригиналу, сохранение места действия, основной коллизии и существа конфликта, верность главным характерам – вместе с новыми, радикально осовремененными сюжетными ходами и персонажами; использование устойчивых, узнаваемых деталей и встраивание незнакомого содержания в хорошо известное дает замечательный эффект узнаваемости общей картины мира в «Записках о Шерлоке Холмсе», текста с мировой известностью. Собственно говоря, все повороты сюжета в сериале, как бы ни назывались эпизоды, опираются на литературный первоисточник.

«Этюд в розовых тонах» (фильм) опирается на «Этюд в багровых тонах» (книга). «Слепой банкир» – на рассказ «Пляшущие человечки». «Большая игра» – на рассказы «Последнее дело Холмса» и «Чертежи Брюса-Парнингтона». «Скандал в Белгравии» – на «Скандал в Богемии». «Собаки Баскервиля» – на повесть «Собака Баскервилей» и рассказ «Дьяволова нога». «Рейхенбахский водопад» – на рассказ «Последнее дело Холмса». «Пустой катафалк» – на рассказ «Пустой дом». «Знак трех» – на повесть «Знак четырех». «Его прощальный обет» – на рассказы «Человек с рассеченной губой», «Его прощальный поклон», «Конец Чарльза Огастеса Милвертона».

Лондонское общество Шерлока Холмса, самый строгий критик всех мировых экранизаций и переделок литературного оригинала, отмечало, что не ожидало от сериала сколько-нибудь положительного результата, но было чрезвычайно обрадовано, увидев, как удачно смешиваются и подгоняются под современный век детали оригинальных историй писателя. И самое главное: популярность сериала «Шерлок» привела в англоязычных странах к возобновлению продаж оригинальных произведений Конан Дойла. Критика писала о сериале как о познавательной картине, ни разу не отступившей от духа и блеска оригинала, как о картине, которая, несмотря на смену времени и декораций, оказалась поразительно близкой к книге во всех важных пунктах. Рецензенты не отказывали себе в удовольствии сравнивать все эпизоды картины с первоисточником. И вот солидарный вывод: Шерлок Холмс и его легендарная аура и его уникальная харизма продолжают существовать, пока зритель опознает героя, то есть пока он остается самим собой – эгоцентричным, холодным, расчетливым, непредсказуемым, в совершенстве понимающим логику и психологию преступников. Холмс из нового британского сериала блестяще точен, несмотря на то, что его сделали моложе, переселили в XXI век и снабдили современными гаджетами.

II

Новый российский сериал «Шерлок Холмс» (режиссер Андрей Кавун, группа сценаристов, 2013)[82] во многом подтвердил этот вывод. В картине были сохранены время и место событий литературного оригинала (Лондон конца XIX в.), но создана альтернативная версия сюжетных линий. «Пять историй мы написали с нуля. Причем ни один рассказ Конан Дойла мы не брали впрямую, у нас не будет ни одной чистой экранизации»[83], – рассказывал режиссер картины. Восемь двухсерийных историй были составлены из нескольких рассказов Конан Дойля, как уже известных, так и тех, которые не были экранизированы ранее и выглядели «узнаваемо-неузнаваемо». Одно из достоинств сериала режиссер видел в том, ни одна из историй не пересказана в лоб: одно переписано, другое вывернуто наизнанку, третье додумано, к четвертому придуманы неожиданные любовные линии.

Учитывая, что с начала 1980-х годов в российском культурном пространстве весьма успешно существует одноименный телесериал Игоря Масленникова, который регулярно показывают по телевидению и который воспринимается зрителями как культовый, эталонный фильм, новая интерпретация не могла не вызвать пристальное и ревнивое внимание критиков и любителей шерлокианы. Тем более, что сценарии фильмов Масленникова весьма близки к сюжету книги и отличались от нее лишь второстепенными сюжетными линиями (так, в повести «Собака Баскервилей», по сравнению с фильмом, семейное предание – документ XVIII века о Хьюго Баскервиле изложен более подробно, дано больше деталей о жизни Чарльза Баскервиля и о том, как он сколотил состояние). С другой стороны, в этой повести нет многих деталей, которые создали атмосферу и колорит фильма.

На фоне эталона любая новая экранизация оказалась бы спорной. Так и случилось. Существенное отличие новой переделки в перераспределении ролей: на первый план выходит доктор Джон Хэмиш Уотсон (Андрей Панин), отставной офицер военно-медицинской службы, ветеран Кандагара, списанный по ранению из пятого Нортумберлендского полка на скромную пенсию (11 шиллингов и 6 пенсов в день). Доктор прибывает в Лондон, чтобы заняться частной практикой, но благодаря случайной встрече в первые же часы своего визита в столицу втягивается в дела своего соседа по квартире, Шерлока Холмса, и становится к тому же писателем, создателем историй о частном детективе. Доктор Уотсон – меткий стрелок, владеет навыками бокса, вызывает к себе сердечную симпатию домовладелицы миссис Хадсон, которая в картине показана не ветхой старушкой и даже не солидной дамой, а молодой и привлекательной женщиной (Ингеборга Дапкунайте). Симпатия закончится законным браком.

Из Афганистана времен третьей англо-афганской войны (1879–1881) потянется нить одной из придуманных детективных историй: главный злодей, сослуживец Уотсона Тадеуш Шолто, спасший некогда доктора от смерти, ныне убивает по политическим соображениям малолетнего индийского принца. Уотсон, облачившись в военную форму, при боевых наградах и в окружении старых товарищей, офицеров-отставников, произносит обвинительную речь, вызывает убийцу на дуэль и не промахивается. Шолто тоже успевает произнести гневную тираду, где негодует по поводу засилья мигрантов, которые «режут своих баранов на наших площадях». Борьба с мигрантами, которых, по версии фильма, с каждым годом в Лондоне 1890-х становится все больше, – здесь трактуется как тяжкое бремя белого человека.

Антураж и декорации картины, помещенной в свое историческое время, разительно отличаются от благопристойной и уютной викторианской Англии, изображенной в фильмах И. Масленникова. Съемки нового сериала проходили в Санкт-Петербурге и его окрестностях – в Кронштадте, Царском Селе, Гатчине и в Выборге; но сконструированный Лондон получился грязным, мрачным, с бездонными лужами и конским навозом на мостовых; с уродливыми типами – всклокоченными беззубыми кэбменами, ютящимися в деревянных ночлежках-бараках, и мерзкими харями в кабаках. Повсюду – реализм действительной жизни, в самых откровенных и отвратительных ее проявлениях. Драки, погони, убийства заполняют сериал до краев.

Про «русского» Шерлока Холмса – Игоря Петренко не скажешь, что он высокоактивный социопат, как его победительный британский коллега Бенедикт Камбербэтч. Русский Холмс – молодой, дерзкий, вспыльчивый, закрытый, неуживчивый, эксцентричный, неряшливый, с наркотической зависимостью. В каждой серии нуждающийся в заработке Уотсон пытается продать издателю (Александр Адабашьян) рассказ о своих с Шерлоком приключениях и ради денег соглашается вносить исправления, которые от него требует редактор. Под пером доктора Шерлок Холмс терпит новые превращения… «Истинный» образ неминуемо должен потеряться между картинкой, которую зритель видит, и описанием, которое он прочтет, когда Уотсон его напишет, намекая, таким образом, что в литературную версию изначально верить не стоит, надо доверять картинке, своим глазам.

Русская критика отнеслась к «своему» Холмсу с большой дозой негатива и недоверия: за откровенное неуважение к западной классике, за неумение интересно придумать сюжетные ходы, за низменность мотивов поведения персонажей, за то, что показывают Англию конца XIX века как Россию 1990-х. А также за тенденциозное идеологическое осовременивание иных монологов (так, Шолта в третьей серии картины в гневе произносит знакомые по нашим временам слова: «Приезжие скоро тут будут жить, как дома»). «Холмс и Ватсон идеально соответствуют тому типу полубандита полумента, который был выращен на наших киностудиях. Кажется, сейчас Ватсон скажет Холмсу: “Сашка, это ты мента завалил? Ну, который с дочерью губернатора отжал завод у ивановских? Мне Люда все рассказала”. – “Люда? Она не в тюрьме?..” – “Ивановские ничего не знают”. – “А я откуда знаю?” – “Да, а откуда ты знаешь?” – “Марго рассказала”. – “Марго? Только не впутывай ее в эту историю. Слышишь?” – “Ты уже впутался в эту историю, майор. Теперь давай думать, как выпутываться”… Это могло бы назваться “Братва-2”, или “Родня-3”, или “Кошмар на Заречной улице”. Это чистая случайность, что все это называется “Шерлок Холмс”»[84].

Было бы, разумеется, несправедливо проигнорировать мнение о новом телепродукте, высказанное Василием Ливановым – «русском» Шерлоке Холмсе 1980-х. Столкнулись две эстетики, два видения, два результата.

«– Василий Борисович, ну и как вам сериал?

– Скучно очень.

– Это что же, единственное впечатление?

– Практически да. Мне было интересно просто потому, что я очень хорошо отношусь к Игорю Петренко, думал, у него есть потенциал актерский.

– Может, просто не его роль?

– Его – не его, как профессионал он в любой роли должен быть органичен. А Петренко абсолютно зажат… Знаете, когда была реклама, я переключил на соседнюю кнопку, и там шел фильм “Счастливчик Пашка” с Игорем в главной роли. Нормальный молодой человек: внутренне свободный, логичный, обаятельный… А здесь, из-за того что зажат и пытается что-то такое изобразить, он не проживает образ. Образ-то не создан! И он не может его создать: не органичен, наигрывает. Не верит в то, что играет. Ищет, за что бы спрятаться, за какой деталью. Вы посмотрите, после каждой фразы он поджимает губы. Или вдруг у него появляется шаловливый такой указательный пальчик, которым он тычет во все предметы вокруг, в партнеров, в себя. А когда не во что ткнуть, поднимает почему-то вверх, вроде как определяет направление ветра…

– Василий Борисович, а может, его зажатость – отчасти и ваша вина? У всех же перед глазами образец.

– Я тут совершенно ни при чем. Есть сэр Артур Конан Дойль, который очень подробно описал своего героя, и любое несоответствие выглядит странным. Равно как и претензии на оригинальность, которые идут вразрез с автором.

– Вы же смотрели «Холмса» с Дауни-младшим? Нет ощущения, что Петренко больше ему подражает, а не вам?

– Уж не знаю, кому они там все подражают. Пытаются нечто вытворить из больших амбиций, а это не соответствует источнику, отсюда всякого рода несуразности. Холмс тут просто какая-то шпана! Я читал интервью режиссера, где он говорит про Холмса с Ватсоном: “Это не джентльмены, это бедные люди”. У него просто в голове полная путаница, потому что “джентльмен” – не финансовое понятие. А он говорит: “Бедные люди, которым трудно платить за квартиру на Бейкер-стрит”. Извините, Бейкер-стрит находится в центре Лондона. Если они бедные, могли бы снимать квартиру где-то на окраине, правда?..

Вообще, викторианская эпоха – это век респектабельности, это железные законы этикета. Не может человек в исподнем появляться перед дамой, это неприлично. А они почему-то без конца появляются в нижнем белье перед дамами. А квартира миссис Хадсон? Это же просто одесская Воронья слободка, что-то из “Ликвидации”. И все персонажи оттуда – абсолютная Одесса!.. Вы знаете, в свое время мне с Би-Би-Си прислали толстенную антологию – все экранизации “Собаки Баскервилей”. Там любые были Ватсоны и Холмсы – тощие, толстые… Были и гомосексуалисты. Ну, до этого режиссер Кавун не додумался, он решил по-другому сделать – соединил Ватсона с миссис Хадсон…

– Кстати, как вам Андрей Панин в роли Ватсона? Говорят, единственное светлое пятно.

– Я уже сказал – это шпана. Они все шпана. Почему, например, Ватсон всех лупит? Это что, Стивен Сигал? Все строится на силе, на насилии, что абсолютно не совпадает с Конан Дойлем. Холмс ведь побеждает силой мысли, железной логикой… Я уж не говорю о том, что сюжет очень путаный – через 10 минут зритель теряет нить, не понимает, что происходит. А раз не понимает, ему становится скучно… В общем, я не понял, что это такое. Есть только претензии, и – несостоятельность этих претензий. В плане выстраивания сюжета, в плане трактовки образа, в плане отображения эпохи…

– К вам создатели сериала за неким советом, консультацией не обращались?

– Ко мне обращался дважды Гай Ричи. Сначала мне позвонили и предложили роль сенатора в его фильме. Спросил: какой гонорар? Говорят: бесплатно. Я сказал, что у меня нет причин делать такие подарки Гаю Ричи. А второй раз он пригласил меня поужинать, но я отказался – ответил, что обычно ужинаю с друзьями. Ну неинтересно мне. Что бы я ему говорил по поводу его картины? Что бы рассказывал?.. А что касается этого фильма – меня приглашали на ток-шоу, посвященное выходу сериала. Говорю: “Вы понимаете, я не видел фильма, понятия о нем не имею. И вообще это неэтично…” И они на вопрос об этичности мне говорят: “А мы вам заплатим”. То есть даже не понимают, о чем я им говорю.

Также они приглашали Стеблова Женю. Он тоже спросил: зачем, для чего? А вы, говорят, будете выступать как эксперт по Конан Дойлю. В общем, какая-то чушь собачья… И теперь я понимаю, почему отказались и Женя Миронов, и Хабенский от работы у Кавуна. Понимаете почему? Это просто говорит об их высоком профессионализме…»[85]

III

Впрочем, мнения разделились, что было вполне ожидаемо. «На самом деле совершенно не важно, насколько правдоподобно или неправдоподобно выглядят нынешние истории про Шерлока Холмса. И уж тем более не важно насколько слизан или не слизан новый Холмс с западных образцов – экранизаций много и не повторяться сложно. Важнее то, что фильм Андрея Кавуна оказался современным высказыванием. Криком души. Викторианская Англия у него – прямая калька с современной России. Понаехавшие из колоний аборигены и бешеный всплеск национализма, одичавшие от нищеты ветераны колониальных войн, занявшиеся разбоем, коррупция, разъедающая правоохранительные органы, королевские кортежи, перегораживающие улицы.

И как вершина сходства – тоска по разрушающимся духовным скрепам в лице доброй старой Англии, которая исчезает прямо на глазах. Это жутко расстраивает доктора Ватсона, который в сериале является носителем этих традиций. Именно герою Алексея Панина принадлежит финальный монолог о традициях, которые необходимо хранить, потому что на них можно строить жизнь. Правда, на фоне того хаоса, в котором герои живут с начала сериала, эти слова выглядят пародией. А если учитывать, что “Шерлока Холмса” показывали на канале “Россия 1”, известном своей защитой традиционных ценностей, даже саморазоблачительной пародией»[86].

Были, однако, и совсем резкие критические высказывания, в основном, в адрес Шерлока Холмса – Игоря Петренко. «Какой-то психопат-истерик с кривлянием и дебильными ужимками, рожами, позами, как-то нехорошо пародирующими если не эмоции и моторику олигофрена средней степени, то уж, что совсем гаденько (локоточек выше головы) – моторику страдающих дцп… Поведение главного героя с точки зрения рядового человека явно ненормально. Чем сценаристы это оправдывают? Не знаю. Может – гениальностью главного героя или его роковой любовью… совершенно чуждой рассказам Конан Дойла – роковой любовной линии Холмса с Ирэн Адлер (Лянка Грыу). Лишнее это, совершенно лишнее, чай не мыльную оперу снимали… В любом случае смотрится плохо, а главное – неубедительно… С культовыми советскими фильмами 1979–1986 годов режиссера Игоря Масленникова с Василием Ливановым, Виталием Соломиным, Риной Зеленой в главных ролях никакого сравнения, российская поделка – в подметки не годится»[87].

Основные претензии к новому «Шерлоку Холмсу», таким образом, укладываются в простую и понятную схему: сюжет крайне запутан, компиляции из литературных историй сбивают с толку, ибо зритель ориентируется все же на книжный оригинал или на экранизацию И. Масленникова, главные герои почти неузнаваемы, вернее, «не совсем такие, как надо». Значит, сценарные опыты с компиляцией (когда к началу одного известного рассказа пристраиваются середина другого, не менее известного, и концовка третьего), тенденциозная отсебятина, которая выглядит как исторический анахронизм (викторианская Англия 1890-х не страдала такими социальными болезнями, как Россия 1990-х), путаница и неясности, снижающие узнаваемость книжных сюжетов и знакомых образов, современным зрителем и критиком воспринимаются как серьезный недостаток, если не провал картины. Неузнаваемость сюжетных линий самого известного мирового детектива, торжество вольностей и дерзостей в его очередной экранизации, а главное, непохожесть культовых персонажей на самих себя – вредят самой идее киновоплощений классической литературы.

…И все же вполне можно представить себе тех читателей (да и критиков), которые с волнением будут наблюдать, как развивается вымышленный роман Шерлока Холмса с Ирэн Адлер. И не только наблюдать, но и умиляться, видя, как преображается сыщик, когда он смотрит на любимую. Они (читатели и критики) даже могут всплакнуть, увидев, как рыдает Холмс, когда «та» – «эта женщина» умирает у него на руках: его лицо в эти мгновения вдруг становится трагически прекрасным, а страдание стирает гримасы сумасшедшинки. Те же самые читатели наверняка будут восторгаться зрелищем счастливой семейной жизни доктора Уотсона и миссис Хадсон – и до возвращения Холмса в Лондон, когда все думали, что он погиб, и после его чудесного возвращения. Да и как можно не восхищаться Мартой Хадсон, которая однажды скажет своему нерешительному мужу: «Мы живем скучно. Я терпеть не могла Холмса, но теперь я возненавидела свою жизнь» – ведь именно эти слова прелестной хрупкой женщины подвигнут доктора к действию. Такие читатели, конечно же, ахнут, когда поймут, что серия, названная «Собака Баскервиля», не имеет никакого отношения к повести Конан Дойля, в которой изложена история сэра Генри Баскервиля и его рода: прибыв в дом на Бейкер-стрит 221b, королева Виктория (Светлана Крючкова) в знак благодарности за филигранное расследование, спасшее честь британской короны, дарит Шерлоку Холмсу своего любимого пса Баскервиля, названного в честь псаря Ее Величества. Быть может, придуманные компилятивные сюжеты и все другие условности рано или поздно заживут своей жизнью и станут свежим источником для следующих киновоплощений.

IV

Серьезно порассуждать о границах интерпретаций уместно и в связи с повестью Ф. М. Достоевского «Кроткая».

…Между октябрьским и декабрьским выпусками «Дневника» за 1876 год внезапно выпорхнул, в обход публицистических обязательств автора, поразительный мужской монолог, какого еще не знала русская литература. Писатель извинялся перед читателями и просил их снисхождения за то, что вместо привычной политики дает лишь повесть, которая заняла весь номер – и будто в голос кричала о неодолимой страсти автора к художественной работе.

«Представьте себе мужа, у которого лежит на столе жена, самоубийца, несколько часов перед тем выбросившаяся из окошка. Он в смятении и еще не успел собрать своих мыслей. Он ходит по своим комнатам и старается осмыслить случившееся, “собрать свои мысли в точку”.

Притом это закоренелый ипохондрик, из тех, что говорят сами с собою. Вот он и говорит сам с собой, рассказывает дело, уясняет себе его… Ряд вызванных им воспоминаний неотразимо приводит его наконец к правде; правда неотразимо возвышает его ум и сердце. К концу даже тон рассказа изменяется сравнительно с беспорядочным началом его. Истина открывается несчастному довольно ясно и определительно, по крайней мере для него самого. Вот тема»[88].

С этого предисловия начиналась повесть «Кроткая», которую автор назвал «фантастическим рассказом», имею в виду его необычную форму: рассказывание длится несколько часов, сбивчиво и урывками; герой то говорит сам с собой, то будто обращается к строгому судье.

Позже литературный мир России и Европы преклонится перед «Кроткой»: ее назовут шедевром, вещью изумительного совершенства; жемчужиной, каких немного есть в мировой литературе; крошечной книжечкой, недосягаемой по своему величию. Однако первые критики, прочитав повесть, обрадовались, кажется, только тому обстоятельству, что «вздорные» политические мысли автора «Дневника» уступили место психологическому этюду. Газетные перья охотно отмечали и редкий талант писателя, и его тонкое мастерство, и самобытную художественную манеру, пусть и несколько «утомительную», с длиннотами и лишними подробностями, и то, что в повести автор легко и свободно становится самим собой. Было очевидно, что в повести о девушке, выбросившейся из окна с образом Богородицы в руках, автор стремился увидеть за скупыми строчками газет злобу дня, то есть и для «Дневника» примечал, отбирал и описывал факты прежде всего как художник[89].

В том же октябре «Дневник» замечал: «Этот образ в руках – странная и неслыханная еще в самоубийстве черта! Это уж какое-то кроткое, смиренное самоубийство. Тут даже, видимо, не было никакого ропота или попрека: просто – стало нельзя жить, “Бог не захотел” и – умерла, помолившись. Об иных вещах, как они с виду ни просты, долго не перестается думать, как-то мерещится, и даже точно вы в них виноваты. Эта кроткая, истребившая себя душа невольно мучает мысль» (23; 146).

Необходимо было понять и «обжить» диковинное происшествие – и оказалось, что для дикого поступка московской швеи одной публицистики недостает, как достало ее, к примеру, для «жеста» 17-летней дочери А. И. Герцена и Н. А. Тучковой-Огаревой Лизы, обмотавшей лицо повязкой с хлороформом и оставившей дерзко-злую предсмертную записку. Достоевский писал в «Дневнике»: «Безобразнее всего то, что ведь она, конечно, умерла без всякого отчетливого сомнения… Значит, просто умерла от “холодного мрака и скуки”, с страданием, так сказать, животным и безотчетным, просто стало душно жить, вроде того, как бы воздуху недостало. Душа не вынесла прямолинейности безотчетно и безотчетно потребовала чего-нибудь более сложного…» (23; 145–146).

Но безвестная «девушка с образом», в своем бунтарском порыве шагнувшая в окно, и ее супруг-мучитель, ростовщик-гусар, хищный тип с мрачным подпольем в душе, со знанием дела цитирующий Гете, потребовали от художника огромного напряжения художественной мысли и воображения. Нужно было сочинить смертельные ловушки для невесты, обрисовать столкновение характеров, надорвавшее оба сердца, привести к роковому финалу, где образ Богородицы с младенцем (тот самый, «домашний, семейный, старинный, риза серебряная золоченая» (24; 8), который Кроткая в заклад принесла и пять рублей за него получила, а Ростовщик к себе в киот под лампадку поставил), оказывался невольным свидетелем и вынужденным фигурантом самоубийства. То есть жертвой: трое шагнули в бездну небытия.

Зачем девушка прыгнула с иконой? Заранее получить прощение от высших сил? Или хотела вовлечь в грех самоубийства Богоматерь и Спасителя?

Гибельную идею господства над смиренно-непокорной гордой бунтаркой Кроткой выражал монолог обезумевшего Ростовщика, так близко стоявшего у райских врат и так бездарно проигравшего и свое счастье, и жизнь жены: «Люди на земле одни – вот беда! “Есть ли в поле жив человек?” – кричит русский богатырь. Кричу и я, не богатырь, и никто не откликается. Говорят, солнце живит вселенную. Взойдет солнце и – посмотрите на него, разве оно не мертвец? Всё мертво, и всюду мертвецы. Одни только люди, а кругом них молчание – вот земля! “Люди, любите друг друга” – кто это сказал? Чей это завет? Стучит маятник бесчувственно, противно. Два часа ночи. Ботиночки ее стоят у кроватки, точно ждут ее… Нет, серьезно, когда ее завтра унесут, что ж я буду?» (24; 35).

Целы ботиночки; цел после падения с высокого этажа на землю образ Богородицы в серебряной ризе (вернулся ли он в киот ко вдовцу-ростовщику? Положили ли во гроб к Кроткой?); «цела» и Кроткая – ничего себе не сломала, не размозжила, только горстка крови, с десертную ложку, изо рта вышло… Перед лицом смерти всё дико, всё неправдоподобно, всё поздно…

Повесть ставила перед читателем множество вопросов, и главный из них – почему шестнадцатилетняя героиня зовется Кроткой? Что означает в контексте повести это имя? Вскоре после знакомства с закладчицей зорко изучающий ее сорокалетний Ростовщик видит пусть и отчаянно бедную, но дерзкую девушку, бунтарку, гордячку, способную, как окажется, и на едкую насмешку, и на молчаливое презрение, и на полыхающую ненависть. Потом, женившись на ней, он разглядит, как его молодая жена однажды возьмется за револьвер, который приставит ему к виску, и он не рискнет открыть глаза. Чего только стоит сцена ее гнева: «Она вдруг вскочила, вдруг вся затряслась и – что бы вы думали – вдруг затопала на меня ногами; это был зверь, это был припадок, это был зверь в припадке. Я оцепенел от изумления: такой выходки я никогда не ожидал. Но не потерялся, я даже не сделал движения и опять прежним спокойным голосом прямо объявил, что с сих пор лишаю ее участия в моих занятиях. Она захохотала мне в лицо и вышла из квартиры. Дело в том, что выходить из квартиры она не имела права. Без меня никуда, таков был уговор еще в невестах. К вечеру она воротилась; я ни слова» (24; 17).

Это ли кротость? Кротко ли повела себя молодая женщина, когда на свой страх и риск пошла на свидание с бывшим сослуживцем мужа, чтобы расспросить того о прошлых делах супруга? Проявила ли кротость, когда была отлучена от брачного ложа и помещена за ширмами, на железной кровати, специально купленной для нее на рынке в знак расторжения их с мужем союза? Пыталась ли преодолеть бесовскую гордость супруга, когда тот навязал ей режим абсолютного молчания, или приняла эту жестокую игру?

Кажется, Достоевский дал повести отчетливо полемическое название, ведь во всех светских и религиозных словарях понятие «кротость» – это как раз уклонение от гнева и ярости, это уступчивость и мягкость, покорность и смиренность, незлобивость и безобидность. «Все свойства агнца» – так говорят о кротких женщинах, «кротость сияет на их лицах» – так говорят об иных монахинях.

Что сияет на лице героини повести Достоевского? Строгое удивление (24; 28) – когда муж пришел к ней с покаянным сердцем, потом «испуг и стыд»; потом «вдруг она зарыдала и затряслась; наступил страшный припадок истерики» (Там же). Замешательство, слезы, страх, убитый вид, рыдания, нервные припадки – вот что видит муж на лице и в поведении жены; он говорит ей слова любви, а она непрерывно плачет и «все больше и больше боится». Она надеялась, что он оставит ее «так», то есть не вполне как жену, и будет с ней жить не вполне как муж. А он показал, что намеревается быть ей вполне мужем и что она будет ему вполне жена.

Страшная правда открывается мужу вместе с самоубийством жены. Почему, зачем, для чего она умерла? Этот вопрос неотступно стучит в мозгу безутешного мужа. «Испугалась любви моей… и лучше умерла» (24; 33), – объясняет себе ее смерть кающийся муж. «Истина открывается несчастному довольно ясно и определительно, по крайней мере для него самого» (24; 6), – писал Достоевский.

Но это, замечу, сугубо мужская версия. Мы не знаем, как объясняла себе свой страшный порыв жена. Не знаем, о чем думала она, когда стояла у стены комнаты, у самого окна, руку приложив к стене и к руке прижав голову, улыбаясь, за минуту до того, как шагнула вниз.

Самоубийство с иконой – высшая точка протеста, дерзновенного поступка, противоположного кротости. Преподобный Ефрем Сирин (306–373 гг.) писал о кротких так: «Кроткий, если и обижен – радуется; если и оскорблен – благодарит; гневных – укрощает любовью; принимая удары – не метётся; когда с ним ссорятся – спокоен; когда (его) подчиняют – веселится… в унижениях радуется, заслугами не кичится, со всеми мирен… чужд лукавства, не знает зависти»[90]. Это в идеале.

«Нестерпимый тиран души моей» (24; 16), – назовет свою жену Ростовщик. Два тирана, каждый на свой лад, два гордеца, схлестнувшиеся в смертельном поединке. Одна, не оставив даже записки, бросается из окна высокого пятого этажа на каменную мостовую, и еще неизвестно, кто из них более мертв: девочка, не захотевшая принять любви мужа, терзавшего ее целую зиму, или вдовец, оставшийся со своей стратегией один в пустых комнатах, где всё мертво и всюду мертвецы. И тело жены унесут на кладбище уже завтра утром.

Достоевский создал не просто литературный шедевр. Он создал еще и самый загадочный из всех своих женских образов, в котором каждая черта противоречит соседствующей, где имя взрывает суть, а суть перечеркивает имя. Ибо возможно ли, по силам ли человеку, а не святому быть воистину кротким?

«Для чего, зачем умерла эта женщина?» – вопрос, поставленный 140 лет назад, остается без ответа. Разумеется, кинематограф – как отечественный, так и зарубежный – не мог обойти своим вниманием гениальный, полный загадок замысел. Ибо кинематограф – он тоже читатель, и тоже лишенный кротости и смирения, а, напротив, полный дерзких, амбициозных намерений. «Об иных вещах, – писал, как мы помним, автор, – как они с виду ни просты, долго не перестается думать…»

V

Восемь экранизаций повести, снятых в 1960–2015 гг. в СССР, Франции, Чехии, Польше (дважды), Грузии, России (дважды) известными режиссерами (среди них Александр Борисов, Робер Брессон, Евгений Ростовский и др.) пытались разгадать мрачную тайну тех редких женщин, кому лучше умереть, чем смириться с полулюбовью или четверть-любовью под видом любви. Задача для кинематографа стояла самая что ни есть заманчивая – понять, кто она такая, шестнадцатилетняя девушка, по имени Кроткая, наиболее дерзкая и гордая из всех героинь Достоевского, которая шагнула из окошка и бросилась вниз, прижав к груди образ Богородицы.

Упала ли пелена с глаз экранных интерпретаторов повести?

Ростовщик куда более понятен: он сам выворачивает душу наизнанку. Сам признается, что разработал план ошеломления и сокрушения жены, задавив в себе живое чувство и замораживая это чувство в ней. Райские восторги он оставляет «на потом», фанатично полагая, что крещенский холод начала супружества – залог будущих восторгов. Он исходит из простой мысли – она, дескать, всецело моя и, значит, никуда не денется. Роковая, непоправимая ошибка.

Первая из экранизаций повести, созданная по меркам кинематографа достаточно поздно на киностудии «Ленфильм» режиссером Александром Борисовым[91], воспроизводит сюжет строго иллюстративно, ничего не искажая, ничего не добавляя, добросовестно показывая картины мрачного Петербурга, его черных закоптелых домов и глухих подворотен. Камера видит у одного из мрачных зданий вывеску у входа: «Принимаю вещи в заклад. 5-й этаж». Ростовщик (Андрей Попов) сыграл искренне и истово – и скупость, и жадность, и изнурительное состязание с юной девой, которую взял в жены (Ия Саввина), и ужас при виде ее еще теплого мертвого тела. Картина и начинается сразу с конца повести – героиня сидит спиной к зрителю, ни разу не обернувшись к служанке, которая ее окликнула, потом идет к киоту, берет свою икону, движется к окну (зритель все время видит только ее спину), открывает его и бросается вниз. Лицо ее деликатно скрыто от «видеонаблюдения»: выражение ярких синих глаз остается тайной, как и смысл протеста против собственной жизни. Фильм будто цитирует вопрос Ростовщика: «Для чего, зачем умерла эта женщина?» – но ответа от имени героини не дает.

Процитирую одно из недавних (2016 г.) зрительских высказываний на популярном кинофоруме: «Отвратительная порнография души и сочнейшая квинтэссенция морального БДСМ. Философия одиночества вдвоем, изощренный садомазохизм, поедание чужой жизни в отместку за испорченную собственную и тюремный каземат, отдающий смертной тоской вместо пресловутой ячейки общества и семейного гнездышка. Была ли Кроткая Кроткой? Вот главный вопрос. В этом и весь смысл, разумеется»[92].

И это действительно главный вопрос. Как и вопрос – осталась бы юная героиня при своем нарицательном имени, если бы тетки все-таки выдали ее замуж за отвратительного купца-лавочника. Терпела бы его? Смирилась бы со своей участью? Ия Саввина играет не столько кроткую и покорную, сколько отважную, честную, взыскующую правды и справедливости юную женщину, способную противостоять злу и пороку, не умеющую выживать любой ценой. Вопрос о кротости Кроткой, какой ее изображает Саввина, еще более проблематичен.

В отличие от картины, сделанной в СССР, с местом действия в Петербурге второй половины XIX века, французский фильм режиссера Робера Брессона 1969 года «Une femme douce»[93] переносит действие в Париж на столетие позже. Режиссер стремится приспособить повседневную жизнь героев к реалиям повести – Он (Гай Франжен) тоже принимает вещи в заклад и тоже, присмотревшись к одной из закладчиц (Доминик Санда), делает ей предложение. Но далеко не всё сходится: почему молодая парижанка, оставшаяся сиротой, живет у родственников на правах служанки? Ведь это уже ХХ век: одинокая молодая женщина может устроиться на работу, снять квартиру и жить своей жизнью. При этом она много читает, слушает классическую музыку, любит посещать серьезные музеи, она и мужа своего расположена любить и не скрывает это. Почему молодой красивый мужчина, владелец ломбарда, который испытывает страсть к своей хорошенькой жене, вдруг берет привычку молчать – и когда они вместе идут в кино, и когда вместе смотрят в театре «Гамлета», и когда гуляют в парижских садах и парках?

Ростовщик из повести сулил Кроткой поездку в Булонь, на французский курорт у моря, полагая, что море и солнце спасет их брак и их самих. Но Булонь гораздо ближе к Парижу, чем к Петербургу, однако даже Париж не спасает молодых людей от жестокого разлада. Муж прежде работал в банке, но что-то не заладилось, и он уволился: ситуация более чем заурядная. За что он мстит обществу и вымещает свое недовольство на жене, покупая ей кровать и отгораживаясь ширмой, хотя на самом деле каждую ночь хочет совершенно другого?

Разлад молодых французов, построенный по нотам русской повести столетней давности, крайне неубедителен: оба молоды и красивы, их тянет друг к другу, обоим непонятно, из-за чего они должны ссориться и враждовать. Этот сценарий будто навязан им режиссером, которому важно прислониться к русской повести. Герой кается в мужском непонимании женщины («Я хотел брать тебя и ничего не давать взамен»), и это неправда. Она признается, будто думала, что муж оставит ее, то есть бросит и разведется. Но Кроткая из повести, как помним, говорила совсем другое: «А я думала, что вы меня оставите так». То есть с упором на словцо «так» – вместе, но безбрачно.

Огромная разница в понимании своего положения, своего статуса и своих возможностей. Пример экранизации даже не по мотивам, а по формальным признакам, по сюжетной канве, по опорным точкам развития действия. И уж конечно, на вопрос, почему героиня бросается с балкона своей квартиры и разбивается насмерть, можно ответить только «ни с того ни с сего». Трудно увидеть в каменных лицах и статичных фигурах французских артистов мятущихся, вздыбленных персонажей русской повести, которые живут до «полной гибели всерьез».

Процитирую резкое зрительское мнение: «У Брессона нет драмы. У него нет мрачного ростовщика, женившего на себе юную деву, исполненную потаенной ненависти к новоиспеченному мужу. Брессоновский владелец ломбарда слишком молод, слишком интеллигентен, слишком хрупок, слишком француз. Слишком кроткий. Это не неравный брак. Они – одинаковы. Их отношения – это косолапая попытка сожительства двух молодых парижан-интеллектуалов, злоупотребляющих седативами. У Брессона нет “кроткой”. Доминик Санда чересчур сильная и эмансипированная. Еще чуть-чуть – и суфражистка. Нету в ней русского смиренного отчаяния… Аскетичная трагедия Достоевского сидит на актерах как седло на кобыле – она им так же близка, как мне ритуалы северо-американского племени Чероки! Кажется, Санда и Франжен вот-вот заржут в голос, схватят по булыжнику и умчатся на баррикады, сверкая пятками! История не работает в условиях сексуальной революции. Брессон хмурит брови и дует многозначительный мыльный пузырь»[94].

И еще один – «назидательный» – отклик: «Хотите экранизировать классику? Один дружеский совет: не прибегайте к услугам Робера Брессона, ибо он на деле показал, как можно эту самую классику опошлить, извратить и загубить. Думаю Федор Михайлович, по повести которого он снял фильм “Кроткая”, не единожды перевернулся в гробу и взвыл от обиды, досады и непонимания»[95].

Анонс картины «Krotka» (Чехословакия)[96] трактует повесть и свою экранизацию (режиссер Станислав Барабаш) как трагическую историю погубленной и погибшей любви, угасания чувств и угасания жизни. «Драматическая история пожилого владельца ссудной кассы (Цтибор Филчик) и его молодой и чистой жены (Магда Вашариова) позволила режиссеру Станиславу Барабашу создать своеобразный дуэт человеческих чувств, сыгранный актерами на крупных планах (фильм был снят по заказу телевидения), дуэт человеческих характеров, исковерканных “свинцовой мерзостью” буржуазной жизни»[97].

В интернет-ссылке к этому фильму есть примечание: «Редкое кино». Оно и в самом деле редкое – по своей точности и тонкости, проникновенности и пристальному вниманию к сути дела и к смыслам текста. Костюмный фильм не дублирован, демонстрируется с русскими титрами, герои живут в некоем городе (тот самый случай, когда не важно, Петербург это, Прага или Варшава), время действия и имена не изменены. Кажется, что двадцатилетняя актриса с ангельским детским личиком и огромными, как у испуганной лани, глазами, и пятидесятилетний актер грубой топорной внешности – та самая пара из повести: он с жадным вожделением тянется к ее молодому естеству, а она на первых порах пытается найти в нем покровителя и друга. Порывы благодарной любви к мужу упираются в его строгое «воспитательное» молчание и вскоре сменяются неловкой дерзостью: не успев привыкнуть к мужу, она ожесточается и отдаляется от него. Время безвозвратно упущено, они оба проходят через ад мстительной ненависти, разрыв, железную кровать и ширмы. И когда он вдруг опомнился и снова захотел любви, было необратимо поздно: ей трудно было представить, что целую жизнь придется еженощно терпеть этого жадного до телесных услад пожилого мужлана с воспитательными стратегиями. Роковые слова жены: «Я думала, что вы оставите меня так» – звучат, как последняя надежда, как молитва о спасении. Но так он не собирался ее оставлять, не для того женился на юной сироте, не для того мучил.

Те несколько минут, когда Кроткая остается одна, предоставленная своему несчастью, она лихорадочно ищет выход, и только счастливая улыбка, вдруг озарившая ее лицо, говорит зрителю, что выход найден: она будет свободна от постылых притязаний мужа, свободна от его любовной тирании. Он потом скажет: всего на пять минут опоздал. Она бы ответила, что, к счастью, не опоздала, все поняла, решилась и успела. Женский ответ на мужской вопрос: зачем, для чего умерла эта женщина? – здесь как будто найден: такова цена свободы. То есть ничего общего с кротостью, терпением, всепрощением – целиком в духе повести и ее мужских решений.

VI

Короткометражный (12 мин.) рисованный мультипликационный фильм, снятый в Польше режиссером Петром Думалой, в оригинале называется «Łagodna»[98], то есть добродушная, мирная покладистая, тихая, смирная, приятная. И, конечно, кроткая – в том числе. В то, что героиня картины – высокая, тоненькая, светловолосая с длинной косой молодая девушка еще и кроткая – следует верить на слово. Рисунки позволяют понять, что живет девушка в мрачном темном доме, со стариком мужем, где время и жизнь остановились, хотя настенные часы тикают, не умолкая, отматывая время вспять. Что-то ужасное случилось здесь – однажды девушка направила на старика пистолет, но не выстрелила. Огромный черный паук поселился в их комнатах на правах хозяина – символ беды и кошмара. Теперь девушка лежит на смертном одре, а старик сидит подле нее и горюет о непоправимом. Ему по силам только прихлопнуть муху, которая нахально устроилась на холодном мертвом лице девушки, но он даже не в силах смахнуть ее. «Бесспорный шедевр Думалы, – сообщает анонс, – снятый в “гипсовой” технике. Взявшись за анимационную экранизацию повести Достоевского, режиссер сконцентрировался на внутренних переживаниях героини, которые привели ее к самоубийству. Магические образы фильма напоминают живописные полотна и плавно трансформируются на глазах зрителя»[99].

Быть может, с точки зрения искусства анимации, это действительно шедевр. Однако в качестве полноценной экранизации картину вряд ли можно принять всерьез: аскетические условные интерьеры, магические образы с насекомыми (мухами, пауками, мотыльками), символы времени (настенные часы, их громкое тиканье как звуковое сопровождение) заслонили и события повести, и ее трагический психологизм.

Еще одна польская картина с тем же названием «Łagodna», снятая режиссером Мариушем Трелиньским с местом действия в Петербурге, тоже почему-то полна мух. Анонс настойчиво напоминает о них: «В темной комнате летают рои мух. На столе лежит мертвая женщина. Рядом скорбит мужчина. Он пробует найти причины ее самоубийства. Перед его глазами проносятся картины из прошлого: незабываемое мгновение, когда он увидел ее впервые, постыдный момент, когда купил ее у старых теток… Сердце мужчины наполняется горечью и сознанием вины»[100].

Зато грузинский полнометражный (70 мин.) цветной художественный фильм режиссера Автандила Варсимашвили[101] переполнен реалистическими подробностями – с добавлениями и существенными изменениями. Действие происходит где-то в Грузии, по всей видимости (судя по костюмам персонажей) в конце XIX – начале XX века. Анонс лаконичен: «Девушка-бесприданница выходит замуж за ростовщика. Супруги не понимают друг друга из-за разницы в возрасте и социальном положении»[102]. Отчасти это так и есть – с той поправкой, что разница в возрасте здесь вопиющая: шестнадцатилетняя бесприданница (Нино Тархан-Моурави) выходит замуж за ростовщика (Лев Дуров) не просто сильно пожилого – Дурову в момент съемок было уже шестьдесят лет – но и невменяемого, со всеми признаками сумасшествия. Он то и дело кричит, порой истошно; приносит в дом курицу и с ней танцует вальс, и воспитательную систему подавления проводит как личность уже поврежденная. Узнав от служанки, что его невеста хоть и бедная, но гордая, он заявляет: «Гордые особенно хороши, когда сознаешь свое перед ними могущество». Могущество, однако, выглядит крайне нелепо, порой даже уродливо и вызывает у девушки «недобрую улыбку». Поначалу она готова было любить мужа из благодарности, ухаживать за ним, а он думал только о превосходстве и о своей окончательной победе.

Была бы Кроткая кроткой, может быть, так оно бы и случилось. Однако очень скоро ее «кротость» обернулась битьем посуды, оскорблениями в адрес «жалкого человека» и «ничтожества», поисками приключений и даже попыткой измены мужу с неким немым красавцем скульптором, которому разрешила себя обнимать и целовать. Расчет старика – «женился, чтобы мучить» – если и оправдался, то только отчасти: жертва оказалась крепким орешком и сама измучила своего мучителя. Его запоздалые любовные притязания она воспринимает с отвращением, терпеть их ни за что не станет, а надежда, что он оставит ее так, даже и не возникает в ее мыслях. Воспользовавшись кратким отсутствием мужа (побежал покупать цветы), она сбегает через окно в небытие, не взяв с собой икону, только простившись с ней, в полном одиночестве; и там, за гранью жизни, встречает своего скульптора.

Очевидно: здесь полное разрушение замысла повести. Напомним слова Достоевского: «Этот образ в руках – странная и неслыханная еще в самоубийстве черта! Это уж какое-то кроткое, смиренное самоубийство. Тут даже, видимо, не было никакого ропота или попрека: просто – стало нельзя жить, “Бог не захотел” и – умерла, помолившись». В грузинской картине самоубийство происходит на свой страх и риск, без смирения, кротости и образа Богородицы – как личный бунт гордого существа против сумасшедшего старика-мучителя.

А старик, попробовав встать на подоконник, чтобы самому испытать ощущения самоубийцы, прыгнуть вниз не решился, струсил. В рваном нижнем белье он прыгает и пританцовывает возле мертвого тела жены и вопросы: «Для чего, зачем умерла эта женщина?» и «Что теперь делать?» – задает курице, частой гостье в его доме. Курица в ответ громко кукарекает что-то свое.

VII

Полижанровую цветную полнометражную (75 мин.) картину по повести Достоевского «Кроткая» режиссера Евгения Ростовского, премьера которой состоялась в 2000 году в музее Ф. М. Достоевского в Санкт-Петербурге, можно назвать интереснейшим кинематографическим экспериментом[103]: рассказ Ростовщика (Роман Жилкин) о том, что случилось с ним и с его молодой женой (Диана Вишнева), перемежается вещими сновидениями и танцевальными – собственно, балетными – номерами в исполнении артистов Мариинского театра Дианы Вишневой (она же и девушка с закладами) и Фаруха Рузиматова. Балетные сцены иллюстрируют сложные отношения персонажей, утонченная хореография заменяет и страстные любовные признания, и бурные ссоры, полные ненависти и отвращения. Прием замедленной и ускоренной съемки, рваный монтаж, дымовые завесы дополняют сложный рисунок фильма.

«Фантастическая версия фантастического рассказа» – такой подзаголовок взяла себе эта экранизация. В чем же обнаруживается фантазия режиссера? Место действия отчетливо «достоевское»: Петербург, кварталы, где когда-то обитали (а, может быть, и сейчас обитают) герои его романов, мемориальная доска на одном из зданий («Здесь жил Ф. М. Достоевский»), табличка с адресом, по которому якобы когда-то проживал Родион Раскольников: «Гражданская улица, 19» и фантастический диалог двух мужчин, которым начинается картина.

«– Ты давно живешь в этом доме?

– Я родился здесь.

– Наверное, в квартире все уже не так, как при мне?

– Да нет. Ты знаешь, все то же. Может быть, телевизоры и кое-что на кухне. А правда, что в соседнем доме жил Раскольников?

– Да, я встречал его пару раз, но знакомы мы не были.

– А ведь вы были коллегами со старухой-процентщицей. Так что тебе еще повезло: жили-то рядом… Но ты, конечно, знаешь, что в следующем квартале жил Федор Михайлович? Хочешь, пойдем?

– Ну, мне пора, прощай».

Время запуталось между столетиями: шляпки и платья второй половины XIX столетия, которые носят молодые дамы, соседствуют с телефонами и телевизорами в их домах. В квартире, где когда-то жил ростовщик, сосед Раскольникова и коллега по профессии старухи Алены Ивановны, теперь живет человек новой эпохи, выпивает и закусывает с прежним жильцом в театральном буфете. А прежний жилец – отставной штабс-капитан блестящего полка, изгнанный из службы за отказ драться на дуэли и купивший на унаследованный небольшой капитал кассу ссуд, попросту ломбард. В отличие от прежних ростовщиков – из книги и экранизаций – нынешний хозяин ломбарда не стар и не противен; напротив, он отменно молод, строен, красив. Мундир с золотыми эполетами, который он надевает время от времени, его красит чрезвычайно, как, впрочем и все партикулярные костюмы. Значит, утонченно мучить бедную сироту, взятую в жены из милости, в расчете на ее всегдашнюю униженную благодарность («Пресладострастная эта мысль, когда уж не сомневаешься»), может доставлять удовольствие не только пожилому сатиру, но и молодому щеголеватому естествоиспытателю, цитирующему Гете, с ухоженными руками и ногтями, в пенсне с тонкой золотой оправой. Такой мучитель, пожалуй, будет пострашней для кроткой и хрупкой женщины, которая, однако же, недолго терпит мучения, а день ото дня набирается дерзости. «Я становлюсь ей поган», – с изумлением замечает ростовщик.

Дело, оказывается, не в возрастной разнице, – сообщает картина. Дело и не в эпохе: унижать человека, жестко доминировать над ним, играть им и ломать его доступно энтузиастам во всякое время. Неизменен здесь только протест женщины, догадавшейся, что так мучитель, люто страдающий от своих комплексов и житейских ударов, ее не оставит. Неизменными остались, таким образом, и открытое настежь окно, и образ Богородицы в руках, и запоздалые стенания вдовца, живущего по принципу «стыд так стыд, падение так падение».

И наконец «Клетка», полнометражная (120 мин.) картина режиссера Эллы Архангельской, по мотивам повести Достоевского[104], со сценаристом Юрием Арабовым, который, видимо, и придумал, чтобы женщину, вышедшую из повиновения (Елена Радевич), ее муж, безымянный ростовщик (Даниил Спиваковский), не просто изгнал из супружеской постели, но купил на толкучем рынке клетку из металлических прутьев для крупных животных, поставил посреди своей гостиной, внес туда тюфяк на низких ножках, плоскую подушку и медный таз: в клетке и должна была отныне обитать провинившаяся жена.

Вообще в картине много «постороннего»: персонажей, событий, разговоров. Это священник (Евгений Кулаков): он вроде должен был принять исповедь ростовщика, но вместо таинства вынужден присутствовать при всех непотребствах и буйствах самодура, который его бил, таскал за волосы и валял в грязи. Это циничный петербургский финансист игрок в кости Мозер (Дмитрий Нагиев), держащий в своих комнатах породистую белую лошадь, – проигравшие ему обязаны застрелиться. (Ростовщик как-то спросит Мозера, как можно заставить себя полюбить – и тот ответит: «Любите деньги, и люди будут липнуть к вам, как мухи».) Это и продавец клетки, объяснивший ростовщику феномен «домика»: люди думают, что в клетке звери, а звери думают, что в клетке люди.

Центральная пара – Ростовщик и Кроткая – живут вроде бы по канве повести; однако оба характера крайне искажены и гипертрофированы. Ростовщик шизофренически невменяем: угрюмый неряшливый драчливый грубиян, одержимый садистической потребностью мучить и издеваться, а также ставить мышеловки, в надежде, что хоть какая-нибудь захлопнется. Он сообщает священнику, будто хочет написать роман о страшной тайне брачной постели: так, чтобы в начале романа пара ложилась, в конце романа – вставала. А в середине – мысли, чувства, действия… Батюшка, однако, замечает: сам Ростовщик никаких таких «действий» не предпринимает: в супружескую постель ложится одетым и обутым, к жене никогда не притрагивается, невзирая на ее слезы и мольбы – ведь она готовилась любить мужа, выполнять все, что он прикажет. Но любовь он экономит так же, как деньги и конфеты…

Кроткая, вдоволь настрадавшись, все же бунтует. Когда в приступе минутной доброты муж купит ей два нарядных платья, она выхватит из пакета тонкое белое и демонстративно начнет протирать обновкой сухой пол; муж, глядя на дерзкую выходку, швырнет второе, вишневого бархата, в горящий камин. Одевшись нищенкой, Кроткая побежит к ближайшей церкви и на паперти, коленопреклоненная, будет просить милостыню – но муж найдет ее, изобьет и швырнет обратно в клетку. Когда измученную, в горячке, почти без сознания, он застанет ее поверженной на голом полу и в лохмотьях, только тогда в нем вспыхнет страсть: не снимая пальто и сапог, он грубо изнасилует жену.

После этого женщине ничего не остается, кроме подоконника у открытого окна, откуда она и шагнула с образом Богородицы в руках и, видимо, с радостью в душе.

Удалось ли картине показать героев Достоевского? Имеет ли отношение к повести мир двух безумцев, злобно терзающих друг друга?

Скорее, это мир авторов фильма, которые видят мир Достоевского крайне уродливым. Сюжет порезан – выброшено офицерское прошлое ростовщика и его обида на сослуживцев, зачеркнута и брачная жизнь семейной пары. Повесть Достоевского «дописана» – в сторону дикости, бытовых безобразий, клинического безумия; понадобились специальный реквизит и особый свидетель (клетка и священник). От литературного оригинала осталась лишь небольшая часть сюжета, искаженная посторонними лицами и вставными эпизодами[105].

* * *

Итак, среди восьми кинематографических героинь не оказалось ни одной, кто мог бы соответствовать точному (словарному) значению своего имени. Они и не кроткие, и не смиренные: они бунтуют, когда чувствуют несправедливость, обиду и унижение, различаясь только формой бунта – от недоброй улыбки, издевок и оскорблений в адрес обидчика до попыток измены и убийства. Ни одна из них не переступила черту и не стала преступницей, разве что в помыслах, но ни одна из них, обещая поначалу выполнять все, что прикажет муж, не сдержала своего обещания. Каждая из них на свой страх и риск пробует в своем бунте пределы допустимого, но ни одна из них не смогла найти другого выхода, кроме самоубийства – с образом в руках или без него. Гордости в них оказывается куда больше, чем кротости: и самоубийство оказывается самым сильным протестным аргументом.

В повести ростовщик старше Кроткой на четверть века – в экранизациях он бывает и моложе, и сильно старше: оказывается, дело вовсе не возрасте, а в характерах. Мучить безответную овцу может всякий – молодой и пожилой, статный и кособокий, меланхолик и холерик. Случиться такое чрезвычайное происшествие тоже может везде и всегда – «Кроткая» отнюдь не только петербургская повесть семидесятых годов XIX века; Париж середины ХХ столетия, старая Прага, неопределенного времени Грузия стали, помимо современного Петербурга, местами событий восьми экранизаций.

Кинематограф лишний раз подтвердил универсальный смысл событий, происходящих в «Кроткой». «Фантастический рассказ» Достоевского настолько богат содержанием и совершенен по форме, что становится благодарным материалом для киновоплощений – и традиционным реалистическим, и экспериментальным, если только они созвучны литературному замыслу и отвечают его интересам быть адекватно прочитанным и понятым.

Глава 3. Национальное и универсальное. История и география «Белых ночей»

Действие повести Ф. М. Достоевского «Белые ночи» (1848), обозначенной автором как сентиментальный роман «Из воспоминаний мечтателя», происходит, как известно, в Петербурге. Главный герой – мечтатель из местных, одинокий и робкий человек. «Вот уже восемь лет, как я живу в Петербурге, и почти ни одного знакомства не умел завести. Но к чему мне знакомства? Мне и без того знаком весь Петербург; вот почему мне и показалось, что меня все покидают, когда весь Петербург поднялся и вдруг уехал на дачу. Мне страшно стало оставаться одному, и целых три дня я бродил по городу в глубокой тоске, решительно не понимая, что со мной делается. Пойду ли на Невский, пойду ли в сад, брожу ли по набережной – ни одного лица из тех, кого привык встречать в том же месте, в известный час, целый год»[106].

Мечтатель – из тех странных людей, у которых нет никакой истории, ему нечего о себе рассказать. Он нелюдим и стеснителен, ему некуда пойти, не с кем поговорить и некому открыться: живя одними фантазиями, он способен только мысленно праздновать юбилеи грез. «Знаете ли, что я уже принужден справлять годовщину своих ощущений, годовщину того, что было прежде так мило, чего в сущности никогда не бывало, – потому что эта годовщина справляется все по тем же глупым, бесплотным мечтаниям…»[107] «Так как же вы жили, коль нет истории?» – спросит его незнакомка в недоумении. «Совершенно без всяких историй! так, жил, как у нас говорится, сам по себе, то есть один совершенно, – один, один вполне, – понимаете, что такое один? – Да как один? То есть вы никого никогда не видали? – О нет, видеть-то вижу, – а все-таки я один. – Что же, вы разве не говорите ни с кем? – В строгом смысле, ни с кем»[108].

Невский проспект, набережная Невы, Фонтанка, Черная речка, Каменный, Крестовский и Аптекарский острова, Парголово, Петергофская дорога, Павловск, петербургские мосты и каналы, сырость и туманы, а главное, волшебные белые ночи – весь этот неповторимый колорит кажется порой не только случайным фоном, дежурной декорацией, но и символом повести, ее сакральным смыслом. Только в этом «умышленном», призрачном городе, в такое вот время года, когда летняя петербургская ночь состоит лишь из сумерек, одинокому мечтателю может встретиться чудесная наивная девушка, которая вдруг поведает ему свою историю, расскажет, что на этом мосту ждет она своего любимого, уехавшего год назад, и с момента разлуки от него не было ни одного письма, ни единой весточки. Девушка видит в мечтателе только брата, родную душу, а он влюбляется в нее без памяти. Решив, однако, что прежний возлюбленный ее забыл, Настенька решает ответить на любовь мечтателя. Но как только на набережной, у той самой скамейки, где простились они год назад, она видит своего «бывшего», все забыто.

«Боже, какой крик! как она вздрогнула! как она вырвалась из рук моих и порхнула к нему навстречу!.. Я стоял и смотрел на них как убитый. Но она едва подала ему руку, едва бросилась в его объятия, как вдруг снова обернулась ко мне, очутилась подле меня, как ветер, как молния, и, прежде чем успел я опомниться, обхватила мою шею обеими руками и крепко, горячо поцеловала меня. Потом, не сказав мне ни слова, бросилась снова к нему, взяла его за руки и повлекла его за собою. Я долго стоял и глядел им вслед… Наконец оба они исчезли из глаз моих»[109].

Мечтатель прощает ее, ведь – она самое яркое событие в его жизни. Он снова одинок, но никогда не забудет мгновения счастья.

Вопрос в том, действительно ли события четырех белых ночей из повести Достоевского – это сугубо петербургская история, случившаяся в 1840-е годы, и произойти она могла только там и тогда. Кинематограф, внимательно читавший повесть, дал свой ответ, тем более была подсказка. «Я ходил много и долго, так что уже совсем успел, по своему обыкновению, забыть, где я, как вдруг очутился у заставы. Вмиг мне стало весело, и я шагнул за шлагбаум, пошел между засеянных полей и лугов, не слышал усталости, но чувствовал только всем составом своим, что какое-то бремя спадает с души моей. Все проезжие смотрели на меня так приветливо, что решительно чуть не кланялись; все были так рады чему-то, все до одного курили сигары. И я был рад, как еще никогда со мной не случалось. Точно я вдруг очутился в Италии, – так сильно поразила природа меня, полубольного горожанина, чуть не задохнувшегося в городских стенах»[110], – рассказывает петербургский мечтатель.

I

И в Италии – спустя век – его как будто услышали. Первой магию летних белых ночей преодолела мелодрама итальянского классика, гуру итальянского неореализма, Лукино Висконти «Le notti bianche», снятая по одноименной повести Достоевского[111]. Действие из Петербурга первой половины XIX века перенеслось в Италию середины XX столетия, в портовый город Тоскании Ливорно. В Италии, в отличие от Петербурга, где белые ночи длятся целый месяц, их не бывает вообще; в Ливорно, где происходит встреча одинокого неприкаянного мужчины Марио с девушкой Натальей (она не местная и называет себя славянкой), сыро, мокро, дождливо, а под конец, в последнюю их встречу, так и вообще повалил густой снег. В картине «Le notti bianche» на улицах то ли зима, то ли поздняя осень. Что же может быть общего у повести Достоевского с картиной «Le notti bianche», если нет в ней ни белых ночей, ни лета, ни Петербурга?

Мечтатель Марио (Марчелло Мастрояни), Наталья (Мария Шелл), исчезнувший возлюбленный (Жан Маре) разыграли историю из Достоевского так достоверно, что стало понятно: дело, по-видимому, не в точке пространства, где встречаются эти люди. Ливорно, как и «умышленный» Петербург, выглядит нереальным, пригрезившимся, хотя в нем отчетливы видны узкие улочки, тесные дома, горбатые мостики, вывески магазинов и кафе. Режиссер смог найти в русской повести то главное содержание, для которого место и время не имеют значения, где все определяется людьми и их чувствами. Мечтательство, одночество, неприкаянность не зависят, оказывается, от страны проживания и времени года. Они зависят от состояния души, полноты чувств и страданий, выпавших на долю одиноким мужчинам и женщинам. Висконти попытался разглядеть в повести Достоевского возможное будущее девушки, которая бросилась к своему возлюбенному после года разлуки. Инфернальный красавец (вряд ли кто-нибудь сыграл бы эту роль лучше, чем Жан Маре), так пристально смотревший на девушку, так властно, как право имеющий, обнимавший ее в опере (а слепая бабушка ничего этого не видела), кто он? За всю картину он произнес едва ли несколько фраз, но покорил девушку до беспамятства и безрассудства. Загадочно исчез и таинственно пропадал невесть где целый год, не написавший ей за время разлуки ни одной строчки, – что ждет с ним девушку?

Настенька из повести сообщает мечтателю: «На будущей неделе я выхожу за него. Он воротился влюбленный, он никогда не забывал обо мне…» Но самого влюбленного не слышно, он – загадка. Прислуге он объявил, что едет в Москву по делам, а Настеньке признался, что едет далеко-далеко, чтоб его не нашли. Кто его преследует? От кого он бежит? И куда едет, где намерен скрываться? Мечтатель же открыт, его душа понятна, он способен быть преданным и верным. Не зря лучшая сцена в картине Висконти (такой сцены нет и не может быть в повести) – рок-н-ролл в баре, куда зашли отдохнуть Марио и Наталья и, увидев танцующих посетителей, сами пустились в пляс: девушка впервые почувствовала радость освобождения от тревог и тоски, от неизвестности и дурных предчувствий.

Картина Висконти созвучна повести Достоевского тем еще, что финалы их вряд ли можно назвать вполне счастливыми. Впервые погода в зимнем Ливорно срифмовалась с ненастьем летнего Петербурга: «Мои ночи кончились утром. День был нехороший. Шел дождь и уныло стучал в мои стекла; в комнатке было темно, на дворе пасмурно. Голова у меня болела и кружилась; лихорадка прокрадывалась по моим членам. ‹…› Когда я взглянул в окно, мне показалось, что дом, стоявший напротив, тоже одряхлел и потускнел в свою очередь, что штукатурка на колоннах облупилась и осыпалась, что карнизы почернели и растрескались и стены из темно-желтого яркого цвета стали пегие… ‹…› Передо мною мелькнула так неприветно и грустно вся перспектива моего будущего, и я увидел себя таким, как я теперь, ровно через пятнадцать лет, постаревшим, в той же комнате, так же одиноким…»[112].

Синдром одиночества и симптомы несчастья интернациональны…

II

Экранизация «Белых ночей», снятая И. Пырьевым[113] всего на два года позже итальянского фильма, начинается грустно и горестно: постаревший и подурневший Мечтатель (Олег Стриженов), вместе с графином водки и граненым стаканом (водка будет выпита почти вся к концу картины) сидит один в той самой комнате, в которой жил смолоду, и перебирает воспоминания. Его самые мрачные предчувствия сбылись. «Передо мною мелькнула так неприветно и грустно вся перспектива моего будущего, и я увидел себя таким, как я теперь, ровно через пятнадцать лет, постаревшим, в той же комнате, так же одиноким»[114]. В повести Достоевского Мечтателю 26 лет (ровно столько, сколько было автору, когда он сочинял повесть); если прибавить пятнадцать, это будет всего навсего сорок один год. В эпилоге картины Мечтателю можно дать все шестьдесят, так сильно потрепала его жизнь, одиночество и, быть может, графин со стаканом. Когда-то он где-то служил, занимал какую-то крохотную должность, получал скудное жалованье, ожидал давно обещанных наградных, по крайней мере, строил на них свое с Настенькой эфемерное благополучие. Настенька (Людмила Марченко), когда потеряла надежду, что Жилец, ее «бывший» возлюбленный, вернется к ней, звала Мечтателя переехать к ним с бабушкой в мезонин.

О Жильце (Анатолий Федоринов) по картине Пырьева можно судить чуть больше, чем по картине Висконти. Высокий, в очках, ученого склада молодой человек (такими позже будут изображать разночинцев), далеко не так хорош собой, как Жан Маре, не так инфернален и загадочен. Полная этажерка книг в его комнате, среди них – большой англо-русский словарь, который без спросу Настенька утаскивает с полки, думая, что это роман. Жилец шифруется и молчит; неизвестен его статус по возвращении; зрителю так же, как и читателю, так и не удается узнать, с чем он вернулся из своего таинственного вояжа. «Ну почему он не такой, как вы! Вы лучше его, – говорит Настенька Мечтателю. – Почему самый лучший человек всегда что-то таит от другого? Почему не сказать все прямо?»

Кажется, Жилец из мансарды в Ливорно, в сдержанном, но чрезвычайно выразительном исполнении Жана Маре, более чем какой-либо другой исполнитель этой таинственной роли, проливает свет на загадку любовной горячки девушки: рядом с ней несколько ночей находится милый, добрый, понятный, простой, любящий, верный человек, а любит она все-таки другого, непонятного, от которого неизвестно, чего и ждать. И в самом деле: только итальянский фильм заставляет пристальней всмотреться в Жильца повести и увидеть его весьма расплывчатое, нетвердое обещание будущей встречи: «Мы будем счастливы. Теперь же невозможно, я не могу, я не вправе хоть что-нибудь обещать. Но, повторяю, если через год это не сделается, то хоть когда-нибудь непременно будет; разумеется – в том случае, если вы не предпочтете мне другого, потому что связывать вас каким-нибудь словом я не могу и не смею»[115].

Слишком много условий. Слишком ненадежно, слишком хлипко это когда-нибудь… Особенно в свете того, что Жилец потребовал от Настеньки ничего не сообщать о его обещании бабушке. А прежде уговаривал девушку поехать с ним в театр потихоньку от старушки. Но Настенька про это «когда-нибудь» как будто и не помнит…

Но можно посмотреть на вещи и глазами Жильца: что было ему делать с Настенькой, когда она ночью, как только бабушка уснула, пришла к нему в комнату, что называется, «с вещами», «положила свой узелок к нему на постель, сама села подле, закрылась руками и заплакала в три ручья. Он, кажется, мигом все понял…»[116]

Еще бы не понять. Это был поступок даже не Татьяны Лариной (не зря Жилец давал ей читать Пушкина). Та всего только написала Онегину признание в любви. А семнадцатилетняя Настенька готова была убежать со своим безымянным Онегиным куда глаза глядят. «Мы долго говорили, но я наконец пришла в исступление, сказала, что не могу жить у бабушки, что убегу от нее, что не хочу, чтоб меня булавкой пришпиливали, и что я, как он хочет, поеду с ним в Москву, потому что без него жить не могу. И стыд, и любовь, и гордость – все разом говорило во мне, и я чуть не в судорогах упала на постель. Я так боялась отказа!»[117]

Прошло всего четверть века с того момента, как письмо Онегину написала Татьяна, но можно заметить, как изменились нравы молодых девушек. Невозможно представить себе (в контексте романа «Евгений Онегин»), чтобы Татьяна не ограничилась только письмом, а «навязала в узелок всё, что было платьев, сколько нужно белья, и с узелком в руках, ни жива ни мертва»[118] пошла бы к Онегину на дом, плакала бы у него на постели, говоря сквозь слезы, что жить без него не может и поедет с ним в Москву. Конечно, другое время, другие нравы, другой социальный слой. Но девушка из «Белых ночей» тоже брала книги у Жильца, как Татьяна у своего соседа по имению, причем Жилец сам выбирал для нее книги. Не прошло и двух недель с заселения, как он прислал кухарку сообщить, что у него «книг много французских и что все хорошие книги, так что можно читать; так не хочет ли бабушка, чтоб внучка их ей почитала, чтоб не было скучно?»[119]

Бабушка, правда, спрашивала, нравственные книги или нет, потому что если книги безнравственные, так читать никак нельзя, легко можно дурному научиться. Ведь в них может быть описано, как молодые люди соблазняют благонравных девиц, как они, под предлогом того, что хотят их взять за себя, увозят их из дому родительского, как потом оставляют этих несчастных девиц на волю судьбы и они погибают самым плачевным образом. Бабушка и сама, оказывается, много таких книжек читала в свое время и все допрашивала внучку, нет ли в романах Вальтера Скотта каких-нибудь шашней? И не подложил ли Жилец в томики Пушкина, например, какую-нибудь любовную записочку? И не запихнул ли чего под переплет?

Но Жилец ничего такого не делал и обманом из родительского дома благонравную девицу увозить не стал. Он потихоньку просвещал ее, подталкивая к самостоятельному выбору и решению. Зачем увозить девиц? Ведь наступит день (или ночь), и девица явится сама и падет к его ногам. Выходило так, что книги, посланные Жильцом, особенно Пушкин, который ей больше всех понравился, да еще роман Вальтера Скотта «Айвенго» так вскружили голову благонравной Настеньке, так взволновали ее, что она перестала мечтать о китайском принце и стала до обморочной дрожи, до истерики мечтать о Жильце из мезонина и жаждать с ним встреч. Но он умело избегал свиданий наедине.

Надо сказать, что Жилец из Ливорно, как это можно догадаться по картине Висконти, «оставил мгновение за собой», допустив и страстные объятия, и счастливые слезы девушки, и любовные объяснения с обещаниями, именно поэтому Наталья не может его забыть. Правда, всего четыре ночи сверх назначенного ей года, она хранит верность Жильцу, а когда время истекает (или почти истекает), готова отдаться другой любви, надежной, той, что поблизости. Она не может сказать Мечтателю: «Но я другому отдана и буду век ему верна». Здесь верность не безусловная, а по ситуации. Жилец появился, и она тут же уходит от Мечтателя. Все зыбко, ненадежно, в хороший конец трудно поверить. Инфернальный Жан Маре побеждает земного Марчелло Мастрояни, который не понимает непонятного; победит он и всех прочих кинематографических Жильцов.

Оба режиссера – и итальянский, и русский – ничего не придумали сверх того, что есть в повести; Пырьев же вообще сознательно снимал картину как экранную иллюстрацию повести. В ней, правда, многовато наигрышей, актерской восторженности, нарочитой, слегка искусственной неприкаянности, перебор бредовых картинок, воображаемых Мечтателем, – как он спасает прекрасную даму, как побеждает на дуэли, как танцует на бале, как его все любят… «Я создаю в мечтах целые романы…»[120]

Лета, тепла, мягких сумерек в картине Пырьева совсем нет. А есть дождь, туман, пронизывающий ветер, сырость, серое небо в клочьях туч. Петербург летом выглядит в русской версии картины точно так же, как итальянское Ливорно зимой – те же мокрые тусклые набережные, те же фонари на горбатых мостках, темные плащи и пальто на героях, которым все время или зябко, или холодно, то же безнадежное настроение – которое, как уже было сказано, совсем не зависит от реального времени года и места действия. Русская версия разве что намного беспросветнее: в ней нет сцены ни с рок-н-роллом в кафе, ни уличных девушек, которые зазывают Мечтателя хорошо провести время, и, конечно, нет тоскливого послесловия со старым, сильно потрепанным, пьющим героем. Будущее одинокого итальянца видится не таким плачевным и печальным, как судьба русского героя.

III

Драма французского режиссера Робера Брессона «Четыре ночи мечтателя» («Quatre nuits d’un réveur»), снятая по повести Достоевского «Белые ночи»[121], тоже перенесена из Петербурга XIX века в Париж 1970-х годов. В Париже тоже есть река, пусть не Нева, а Сена, вдоль нее набережная, на ней фонари и скамейки. Здесь так же, как и в Ливорно, нет и не бывает белых ночей, а есть летние сумерки и теплые вечера, в один из которых молодой художник Жак (Гийом де Форет) случайно встречает девушку (Изабель Вайнгартен), которая приготовилась броситься с моста Пон-Нёф (Pont Neuf) через реку Сену и даже уже сняла свои туфельки.

Художник имеет обыкновение, бесцельно гуляя по городу, засматриваться на девушек, иногда идти за ними вслед, никогда не пытаясь познакомиться. Дома он день за днем записывает на магнитофон свою фантазию, всегда одну и ту же – замок в Венеции, в замке живет прекрасная дама со старым мужем, тем не менее он, Жак, и эта дама гуляют по парку, взявшись за руки, их любовь чиста и невинна. Часами художник лежит на кровати, наговаривая в диктофон один и тот же сюжет, но дальше прогулок по парку фантазия его не забредает. Иногда он вскакивает, хватает кисть, макает ее в масляные краски и пытается перенести свою мечту на огромное, как дверь, полотно: получаются крупные цветовые пятна вместо лиц и прихотливо изогнутые линии.

Появление в его жизни случайной знакомой (ее зовут Марта, она красива и печальна, живет с матерью на алименты отца, в их квартире сдается одна комната, обычно только мужчинам) заставляет художника включиться в действительность. Он уводит Марту с набережной, договаривается о встрече следующей ночью, на том же месте. Всего ночей будет четыре, ровно столько, сколько в повести, и история Марты такая же, как и у ее подруг по несчастью: тоже был Жилец (Морис Монноё), тоже давал ей читать книги, тоже, узнав, что он уезжает, она собрала сумку и пришла к нему в комнату со словами: «Мне тут скучно. Возьмите меня с собой».

А до этого в своей комнате перед зеркалом она долго разглядывала свое обнаженное тело и, видимо, осталась довольна. Жилец же, увидев Марту у себя, тоже сразу «все понял» – и «оставил мгновение за собой», начав без лишних слов прямо в кадре раздевать девушку. Так что на мосту Пон-Нёф Марта ожидает своего одноразового любовника, который год назад уехал в Америку, получив стипендию Иельского университета; она даже вышла к такси, которое увезло его в аэропорт. Но вот год прошел, а его все нет на условленном месте и в условленное время – может быть, он забыл ее или забыл про встречу.

Художнику впервые пришлось заняться не своими фантазиями, а чужой бедой. Их разговоры с Мартой немногословны, эмоции сдержанны, поведение лишено восторженности и экзальтации. Их лица почти неподвижны, движения лишены какой бы то ни было театральности, нет ни улыбок и почти не видно слез. К четвертой ночи, в отсутствие стипендиата Иельского университета (он такой же серьезный очкарик, как и в картине Пырьева, только на французский манер), молодые люди, художник и Марта, проникаются друг к другу доверием, готовы рискнуть и полюбить друг друга – ночной Париж, поющие на улицах студенты и набережная Сены располагают к любви.

Но и здесь, в этих прекрасных декорациях, прозвучат сакраментальные слова, которые произносят все девушки, попавшие в ситуацию Настеньки из повести: «Знаете ли, что мне пришло теперь в голову? Я вас обоих сравнила. Зачем он – не вы? Зачем он не такой, как вы? Он хуже вас, хоть я и люблю его больше вас… Конечно, я, может быть, не совсем еще его понимаю, не совсем его знаю. Знаете, я как будто всегда боялась его; он всегда был такой серьезный, такой как будто гордый. Конечно, я знаю, что это он только смотрит так, что в сердце его больше, чем в моем, нежности… Я помню, как он посмотрел на меня тогда, как я, помните, пришла к нему с узелком; но все-таки я его как-то слишком уважаю, а ведь это как будто бы мы и неровня?»[122]

Парижанка Марта произносит те же самые слова, выражая те же самые чувства: «Зачем он не вы? Но люблю я его…» И как только на четвертую ночь появится ее любовник (тоже ведь год не писал, хотя ни от кого не скрывался, а учился в Америке и жил открыто), она бросается со всех ног в свое неизвестное будущее, к плохо знакомому мужчине, которого тоже, наверное, побаивается… Влюбленному художнику остаются одни воспоминания…

Париж, как и Ливорно, не изменяют сущность мечтательства и участь мечтателя. Правда, парижский мечтатель так молод, так хорош собой, что в его случае всё совсем не так драматично, как у русского бедолаги…

IV

В 1992 году «Белые ночи» снова переместились на берега Невы, в Россию начала 1990-х. Картина с одноименным названием была снята режиссером Леонидом Квинихидзе, быть может, еще и с целью выяснить, что происходит с мечтателем в городе, которому только-только вернули его исконное название: Санкт-Петербург[123]. Молодой человек 26-ти лет Дмитрий (Вадим Любшин) – водитель грузовика ГАЗ-53, на котором по ночам он развозит в торговые точки хлеб из хлебозавода. Ему нравится ночная работа. Днем в городе неуютно, шумно, суетно; не вдохновляет и комната в грязной коммуналке, где он обитает. Но если поменять день с ночью, еще можно жить; ночью спят все скучные люди – политики, депутаты, богачи. Ночь – это сон наяву, и Митя любит свой спящий город, пустынные улицы, мосты и набережные. Он влюбляется по несколько раз на дню, но живет только ожиданиями. Он умеет разговаривать с памятниками, домами, скамейками. Он замечает, сколько стало мертвых, безглазых, разбитых зданий, он слышит, как вздыхают мосты, когда по ним проезжают тяжелые грузовики.

В одну из белых ночей, когда мечтатель развез весь хлеб, и можно снова предаться мечтам, он видит одиноко сидящую на лавочке юную девушку (Анна Матюхина). Он останавливается, предлагает помощь. Она рассказывает, что ей семнадцать лет, зовут Настей, приехала из Торжка поступать в институт, но провалилась и пока живет у тетки (Галина Польских), одинокой женщины, помогает шить вещи на продажу.

Средств на жизнь не хватает, и однажды тетка решает сдать лучшую из своих комнат постояльцу. Как и во всех предыдущих киноповествованиях, новые русские «Белые ночи» пытаются понять, кто же он, этот таинственный жилец, фигура икс. Фильм представляет зрителю импозантного, красивого мужчину средних лет, в длинном черном пальто и белом шелковом кашне, в шляпе, надвинутой на лоб, с уверенной поступью хозяина жизни осматривающего апартаменты (Николай Еременко-младший) в сопровождении трех «помощников». Будет врезан новый замок, подручные «шефа» время от времени будут носить сюда и выносить отсюда какие-то коробки. Товар? Криминал? Чем они все занимаются? Из нарезки кадров можно понять, что речь идет о хозяине ночного клуба, где идет большая игра, где собираются темные людишки и делается крупный бизнес.

Появляться здесь он будет редко, но однажды, разглядев, что племянница хозяйки длиннонога и хороша собой, предложит ей – не книги, и не оперу, и не кино, а курорт Пицунду, всего на пару дней, позагорать и окунуться в море. Новые времена, новые соблазны, новые средства обольщения. Настя, по скромности и неопытности, отказывается, и тогда постоялец провозглашает свой основополагающий жизненный принцип: «Никогда не отдавай другому то, что можешь съесть сама». Этот принцип, как можно догадаться, постоялец рано или поздно непременно осуществит в отношении девушки. Но есть и еще один постулат: «Сильные люди нужны для того, чтобы слабые не погубили мир». Себя он, несомненно, относит к категории сильных. Картина 1992 года, после многих предыдущих попыток, наконец разглядела Жильца, этот хищный мужской тип, которого всего несколькими штрихами обрисовал молодой Достоевский и который первыми гениально почувствовали и в скупых красках показали Лукино Висконти и Жан Маре.

…На правах сильного постоялец сначала приносит девушке корзинку со свежей клубникой, чуть позже «помощники» привезут в дом тети цветной телевизор и видеомагнитофон с западными кассетами (ужасы, эротика, экшн), потом пригласит двух дам в дорогой ресторан. Настя, узнав, что постоялец уезжает, идет ночью в нему в комнату, завернутая лишь в простыню, без узелка и без слез: «Не могу без тебя. Люблю тебя. Я сдохну здесь от неизвестности». Насте не нужно скрываться от тети: если постоялец возьмет ее с собой, тетя отпустит. Но постоялец отвечает: «Я не Бог, но я постараюсь вернуться через три месяца ровно. Увидимся у Никольского собора, на скамейке у реки, будут белые ночи. Если ты еще захочешь меня увидеть». Новые времена, новые сроки ожидания, три месяца – это не год, как прежде, можно и подождать.

Далее все разворачивается, как по нотам. В назначенный день сильный человек не приходит. И на следующий день тоже. И на третий. Митя, уже влюбленный в Настю, спешит разузнать у помощника, где его шеф. Тот открещивается, но на следующий день, остановив хлебовозку, избивает Митю. Настя, узнав о нападении, понимает, что связалась с плохими мальчиками. Митя открывает ей глаза: «Он жулик, бандит, все у него есть, еще и вас захотел». Настя сокрушается: «Какая я была дура, еще сравнивала этого ублюдка с тобой. Нет никаких сильных людей. Никого они не спасут». Настя зовет Митю к себе, обещает быть достойной его любви.

Но все кончается, как и должно было закончится. Настя и Митя берутся за руки, идут к тете, говоря друг другу слова любви и строя планы совместной жизни. Но много ли сто́ят обещания девушки, когда ее любовь возникла на безрыбье? В парадном Настю уже поджидает ее «бывший», и, не раздумывая, девушка бросается в его объятия, а назавтра летит с ним в Пицунду. Как и встарь, в борьбе за обладание женщиной, независимо, происходит ли это на берегах Невы, Сены, Темзы, Ганга или Гвадалквивира, побеждает сильнейший, и он не даст съесть другому то, что может съесть (или только пару раз попробовать) сам. Судьба Насти подвешена, ей достался «жулик и ублюдок». Любовь зла, и Митя – третий лишний. Мечтателям достаются их мечты. В эти чудесные белые ночи (погода в Петербурге выдалась теплая и сухая) ему мерещится набережная времен Достоевского, со старинными экипажами, военными в кокардах и благонравными девицами в шляпках. И какая-то экзекуция на Семеновском плацу, где устроен эшафот и стоит осужденный на смерть. Вот-вот раздастся команда «Пли!»

V

Города, в котором происходит действие индийской картины «Samwariya» («Возлюбленный»), снятой на хинди режиссером Сан-джаем Лилой Бхансали в 2007 году по повести Достоевского «Белые ночи», не существует ни в Индии, ни в России, ни в Европе[124]. Это сказочное урбанистическое пространство – рисованная красочная фантасмагория Болливуда, ибо нигде в мире нет такого сочетания индийских храмовых статуй, венецианских гондол и гондольеров, зазывных французских ночных огней, горбатых мостиков через каналы, узких улочек, маленьких кафе с вывесками по-английски, водоемов, где плавают кувшинки и лотосы. Нет и таких кварталов красных фонарей, с фонтанной площадью, куда жрицы любви выходят все разом петь и танцевать. Нигде нет такого иссиня-черного безлунного беззвездного неба и воздуха, будто присыпанного голубой пудрой. Быть может, иллюзорная голубая дымка – это и есть главный намек на белые ночи Санкт-Петербурга.

Безымянному фантастическому городу будто снится сюжет из повести Достоевского – печальная красивая девушка Сакина (Сонам Капур) под кружевным зонтом стоит на мосту, в условленном месте, в ожидании любимого (Салман Хан): он покинул ее год назад, но так и не появился на мосту в назначенный час. Как и у литературных прототипов, у мечтателя и девушки будет только четыре ночи, чтобы выяснить отношения, разобраться в зыбких законах любви и понять себя. Как и у Настеньки из петербургских «Белых ночей», у Сакины есть старая полуслепая бабушка, которая пришпиливает внучку большой булавкой к своей одежде. Как у Достоевского, погода здесь весьма переменчива; как в картине Висконти, в призрачном городе внезапно пойдет снег.

Но как и всякий сон, который имеет мало общего с явью, так и болливудская мелодрама (с ее музыкальными дивертисментами, танцами и песнями) имеет мало общего с повестью Достоевского. Здешний мечтатель, Ранбир Радж (Ранбир Капур), – красивый юноша, певец из городского клуба, обладает замечательным голосом, актерским талантом и умеет легко заводить друзей. Красивый, талантливый, блестящий юноша не останется одиноким, не будет долго тосковать и найдет свою настоящую любовь.

Второй мужской персонаж, Иман, показан еще более таинственным, чем все его предшественники: похожий на монаха, немногословный, он откровенно гипнотизирует девушку. Она притягивается его взглядом, как мотылек к огню, и сама, первая, приходит к нему для любви, а потом обнаруживает, что мужчина тоже пришпилил ее к своей ночной одежде. Для Сакины он стал хозяином, Богом, именно он и есть «возлюбленный» (постоянный эпитет Кришны), и ее одержимость этим мужчиной не оставляет певцу-мечтателю никаких надежд. «На миг мне показалось, что у нас все получится», – утешает себя Радж, но этот миг быстро проходит, и он видит, как рванулась Сакина, увидев того, кого ждет. «Ты готова жить со мной среди трудностей?» – спрашивает он девушку, и она идет за ним, как зачарованная. Мечтателю, где бы он ни жил и как хорошо бы ни пел, какой бы светлой душой ни обладал (а Радж недаром здесь зовется добрым ангелом), не по силам тягаться с мрачным, демоническим соперником, навсегда опередившим его. Мечтателю не удастся заставить девушку очнуться от любовного наваждения.

Призрачный болливудский город – быть может, самое убедительное доказательство того, что зерно старинной петербургской повести может прорасти на всякой почве, во всякое время, среди самых разных людей и в самых причудливых декорациях[125]. Кинематограф же, как известно, обладает способностью вторгаться в литературные «бреши», в то, что на языке экранизаций именуется «недостаточностью литературы», чтобы «дожимать» сюжеты, раскрывать в них таинственное и загадочное.

VI

История «Белых ночей» продолжилась год спустя после болливудского приключения с повестью Достоевского, на этот раз в американском географическом пространстве. В 2008 году на экраны вышла романтическая мелодрама режиссера Джеймса Грея «Любовники» (англ. «Two Lov-ers»; другое название – «Две любовницы»)[126], сюжет которой тоже якобы основан на повести Достоевского «Белые ночи». Действие происходит в современном Нью-Йорке, 30-летний холостой американец по имени Леонард (Хоакин Феникс) работает в отцовской химчистке, разносит заказы по адресам, страдает биполярным расстройством (маниакально-депрессивным психозом), принимает лекарства. Пытался однажды покончить с собой – резал вены, когда два года назад по настоянию родителей невесты она бросила его из-за вероятной генетической несовместимости, которая может отразиться на потомстве. Перманентно пребывая в депрессии, он прыгает с моста в залив, но сила жизни тянет мужчину наверх. Он зовет на помощь, выплывает, прохожие его вытаскивают и откачивают. Весь мокрый и замерзший он возвращается в дом родителей.

Так начинается картина. Хотя Википедия утверждает, что фильм имеет отношение к повести «Белые ночи» и числится в ряду картин, снятых по мотивам этой повести[127], отсылок на литературный первоисточник нет даже в титрах. И в самом деле она имеет очень слабое отношение к раннему произведению Достоевского. Леонард одиноко живет с родителями, которые его любят, заботятся о нем и хотят, чтобы он женился на дочери их партнера по бизнесу Сандре Коэн (Винесса Шоу). Девушка вполне благосклонна к нему, хочет семьи и вступает с ним в близкие отношения, но для него это отношения на безрыбье. Внезапно в его жизни и в окне его комнаты появляется загадочная красотка Мишель (Гвинет Пэлтроу), живущая напротив, у которой, оказывается, есть богатый женатый любовник (он-то и снимает для нее квартиру в этом доме), с которым она как будто рассорилась и рассталась. Она нуждается в друге и конфиденте и готова принимать услуги от Леонарда. Однако он всем сердцем влюбляется в нее, вступает с ней в связь, готов все бросить и уехать с ней в Сан-Франциско к ее подруге. Незадачливый кавалер, надеясь на близкое счастье с любимой, покупает билеты на самолет, дорогое кольцо в знак помолвки и ждет ее – они условились ехать в аэропорт и такси уже здесь. Однако Мишель успела помириться с любовником, который ради нее готов оставить жену. Леонард в отчаянии; он снова одинок и несчастен, однако берет себя в руки, возвращается домой, где собрались гости, в том числе и Сандра. Ей-то и достанется в подарок то самое кольцо с бриллиантом, которое он надеялся преподнести Мишель.

Можно, конечно, увидеть в «Любовниках» некоторый намек на Мечтателя из «Белых ночей»: герой тоже хронически одинок, тоже понадеялся на счастье, тоже был обманут, тоже согласился довольствоваться малым. Ему тоже предпочли прежнего мужчину, самостоятельного, богатого. Но и только. У русского Мечтателя нет ни родителей, ни обеспеченной жизни, ни семейного бизнеса, ни запасного варианта в виде дочери компаньона. Мечтатель хронически одинок и беспросветно несчастен, а Леонард конформист и готов довольствоваться малым. Совсем не тот характер и совсем не та судьба: снова тонет и снова всплывает.

VII

И это тоже еще не конец истории о «Белых ночах». Созданы еще две картины, снятых по повести Достоевского, – южнокорейский фильм «Кафе Нуар» режиссера Юнг Сон-иля[128] и картина казахского режиссера Наримана Туребаева «Приключение»[129]. Корейцы объединили сюжеты «Страданий юного Вертера» Гете и «Белых ночей» Достоевского и перенесли действие в современную Корею. Казахи сняли вольную экранизацию по «Белым ночам» и действие тоже перенесли в современную столицу Казахстана Алматы.

Действие двухчастной арт-хаузной картины «Кафе Нуар», созданной по мотивам произведений Гете и Достоевского, соединило в одном персонаже – школьном учителе (его здесь так и называют – Учитель) – Вертера и Мечтателя. «Произведения мировой литературы для культурного просвещения молодежи» – так обозначает картина зрительский адрес. Но истинный слоган фильма, который появляется на экране как эпиграф, адресован главному герою: «Держитесь за безответную любовь». Он – Учитель – за нее и держится, упрямо, фанатично, страдальчески. Несчастный влюбленный – поистине мученик своей страсти, и понятно, что время и пространство не имеют здесь никакого значения: и в XVIII, и в XIX, и в XX, и в XXI веке мужчины и женщины всех стран и континентов страдают (а порой и умирают) от неразделенной любви.

Драма южнокорейского Вертера, учителя школы для девочек, раскрывается в тот момент, когда отношения в любовном треугольнике зашли в тупик. Мама одной из девочек, ставшая предметом страсти Учителя, была к нему благосклонна и отвечала взаимностью только до тех пор, пока из долгой поездки не вернулся ее муж: она не хочет разрушать свой брак, свою благополучную и обеспеченную жизнь за высокими воротами богатого дома. Женщина настаивает на прекращении запретной связи, но Учитель не может и помыслить жизни без любимой, его страсть безумна и безутешна, других женщин для него не существует, во всех женских лицах он ищет черты своей Ми Ён, которую не может вырвать из сердца. В отчаянии он пытается покончить с собой, легко соскользнув с набережной и упав в реку с быстрым течением. Водолазы-спасатели, однако, не дали ему утонуть – вытащили бедолагу из воды, и он вынужден был начать жить заново.

Новая жизнь, может быть, и смогла бы воскресить Учителя-Мечтателя, подарив ему любовь и привязанность случайно встреченной чудесной девушки, которой он помог, выслушав ее грустную историю любви и разлуки. Но эта новая жизнь опять грубо обманула Мечтателя, поманила и вышвырнула обратно, в ужас одиночества и безысходности. Едва только появился на мосту тот, кого девушка ждала целый год и уже отчаялась ждать, она рванулась к нему, не оглядываясь, мгновенно забыв про нового друга. Она порвала с Мечтателем безусловно, без всякой надежды, без лишних слов, даже не попытавшись (как в русской повести) сгладить разрыв обещаниями дружбы. Дважды обманутый, дважды преданный, дважды брошенный Вертер-Мечтатель обречен на смерть, и он, оплакиваемый слепой матерью, действительно «оставляет этот мир», где так много лжи, где даже книги о любви не предвещают ничего хорошего: пара страниц о радости встреч, а все остальное – горечь расставания.

В ночном кафе девушка-курьер произносит ключевые для картины слова о превратностях любви:

Три самых ужасных лжи, что в этом мире есть.

Начнем, пожалуй, с третьей:

Я прежде никого так не любила.

Вторая, но не менее ужасная:

Я действительно люблю тебя.

И самая худшая, самая страшная ложь из всех:

Я всегда буду любить тебя.

Будьте предельно осторожны. Ведь это…

Уже само собой предвещает окончание ваших отношений.

Учитель-Вертер-Мечтатель – существо слабое. Его ученица, дочь любимой женщины, бросает ему в лицо горькую правду: «Учитель, вы не сильнее моей неваляшки. Моя неваляшка всегда поднимается. Неважно, как сильно я ее толкаю. Жизнь чем-то походит на все это. Нужно подниматься, вне зависимости от того, как часто вам доводится упасть…»

В картине много прекрасной музыки – Бетховен, Шуман, Вивальди; в титрах звучит «Сентиментальный вальс» Чайковского; в летучих диалогах вспыхивают цитаты из Евангелия и из «Бесов» Достоевского – о своеволии Кириллова, о смерти и бессмертии; много завораживающе красивого вокала, в том числе и этнического, много ночной жизни на улицах города, показаны длинные-предлинные его панорамы, долгие проходы героев по набережной, много струящейся воды.

На фоне всей это красоты звучат слова:

«– Весь этот мир наполнен грустью, и когда становится просто невыносимо… Есть вообще смысл продолжать жить?

– Но что поделать… Это единственный мир, который у нас есть. И именно поэтому мы должны сносить любую боль и страдания».

Картина, снятая в жанре «нуар», вполне соответствует типичной стилистике «черных» фильмов – прежде всего своим пессимизмом, разочарованием, безысходностью, многими деталями, свойственными этому старинному кинематографическому жанру.

VIII

Много проще картина казахского режиссера «Приключение», которую можно обозначить, как фильм, снятый по отдаленным мотивам повести Ф. М. Достоевского «Белые ночи» и под популярнейшую музыку «Полонеза» М. Огинского «Прощание с родиной». «Это случилось в самую жару, когда город пустеет и становится скучно», – этими закадровыми словами начинается картина. Главный герой, одинокий молодой человек по имени Марат, работает охранником в бизнес-центре. Картина начинается с момента, когда он заступает в ночную смену, пьет чай из пакетика, заводит будильник, спит на трех составленных вместе стульях, иногда почитывает…Достоевского. Жизнь его однообразна и скучна; живет он в крохотной комнатке с топчаном на полу и стулом; девушка, с которой он прежде встречался, уехала в Россию. Но вот однажды он увидел из окна длинного казенного коридора, что на улице под фонарем возле бизнес-центра стоит девушка, которая, очевидно, кого-то ждет. Следующей ночью она стоит на том же месте. Когда раздался с улицы крик, охранник выбегает на улицу и видит, как какой-то пьяный тип тащит девушку в кусты. Марат прогоняет пьяного, спасает девушку, провожает ее домой. Его неудержимо тянет к ней, он хочет продолжить знакомство. Вскоре узнает ее историю – человек, которого она любит, уехал год назад, но обещал вернуться. Девушка называет себя опасной; она и в самом деле взбалмошна, эгоистична, капризна и очень красива. Как аттестует красавицу ее прежний поклонник, преподаватель, спившийся и опустившийся до положения дворника, у нее есть свойство – менять жизни людей в худшую сторону. То же самое, судя по всему, грозит и охраннику: девушка помыкает им, как хочет, и он теряет всю свою волю и решимость. Он стал бы, наверное, следующей жертвой своей новой знакомой, но, к счастью для обоих, на место встречи явился, наконец, тот, кого она ждала целый год.

Во все времена и в любом географическом пространстве любовь и связывает, и разъединяет людей. Случились у юноши четыре бурных ночи, мерцала радость, светилось счастье, он не владел собой, жизнь преподнесла ему волнующий сюрприз. Но ночное сумасшествие закончилось, как кончается все, и потом юноша женился на тихой и спокойной девушке, такой, как он сам. Все вернулось на круги своя.

Итак, Россия, Италия, Франция, Индия, Америка, Южная Корея, Казахстан – такова география «Белых ночей». Она имеет выраженную тенденцию расти и ширится, ибо ключевое понятие в названии повести, как оказывается, не то, что эти ночи белые, как в Петербурге, а то, что это именно ночи, когда возлюбленные встречаются, соединяются или расстаются – в произвольной, но чаще всего несчастливой последовательности.

Историям о безответной любви, о Мечтателях, ее неизменных жертвах, нет границ и нет конца.

Глава 4. Перемена мест и судеб. Британские «The Paradise», «Onegin» и «The Double»

Если время действия литературных произведений при переносе их на экран легко меняют свою определенность – происходит так называемое осовременивание – то тем более подвержены трансформациям место действия (размещение действия в других географических координатах), пейзажи, портреты, детали интерьера, предметы одежды и быта. Не вызывает сомнения, что в романе Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание» или в его повести «Белые ночи» образ Петербурга имеет огромное значение для понимания душевного состояния Раскольникова и настроения безымянного Мечтателя. Но если события «Преступления и наказания» или «Белых ночей» перенесены на столетие-полтора позже и получили прописку в другой стране, другой культуре, среди народа другой национальности и веры, образ Петербурга исчезает из киноповествования, и его место занимает другое пространство, с другой символикой, другими опознавательными знаками.

Вещный, предметный мир картины-адаптации не может существовать отдельно от трактовки художественного образа. Если костюм героини откровеннее общепринятого, или ее мимика менее сдержанна, чем позволяют правила приличия ее среды, это значит, что не в костюме и не в мимике дело, а в характере героини, какой ее увидел режиссер и какой ее сыграла актриса. Вещный мир произведения создает плацдарм, на котором разворачиваются события. Невозможно представить себе сериал «Гарри Поттер» без атрибутов Хогвартса: мантий, волшебных палочек, метел, колб с зельем, игры в квиддич, а фильм «Обломов» – без длинного домашнего халата героя. Детали в литературном тексте и в киноадаптации чрезвычайно информативны, неслучайны и обладают большим смыслом. Деталь – это не обязательно предмет: деталь, подробность может проявиться в поведении, в реакции на события, в интонации, в расстановке мебели или времени обеда персонажа. Главное – уметь считывать информацию и, переводя литературу на язык кинематографа, найти соответствующий эквивалент, понимая, что деталь может раскрыть образ, а может его пригасить или убить.

Задача экранизаторов в этом случае – найти адекватные эквиваленты пейзажей, костюмов, деталей интерьера, с тем, чтобы они соответствовали характеру героев, сути конфликта, сюжетным ходам. Выяснить, меняют ли изменения времени и места действия структуру образов и содержание произведения – это и есть задача «осовремененной» экранизации. Нельзя рассчитывать, что взыскательные зрители, а тем более зоркие критики не заметят несоответствия образных элементов, деталей эпохи, декораций.

I

Место действия – структурный элемент художественного произведения, определяющий пространственную локализацию описываемых событий. Место действия определяют как часть сеттинга[130] – то есть той среды, в которой протекают события.

Место действия имеет различное значение для жанров и видов литературы. Для лирической поэзии оно не важно, но в поэзии описательной требует подробного представления. Для эпического жанра это важнейшая категория, и не только необходимый фон развития событий, но и часть образа героев. Так, Татьяна Ларина – деревенская барышня и Татьяна Ларина – столичная светская замужняя дама совершенно по-разному выглядят, ведут себя и воспринимаются окружающими.

Еще большее значение место действия имеет в драме, где получает физически ощутимую наглядность в виде декораций, конструкций, трехмерной сценической площадки. Если роман лишь рассказывает о месте действия, описывает его, то драма должна так или иначе показать его зрителю. Достижения техники сцены дают современному драматургу возможность включать в сеттинг пьесы элементы кинематографа, исторической хроники, визуальных документальных вкраплений, радио, телеэкрана и т. п. Но не техника сцены определяет стиль пьесы – драматурги лишь используют эту технику как средство выражения своего художественного замысла. К тому же театральная сцена имеет вполне внятные, жестко очерченные границы технических возможностей, которые с успехом преодолеваются в кинематографе с его поистине безграничными ресурсами в изображении любого пространства, любой среды и обстановки.

История кинематографических переделок литературного произведения много раз успела показать, что категория места действия так же подвижна и текуча, как и категория времени. Точно так же, как действие античной хроники может быть перенесено из V века до н. э. в нынешнее время, в XXI век («Кориолан»), точно так же события романа Достоевского обнаруживаются не в Петербурге середины XIX века, а в Алма-Ате сегодняшних дней («Студент»).

Можно с уверенностью сказать, что кинематограф, вплотную занятый экранизациями, часто страдает (или вдохновляется!) охотой к перемене мест. Так, события шекспировского «Гамлета» происходят в Дании, в конце XVI века, причем в трагедии представлена версия эпизода из «темного времени», впервые рассказанная в исландской хронике XII века Саксоном Грамматиком, автором «Истории датчан». Однако кинематограф дерзко переносит «Гамлета» и Гамлета и в Японию, и в Турцию, и в Финляндию, размещая трагедию и ее героя и в XX, и в XXI веке. Петербургский роман Достоевского «Идиот» из середины XIX столетия приспосабливается к реалиям Японии середины ХХ столетия или к Индии 1990-х годов. Обретения и потери в каждом конкретном случае требуют подробного анализа, однако можно предварительно сказать, что, когда проблематика литературного произведения выходит далеко за рамки тех мест, где протекает действие, там сеттинг уходит на второй план, как сменная декорация. Что-то большее есть и в Гамлете, и в Мышкине, что позволяет им находить новые места постоянного или временного обитания. Их человеческое измерение и связанные с ними вечные вопросы земного бытия столь далеко выходят за рамки времени и места, которые закреплены за ними литературными первоисточниками, что вряд ли эти персонажи слишком много потеряют от перемещений во времени и в пространстве кинематографа, если будет в них угадано главное.

Другое дело, когда место действия произведения литературы имеет принципиальное значение, и от перемены его утрачивается бо́льшая часть смысла, искажаются характеры и судьбы героев.

В сентябре 2012 года состоялась премьера британского телесериала совместного производства телекомпаний BBC и Masterpiece «Дамское счастье», рассказывающего о буднях большого универмага и о страстях, которые обуревают его сотрудников и покупателей. Сериал стал адаптацией одноименного романа Эмиля Золя, действие которого происходит в Париже и рисует судьбу бедной провинциалки, приехавшей в столицу и поступившей продавщицей в универсальный магазин с броским названием «Дамское счастье» – один из тех, что создавались во французской столице в 1870-е годы. Роман с захватывающим сюжетом о любви богатого красавца-хозяина магазина к бедной молоденькой продавщице из провинции протекает под звуки гимна первому универсальному магазину XIX века с подробным описанием его работы и с восторгами по поводу французского вкуса и парижского шика.

Британская адаптация переносит действие картины из Парижа в Северо-Восточную Англию 1890-х, словно не видя различий между торговлей женским модным платьем во французской столице и этим же занятием в английской провинции, будто нет разницы между парижскими модницами и чопорными консервативными англичанками, полагающими, что парижские модные салоны это гнезда разврата. Авторы картины (Дэвид Друри, Марк Йобст, Сьюзэн Талли) вынуждены были в связи с переменой места действия поменять героям национальность, гражданство, имена: вместо француза Октава Муре – возник англичанин Джон Моррей (Иман Эллиотт); вместо Денизы Бодю – Дениз Ловетт (Джоэн-на Вандерхам), вместо мадам Орели – мисс Одри и т. д. и т. п.

Цель Октава Муре в романе Золя – повергнуть к своим стопам Париж и обуздать стихию предпринимательства; цель Джона Моррея – захватить улицу, обанкротить мелкие лавчонки и стать здесь самой крупной торговой точкой. Цель героини романа Золя Денизы Бодю, потерявшей работу у себя дома, – во что бы то ни стало найти ее в столице, чтобы зарабатывать на жизнь для своих младших братьев-сирот, которых ей, после смерти родителей, приходится содержать одной. Цель героини сериала, которая переехала из одной английской провинции в другую, – найти хорошее интересное место, где она расцветет и, быть может, найдет свое счастье. Сериал обошелся без семьи разорившегося дяди героини, без ее братьев, которым она заменила мать, без отчаянной нищеты девушки, вынужденной каждый вечер после работы чинить свои старые башмаки, а крохотные заработки откладывать на содержание своих мальчиков, Жана и Пепе.

Экранизация «по мотивам», лишенная своей исконной почвы, явно преследовала лишь развлекательную цель, не обременяя себя большими смыслами французского романа. На костях разоряющихся мелких лавочников возникает огромное капиталистическое предприятие, и весь ход конфликта у Золя представлен так, что справедливость остается на стороне теснимых. Они побеждены в неравной борьбе, уничтожены фактически, но морально торжествуют. Золя создал образ сильной личности, коммерческого гения, чей успех обусловлен пониманием новых задач, стоящих перед торговлей. Нельзя помешать триумфу эпохи предпринимательства, но нельзя не сострадать и ее жертвам, обреченным на гибель. Роман Золя заканчивается для его главных героев вполне счастливо. Героиня, Дениза Бодю, понимает, что хозяин влюблен в нее, но избегает стать его очередной любовницей.

«Я поклялась не выходить замуж; не могу же я привести вам с собою двух детей, не правда ли?

– Они будут и моими братьями… Ну скажите же “да”, Дениза!

– Нет, нет, оставьте меня, вы меня мучаете!

Мало-помалу силы его иссякли. Это последнее препятствие сводило его с ума. Неужели даже такою ценой невозможно добиться ее согласия? Издали до него долетали говор и шум трехтысячной армии служащих, ворочавшей его царственное богатство. Да еще этот нелепый миллион лежал тут! Это было нестерпимо, как злая ирония, – и Муре готов был вышвырнуть его на улицу.

– Так уезжайте же! – крикнул он, и слезы хлынули у него из глаз. – Поезжайте к тому, кого вы любите… Все дело ведь в этом, не правда ли? Вы меня предупреждали, я должен был помнить это и не мучить вас напрасно.

Она была ошеломлена его безудержным отчаянием. Сердце у нее разрывалось. И с детской стремительностью она бросилась ему на шею, тоже рыдая и лепеча:

– Ах, господин Муре, да ведь вас-то я и люблю!»

Впереди – свадьба, и Муре обещает своей избраннице, что после месяца в провинции (нужно время, чтобы затихли сплетни) она вернется в Париж с ним об руку полновластной владычицей его торговой империи. Роман Золя поведал о времени перемен, очень тяжелых для многих персонажей, о любви, которая находит в себе силы пережить все невзгоды, о героине, которая смогла их преодолеть и остаться верной себе.

Сериал «по мотивам» «Дамского счастья», сохранив все же некоторое сходство с первоисточником, получил неплохие рейтинги. Казалось бы, на этом и надо остановиться. Но не тут-то было. Дорожа только рейтингами, но никак не репутацией авторов картины и тем более не киносудьбой романа Золя, BBC продлил сериал на второй сезон: был написан сценарий – как бы в продолжение романа, придуманы новые обстоятельства, сочинены интриги, задействованы препятствия; некоторым героям поменяли возраст, пол, семейное положение, социальный статус; замужние дамы стали вдовами, их живые мужья чьими-то любовниками, дочери – юношами в поисках богатых вдов.

Процитирую зрительский отклик. «Сценаристы сериала книгу не читали, им ее рассказали приятели за чашкой чая. И они решили, что это неплохая почва для их бурных фантазий. Да, сериал неплох, его щедрый бюджет нескромно проглядывает в красивых костюмах и роскошных интерьерах. Вот только от Золя в нем ничего не оставили, лишь легкий намек. Старую потертую книгу с гравюрами ручной работы по сложившейся традиции заменили ярким красивым глянцевым комиксом. Никакой глубины характеров, никакого надрыва и полноты чувств, который так присущ персонажам Золя. Никакого сияющего и щемящего счастья и ослепительного блеска нового уклада, построенного на сломанных костях старого»[131].

Несомненно: это точка зрения литературоцентричного зрителя. Только такой зритель может почувствовать разницу между старинной книгой с гравюрами ручной работы и ярким глянцевым комиксом.

Но вот альтернативный взгляд.

«Очень часто создатели пытаются сделать лучше из того, что было. Показать то, что вызовет всеобщий восторг. Это далеко не всегда удается… Фильм – это продукт крайне субъективный, а если писатель создает свое творение как божественный дар, как чадо вдохновения, как пророчество, то режиссер воспринимается, как человек, который исключительно портит этот дар. На этот раз камень в огород режиссеров был брошен на почве сильного искажения сюжета произведения. Хорошо это или плохо? Можно ли брать на себя право менять сюжет, вторгаться в произведение, в “пророчество” великого писателя и что-то менять бестолковыми режиссерскими манипуляциями? Почему бы и нет? Ведь книгу читали все. У всех уже появились определенные выводы и фантазии на представленные темы. Почему бы не изменить концепцию сюжета? Это не смертельно. Это просто режиссерский субъективный взгляд на произведение. Ведь у каждого есть свое мнение. Почему бы не оторваться от присущего многим консерватизма и идеализации художественного произведения и рискнуть “исказить” какие-то части сюжета? Мне кажется, придираться по поводу изменения сюжетной части – это слишком жестоко»[132].

В современной культуре эти две точки зрения – литературоцен-тричная, она же «консервативная», и «интерпретационная», она же «прогрессивная», – сосуществуют, иногда мирно, иногда – скандально. Согласно первой позиции – приоритетно художественное произведение, так что равнение в экранизации на него. Согласно второй – всегда возможно оторваться от первоисточника, который совсем не нужно идеализировать; напротив, надо рисковать, не боясь исказить его согласно собственному разумению.

Те, кто рисковал, выстраивая второй сезон «искаженного» «Дамского счастья», созданного по произвольному сценарию, но со слабой привязкой к роману Золя (названию, героям, коллизии), ошиблись в главном: они сделали сериал не о тяжелых временах и их преодолении, не о любви, которая способна все выдержать и победить, а о большом магазине (здесь он называется «The Paradise»), о товарах, которые хорошо продаются, о людях, которые в этом магазине работают. «Искажения» не пошли на пользу сериалу: ставка на рейтинги провалилась, и в начале 2014 года телеканал объявил, что третьего сезона не будет. Ставили на коммерческий успех, дерзко оторвавшись от литературного материала, но подвела именно коммерция: зритель почувствовал и подлог, и подвох. «Дамское счастье» уступило место другим, более удачливым, сериалам.

Замена Франции на Англию, французского «Дамского счастья» на британский «The Paradise», старинной книги с гравюрами на гламурный комикс, серьезного сюжета на развлекательную историю стали игрой на понижение и проигрыш. Есть случаи, когда замена места действия при переносе литературы на киноэкран может обессмыслить литературу: так, нельзя отменить в «Гамлете» Эльсинор, нельзя отменить обстановку вишневого сада в пьесе Чехова.

II

Литературный герой произведения со своим характером и психологией, со всеми своими переживаниями, чувствами, стремлениями, мотивами поступков, поведенческой стратегией – это то неотъемлемое, что не должно подвергаться серьезным изменениям при любой экранной или сценической адаптации. Притом, что его внешность – это только инструмент создания образа: артисты в роли Гамлета или роли Мышкина, будучи внешне не похожи друг на друга, должны сохранять нечто базовое, характерное, присущее только этим героям. Приемом узнавания героя становится система мотивов, связанных с ним. Его поступки, их причины и следствия, свойства характера, неизменные и изменяемые качества личности, стиль высказываний, темы и строй речей, сочувствие к нему или неприятие его – все это работает на узнавание. Герой – лицо, к которому, по воле автора, приковано внимание и читателя, и зрителя, и это условие существования произведения.

В художественном мире герой – это лицо, наделенное, кроме внешности, пола и возраста, внутренним содержанием. Это не пассивный наблюдатель, но реально действующее лицо, образ человека, воплощающего характерные черты реальности. Главная задача героя – воплотить художественные смыслы. Как носитель содержания, выражающего замысел автора, он становится печатью эпохи, оставляет моментальный снимок бытия.

Можно ли в киноадаптациях игнорировать содержание, вложенное в понятие «герой»? Ответ в любом случае будет отрицательным. Образ героя, наполненный внутренним смыслом, – это тот неотъемлемый элемент целого, который обеспечивает узнаваемость исходного литературного материала. Невозможно, экранизируя, например, «Гамлета», лишить его монолога «Быть или не быть», убрать из сценария рисунок отношений с Офелией, Горацием или королевой Гертрудой, матерью Гамлета. Невозможно, без потери смысла романа, поменять местами в экранизации «Евгения Онегина» Татьяну и Ольгу.

Теория литературы различает термины «герой» и «персонаж». Герой обладает неповторимой индивидуальностью и характером, без героя нет картины бытия, он незаменим и не устраняем из киноповествования. Персонаж, если он тоже обладает характером и индивидуальностью, а не просто «работает» статистом, – неотъемлемый элемент адаптации: нельзя устранить из экранизации «Преступления и наказания» не только Соню Мармеладову, но и ее отца, а также таких персонажей, как старуха-процентщица или ее сестра Лизавета. Невозможно упрощать сложность характеров, стремясь маркировать их знаками плюс или минус. Разделение героев на положительных и отрицательных часто бывает весьма условным, требующим серьезного комментария. В сложном характере сгущается парадоксальность жизни, ее противоречивость; в нем концентрируется все самое загадочное и странное, что составляет тайну человека.

Особенно ярко индивидуальность литературного героя отражается в его имени. С выбора имени начинается бытие героя в литературном произведении – и в его экранных и сценических адаптациях. В имени сосредоточивается его внутренняя жизнь, с именем героя ассоциируется огромный пласт ассоциаций и представлений. Бессмысленно заменять имя главного героя на другое, по выбору режиссера – такая замена лишит мир произведения оси координат. В интересах любой экранной или сценической адаптации литературного источника во что бы то ни стало сохранить эту ось.

Стоит задуматься, почему самое известное, хрестоматийное произведение русской классики, «энциклопедия русской жизни» (В. Г. Белинский) – роман в стихах А. С. Пушкина «Евгений Онегин» – фактически не было перенесено на киноэкран. Можно назвать только немую черно-белую игровую картину Василия Гончарова (1911) производства А. Ханжонкова и К° по мотивам одноименной оперы П. И. Чайковского по роману Пушкина (в роли Онегина выступил Петр Чардынин) и несколько экранизаций оперы (1958, 1994, 2002, 2007). Если к тому же вспомнить, что «Анна Каренина», например, переносилась на киноэкран более 30 раз, начиная с 1910 года, в России, СССР, Германии, Франции, Италии, Венгрии, США, Великобритании, Аргентине, Бразилии, Индии (а в некоторых странах, включая Россию, США, Великобританию, Италию, Францию, по несколько раз), имеет смысл разобраться в причинах фактического отсутствия киноверсий романа Пушкина на отечественном и мировом экранах. Повторю попутно: экранизирован едва ли не весь прозаический и драматургический Пушкин – от «Пиковой дамы» и «Повестей Белкина» до «Бориса Годунова».

Казалось бы: в центре романа – любовная история; кинематографичнее сюжета нельзя и вообразить. Но как экранизировать «энциклопедию» – роман, из которого можно узнать практически всё об эпохе первой четверти XIX века: о вкусах, интересах, ценностях, пристрастиях, чтении, искусстве, модах, лицах? Как совместить в одном киноповествовании крепостную деревню, барскую Москву, светско-имперский Санкт-Петербург, городские дворянские салоны и помещичьи усадьбы? Как рассказать о происхождении, семье, воспитании, образовании, столичном образе жизни Онегина (с любовными интригами и модными развлечениями) до его переезда из Петербурга в деревню, к умирающему дяде?

Кроме того, «Евгений Онегин» – роман в стихах. Возможно ли представить себе, что весь фильм герои будут объясняться четырехстопным ямбом? И как быть с лирическими отступлениями, с вкраплениями от автора и его активным присутствием в тексте? В кино непременно нужны диалоги персонажей: как их сочинить для экранизации романа в стихах? Писать диалоги онегинской строфой – но кто может совершить подобный труд за Пушкина? Выбор – или писать монологи стихами на уровне Пушкина или переводить стихи Пушкина в прозу. Утраты в любом случае были бы сокрушительны.

Уместно процитировать высказывание Ю. М. Лотмана о «Евгении Онегине» как о «трудном» произведении. «Самая легкость стиха, привычность содержания, знакомого с детства читателю и подчеркнуто простого, парадоксально создают добавочные трудности в понимании пушкинского романа в стихах. Иллюзорное представление о “понятности” произведения скрывает от сознания современного читателя огромное количество непонятных ему слов, выражений, фразеологизмов, намеков, цитат. Задумываться над стихом, который знаешь с детства, представляется ничем не оправданным педантизмом. Однако стоит преодолеть этот наивный оптимизм неискушенного читателя, чтобы сделалось очевидно, как далеки мы даже от простого текстуального понимания романа. Специфическая структура пушкинского романа в стихах, при которой любое позитивное высказывание автора тут же незаметно может быть превращено в ироническое, а словесная ткань как бы скользит, передаваясь от одного носителя речи к другому, делает метод насильственного извлечения цитат особенно опасным. Во избежание этой угрозы роман следует рассматривать не как механическую сумму высказываний автора по различным вопросам, своеобразную хрестоматию цитат, а как органический художественный мир, части которого живут и получают смысл лишь в соотнесенности с целым. Простой перечень проблем, которые “ставит” Пушкин в своем произведении, не введет нас в мир “Онегина”. Художественная идея подразумевает особый тип преображения жизни в искусстве. Известно, что для Пушкина была “дьявольская разница” между поэтическим и прозаическим моделированием одной и той же действительности, даже при сохранении той же тематики и проблематики»[133].

Нечего и говорить о тех «добавочных трудностях», который могли бы возникнуть при переводе поэтического языка романа на язык кино. Есть, конечно, опыт оперы П. И. Чайковского (1877–1878) на либретто Константина Шиловского, которая сосредоточилась на мелодраматической истории любви (сначала отвергнутой, потом запоздало испытанной, в финале безнадежной) Онегина и Татьяны. Здесь ведь сама музыка, арии, дуэты, речитативы отчасти заменили пушкинский стих и примирили с неизбежными упрощениями грандиозного литературного произведения.

Кинофильм «Евгений Онегин», кто бы его ни снял, обречен был на опустошительный эффект: никакой «энциклопедии», никаких лирических отступлений и никакого Пушкина, который и сам был одним из героев своего романа, никакой многозначности и многоплановости. Понимая все это, отечественные кинематографисты за столетие с лишним существования большого кино так и не отважились на эксперимент.

III

Но эксперимент все же состоялся: в 1999 году на экраны вышел «Онегин», британско-американская вольная интерпретация пушкинского романа, снятая режиссером Мартой Файнс, где в роли Евгения Онегина выступил ее брат, актер Рейф Файнс[134]. Отечественные критики и зрители отнеслись к замыслу (его много лет вынашивал актер, мечтавший о роли Онегина) как к опасной авантюре – дескать, как могут иностранцы даже помышлять о «нашем» «Онегине». Но замысел воплотился, и все увидели, что герои изъясняются прозой и только письма цитируются стихами.

Просмотр картины в России превратился в охоту за погрешностями, анахронизмами, несоответствиями, из-за которых она была названа «клюквой». Краткий перечень ошибок будет полезен хотя бы для понимания того, что к экранизациям своей классики у нас подходят не только с биноклем, но с лупой и микроскопом.

Первое, что резало ухо российскому зрителю, – музыкальный фон: он совершенно не соответствовал онегинскому времени (1819–1825 годы). В картине звучали: вальс «На сопках Маньчжурии», написанный в 1906 году; песня «Ой, цветет калина в поле у ручья», написанная в 1950 году Исааком Дунаевским для фильма «Кубанские казаки»; мелодия песни «Ой, полным-полна коробушка» на стихи Н. А. Некрасова (1861), написанная Я. Ф. Пригожим в 1898 году; вальс на петербургском балу у Татьяны и ее мужа из оперы А. Н. Верстовского «Аскольдова могила» (1835).

Музыкальное оформление, выбранное Магнусом Файнсом, братом главного актера Рейфа Файнса и его сестры, режиссера Марты Файнс, стало, по мнению критиков и зрителей, откровенным ляпом и сильно подорвало доверие ко всему замыслу.

Большие претензии предъявлялись и к построению сюжета: к отсутствию в картине сцен, которые есть в романе, к добавлению «лишних» сцен, которых в романе нет, к перемещению сцен из одного эпизода в другой. Не прощались слезы, которые в картине пролил Онегин над телом убитого им Ленского, то есть слезы, которых в романе не было, или слезы в финальной сцене объяснения Татьяны с Онегиным, тогда как в романе она оставалась внешне спокойной. Не звучал закадровый голос автора (Пушкина), который мог бы помочь раскрытию образов.

Как можно видеть, зрители и часть критического сообщества рассуждали о британско-американском «Онегине» придирчиво, с буквалистских позиций, игнорируя и проблемы киноязыка, и специфику режиссерского видения, и актерские ракурсы. Немало нареканий прозвучало и по адресу актерской пары – Рейфа Файнса и Лив Тайлер. Почему вообще Рейф Файнс мечтал об Онегине и таки добился этой роли? Он играл Красного Дракона, герцога Девонширского, тирана и деспота, Волан-де-Морта и многих других уродов и темных подлецов. Он и Онегина сделал циником и мрачным мизантропом. Его петербургские приятели, такие же испорченные, как он сам, рассуждают об «экзотических вкусах» Онегина, считая его повесой из повес, и он, дабы оправдать репутацию, признается, что обладал некой светской дамой «однажды на пари». «Я не могу больше ее себе позволить», – говорит Онегин о дорогой куртизанке, которую навестил (плотоядно лизнув большой палец ее обнаженной левой ноги) перед отъездом из Петербурга. Он жесток и насмешлив с Ленским, своим юным соседом-поэтом, он холоден с деревенской Татьяной и настойчиво домогается Татьяны замужней, ибо чрезмерно самолюбив, эгоистичен и никогда ни в чем не знает отказа. Он байронически мрачен, во всех сценах выглядит как скучающий и всех презирающий эгоист и даже в финале, глядя на Татьяну и требуя от нее любовных признаний, не может отрешиться от своего одновременно алчного и тоскующего взгляда.

Серьезный упрек прозвучал и в адрес Татьяны – за то, что она якобы поддалась мужскому напору Онегина. «В финале, при решающей между ними сцене, она горячо и зареванно признается ему в любви… Как много слов, объяснений, повторений, слез и соплей… Зачем?.. Где неприступность, где тонкость игры, с помощью которой мы должны догадываться о таящихся под неприкосновенной верностью мужу чувствах, но до последнего сомневаться? Пушкин одной горячей, но краткой фразой “но я другому отдана и буду век ему верна” заменил бы весь этот бред и словоблудие!»[135]

Между тем сцена объяснения Татьяны в финале вряд ли может быть названа уступкой замужней женщины влюбленному в нее напористому мужчине, к тому же еще родственнику (кузену) мужа. Диалог Татьяны и Онегина, сыгранный в весьма чувствительной манере (русский перевод точно соответствует английскому оригиналу), не дает почвы для такого вывода, тем более, что ведь у Пушкина есть эта самая строка: «Я вас люблю, к чему лукавить…»

Татьяна и не лукавит: признание, которое запоздало вырвет у нее Онегин, мучительно, но уже бесполезно.

«– Скажите, что любите меня. Солгите мне…

– Я вас люблю, да. Я вас люблю. Но я другому отдана и поклялась хранить ему верность. Я сдержу свою клятву. Идите. Да, идите, оставьте меня, пожалуйста. Пожалуйста. Мы не должны больше видеться. Прошу вас. Не возвращайтесь. Не приходите больше сюда. Пожалуйста. Простите меня, простите».

Слезы Татьяны, которыми упрекают Лив Тайлер, кажутся здесь вполне уместными, как и сцена ее нежностей с мужем (Мартин Донован); у Пушкина этот важный генерал не имеет фамилии, здесь же он князь Никитин. Зрители, однако, не терпят ничего, что выходит за рамки романа: «Много внимания уделяется отношениям Татьяны с мужем. Хотя в романе, как мы помним, он вообще как персонаж особенно не фигурирует. Но в фильме они до того подробны, что мы видим, как муж наблюдает за читающей письмо от Онегина Татьяной, которое она на его глазах рвет и отправляет в горящий камин»[136]. Категорически не нравятся и наставления матушки Татьяны и ее тетушки, вынуждающих девушку «проявить» себя в столице: «Если ты не выйдешь замуж, останешься старой девой. Или станешь куртизанкой». Не согласны зрители и с внешностью главных героев: Онегин староват, а у Татьяны (Лив Тайлер здесь изумительно красива) почему-то темные волосы и карие глаза, в то время как она должна быть сероглаза и русоволоса. Вообще фильм, по мнению зрителей, страдает от недостатка русскости – ее нет ни в декорациях, ни в костюмах героев, ни в пейзажах. Вывод скептиков звучал категорично: ничего общего с романом Пушкина нет – другая культура, нет понимания тонкостей, полутонов, зря англичане за это взялись. Хотя вряд ли и русская экранизация смогла бы передать все изящество и красоту «Онегина».

Впрочем, мнения, как и всегда при оценке экранизаций, разделились.

Обобщая зрительское восприятие «Онегина», можно резюмировать:

Во-первых, российские зрители, крайне ревниво относясь к зарубежным экранизациям отечественной классики, куда более терпимы к отечественным экранизациям зарубежной классики.

Во-вторых, ревность к своей классике проявляется, как правило, в требовании неукоснительного соблюдения точности в содержании и форме произведения: не прощаются отклонения в сюжете и фабуле, во внешности персонажей, в костюмах, декорациях, музыкальном оформлении. «Не похоже на оригинал» – основной критерий зрительской критики.

В-третьих, зрители с более широким взглядом, без буквалистских представлений об экранизациях, все же смогли оценить трепетную красоту картины, искренность и увлеченность артистов, глубокую любовную драму героев, снятую без пошлости и стремления поставить все с ног на голову. Благодарные зрители писали: хорошо, что Онегин живет в своем времени и в своем городе (съемки многих сцен действительно проходили в Санкт-Петербурге); хорошо, что сюжетная канва романа добросовестно сохранена и авторы картины из соображений дурного осовременивания не заставили, например, Татьяну бежать с Онегиным за границу в начале фильма или согласиться на адюльтер в конце фильма (тогда бы это была не Татьяна Ларина, а Анна Каренина); хорошо, что создатели фильма не поскупились на костюмы и декорации; хорошо, что хотя бы изредка в картине звучит пушкинский стих и царит пушкинское настроение.

«Рэйфу Файнсу и его семье, что делали фильм, – писала зрительница, – стоит сказать спасибо хотя бы за то, что, поставив перед собой трудновыполнимую задачу, они подошли к ней с должным вниманием и, стоит сказать, сделали все, что могли, используя в первую очередь собственное видение “Евгения Онегина”. Фильм о России, снятый иностранцами, пожалуй, это всегда вызывает у нас некоторую снисходительную улыбку, потому что ни один иностранец не может прочувствовать всей глубины нашей классики, но в этом случае создатели показали свой взгляд на Онегина, и, что особенно порадовало, отнеслись с должной любовью к оригиналу. И пусть некоторые моменты вызовут у нас скепсис – вроде пейзажа близ дома Татьяны Лариной, но это можно простить, например, за красоту картинки, за цветовое решение фильма, за отсутствие лишней мишуры. Заметно то, что Рэйфу действительно было не все равно, и он интеллигентно, красиво и интересно показал свою трактовку героя. Не скажу, что именно такой Онегин мне виделся, когда я читала Пушкина, но мне понравилось то, что герой у Файнса получился нисколько не отталкивающий. Пожалуй, могу сказать, что я попала под его мрачное очарование… Возможно, если бы наши режиссеры подходили с таким же уважением и любовью к классике, у нас мог бы получится фильм, которому “Онегин” Файнсов не будет конкурентом»[137].

В-четвертых, следует все же сказать о профессиональных критиках не только Запада, но и России, которые оценили картину достаточно высоко: она получила призы за лучшую режиссуру и за режиссерский дебют. Британская академия кино и телевизионных искусств (BAFTA) удостоила картину премией за «выдающийся британский фильм 1999 года». Русская гильдия кинокритиков наградила Лив Тайлер призом за лучшую женскую роль в зарубежном кино.

Современный взгляд на образ Онегина выразил в своем русском интервью сам Рейф Файнс, выдающийся актер, который по-человечески не верит, что нужно всю жизнь искать свою единственную любовь, называя эту популярную идею «взаимной пропагандой».

«Я во многом солидарен с Онегиным, когда он говорит Татьяне: “Зачем ты пишешь эти письма? Ты не должна так себя вести”. Мне всегда казалось, что это оправдано, что это здравый смысл. Не стоит писать любовные письма незнакомому мужчине. Если бы я получил письмо с любовным признанием, я бы думал: что мне с этим делать? какой дать ответ? Но вот, где Онегин играет в игру и манипулирует, это злоупотребление своей властью над женщинами. В нем есть определенная жестокость. Он, правда, получает по заслугам позже»[138].

По прошествии полутора десятков лет после «Онегина» актер признался: «Я, наверное, никогда не делал столько ошибок, сколько мы сделали в этом фильме. Я знаю, что мы искренне старались. Но мне неловко за то, как мы пытались снять “Онегина”. Потому что с возрастом я начинаю видеть, как мы были наивны. Мы хотели добиться подлинности по отношению к той эпохе в России, но, конечно, я знаю это, мы сделали множество ошибок»[139].

По прошествии тех же полутора десятков лет ни в мировом, ни в отечественном кинематографе так и не появилось больше никакого другого Онегина, никакой другой Татьяны. Пересчитав все ошибки, учтя все неточности, огласив все несоответствия и анахронизмы экранизации, отечественный зритель, кажется, все же признал англичан пушкинскими героями – в благодарность за их добрые намерения, за их искренность и, может быть, даже за их наивность.

Мнения же об «Онегине» вроде: «Восхитительный фильм, шедевр мирового кинематографа» и «Умора, пустышка» – во всех опросах стоят обычно рядом. И это нормально: такое соседство позиций, говоря метафорически, движет горами.

IV

Петербургская повесть молодого Достоевского «Двойник» (1846) за 170 лет своего существования не могла не повлиять и на художественную литературу, и на научные разыскания в области психоанализа, и на мировой кинематограф. Слабый, робкий, простодушный герой-неудачник с его идеей-фикс о самом себе как о более ловком, пронырливом и смелом – то есть о своей удачливой копии – до Достоевского волновала Гофмана, Эдгара По и Гоголя. После Достоевского в самой сильной мере идея двойничества, где зловещий двойник получает свободу действий благодаря раздвоению личности, вошла в художественную ткань готического романа шотландского писателя Роберта Стивенсона «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» (1886), который был экранизирован более 60 раз по всему миру.

Самому «Двойнику» повезло в кино много меньше: отдельные мотивы повести Достоевского были использованы в картине Бернар-до Бертолуччи «Партнер» (1968), а также в картине Брэда Андерсона «Машинист» (2004), хотя тема двойничества, пусть и не в привязке к русской повести, разрабатывалась множество раз: «Твин Пикс» (США, 1990), «Двойная жизнь Вероники» (Франция-Польша, 1991), «Доппельгангер» (США, 1992), «Бойцовский клуб» (США, 1999) и др. В 1997 году Роман Полански приступил было к экранизации повести «Двойник», но проект был закрыт в связи с отказом исполнителя главной роли Джона Траволты сниматься в картине. (Актер улетел с места съемок в собственном самолете, заявив в самый последний момент, что готов сниматься в картине, но только с другим режиссером.)

Осенью 2013 года в мировой прокат вышла британская черная трагикомедия режиссера Ричарда Айоади «The Double»[140], снятая по мотивам повести Достоевского – по сути дела она стала единственной более или менее адекватной по авторскому замыслу экранизацией «Двойника». В главной роли (героя и его дублера) снялся тридцатилетний американский актер театра и кино Джесси Айзенберг, успевший к тому времени исполнить роль Марка Цукерберга в фильме Дэвида Финчера «Социальная сеть» (2010) и два десятка других ролей.

Действие фильма перенесено в современную Англию и протекает в некой захудалой конторе, занимающейся статистикой и отчетностью (съемки проходили в заброшенном офисе на окраине Лондона), где вот уже семь лет служит простым офисным работником ничем не примечательный молодой человек по имени Саймон Джеймс. На службе его не жалуют, считая бездарным и никчемным сотрудником, родная мать третирует, девушка, в которую он влюблен (Миа Васиковска), и близко к себе не подпускает.

Картина начинается знаковым эпизодом. Саймон едет на службу в пустом вагоне трамвая. Вдруг к нему подходит некий мужчина и со словами: «Вы на моем месте» – жестом показывает, чтобы тот убрался со своего сидения прочь. Саймон недоуменно смотрит по сторонам – в вагоне никого больше нет, все сидения свободны. Но сказать, что во всех трамваях все места обычно общие и ни за кем специально не закреплены, у него не хватает духа. Он встает и уже больше на садится, продолжая ехать стоя, быть может, боясь еще кому-нибудь помешать удобно устроиться в трамвае. Следующий эпизод лишь усиливает впечатление от крайней, доходящей до абсурда, робости. Остановка, двери трамвая открываются, и Саймон, уже приготовившись к выходу, уступает место нескольким входящим пассажирам, которые вносят огромные ящики, по сути дела заблокировав дверь на выход. Он впустил всех, едва успев выскочить из вагона в последний момент, но теперь уже застрял в дверях его кейс-дипломат; дернув его за ручку, он отрывает ручку и остается с ней, но без кейса.

Так, с унизительных неприятностей стартует день героя картины, и это действительно только начало: пропуск остался в дипломате, Саймона долго держит на проходной проверяющий, который прекрасно его знает и выписывает ему разовый пропуск, исказив фамилию (вместо «Джеймс» – «Эймс»). Лифты его не слушают, в ближайшем кафе, куда об обычно ходит поесть, официантка грубит, хамит и обслуживать не хочет. Никакая, даже самая мелкая удача ему не сопутствует, и молва о нем среди сослуживцев и знакомых полностью соответствует его реальному положению: потерянный, одинокий, неприметный, дурно одетый, то ли он есть, то ли его нет.

Многоквартирный дом, в котором он проживает, такой же серый, мрачный, как и все вокруг, похож на улей с сотами-комнатами для жильцов; единственное развлечение Саймона, которое он может себе позволить, это подглядывание за девушкой, живущей в такой же комнате в соседнем корпусе напротив: подзорная труба-телескоп всегда направлена на окно Ханны, в котором можно разглядеть, чем и кем она занята. Ханна – сослуживица-копировальщица, Саймон видит ее ежедневно, но подружиться, сблизиться, тем более завязать отношения у него тоже не хватает духу.

Физическое и моральное прозябание Саймона усугубляется еще больше, когда в контору, где он работает, приходит новый сотрудник по имени Джеймс Саймон – внешне похожий на Саймона Джеймса, как две капли воды. При этом копия, в отличие от оригинала, – полная ему противоположность: всегда знает, чего хочет, и умеет добиться желаемого, самоуверен, нахален, развязен, прост в обращении – так что и девушки, и руководство конторы принимают новичка в свои тесные объятия.

Дублер очень скоро понял все выгоды своего положения – и начал захватывать территорию за территорией. Сначала копия присваивает себе черты личности оригинала («меня нет в своем теле», «через меня можно дотронуться до стены», «я ненастоящий, деревянный, будто Пиноккио»), потом успешно соблазнил Ханну, затем присвоил себе служебный отчет Саймона, над которым тот долго корпел (и отчет произвел на начальство самое благоприятное впечатление – большой босс, никогда не отличавший Саймона, даже поставил Джеймса ему в пример), отнял у Саймона ключ от его комнаты, чтобы водить туда своих многочисленных подруг. Он даже пришел под видом сына на похороны матери Саймона, и тот, рассвирепев, ударил наглеца в нос. Но кровь пошла и из носа самого героя.

Потери огромны: брошенная Джеймсом Ханна, беременная и больная, пыталась отравиться и еле выжила, Саймона уволили с работы за ненужность – его потерянность и одиночество приводят его на край жизни. «Он украл мое лицо», «я призрак; человек должен быть кем-то, а не призраком» – эти и подобные мысли приводят Саймона к неотступной мысли о самоубийстве, которое он уже наблюдал однажды: некий доходяга тоже не сумел справиться с жизнью, вышел в окно своего высокого этажа, стал на карниз, спрыгнул вниз и разбился.

До самого финала британская картина движется как будто по следам повести Достоевского, так что его выражение «человек-ветошка», существо, беззащитное перед лицом враждебного мира, вполне применимо к неудачнику Саймону, жизнь которого его двойник прибирает к рукам. Однако финал картины резко расходится с концепцией повести: Саймон, доведенный до отчаяния, не смиряется. Напротив, он бунтует и решается на экстраординарный поступок. «Я человек, я существую!», – говорит он себе, и это не пустые слова. Однажды он уже потребовал от двойника публично признать, что тот присвоил чужую работу, назвал Джеймса самозванцем, укравшим его лицо, но ничего не добился, кроме собственного увольнения.

Теперь он устраивает все иначе. Во-первых, приковывает двойника наручниками к кровати в своей квартире, а сам, предварительно позвонив в полицию, прыгает с того же самого места, откуда прыгнул неизвестный самоубийца. Но прыгает не прямо на асфальт, как сделал безымянный разбившийся самоубийца, а на тент. За Саймоном приезжает карета скорой помощи и спасает его, а двойник Джеймс умирает на кровати от потери крови. В машине рядом с Саймоном сидит Ханна, которая, наконец, смогла оценить его редкие качества. Здесь же находится и большой босс, который говорит Саймону, что он «редкий человек». Саймон, улыбаясь, отвечает: «Мне хочется верить, что уникальный».

Так история медленного и необратимого сумасшествия забитого и загнанного в угол маленького человека трансформировалась в сюжет о границах терпения потерянного существа и о его способности радикально отомстить обидчику: за минувшие полтора столетия убогие и никчемные, робкие и забитые осознали свои суверенные права на жизнь и готовы отстаивать их любой ценой. Психопатология преобразовалась в криминальную историю, и неизвестно, как могло бы пойти расследование одного преступления – ведь палач и жертва поменялись местами. Увидит ли воображаемое следствие по делу Саймона Джеймса смягчающие обстоятельства, облегчат ли они участь убийцы, кем – увы! – стал этот робкий, застенчивый офисный служащий, все это вопросы риторические и должны быть вынесены за скобки фильма Ричарда Айоади «The Double».

Яков Петрович Голядкин, герой повести Достоевского, – существо бесконечно трагическое, у которого не хватило ни сил, ни характера вырваться из цепких лап хищного двойника, захватчика с амбициями. В мире «Двойника» Достоевского возможность подлой замены слабой, но суверенной личности другой личностью, морально беззастенчивой и коварной, оказалась осуществима: оригинал уступает копии (дублеру, «неблагопристойному близнецу») свои человеческие права, суверенитет и место в жизни. «Человеку-ветошке» предавшее его общество оставляет только один выход – клиническое безумие, вместе с «казенной квартирой, дровами, с лихт и с прислугой»[141], то есть с палатой для душевно больных, куда отвозит несчастного Якова Петровича доктор медицины и хирургии Крестьян Иванович Рутеншпиц. Мысль о наказании злорадствующего близнеца-дублера, Голядкина-младшего, которая приходит в голову Голядкину-старшему, связана с новым унижением: пасть в ноги начальству, предать свою судьбу в его руки, умолять, чтоб не погубил, чтоб спас от развращенного злодея и отменил безбожную, самовольную подмену. «Он другой человек, ваше превосходительство, а я тоже другой человек; он особо, и я тоже сам по себе…»[142]

Современный англичанин, житель Лондона, тоже ставший жертвой наглой подмены, выбирает кардинально другой путь – не просит, не умоляет, не унижается перед сильным, а убивает обидчика и сам становится, как ему кажется, сильнее сильного. То есть жестоким, торжествующим убийцей.

При всей схожести сюжета – другое время, другое место, другой человеческий стержень. И другой финал, которого нет и не может быть в контексте «Двойника» Достоевского.

Раздел III. Раздвинуть рамки оригинала…

Глава 1. Право на вольность, или События в театре Шекспира

Во втором акте шекспировской трагедии «Гамлет» старые друзья принца, столичные трагики, прибывшие в королевский замок Эльсинор по причине «войны театров»[143] и в поисках заработка, собираются представить королю и придворным некую пьесу. Они, как утверждает Полоний, мастера на все руки и на все жанры: «Лучшие в мире актеры на любой вкус, для трагедий, комедий, хроник, пасторалей, вещей пасторально-комических, историко-пасторальных, трагико-исторических, трагикомико– и историко-пасторальных и для сцен в промежуточном и непредвиденном роде. Важность Сенеки, легкость Плавта для них не диво. В чтении наизусть и экспромтом это люди единственные»[144].

Гамлету приходит в голову дерзкая мысль: использовать представление именно «в непредвиденном роде» – для того чтобы найти неоспоримые доказательства виновности его дяди, нынешнего короля Клавдия, коварно убившего своего брата, о чем Гамлет узнал от Призрака. Принц просит первого актера прочесть монолог об убиении Приама. Актер читает блистательно. Гамлет взволнован: «Будь у него такой же повод к мести, / Как у меня? Он сцену б утопил / В потоке слез, и оглушил бы речью, / И свел бы виноватого с ума, / Потряс бы правого, смутил невежду / И изумил бы зрение и слух…» (121).

Принц говорит первому актеру: «Скажи, старый друг, можете вы сыграть “Убийство Гонзаго”?» (120). Актер соглашается. Спектакль намечен на завтрашний вечер. «Скажи, можно ли, в случае надобности, заучить кусок строк в двенадцать-шестнадцать, который бы я написал, – можно?» (Там же).

Оказывается, можно. Если нужно, то – можно.

I

Поручая актеров заботам Полония, принц остается в одиночестве, созревая до опасного решения: «Я сын отца убитого. Мне небо / Сказало: встань и отомсти» (122). Нельзя, однако, действовать вслепую, мстить бездумно и безрассудно, нужно точно знать, кто виновник подлого злодейства. Цель предстоящего спектакля Гамлет формулирует предельно точно: «Я это представленье и задумал, / Чтоб совесть короля на нем суметь / Намеками, как на крючок, поддеть» (Там же); в переводе М. Лозинского «служебная» цель предстоящего спектакля выражена еще жестче: «Зрелище – петля, чтоб заарканить совесть короля»[145]).

Что же, однако, это за пьеса – «Убийство Гонзаго»? Актер, выслушав просьбу принца, готов выполнить заказ. Иначе говоря, он признает, что такая пьеса существует и даже имеется в репертуаре труппы. В мире, где живет принц Гамлет, пьесу знают и представляют на театре. Однако за его пределами это далеко не так. Многочисленная и многоопытная армия шекспироведов долго искала, но так и не нашла в истории мировой драматургии пьесы с таким названием. Автор «Гамлета» просто придумал имя для несуществующей пьесы, потому что ему надо, чтобы бродячие актеры представили в Эльсиноре что-то такое, во что можно вставить «отсебятину» Гамлета.

«Отсебятина» меж тем имела неотразимую мотивацию: Гамлет исходил из соображения, что убийство, при правильной постановке дела, выдаст себя без слов.

Проснись, мой мозг! Я где-то слышал,

Что люди с темным прошлым, находясь

На представленье, сходном по завязке,

Ошеломлялись живостью игры

И сами сознавались в злодеянье.

Убийство выдает себя без слов,

Хоть и молчит. Я поручу актерам

Сыграть пред дядей вещь по образцу

Отцовой смерти. Послежу за дядей –

Возьмет ли за живое. Если да,

Я знаю, как мне быть. Но может статься,

Тот дух был дьявол. Дьявол мог принять

Любимый образ. Может быть, лукавый

Расчел, как я устал и удручен,

И пользуется этим мне на гибель.

Нужны улики поверней моих (Там же).

Придумка Гамлета, вставка в пьесу «строк в двенадцать-шестнадцать», и должна была заставить убийцу (если им действительно является Клавдий) публично, при свидетелях, «ошеломиться живостью игры». Это и могло стать верным доказательством, необходимым для «точечного» мщения. Принц обставляет свой замысел придирчивой режиссурой.

Во-первых, он привлекает к делу надежного свидетеля, своего близкого друга («Горацио, ты изо всех людей, / Каких я знаю, самый настоящий» (142)), чья честность и верность – залог успеха рискованного следственного эксперимента. Принц объясняет другу условия игры:

Сейчас мы королю сыграем пьесу.

Я говорил тебе про смерть отца.

Там будет случай, схожий с этой смертью.

Когда начнется этот эпизод,

Будь добр, смотри на дядю не мигая.

Он либо выдаст чем-нибудь себя

При виде сцены, либо этот призрак

Был демон зла, а в мыслях у меня

Такой же чад, как в кузнице Вулкана.

Итак, будь добр, гляди во все глаза.

Вопьюсь и я, а после сопоставим

Итоги наблюдений (143).

Гамлет говорит: «Мы королю сыграем пьесу», считая себя автором (соавтором?) инсценировки и режиссером спектакля. Поэтому полагает необходимым со всей режиссерской строгостью наставить и проинструктировать артистов: ведь от их игры зависит, выдаст ли себя дядя хоть чем-нибудь или останется безучастным. И тогда провалится вся затея…

«Говорите, пожалуйста, роль, как я показывал: легко и без запинки. Если же вы собираетесь ее горланить, как большинство из вас, лучше было бы отдать ее городскому глашатаю. Кроме того, не пилите воздух этак вот руками, но всем пользуйтесь в меру. Даже в потоке, буре и, скажем, урагане страсти учитесь сдержанности, которая придает всему стройность. Как не возмущаться, когда здоровенный детина в саженном парике рвет перед вами страсть в куски и клочья, к восторгу стоячих мест, где ни о чем, кроме немых пантомим и простого шума, не имеют понятия. Я бы отдал высечь такого молодчика за одну мысль переиродить Ирода. Это уж какое-то сверхсатанинство. Избегайте этого… Однако и без лишней скованности, но во всем слушайтесь внутреннего голоса. Двигайтесь в согласии с диалогом, говорите, следуя движениям, с тою только оговоркой, чтобы это не выходило из границ естественности. Каждое нарушение меры отступает от назначения театра, цель которого во все времена была и будет: держать, так сказать, зеркало перед природой, показывать доблести ее истинное лицо и ее истинное – низости, и каждому веку истории – его неприкрашенный облик. Если тут перестараться или недоусердствовать, несведущие будут смеяться, но знаток опечалится, а суд последнего, с вашего позволения, должен для вас перевешивать целый театр, полный первых. Мне попадались актеры, и среди них прославленные, и даже до небес, которые, не во гнев им будь сказано, голосом и манерами не были похожи ни на крещеных, ни на нехристей, ни на кого бы то ни было на свете. Они так двигались и завывали, что брало удивление, какой из поденщиков природы смастерил человека так неумело, – такими чудовищными выходили люди в их изображении ‹…› Играющим дураков запретите говорить больше, чем для них написано» (139–140).

Гамлет предлагает артистам сыграть пьесу в строгом реалистическом ключе, в естественной и сдержанной манере – только такой театр, по мнению принца, способен «показать доблести ее истинное лицо и ее истинное – низости, и каждому веку истории – его неприкрашенный облик». А главное, когда на карту поставлены жизнь и судьба, когда театр с его живой и ошеломляющей игрой может достоверно доказать, кто злодей, и обличить злодейство, он, театр, не имеет права оставаться просто зрелищем, просто развлечением. Ставка принца Гамлета – на высокое реалистическое искусство, на подлинность страданий и переживаний артистов, без их привычной ходульной декламации, против крайней экспрессивности, но и против вялости; режиссер требует от актеров самостоятельности в понимании доставшихся им ролей. Надежда на ожидаемый эффект тем более серьезна, что сочиненная сцена в двенадцать-шестнадцать строк имеет лишь разовое употребление. Когда бы и где бы ни играли столичные трагики пьесу «Убийство Гонзаго», эта сцена более не понадобится: она и была нужна только для одного-единственного представления.

Итак, начинается пантомима: на сцене король, королева и – позже – отравитель, племянник короля Луциан; увидев уснувшего короля, племянник снимает с дяди корону, целует ее, вливает ему в ухо яд и уходит. «Возвращается королева, видит, что король мертв, и жестами выражает отчаяние. Снова входит отравитель с двумя или тремя похоронными служителями, давая понять, что разделяет ее горе. Труп уносят. Отравитель подарками добивается благосклонности королевы. Вначале она с негодованием отвергает его любовь, но под конец смягчается. Уходят» (148).

«Наверное, пантомима выражает содержание предстоящей пьесы?» (149) – спрашивает Офелия. «Вы знаете содержание? В нем нет ничего предосудительного? – спрашивает и Клавдий. – Как название пьесы?» (154).

Гамлет уверяет, что ничего предосудительного в пьесе нет, что всё это в шутку, включая и отравление. Про название пьесы отвечает: «“Мышеловка”. Но в каком смысле? В фигуральном. Пьеса изображает убийство, совершенное в Вене. Имя герцога – Гонзаго. Его жена – Баптиста. Вы сейчас увидите. Это препакостнейшая проделка. Но нам-то что до того? Вашего величества и нас, с нашей чистой совестью, это не касается. Пусть кляча лягается, если у нее зашиблены задние ноги. Наши кости в порядке» (154).

Заметим: ни Офелия, ни Полоний, игравший когда-то в университетском театре и считавшийся хорошим актером[146], ни королева Гертруда, ни король Клавдий не слышали не только содержания пьесы, но даже и ее названия. Один принц ориентируется в смысле происходящего; он торопит артистов, подгоняя пьесу к кульминации. «Начинай, убийца! Ну, чума ты этакая! Брось свои безбожные рожи и начинай. Ну!» (155).

Убийца, племянник короля Луциан, произносит строки, написанные принцем. Пока их только шесть и одна ремарка, и они резко контрастируют с напыщенным стилем «Убийства Гонзаго».

Рука тверда, дух черен, крепок яд,

Удобен миг, ничей не видит взгляд.

Теки, теки, верши свою расправу,

Гекате посвященная отрава!

Спеши весь вред, который в травах есть,

Над этой жизнью в действие привесть!

(Вливает яд в ухо спящего.) (Там же).

Гамлет комментирует: «Он отравляет его в саду, чтобы завладеть престолом. Имя герцога – Гонзаго. История существует отдельно, образцово изложенная по-итальянски. Сейчас вы увидите, как убийца достигает любви жены Гонзаго» (Там же).

Здесь должны были прозвучать еще восемь-десять строк, сочиненные Гамлетом, но они уже не понадобились. Король, ошеломленный историей, так схожей с его собственной, не выдерживает, в сильном расстройстве встает и уходит прочь. Уловка сработала. Король выдал себя с головой. Пристально наблюдавший всю сцену Горацио, не спускавший глаз с короля, подтверждает впечатление принца, а тот с сарказмом замечает: «Раз королю неинтересна пьеса, / Нет для него в ней, значит, интереса» (157).

Но как раз сцена отравления вызвала настолько бурную реакцию короля, что он не только прервал представление и покинул зал. Почувствовав себя разоблаченным, догадавшись, что неспроста Гамлет затеял представление, Клавдий замышляет новое злодеяние.

Придумка Гамлета сработала стопроцентно и не оставила сомнений в виновности злодея дяди. Сопоставив итоги наблюдений, друзья пришли к единому выводу: Клавдий – братоубийца. Не возникло сомнений у принца и в его праве распоряжаться бродячими актерами, их сценической игрой, ходом и исходом действия никому не знакомой пьесы.

Но можно ли себе представить, чтобы современный театральный или кинорежиссер, который ставит «Гамлета», вдвинул бы куда-нибудь свою, а не Гамлетову «отсебятину», с целью досадить кому-то из зрителей? Допустим, присутствует на спектакле или на просмотре в кинозале некое «значительное» лицо, которое режиссер хочет выставить дураком или мерзавцем. И режиссер пускается во все тяжкие (сочиняет сцены, выдвигает обвиняющие намеки, проводит нелицеприятные аналогии), не заботясь о санкциях со стороны «лица». Ведь в «Гамлете» санкции последовали незамедлительно – Клавдий понял, что его тайна разгадана, так что необходимо в самом скором времени убрать еще и племянника. И если бы не Гертруда, королева-мать, казнь могла бы случится уже в ближайшие после спектакля часы…

Подчеркну: Гамлет ни минуты не раздумывает, можно ли искажать литературный первоисточник – текст пьесы «Убийство Гонзаго». Он вставляет в нее слова собственного сочинения – для одного только спектакля, на один только раз, для одного только мгновения – увидеть выражение лица злодея-дяди в момент, когда тот обнаружит, что на сцене играется копия его злодейства. При этом Гамлет обставляет вторжение в текст пьесы безупречной мотивацией, проводит подробный инструктаж с актерами, излагает им (и нам, читателям) свой взгляд на театр как на искусство живого и прямого действия, приглашает друга-наблюдателя следить за ходом спектакля и добивается, наконец, искомого результата. Совесть короля «заарканена»; театр не только обязан, но и способен на глубокое и сильное моральное воздействие.

Не дал ли великий драматург ключ к тому, как следует обращаться с литературными первоисточниками? Не является ли эпизод с бродячими актерами и их выступлением в придворном театре неким благословением высшей инстанции, то есть автором, на допустимость вольного обращение с драматургическим материалом? Не объясняет ли Шекспир нам, его зрителям и толкователям, что буквализм, пресловутая точность и верность оригиналу не всегда должны соблюдаться неукоснительно? Что есть причины, по которым полное соответствие оригиналу, при его сценическом воплощении, может быть ему только во вред, ибо не достигает цели… И в то же самое время принц Гамлет решительно возражает против пустой отсебятины, которую позволяли себе комики в их стремлении рассмешить невзыскательных зрителей: «Некоторые доходят до того, что хохочут сами для увеселения худшей части публики в какой-нибудь момент, существенный для хода пьесы. Это недопустимо и показывает, какое дешевое самолюбие у таких шутников» (140–141).

Но вернемся к «Убийству Гонзаго», несуществующей пьесе, обретающей контуры в трагедии Шекспира только благодаря стихотворной вставке принца Гамлета. Он, как мы помним, говорит, что в пьесе изображается убийство герцога Гонзаго, совершенное в Вене, и что будто бы «такая повесть имеется и написана отменнейшим итальянским языком». Следов пьесы исследователям обнаружить, повторю, как будто не удалось, однако сюжет ее, кратко пересказанный Гамлетом, напоминал нашумевший случай убийства в 1538 году итальянского герцога Урби-но, которое, по одной из версий, совершил лекарь герцога по наущению некоего Луиджи Гонзаго. «Шекспир дал жертве имя убийцы, но само по себе употребление этого имени и тот же оригинальный способ умерщвления (вливание яда в ухо) указывают на историческое злодеяние как на модель для его литературной версии»[147]. Один из самых авторитетных исследователей трагедии Шекспира «Гамлет» А. А. Аникст пишет по этому поводу: «Мы не знаем, дошла ли до Шекспира весть о зверском убийстве итальянского маркиза Альфонсо Гонзаго на его вилле в Ман-туе в 1592 году или, может быть, он слышал о том, что еще раньше, в 1538 году, урбинского герцога Луиджи Гонзаго убили новым тогда способом, влив ему яд в ухо, что поразило даже видавшую виды ренессансную Европу. Так или иначе, “Убийство Гонзаго” было инсценировкой сенсационного события»[148].

В общем – темная история. Известно, что убийство было, но неизвестно, была ли о нем написана пьеса.

Известно также, что Шекспир не сам придумал сюжет «Гамлета» (1601), а заимствовал его из старинных легенд. В комментариях к «Гамлету» обычно сообщают, что история об Амелете, принце датском, впервые встречается у летописца Самсона Грамматика (1200). Благодаря французскому пересказу (1576) сюжет стал известен в Англии, где неизвестный автор около 1589 года написал трагедию. Шекспир наверняка знал ее, но текст трагедии не сохранился, и сказать, насколько драматург воспользовался ею, крайне затруднительно[149].

2

За четыре столетия почти забылись праисточники «Гамлета», и трагедия Шекспира сама стала первоисточником. Драматурги следующих поколений пользовались уже не легендами, а пьесой Шекспира. Так, современный болгарский драматург Недялко Йорданов сочинил по мотивам «Гамлета» пьесу «Убийство Гонзаго» (1988)[150]. Действие пьесы происходит в замке Эльсинор, действующие лица – Чарльз, Элизабет, Бенволио, Генри, Амалия, Суфлер, Полоний, Офелия, Горацио, Палач. Первые пятеро – актеры бродячего театра, с ними Суфлер; именно они, а не обитатели замка, герои спектакля, между ними напряженные отношения, их одолевают все присущие артистам страсти. «Мы, бывшие столичные трагики, остались без публики и превратились в жалкую бродячую труппу, – говорит своим товарищам директор труппы Чарльз. – И вот сегодня, совершенно неожиданно нас пригласили в замок Эльсинор, в королевскую резиденцию».

Оказавшись поблизости, они были приглашены в Эльсинор первым королевским советником Полонием, для того чтобы сыграть спектакль и развлечь принца Гамлета, который то ли тяжело грустит, то ли тяжело болеет – душевной болезнью. Репутация Гамлета в устах Полония – аховая. «Он тихий сумасшедший. Меланхолик. Постоянно колеблется – быть ему или не быть…» Красотка Амалия, которую посылает к нему Полоний (быть может, для утех?), видела, как принц читает книгу и бормочет: «Слова, слова, слова…» Артистам обещано двадцать тысяч дукатов: пять тысяч выдали сразу как аванс, и, если все пройдет хорошо, они получат еще пятнадцать тысяч. Это хороший гонорар; возвратившись в столицу, они смогут организовать стационарный театр.

Меж тем они чувствуют, что встряли в какое-то темное дело – «есть что-то гнилое в датском государстве». Цитаты из «Гамлета» здесь на каждом шагу, при каждой второй реплике; но сам Гамлет, Король Клавдий и Королева Гертруда – внесценические персонажи, они не появляются перед зрителями, доносятся лишь их голоса. О принце говорят только вскользь и украдкой, передают его слова, сообщают о его желаниях. «Послушай, дружище, – сказал он где-то в коридорах Эльсинора актеру Бенволио. – Можете ли вы сыграть “Убийство Гонзаго”?.. Вы его покажите завтра вечером… А если потребуется десять-пятнадцать стихов, пантомиму, и включить все это в представление, вы сможете выучить к сроку?» Актеры соглашаются, но чувствуют себя в западне, «в руках великих шахматисто-политиков».

В шекспировской пьесе актеры не задают вопросов принцу, зачем ему нужна вставка в пьесу. В пьесе болгарского автора они чувствуют себя пешками принца, с помощью которых он объявит королю то ли шах, то ли сразу мат. Успокаивает одно – мысль о том, что артисты вне политики. «Мы люди маленькие. Мы произносим чужие слова, те, что нам напишут. Нам заплатят? Заплатят. А сейчас нам нужны деньги…»

Артисты начинают репетировать пьесу и, когда доходят до сцены отравления, их охватывает ужас:

«БЕНВОЛИО. – Чарльз! Не могу больше скрывать. То, что мы делаем – самоубийство.

ГЕНРИ. – Что ты хочешь сказать, старик? Почему самоубийство?

БЕНВОЛИО. – Самоубийство через воспроизведение убийства. Буквальное воспроизведение убийства старого короля, отца принца Гамлета. Он умер при подобных обстоятельствах. Во время сна кто-то ему в ухо налил яд.

ГЕНРИ. – Кто же налил яд?

БЕНВОЛИО. – Не догадываешься?

ГЕНРИ. – Нет.

БЕНВОЛИО. – Неужели ты такой тупой… Тот, кто женился на его жене, вдовствующей королеве.

ГЕНРИ. – Король?! Нынешний король Клавдий! Его брат!!

БЕНВОЛИО. – И эту роль, мой мальчик, играешь ты».

ГЕНРИ. – Не хо-о-о-чу! Не хо-о-о-чу!»

Суфлер пытается предотвратить беду. Он просит Офелию показать страницы, исписанные почерком принца, Полонию. «Мы с вами должны его спасти. Прочтите, и вы сами убедитесь… Я ничего не прошу взамен. Я переписал текст. Только передайте оригинал вашему отцу. Полоний должен остановить опасное представление, которое угрожает жизни принца». Офелия обещает сохранить страницы на память о принце.

Наступает вечер премьеры. Актеры играют спектакль точно по написанному, однако в тот самый момент, когда король, разгневанный увиденным, встает и шумно уходит из зала, Полоний громогласно объявляет актерам: «Господа, именем короля, вы арестованы. Вы обвиняетесь в антигосударственном заговоре. Немедленно освободите зал, за дверью вас возьмет швейцарская стража… Кто вам разрешил показывать эту пьесу? Это провокация! Король вне себя!»

Артистов уводят. Об итогах спектакля (здесь это и впрямь мышеловка, только не для короля, а для актеров) размышляют Горацио, советник принца, и Полоний, советник короля.

«ПОЛОНИЙ. – Ты читал Эразма Роттердамского, дружище? “Королевские уши не выносят истины”.

ГОРАЦИО. – А вы читали древних греков, сударь? “Взгляд храбреца сильнее меча труса”».

Друг принца спрашивает королевского советника: «Что будет с актерами?». Тот с предельной откровенностью отвечает: «Недавно королевский хирург мне показал свежий отрезанный орган человеческого тела, который называется аппендикс. Люди искусства как аппендиксы, дружище. В спокойном состоянии они безвредны, когда ж начинают говорить – их нужно удалять».

Но еще прежде, чем «удалят» актеров, «удалили» Полония, сослали в Англию Гамлета.

Сцена допросов, которые проводит Палач, это уже «вставка» болгарского автора. Опытный дознаватель, который виртуозно умеет «ломать и «сокрушать» любого подопечного, проводит операцию «удаления» почти без помех. Актеры, которых обвиняют в шпионаже, дают показания.

«ПАЛАЧ. – Как началась твоя шпионская деятельность?

ГЕНРИ. – К нам пришел человек, агент норвежца Фортинбраса, и сказал: измените свой маршрут и пройдите мимо королевской резиденции, замка Эльсинор. Норвежец сказал, что нас встретит первый королевский советник Полоний и впустит шестерых актеров в замок.

ПАЛАЧ. – Кто были эти шестеро?

ГЕНРИ. – Господин директор, его жена Элизабет, госпожа Амалия, Бенволио, господин суфлер и я.

ПАЛАЧ. – И все знали задание?

ГЕНРИ. – Мы пятеро – да, господин суфлер ничего не знал.

ПАЛАЧ. – Какова была ваша задача?

ГЕНРИ. – Сыграть пьесу и во время представления осуществить ее содержание.

ПАЛАЧ. – Как называлась пьеса?

ГЕНРИ. – “Убийство Гонзаго”.

ПАЛАЧ. – Сюжет?

ГЕНРИ. – Убийство короля.

ПАЛАЧ. – Как вы предполагали осуществить ее содержание?

ГЕНРИ. – Создать суматоху и убить короля.

ПАЛАЧ. – Кто должен был убить короля?

ГЕНРИ. – Господин директор, Чарльз.

ЧАРЛЬЗ. – Что за фарс! Что ты несешь, Генри? Это же фарс!

ПАЛАЧ. – Дальше.

ГЕНРИ. – Мы сыграли спектакль, создали суматоху, но не успели убить короля, потому что нас арестовали. Признаю себя виновным, осуждаю свою деятельность и осуждаю сурового, но справедливого приговора. Прошу только о снисхождении – не отнимать у меня жизнь.

ЧАРЛЬЗ. – Вы во все это верите, господин Палач?

ПАЛАЧ. – Моя задача не верить, а добиваться правды.

ЧАРЛЬЗ. – Какой правды?

ПАЛАЧ. – Той, что полезна для государства».

После камеры пыток, где избивают, ломают ребра, заставляют сутками стоять навытяжку, надевают колодки, откуда доносятся жуткие крики и вопли, актеры, один за другим, сознаются в шпионаже под диктовку Суфлера. На вопрос об имени и профессии, следует отвечать: «Мое имя – грязная свинья, профессия – рыться в помоях». Согласно принципу Палача, допрашиваемого следует сначала лишить его имени и достоинства, и только потом заставить сознаться в том, в чем ему, Палачу, нужно.

Доходит очередь и до Суфлера. Он свидетельствует: «Я участник антигосударственного заговора против нашего короля Клавдия. Вовлечен был в него господином директором Чарльзом, который мне дал текст с антигосударственным содержанием. Не знаю, кто этот текст написал, но почерк был принца Гамлета.

ПАЛАЧ. – Лжешь! Откуда ты знаешь почерк принца Гамлета?

СУФЛЕР. – Госпожа Офелия подтвердит. У нее оригинал.

ПАЛАЧ. – Кто ей дал?

СУФЛЕР. – Я.

ПАЛАЧ. – С какой целью?

СУФЛЕР. – Передать ее отцу, первому королевскому советнику Полонию, чтобы приостановить спектакль.

ПАЛАЧ. – Покойный первый королевский советник оказался норвежским шпионом, следовательно, ты тоже».

Очень скоро Палач объявит актерам:

«Ваш Суфлер замолчал навсегда. Он получил по заслугам. У меня принцип – кто прощает виновных, тот осуждает невинных».

Начинается поединок между Палачом и Горацио. Палач обвиняет Горацио в организации антигосударственного заговора против короля Клавдия. Используя сумасшествие принца Гамлета, он заставил принца написать пьесу с обидным для короля содержанием, заплатил пять тысяч дукатов бродячим актерам, чтобы они сыграли эту пьесу в королевской резиденции с целью создать суматоху и убить короля. Страница, написанные рукой принца, – тому доказательство.

Однако Горацио, в свою очередь, объявляет, что пришел от имени его величества, короля Дании, в качестве члена королевской свиты, и напоминает Палачу, что от него требуется только одно: разоблачить покойного первого королевского советника Полония, как шпиона враждебного Дании государства, получить соответствующие письменные показания от арестованных артистов – его соучастников – и немедленно их представить королевскому совету. Палачу категорически запрещено упоминать под любым предлогом имя принца Гамлета, иначе это будет иметь непоправимые последствия для датского государства. По этой причине принц был отправлен с дипломатической миссией в Англию. Горацио требует немедленно передать ему эти страницы и продолжить расследование.

Под пытками сознаются все без исключения. У Офелии, потерявшей рассудок, Палач отбирает страницы, написанные рукою принца. Директор труппы тоже сознается в шпионаже, хотя пытается всю вину взять на себя и выгородить остальных. Мужчины сломлены; женщины, отданные на поругание оголодавшей по женскому телу швейцарской страже, обесчещены и растерзаны. Палач объявляет приговоры: кому смертная казнь через обезглавливание, кому удары палками у позорного столба, лишение гражданских прав и запрет на профессию до конца жизни.

Так стихотворная вставка принца Гамлета, имеющая в трагедии Шекспира цель «заарканить совесть короля», становится в позднейшей пьесе болгарского автора самостоятельным сюжетным элементом, который раздвигает рамки действия в сторону, условно говоря, Оруэлла. Никто не может вынести пыток, никто не может удержаться от предательства. Даже друг Горацио, тот, кто у Шекспира есть олицетворение честности, стойкости и верности («из всех людей ты самый настоящий»), здесь главный интриган, к тому же развязен, пошл, банально флиртует с замужней актрисой на глазах ее супруга, директора театра, и произносит приговор такой, оказывается, небесспорной добродетели, как дружба:

«ГОРАЦИО. – Запомни, что я тебе скажу, Чарльз. У каждого человека на этом свете есть только один друг.

ЧАРЛЬЗ. – Кто же?

ГОРАЦИО. – Он сам. Моего единственного друга зовут Горацио. Понял?

ЧАРЛЬЗ. – Понял».

В трагедии Шекспира судьбы бродячих актеров остаются в тени, нет ни единого намека на то, что же случилось с ними после того, как спектакль был прерван. В пьесе современного автора именно они, да еще Палач, вершитель судеб своей страны, оказываются в центре действия.

Но в «Убийстве Гонзаго», пьесе, символизирующей нравы ХХ века, но созданной по мотивам трагедии из конца XVI – начала XVII века, все же не должно быть смертей больше, чем в первоисточнике, и драматург в основном соблюдает верность исходному материалу. В жертву принесен только безымянный Суфлер, угодивший в собственную мышеловку: негоже человеку из толпы пытаться изменить ход истории и мировую драматургию – «Убийство Гонзаго» должно быть отыграно по нотам и до конца, пусть даже по тексту, который переписал Суфлер с оригинальной рукописи принца, а оригинал спрятал. Король так или иначе должен увидеть копию своего злодейства – остальное за него сделает Палач.

Как же, однако, добиться хоть какого-то сносного финала? Нельзя ведь закончить спектакль повальными казнями. Драматург выходит из положения за счет «друга» Горацио, истинного лицедея, единственного, кто как будто остался в выигрыше от случившегося. Слова шекспировского Гамлета аукаются здесь злой карикатурой. Здесь «настоящий Горацио» надменно объявляет Палачу, готовому немедленно привести свои приговоры в исполнение: «Отстаете от жизни, господин Палач. В королевском замке час тому назад разыгралась настоящая античная трагедия. Мертвые: вернувшийся из Англии принц Гамлет проколот отравленной шпагой Лаэрта, сына покойного Полония; сам Лаэрт заколот принцем Гамлетом; королева выпила отравленный бокал с вином, приготовленный королем Клавдием; и сам король Клавдий, которого проткнул шпагой принц Гамлет. Четыре трупа и один новый король – король Фортинбрас!.. Указ короля Фортинбраса, написанный мной лично и скрепленный королевской печатью: “Актеры бродячей театральной труппы: директор Чарльз, Элизабет, Бенволио, Амалия, Генри, активные участники заговора против бывшего короля Клавдия, объявляются героями Дании. Выражаю им высочайшую королевскую благодарность и назначаю их актерами нового постоянного королевского театра во главе с директором Чарльзом”».

«А я, – спрашивает Палач, – я, господин королевский советник?

ГОРАЦИО. – Учитывая ваш опыт, вы назначаетесь королевским Палачом, господин королевский Палач… Перед смертью принц Гамлет мне сказал: “Горацио, расскажи правдиво мою историю!” Пришло время, я расскажу ее правдиво, а принц Гамлет будет погребен с почестями. Господин Палач, передайте господам артистам конфискованные десять тысяч дукатов. Они будут нужны для нового королевского театра.

ЧАРЛЬЗ. – А остальное, сударь? Что дальше?

ГОРАЦИО. – Дальше – тишина…»

Занавес опустился, действие закончилось. Осталось ощущение попранной, оболганной, обокраденной правды, чудовищной циничной несправедливости, перевернутого, искаженного мира, с которым придется мириться бедным, измученным актерам всю дарованную им жизнь. Придется жить с сознанием, что и при новом короле, Фортин-брасе, Палачом назначен тот же самый негодяй, кто их мучил, терзал и пытал, кто издевался над их человеческим достоинством и над их профессией. Они никогда не были активными участниками заговора против бывшего короля Клавдия, они никакие не герои Дании, они всего только артисты, которые играли то, что им написали, – но им придется молча выслушать указ о своем награждении, подписанный хитрецом, пронырой и лжецом, которого они считали другом погибшего принца. Такой Горацио никогда не напишет правдивой истории о своем преданном друге, он повернет ее так, как будет выгодно новому королю и текущему политическому моменту.

Подлинная современная трагедия – та, где не торжествует правда, та, где нет катарсиса, та, где царствует и правит лукавая подлость.

Таковы сегодняшние вариации «Гамлета», такова судьба легендарной сценарной вставки принца, задуманной на двенадцать – шестнадцать строк, но воплощенной всего в шести стихах и ремарки в одну строку. Всемирно известная история, увиденная глазами бродячих актеров, показывает жестокость мира, в котором правит безжалостный Палач, вырывающий из глоток бедолаг «правду, полезную для государства». Драма артистов, польстившихся на большой гонорар и попавших в беду, оборачивается сначала трагедией, а потом фарсом, который столь же абсурден, сколь и реалистичен.

Спектакль шел и продолжает идти на сценах московских и российских театров. В 1992-м трагикомедия была поставлена в Малом театре. «Этому спектаклю “повезло” родиться на свет в смутное время перестройки. Публика практически перестала ходить в театры, из театров начали уходить специалисты – зарплата, которую получали работники театра, была ничтожной. С трудом выпускались одна – редко две премьеры в сезон. Почти три (!!!) года в Малом практически не открывались верхние яруса – всем, купившим билеты, предлагалось размещаться в партере, где и после такого заполнения оставалось много свободных мест… А на сцену в спектакле “Убийство Гонзаго” выходили Н. Анненков, Е. Самойлов, Ю. Каюров, Ю. Васильев, Б. Клюев, Н. Верещенко, Л. Титова, О. Пашкова, А. Коршунов, Д. Назаров, А. Клюквин, Т. Скиба, В. Езепов и с полной отдачей играли для тех немногих, кто решился потратить деньги на билет в театр. Ни о каких съемках тогда и речи не велось, потому и этот прекрасный спектакль, и многие другие, не менее достойные, так и не были сняты для показа по телевидению. В 1992 году режиссер Б. Морозов повторил постановку этой пьесы на сцене новосибирского молодежного театра “Глобус”. В тех же декорациях и костюмах, с теми же мизансценами и с той же музыкой, что и в спектакле Малого театра. И некоторое время актеры Малого приезжали в Новосибирск, где играли в спектакле со своими коллегами из молодежного театра»[151].

А вот анонс Кировского областного драматического театра – премьера «Убийства Гонзаго» состоялась в марте 2014 года: «Главными действующими лицами спектакля по пьесе Недялко Йорданова становятся актеры и… его величество Театр. Да-да, эдакий парафраз шекспировских же строк “Весь мир – театр, а люди в нем актеры”. Может ли и должен ли театр существовать вне контекста, вне общества, вне политики? Что стоит в центре его интересов – только ли “вечные ценности” или и день сегодняшний тоже? Должны ли актеры “служить королю и короне”? А, может быть, именно им даровано право сказать со сцены, что “король-то голый”… Но за любые свободы приходится платить высокую, порой несоизмеримую цену. Этот урок человечество усвоило хорошо. Так готовы ли герои спектакля ради искусства и правды поставить на кон свои жизни? Смогут ли бродячие артисты покинуть стены мрачного Эльсинора, где царит тягостная средневековая атмосфера интриг, всеобщего недоверия и лжи?»[152]

А вот один из зрительских откликов: «Замечательный спектакль “Убийство Гонзаго” – для тех, кто любит по-настоящему хорошую, серьезную драматургию! В новой постановке театра рассказана История Одного Спектакля – знаменитой “Мышеловки” из “Гамлета”. Вокруг этой темы возникают различные другие смысловые пласты и подтексты. Очень колоритны герои, яркие, одержимые сильными страстями и чувствами, – совершенно в духе шекспировского театра! Актерский состав великолепный: игра по-настоящему трогает за душу! Посмотрев спектакль, испытала ощущение, будто это неизвестная доселе вторая часть “Гамлета”, о существовании которой просто не знала – настолько органична связь с самим Шекпиром!»[153]

Спектакль играют сегодня во Пскове, в драматическом театре им. А. С. Пушкина и в театре на открытом воздухе «Карусель»; в Московском театре Smile, в Мытищенском театре драмы и комедии «Театр “Фэст”». Спектакль будто создан для кинематографа: сюжет с бродячими артистами, которые оказываются в центре событий, – совершенно кинематографическая история.

Экранизаций «Гамлета», одной из самых знаменитых пьес в мире, существует около сорока, с «Гамлета» начался кинематограф ХХ века, французской постановкой (1900) Мориса Клемана с Сарой Бернар в роли принца. Девять раз экранизировала «Гамлета» Англия, по пять раз – США и Италия, по три раза – Россия и Франция, по одному разу – Турция, Китай, Канада, Финляндия, Дания, Япония, притом что китайский «Гамлет» вышел под названием «Банкет», финский – «Гамлет идет в бизнес», турецкий – «Женский Гамлет», японский – «Плохие спят спокойно», канадский – «Сдержанный напиток». Наиболее значимыми в мире кино считаются пять экранизаций – режиссеров Лоуренса Оливье (1948), Григория Козинцева (1964), Тони Ричардсона (1969), Франко Дзеффирелли (1990), Кеннета Брана (1996).

История переводов «Гамлета» на русский язык началась в 1748 году, когда за Шекспира взялся А. Сумароков. Первые варианты были переделками на основе переводов Гамлета на французский и немецкий язык, но уже в XIX веке появились добротные переводы пьесы с оригинального текста. В списке – 33 имени: то есть, кроме Н. Полевого (1837), М. Лозинского (1933) и Б. Пастернака (1940–1950-е), еще 30 переводчиков. Последний перевод датируется 2010 годом (В. Ананьин).

3

Однако несмотря на существование классических переводов (далеко, кстати, не буквально точных, зато интересных с художественной точки зрения), а также блестящих, признанных во всем мире экранизаций по самой знаменитой трагедии Шекспира, фантазию художников сцены и экрана, которые хотят раздвинуть рамки оригинала и заглянуть за кулисы, в гримерные, вывернуть сюжет наизнанку, перелицевать характеры персонажей, узнать их подноготную, подглядеть в замочную скважину за всеми, а не только за главными действующими лицами, – эту фантазию остановить невозможно.

Приведу всего несколько примеров.

В 1960 году в прокат вышел японский художественный фильм Акиры Куросавы «Плохие спят спокойно» – одна из самых социально острых картин этого выдающегося кинохудожника. Сюжет фильма лишь отдаленно напоминал шекспировского «Гамлета». Молодой человек Коити Ниси (роль исполнял Тосиро Мифунэ) жаждет отомстить за смерть отца, которого принудил к самоубийству вице-президент крупной земельной компании. Ради того, чтобы посадить в тюрьму соучастников преступления, Ниси использует чужие документы (Ниси – не его настоящее имя), нанимается секретарем в ту самую компанию, входит в доверие к вице-президенту Ивабути и сыну Ивабути, даже женится на его дочери Ёсико. Критика писала, что Куросава, идя на бой с капиталистическими нравами, не находит иного способа борьбы, кроме мести одиночки, оскорбленного гибелью своего отца. Шекспировская проблематика в японской картине вывернута наизнанку – сила датского принца в честности его рефлексий и его жертвенности, сила Ниси – в необузданной злости, которая им движет.

Известный финский режиссер Аки Каурисмяки в 1987 году снял картину «Гамлет идет в бизнес» по собственному сценарию и по мотивам трагедии Шекспира (авторами сценария значатся в титрах Аки Каурисмяки и Вильям Шекспир)[154]. Классическая пьеса и хрестоматийный сюжет перелицованы и превращены в гротескное зрелище индустриального мира Хельсинки второй половины ХХ века. Гамлет – сын и наследник богатого бизнесмена, «юноша с сердцем, теплым, как холодильник», не ладит с отцом, думает только о себе, стремится захватить контроль над компанией. Ему известно, что Клаус (Клавдий), будучи любовником матери, систематически подсыпает яд в бокал отца. Гамлет меняет яд на более сильный, и отец умирает от отравления. Принц совсем не тот скучающий молодой человек, впадающий в меланхолию и апатию, не тот одержимый рефлексиями аристократ, которого мы знаем по трагедии Шекспира. У Каурисмяки Гамлет – делец, стремящийся к власти и играющий окружающими его людьми. Его любовь, его чуткость – всего лишь уловка, его безумие – спектакль, четко спланированный ход, и даже месть за убийство отца оказывается предлогом для достижения цели. История, рассказанная в оригинальной пьесе, обретает совсем новый смысл: центр и источник всего происходящего – сам Гамлет, все продумавший от начала и до конца своего маленького спектакля.

Окружение Гамлета столь же цинично, надменно и корыстолюбиво, как он сам. Клавдий убивает своего брата, чтобы завладеть его компанией, расчетливая Офелия по настоянию отца заигрывает с Гамлетом (ведь у него 51 процент акций компании), мать Гамлета, говоря о смерти Полония, интересуется лишь тем, сильно ли эта смерть повредит бизнесу. Все герои, перенесенные в современность, радикально сменили свои нравственные ориентиры.

В центре «производственного» сюжета – финансовое маневрирование, борьба за иностранных партнеров, перевод капиталов, передел сфер влияния. Средства для реализации этих целей – обман, криминал, интриги. Клаус захватывает контроль над компанией, полагая, что Гамлет – пешка, инфантильный дурачок. Клаус и Полоний намереваются продать финские активы компании шведам, однако неожиданно Гамлет блокирует сделку. Чтобы нейтрализовать его, Полоний поручает своей дочери Офелии соблазнить Гамлета и склонить его к браку. В сцене пресловутой «мышеловки» Гамлет дает понять Клаусу и матери, что ему известно об их причастности к смерти отца. Насилие нарастает, становится все более абсурдным и приводит к гибели почти всех действующих лиц. С шекспировских времен борьба за власть осталась неизменной пружиной человеческих страстей, однако в качестве предмета этих страстей в финском «Гамлете» фигурируют деньги: они вытесняют все остальные чувства.

«Для “Гамлета”, – признавался режиссер, – я писал изо дня в день, а точнее, из часа в час. У меня была комнатка на верхнем этаже над помещением, где мы снимали, я убегал туда после каждой сцены, чтобы написать диалоги для следующей, а в это время площадку готовили к съемке. Я старался более или менее точно следовать Шекспиру, потом раздавал диалоги актерам и давал им полминуты, чтобы выучить текст, не разрешая менять ни слова… Все мои фильмы некрасивы. Этот – наименее некрасивый. Этот фильм – моя дань уважения голливудским B-movies 40-х годов, он выдержан в том же стиле. В фильме “Гамлет идет в бизнес” юмор действительно черный, так что в живых никого не остается. Умирают все, потому что они жадные. Диалоги наполовину Шекспира, наполовину мои, и я очень горжусь этим»[155].

Перелицовка классического сюжета о распаде семьи и трагедии мести трактуется у Каурисмяки с откровенным цинизмом. Мир Гамлета полон здесь беспросветного зла, в котором все нравственные ориентиры относительны, всё продается и покупается. Гамлет уже не только не мститель за поруганные семейные ценности, но сам оказывается главным разрушителем традиционного семейного уклада – впрочем, как и все вокруг. Полоний манипулирует дочерью Офелией, та манипулирует своим женихом Гамлетом, а тот, как выясняется в конце фильма, с циничным эгоизмом манипулирует ими всеми. «Офелия, – говорит о ней режиссер, – это истеричная папенькина дочка, провалившаяся в балетном классе, который был чуть ли не единственной ее надеждой в жизни. В итоге у нее хватает мужества утопиться, и ей приходится это сделать, потому что так написано в книге. Вместо цветов по воде плывет продукция фабрики по изготовлению резиновых утят»[156].

Гамлет человечен лишь в той мере, в какой он гурман и чревоугодник. Вместо классического монолога «Быть или не быть?», он задается вопросом: «Не похудел ли я с прошлой весны?» При этом признается: «Сколько бы я ни съел, внутри у меня пусто». Но и его душу раздирают все те же призраки, и сознание омрачают все те же демоны: «Ты знаешь, что я делаю по утрам? Я блюю – вот так мне плохо!»

«Это, может быть, единственный фильм, где мне удалось достичь хеппи-энда, – говорит режиссер. – В других страдания главных героев продолжаются, а здесь все находят покой, за исключением собаки, служанки и шофера… Люди имеют превратное представление о счастье. У всех моих фильмов счастливые концы, и самый счастливый – в “Гамлете”»[157].

«Каурисмяки, – замечает рецензент, – вероятно, стоило большого труда найти в современном мире и склеить осколки того, что можно показать под видом “Гамлета”. Автору пришлось мешать и варить новую кашу. Совмещение трагичности былого и сегодняшнего быта выражено и в постоянно меняющемся музыкальном сопровождении фильма – то душераздирающие Чайковский и Шостакович, то нагловато-хамский блюз, и в сочетании аристократических качеств действующих лиц с их главным занятием – производством резиновых уточек, описание гибели героев простирается от пистолетных выстрелов до отравления жареной курицей и надеванием старого лампового радиоприемника на голову Лаэрта (и пусть при этом звучит бешеный твист!), а любовь приносят в жертву лесопилке… Трагичное в фильме замешано на комичном, а так оно и есть на самом деле в нашей современной жизни. Констатация этого звучит в финальном аккорде саундтрека – звучит известная вариация Шостаковича на тему революционной песни “мы жертвою пали в борьбе роковой”»[158].

Фильм Каурисмяки по мотивам «Гамлета» относят и к трагикомедии, и кинофарсу, и к фильму нуар, то есть к жанру «черных» фильмов, запечатлевших атмосферу пессимизма, недоверия, разочарования и цинизма. Режиссер шутливо назвал свою картину «черно-белой-андеграунд-би-муви-классической драмой». Кинокритик Андрей Плахов определил фильм как «циничный нуар, немного в духе раннего Дэвида Линча»; еще одно определение фильма – «социальный гротеск из финской жизни эпохи авантюрных биржевых игр, банковских кризисов и “экономики казино”»[159].

И, однако, для создания циничного кинофарса из жизни финской бизнес-элиты известный режиссер взял моделью шекспировскую трагедию. Резонно возникает вопрос: зачем? Не проще ли было написать оригинальный сценарий с оригинальным героем, носящим финское имя и переживающим финские, а не датские страсти? Не для того ли, чтобы наглядно показать, как отстали от новой реальности мораль и нравы шекспировского Эльсинора? Как низко пали люди «после Шекспира», как измельчала священная месть, как деградировало само понятие «быть Гамлетом»?

4

Что значит быть бывшими университетскими товарищами Гамлета – на этот вопрос попытался ответить десятью годами раньше британский драматург, режиссер, киносценарист и критик Том Стоппард, снявший художественный фильм «Розенкранц и Гильденстерн мертвы»[160] по своей одноименной пьесе. На русский язык она была переведена в конце 1960-х годов Иосифом Бродским, который тогда ничего не знал об авторе. Рукопись перевода сохранилась в архивах журнала «Иностранная литература» и была опубликована в 1990 году.

Помня знаменитые шекспировские строки «Весь мир – театр. / В нем женщины, мужчины – все актеры. / У них свои есть выходы, уходы, / И каждый не одну играет роль»[161], Стоппард поместил в рамки трагедии «Гамлет» свое понимание мироустройства. Акценты радикально сместились: давние приятели принца датского Розенкранц и Гильденстерн (у Шекспира королева Гертруда говорит о привязанности к ним ее сына: «Я больше никого не знаю в мире, / Кому б он был так предан» (87)) из безликих статистов стали главными героями пьесы. Прежнюю привязанность к ним подтверждает и сам принц: «Заклинаю вас былой дружбой, любовью, единомыслием и другими еще более убедительными доводами: без изворотов со мной. Посылали за вами или нет? ‹…› Если любите меня, не отпирайтесь» (105–106). Скажет Гамлету и Розенкранц: «Принц, вы когда-то любили меня» (161). Но – прошло время, и оно не пошло на пользу дружбе, так что Гильденстерн вынужден признаться: «Милорд, за нами посылали» (106).

В картине Стоппарда именно их глазами видит зритель и историю принца, и печальную судьбу королевства. «Гамлет» вывернут наизнанку: в центре событий поставлено то, что происходит с незадачливыми студиозами Розенкранцом (Гарри Олдмэн) и Гильденстерном (Тим Рот) – именно они разыгрывают странную и смешную историю, ведут абсурдные диалоги с претензией на философские размышления и, в рамках отведенной им роли, участвуют в разворачивающейся где-то на заднем плане трагедии. Играя главные роли в своей жизни, они являются лишь второстепенными, а порой и вовсе несущественными персонажами в жизни чужой.

Трагедия при этом легко превращается то в комедию, то в фарс.

Что мы знаем по пьесе Шекспира об этих двух юношах, которые всегда появляются вместе и никогда врозь, так что порой вообще кажутся одним персонажем то ли по имени «Розенстерн», то ли по имени «Гильденкранц»? Они вместе учились с принцем в Виттенбергском университете (Германия), проводили с ним много времени, но теперь служат королю Клавдию против Гамлета, шпионят за ним и доносят на него, и вообще готовы на все.

В фильме Стоппарда мы, однако, сразу же перестаем их путать: это два разных человека, два характера с разной способностью разбираться в событиях и с разной готовностью выполнить любой приказ короля. Рациональный и въедливый наблюдатель Гильденстерн и меланхоличный фаталист Розенкранц (от огорчения он может даже всплакнуть), призванные в Эльсинор, получают задание выведать причины недуга принца. На протяжении всего пути к замку и в самом замке их преследуют непонятные происшествия и неразрешимые вопросы. В сущности, они «маленькие люди», попавшие под колеса большой политики и большой интриги: про такие неприятности принято говорить, что попали «как кур в ощип». Все происходящее в Эльсиноре им видится совсем не так, как если бы можно было смотреть глазами Гамлета. Они много беседуют, порой просто болтают, Гильденстерн пытается, но не может выведать, что же происходит в замке, Розенкранц строит бумажные кораблики и запускает бумажных птиц, при этом приятели то и дело заговаривают о смерти: «Где тот момент, когда человек впервые узнает о смерти? Должен же он где-то быть, этот момент, а? В детстве, наверно, когда ему впервые приходит в голову, что он не будет жить вечно». Призрак смерти караулит во дворце всех, и юноши, кажется, догадываются, как близко он подобрался и к ним. «Закулисье» трагедии Шекспира столь же трагично, как и основная сцена; разница лишь в том, что до «закулисья» никому нет дела, и гибели двух недотеп, впутавшихся в дурную историю, никто не заметит и не вспомнит.

Но почему же поручение короля, который убил своего брата (о чем они, быть может, и догадываются, но с каким-то тупым безразличием), шпионить за Гамлетом не вызвало у друзей ни возмущения, ни неповиновения? Почему они так старательно принялись за выполнение своей задачи, ощущая, кажется, холод могилы, ожидающей их в конце миссии? Гильденстерн меж тем произносит главные слова пьесы: «Был в самом начале момент, когда можно было сказать “нет”, но мы его пропустили». Но они пропускают все моменты – и в начале, и в конце. Узнав, что в письме, которое они везут в Англию, содержится предписание казнить Гамлета, Розенкранц робко протестует: «Мы же его друзья, мы же на его стороне», но Гильденстерн стоит на своем: «Лучше ни во что не вмешиваться». Мрачная история их судьбы состоит в том, что, не вмешавшись, пустив события на волю волн, они выбрали как раз-таки свою гибель. Но как бы могла повернуться их судьба, расскажи они принцу (по-дружески! по-товарищески!) о коварном замысле короля?

Фильм, однако, сделан так, что все произошедшее может быть воспринято как сон и бред, как морок или спектакль, поставленный одним из бродячих актеров. Корабль, на котором приятели сопровождают Гамлета в Англию, не похож на настоящий… Буря условна; лица друзей слишком уж спокойны и безмятежны для висельников… Да и мертвы ли они?

В любом случае фильм напоминает, что судьба есть не только у первых лиц пьесы – королей, принцев и королев; она есть даже у таких придворных, как Розенкранц и Гильденстерн, которые как послушные марионетки плетутся исполнять свою роль, написанную для них невесть кем. И если идти по этой драматургической дорожке, можно озаботиться также судьбами Озрика и Фортинбраса, будущим могильщиков, солдат из стражи короля, вестовых и свитских. Нет предела фантазии. Вопрос лишь в том, раздвигают ли она границы трагедии, насыщает ли ее новыми смыслами, или еще один автор решил осовременить классику и погреться в лучах славы великого Шекспира.

5

В 2009 году на экраны вышла 4-х серийная драма режиссера Юрия Кары «Гамлет. XXI век» – переложение трагедии Шекспира на современные реалии[162]. Рабочее название фильма сначала было «Гамлет: история повторяется», однако, расслышав в массовке фразу: «Когда уже Гамлет встретится с Джульеттой?», режиссер понял, что историю о принце датском нужно рассказывать так, как в первый раз, то есть людям, которые о ней ничего не слышали. Съемки проходили в Крыму – Воронцовский дворец превратился в Эльсинор, а с Ласточкина гнезда в море падала Офелия и тонула в море (конечно, в Черном, а не в Северном).

Сюжет картины был почти полностью сохранен, усилены лишь некоторые акценты, действие же и антураж насытились суперсовременными реалиями. Фильм начинается со свадьбы короля Клавдия и королевы Гертруды, которая проходит в пафосном ночном клубе; в их честь объявлено соревнование между Гамлетом и Лаэртом в стритрейсинге на дорогих гоночных автомобилях. Праздник в разгаре, вспыхивают фейерверки, гремит рок-н-ролл, свое порочное искусство демонстрируют стриптизерши, повсюду снуют крутые байкеры и полуголые танцовщицы. Герои с выбеленными лицами и густо подведенными черной тушью глазами носят костюмы в стиле готов и «темных панков»; готы и готессы предаются безудержному веселью под музыку «Deep Purple» и «Токио».

Гамлет, простоватый молодой человек с седой прядью в густой черной шевелюре (студент-дебютант Г. Месхи), существует и прекрасно себя чувствует в той же готической традиции-декорации, в том же танцующем Эльсиноре, создавая при этом образ байронического, рокового аристократа, изящного, нежно влюбленного, вдруг, однако, вынужденного задуматься о мести, подозревая в убийстве своего отца его брата, короля Клавдия.

Клавдий – брутальный красавец-гот со всеми приметами агрессивной и жестокой гиперсексуальности, злодей до кончиков пальцев, унизанных крупными перстнями с черными камнями (Д. Дюжев), демонстрирует безудержное влечение к королеве Гертруде – стильной брюнетке-готессе, одержимой плотской страстью к своему новому супругу, проявлений которой она не может скрыть даже на людях (Е. Крюкова). Эти двое ничего и никого не стесняются, так что придворные приучены заставать их средь бела дня в жарких и нарочитых объятиях. Моложавый Полоний (А. Фомин), модник из модников, поминутно меняющий костюмы (кожа, металл, парча, латекс), воспроизводит, кажется, стилистику картины «Поколение Р» – по той вольготности и отвязанности, с какими живут все циники, карьеристы, политические приспособленцы. Розенкранц и Гильденстерн (А. Бердников и Ю. Оболонков), оба с причудливыми лакированными ирокезами, в супермодных кожаных куртках-косухах, увешанные металлическими цепями и медальонами, разъезжают на сверхскоростных мотоциклах, гоняются за Гамлетом, грубят ему и задирают его, давая понять, что они, бывшие однокурсники, теперь на службе короля Клавдия и в случае чего не пощадят старого приятеля, пусть он и принц.

Хотя персонажи говорят нарезками из классических русских переводов «Гамлета» М. Лозинского, А. Кронеберга, Б. Пастернака, П. Гнедича, А. Радловой, то и дело встречаются фразы из современной жизни: «Тот самый шалопай из Куршевеля»; «В желтой прессе сделают рекламу ему совсем бесплатно»; «Не должен опускаться я до злых средневековых правил мести»; «Ты слишком занят был своими гонками, девчонками, рок-музыкой и прочей суетой». При почти полном тождестве сюжета многие его линии существенно ужесточены. Во время выступления бродячих артистов король, разгадав замысел принца («мышеловку»), приходит в ярость и неистовство до такой степени, что хрустальный бокал с вином рассыпается в его в руке, будто сделанный из песка. Придворный короля Озрик (В. Сухоруков), по Шекспиру – кривляка, пустое место, мыльный пузырь, здесь – безжалостный убийца, готовый выполнить любой кровавый приказ. Он таки «помогает» Офелии упасть в море с высокой галереи дворца, ибо Клавдий приказывал Озрику избавиться от девушки, опасаясь, что безумная дочь Полония беременна от Гамлета, а еще один наследник престола злодею не нужен. Слежка за Гамлетом осуществляется с помощью технических средств: дворец нашпигован видеокамерами, которые спрятаны во всех углах и развешаны на всех кустах, так что король наблюдает за принцем у себя в кабинете по монитору плазменного телевизора или через ноутбук на письменном столе. Микрофон висит и на шее нежной и милой белокурой Офелии (Ю. Кара) – ее подслушивают «в прямом эфире», и она отлично знает это. Яхта «Святой Николай», на которой Гамлет вместе с Розенкранцем и Гильденстерном отплывают в Англию, оборудована огромной миной, и принц, обнаружив смертельную ловушку, вызывает по мобильному телефону Горацио (Д. Бероев); друг – здесь он друг без обмана и подвоха – приплывает за принцем на катере, так что им удается избежать гибели. Дуэль Гамлета и Лаэрта, в которую они втянуты королем, – это снова стритрейсинг на гоночных автомобилях: ловушка – в подстроенной неисправности руля Гамлета, которому придется отбиваться от Лаэрта еще и мечом.

Финал не только трагичен, но еще и безысходен: Гамлет на последнем издыхании кается, что ему пришлось опуститься до уровня убийц, но теперь его отец отомщен. В ответ он слышит от Призрака (И. Лагутин): «Я лишь хотел, чтобы ты поднялся над людскою суетой и понял, что тебе судьбою начертано вершить людские судьбы, и быть ответственным за все, что происходит в мире». Гамлет: «Все кончено, отец мой. Бог с тобою! Прощай! Я вижу, дальше – тишина». Призрак: «Погибло наше королевство». Спасительный и спасающий Фортинбрас не появился и справедливость не торжествует. Вместо норвежца, промелькнул Озрик, видимо, он и займет трон.

Решение режиссера осовременить фильм, насытив его электронными гаджетами, готической модой и неистовой сексуальной агрессией монархов, было вызвано, как Ю. Кара не раз признавался, стремлением понравиться массовой молодежной аудитории, приоткрыть ей образы и коллизии высокой литературы и, быть может, подвигнуть ее к прочтению трагедии. Однако, по всей видимости, прививка Шекспиром здесь не слишком удалась: по выражению А. В. Бартошевича, мы живем в «негамлетовское время»[163].

Критики-шекспироведы различают не только понятия «шекспири-зация» и «шекспиризм», но и понятия «гамлетизация» (форма есть, но содержание качественно отличается от того, что заложено в герое Шекспира) и «гамлетизм» (глубокая философская рефлексия героя, сомнения, одиночество, загадочность): «Гамлетизация – принцип-процесс, подразумевающий включение в какой-либо культурный контекст… отдельных реминисценций, образов, мотивов, части или всей сюжетной конструкции “Гамлета” В. Шекспира»; «Гамлетизм – идейно-эстетический принцип-процесс, подразумевающий конгениальное развитие философско-культурного содержания шекспировской трагедии “Гамлет”, рецепции ее идейного и мировоззренческого контекста»[164]. Как оказывается, современные режиссеры и сценаристы чаще эксплуатируют «гамлетизацию», а «гамлетизм» обходят стороной[165]. Разумеется, подобная эксплуатация широко практикуется и в отношении многих других сюжетов высокой литературы.

В современной отечественной культуре подлинный русский Гамлет, который бы не противоречил шекспировской картине мира, пока не появился. Быть может, это свидетельствует не столько о сценарных или режиссерских предпочтениях, сколько имеет более глубокие, кризисные культурные причины.

А пока что исполняется полвека со дня выхода фильма Григория Козинцева «Гамлет» с Иннокентием Смоктуновским. Известно, что один из крупнейших актеров XX века, лауреат четырех премий «Оскар» и 40 других кинематографических наград англичанин сэр Лоуренс Оливье, игравший Гамлета в своем фильме (1948), сказал, что экранизация Козинцева – это лучшее киновоплощение трагедии Шекспира, которое он когда-либо видел. На презентации фильма в Лондоне на сцене сэр Лоуренс в костюме елизаветинских времен встал на колено перед Смоктуновским и передал ему свою шпагу.

Глава 2. «ДУБРОВСКИЙ»: экзистенциальный кризис два столетия спустя

Роман А. С. Пушкина «Дубровский», как показала история его прочтений и осмыслений, обладает, как и многие другие произведения русской классической литературы, даром предвидения и «работает» вот уже почти 200 лет. Работает в том смысле, что версии его, изложенные на языке других искусств, оказываются точным отпечатком времени, к которому они приписаны, так что те смыслы, которые могли бы уже давно стать областью преданий, поэтической мифологией, вновь и вновь становятся жгучей и неотвратимой реальностью. Художники экрана и сцены, перед которыми стояла задача адаптировать этот роман к своему виду искусства, будь то опера, театральная постановка или экранизация, всякий раз должны были определять свои приоритеты: какая из линий романа – социальная (мятежная), разбойничья (приключенческая) или любовно-романтическая (мелодраматическая) – привлекает их более всего и побуждает к работе прежде всего. В зависимости от этого что-то из содержания «Дубровского» становилось поэтическим мифом и уходило на задний план, что-то другое осмыслялось как актуальная реальность. Опыт трансформаций показал, с какими трудностями сталкиваются попытки органично соединить все три линии в одном художественном материале.

Информационным поводом для размышлений на эту тему стала в том числе вышедшая в 2014 году новая экранизация романа «Дубровский». Речь о ней впереди.

I

Роман (по некоторым определениям, повесть) А. С. Пушкина «Дубровский» не был напечатан при жизни. Автор не успел придумать ему название и не успел завершить его, хотя сюжет выглядел вполне законченным. Впервые роман был опубликован в посмертном издании сочинений Пушкина в 1842 году его первыми издателями – В. А. Жуковским, П. А. Вяземским, П. А. Плетневым; они и дали роману название. В пушкинской рукописи вместо названия стоит дата начала работы над произведением: «21 октября 1832 года». Последняя глава датирована 6 февраля 1833 года. Первое издание вышло с большим количеством цензурных пропусков, которые в последующих выпусках были устранены, а название «Дубровский» навсегда закрепилось.

Хорошо известно, как родился замысел романа. В конце сентября 1832 года Пушкин находился в Москве и жил у своего московского друга П. В. Нащокина. Как-то раз, за вечерними разговорами, Нащокин рассказал историю мелкопоместного белорусского дворянина Павла Островского, доведенного до нищеты и разорения соседом-помещиком, богачом и самодуром. Эта история настолько взволновала и увлекла Пушкина, что он тут же (около 30 сентября 1832 г.) написал письмо жене, Наталье Николаевне: «Мне пришел в голову роман, и я, вероятно, за него примусь…»[166]. Спустя два месяца, 2 декабря 1832 года, он сообщил из Петербурга Нащокину: «Честь имею тебе объявить, что первый том “Островского” кончен и на днях прислан будет в Москву на твое рассмотрение и на критику г. Короткого. Я написал его в две недели, но остановился по причине жестокого рюматизма, от которого прострадал другие две недели, так что не брался за перо и не мог связать две мысли в голове»[167].

Рассказ Нащокина о судебном процессе бедного дворянина Островского с соседом послужил отправным пунктом для пушкинского замысла. Через давнего знакомого Нащокина Д. В. Короткого, титулярного советника и служащего ссудной кассы, знавшего судопроизводство, Пушкин раздобыл выписку из подлинного дела сельца Новопанского; ему же, Короткому, как специалисту, автор хотел показать свой роман. «Дубровский», таким образом, возник из интереса Пушкина к разбойничьему сюжету, историческому роману и проблеме социального протеста.

Долгое время считалось, что поводом для написания «Дубровского» послужил только рассказ Нащокина о «дворянине-разбойнике». Известен пересказ русского историка, литературоведа и издателя П. И. Бартенева об этом:

«Он (Нащокин. – Л.С.) рассказывал Пушкину про одного белорусского небогатого дворянина по фамилии Островский (как и назывался сперва роман), который имел процесс с соседом за землю, был вытеснен из имения, оставшись с одними крестьянами, стал грабить сначала подьячих, потом и других»[168]. Пушкин увлекся этим рассказом и на его основе сочинил повествование, изменив фамилию главного героя.

Итак, роман имел вполне реального прототипа, от которого и оттолкнулась фантазия автора. В 1937 году в газете «За индустриализацию», издававшейся в советское время «Наркомтяжпромом», были опубликованы материалы, посвященные 100-летию со дня смерти Пушкина; среди них – свидетельство мемуариста об этом самом дворянине Островском, под заголовком «Прототип Дубровского. Из неопубликованных воспоминаний современников». Автор подробно описал внешний облик дворянина-разбойника и его «подвиги».

Но откуда эта история стала известна Нащокину? Дело в том, что у отца Нащокина было имение в Себежском уезде Витебской губернии. До 1860 года этим имением владела младшая сестра Павла Войнови-ча. Считалось, что от нее, скорее всего, и услышал впервые Нащокин рассказ об Островском, которого видел, когда тот сидел в остроге. Ведь автором очерка «Прототип Дубровского. Из неопубликованных воспоминаний современников» был сам Нащокин.

Вот что современник Пушкина и его друг Нащокин вспоминал о прототипе Дубровского: «Островский проказничал долго, лет пять-шесть: или его преследовали не так усердно, или он умел вести свои дела так, что его трудно было поймать. У него, кажется, не было шайки; крал и грабил один. Он был несколько образованный шляхтич, т. е. знал грамоту, учился где-то в уездном училище и пошел на этот промысел, чуя в себе богатырскую силу и любя свободу по своим понятиям. Он грабил с разбором, у кого лишнее, он отнимал это лишнее; встретясь в лесу или на дороге с нищим, он делился с ним тем, что сам имел. Потому у него было много покровителей, даже между дворянами; ему сочувствовали даже некоторые дамы из помещиц средней руки, начитанные романами. Несмотря на это, его поймали, наконец, и я имел случай видеть его несколько раз; его вели однажды по Офицерской улице, вероятно, к допросу, он шел в тяжелых цепях на ногах, в сером сюртуке, фуражке набекрень и с железным толстым прутом в руках. Он весело шутил с четырьмя своими конвоирами, смешил их, срывая рукою яблоки, которые выставлялись из садов за заборы улиц, и иногда, шутя, покручивал наручный круг так, что он скрипел ужасно. Он был роста выше обыкновенного: его голова была выше всякого забора, мимо которого его вели. Лицом он был очень красив, с черными тонкими усами, но взгляд его больших серых глаз был ужасный. Когда он сидел еще в полиции, его смотрели многие, давали ему деньги и разговаривали с ним в присутствии полицейских чиновников. Многие слабонервные не только женщины, но и мужчины не могли вынести его взгляда, так как он был не то, чтобы свиреп, но поразителен. Все знали, что он не убийца, а боялись подходить к нему. Не знаю, чем он кончил, я уехал уже в Петербург, а он сидел в остроге. Долго спустя говорили, что он ушел, перекрутив на улице при конвойных свои цепи. Как это было, мне неизвестно, но Островский не был сослан тогда…»[169]

Итак, в «Дубровском» автор воспроизвел основные этапы судьбы «дворянина-разбойника» – обреченную на поражение судебную тяжбу, разорение, разбои и грабежи. Вглядываясь в историю прототипа, Пушкин, видимо, заинтересовался не столько самим разбойником, его красивой, благородной внешностью и необузданным поведением, не столько даже его робингудовскими приключениями и авантюрами, сколько пагубным путем молодого образованного офицера-дворянина в мятежники. Как такое было возможно? Что стояло за подобной метаморфозой?

В черновиках «Дубровского» есть фраза, не вошедшая в окончательный текст романа в связи с очевидным анахронизмом. «Славный 1762 год разлучил их (Троекурова и Дубровского. – Л.С.) надолго. Троекуров, родственник княгини Дашковой, пошел в гору»[170]. Автор имел в виду дворцовый переворот середины XVIII века, во время которого был свергнут император Петр III и на престол взошла его супруга Екатерина II, чьей ближайшей приятельницей и сподвижницей в то время была княгиня Е. Р. Дашкова. Это и позволило будто бы ее родственнику Троекурову выдвинуться и разбогатеть, в отличие от обедневших дворян Дубровских. Расслоение русского дворянства – вот на самом деле что занимало Пушкина прежде всего. В судьбе прототипа (Островского) Пушкина волновал прежде всего бунт дворянина, которого поддержали его крепостные: он взял своих крестьян, оставшихся без земли, и пошел с ними разбойничать, его ловили, он судился, губернские власти тем временем лихоимствовали. Пушкина интересовали причины, приведшие дворянина к разбою. Отсюда его особый интерес к практике ведения судебных дел в России.

Закономерен вопрос: только ли рассказ Нащокина о дворянине Островском послужил отправной точкой для «Дубровского»? Разумеется, нет. Свидетельств о том, как один помещик разорил другого, как сильному и богатому дворянину потакали местные власти (единодушная шайка, на лихоимстве основанная), во времена Пушкина, да и во все другие времена в России было множество.

Действие повести происходит в 1820-е годы. Наглый барин-самодур Троекуров отбирает у своего соседа Дубровского, с которым поссорился по казалось бы вздорному поводу, все его имущество, включая дом, деревню, крестьян. От ужаса и безысходности старик Дубровский умирает. Сын его Владимир, воспитанный, образованный человек, представитель «новой», по-европейски грамотной и думающей России, потеряв наследство и оставшись нищим, вместе со своими верными крепостными организует шайку разбойников, чтобы мстить Троекурову. Под видом французского учителя маленького сына Троекурова он проникает в барский дом, знакомится с 17-летней дочерью барина, между ними возникает нежное чувство. Девушку, однако, выдают замуж за немолодого богатого князя. Пытаясь спасти ее, Дубровский со товарищи нападают на карету новобрачных. «Поздно – я обвенчана, я жена князя Верейского»[171], – твердо говорит ему Маша.

Но что же ответил Дубровский на это роковое «поздно»? Он не убил Верейского, велел своим людям не трогать князя и не выхватил из его рук Машу. При том образе жизни, где правит насилие, Дубровский не хочет именно насилия и кричит «с отчаяния» девушке: «Вы свободны». Однако Маша уже не может связать свою судьбу с Дубровским. Появись он вовремя в церкви, она бы ушла с ним: «Я не обманывала. Я ждала вас до последней минуты, но теперь, говорю вам, теперь поздно»[172]. Все изменилось для нее в одно мгновение, в тот момент, когда она сама, добровольно, произнесла слова брачной клятвы[173].

Судьба Дубровского оставалась туманна. Он распустил своих людей, никто не знал, куда делся молодой барин, разбои прекратились, дороги стали свободны. Ходили слухи, будто он скрылся за границу. Среди нескольких планов продолжения романа были и такие:

«I. Жизнь Марьи Кирилловны. Смерть кн. Верейского. Вдова. Англичанин. Свидание. Игроки. Полицмейстер. Развязка.

II. Жених. Кн. Верейский. Свадьба. Команда, сражение. Распущенная шайка. Москва, лекарь, уединение. Кабак, извет. Подозрение, полицмейстер»[174].

Добром и венцом жизнь молодого Дубровского вряд ли могла закончится. В каждой из развязок маячила полиция.

А. А. Ахматова считала, что у Пушкина нет неудач, за исключением этого романа. В записной книжке (14 февр. 1966 г.) она заметила: «И все-таки “Дубровский” – неудача Пушкина. И слава Богу, что он его не закончил. Это было желание заработать много, много денег, чтобы о них больше не думать. Это, в противуположность “Пик<овой> даме”, вещь без Тайны. А он не мог без Тайны. Она, одна она, влекла его неудержимо. “Дуб<ровский>”, оконч<енный>, по тому времени был бы великолепное “чтиво” ‹…›. Да, там есть всё – но нет тайнописи “Пиковой дамы”»[175].

Позволю себе высказать свое впечатление от пушкинской тайнописи в «Дубровском». Мне кажется, тайна пушкинского романа, ключ к нему – в том, что он основан на реальном происшествии, которое чрезвычайно взволновало автора и подвигло его сочинить нечто, имеющее далеко не единичный характер. Ключ к смыслам пушкинского романа скрыт в простом, лаконичном замечании автора: «Всякому приятно будет увидать один из способов, коими на Руси можем мы лишиться имения, на владение коим имеем неоспоримое право»[176].

«Один из способов» выписан в романе со всеми подробностями, занимая чуть ли не треть текста.

Итак, отставной генерал-аншеф, богатый самодур-помещик, жестокий, растленный тип, ни в чем не знающий удержу, захотел обобрать соседа, бывшего сослуживца, скромно проживающего в бедной деревеньке.

«– У меня сосед есть, – сказал Троекуров, обращаясь к заседателю Шабашкину, – мелкопоместный грубиян; я хочу взять у него имение, – как ты про то думаешь?

– Ваше превосходительство, коли есть какие-нибудь документы или…

– Врешь, братец, какие тебе документы. На то указы. В том-то и сила, чтобы безо всякого права отнять имение»[177].

Далее разворачивается картина вопиющего беззакония: чиновник, чернильное племя, предвидя благодеяния богатого барина, так усердно хлопочет по «замышленному делу», что вскоре определение суда в пользу Троекурова было состряпано. Богатый самодур и продажный чиновник, действуя вместе, составляют неодолимую силу. «Уверенный в своей правоте Андрей Гаврилович (Дубровский-старший. – Л.С.) мало о нем (о деле. – Л.С.) беспокоился, не имел ни охоты, ни возможности сыпать около себя деньги, и хоть он, бывало, всегда первый трунил над продажной совестью чернильного племени, но мысль соделаться жертвою ябеды не приходила ему в голову. С своей стороны Троекуров столь же мало заботился о выигрыше им затеянного дела, – Шабашкин за него хлопотал, действуя от его имени, стращая и подкупая судей и толкуя вкривь и впрямь всевозможные указы»[178].

Постановление суда во второй главе романа представляло собой копию действительного постановления Козловского уездного суда по делу поручика Муратова с гвардейским подполковником Крюковым в октябре 1832 года. Пушкин приложил к роману эту копию без всяких исправлений, наметив только приспособление ее к тексту «Дубровского» заменой имен Муратова – Дубровским и Крюкова – Троекуровым.

Это и была пушкинская тайна – ясное понимание, насколько реальность жестче и беспощаднее любого вымысла.

Таким образом, сюжет о благородном разбойнике, который грабит только богатеев, а честных и бедных не только не трогает, но даже и награждает, а также романтическая история неудавшегося похищения девицы (по поговорке: кто не успел, тот опоздал) заслоняют вполне реальную национальную трагедию. Блестяще образованный, умный и храбрый офицер, с воспитанным в нем чувством чести, вынужден становиться разбойником и грабителем. Соприкосновение с российской системой, дикими жестокими нравами, беззаконными указами и вороватыми чиновниками губительно для человека с благородной душой. Воровство и грабежи – древнейший и самый простой способ наживы. А коррумпированные судьи да полицейские – верные помощники преступников. Пушкин и сам чувствовал себя среди того же поколения, что и его герой Владимир Дубровский. Всё общество грамотных молодых людей России первой трети XIX века – в тупике, в безысходности.

Их воспитали как новое поколение, а Россия при этом осталась прежней в своем архаичном беззаконии.

Образ бесправной страны рождал у человека состояние тревоги, глубокого психологического дискомфорта, ощущение жизненной смыслоутраты – то, что называется экзистенциальным кризисом. Именно здесь главные смыслы «Дубровского», как их понимал и чувствовал автор.

Нельзя не видеть, насколько актуальна эта пушкинская история. И на протяжении вот уже 180 лет «Дубровский» не зря остается одним из любимых и, в лучшем смысле этого слова, хрестоматийным романом Пушкина.

II

Спустя полвека после публикации «Дубровского», а именно в 1894 году, по одноименному сюжету была написана опера в 4-х действиях и 5-ти картинах композитора Э. Ф. Направника по либретто М. И. Чайковского. Главные персонажи – Владимир (тенор), Маша (сопрано), Андрей Гаврилович Дубровский (бас), Кирилл Петрович Троекуров (баритон). Премьера состоялась 3 (15) января 1895 года, в Петербурге, в Мариинском театре. Постановку осуществила Петербургская императорская труппа под управлением Направника.

И композитора, и либреттиста привлекли преждего всего романтическая и лирическая стороны, а социальный аспект оказался полностью отброшенным. Выйти за пределы лирики композитор не смог (или не захотел), сосредоточив внимание на любви молодых людей – Маши Троекуровой и Владимира Дубровского. Образ борца с несправедливостью, дворянина, который стал временным союзником крепостных, человека, выступающего против своего сословия, исчез, а остался лишь нежный влюбленный. Ради Маши Владимир отказывается от мести. Верность любви он хранит до конца.

Художественное время романа и реальное время оперы попадают в тяжелое противоречие. Оперу слушает зритель конца XIX столетия – в России уже сорок лет нет крепостного права и крепостных, да и Маша, подобно многим девушкам ее поколения, уже не скована аристократическими предрассудками крепостника-отца. Она не соглашается выйти замуж за князя Верейского, готова ради любимого бросить родительский дом и отчаянно борется за свое счастье.

Самые большие изменения сюжета были связаны с финалом. В финале пушкинского романа Дубровский после неудавшейся попытки предотвратить брак Марьи Кирилловны с князем Верейским распускает свою шайку и – предположительно – скрывается за границу. В опере все иначе. Когда Дубровский открывается Маше, объясняя, кто он на самом деле, она не пугается, ибо готова повсюду следовать за любимым. Но вызванные Троекуровым солдаты преследуют Дубровского и смертельно ранят его. Со словами любви к Маше Дубровский умирает. Весь его образ, начиная с арии первого действия «О, дай мне забвенье, родная», был выдержан в тонах чувствительного лиризма: сладкие голоса, сладкая музыка, сентиментальная история и совсем другой герой – скорее Владимир Ленский, чем мятежник Владимир Дубровский. Персонажи оперы Направника перекликались с Татьяной и Ленским, Лизой и Германном – первых картин «Евгения Онегина» и «Пиковой дамы». В угоду музыкальному звучанию либретто ломало текст-первооснову.

Б. Асафьев писал о сочинении Направника: «По таким операм всегда легко можно определить, как данная эпоха понимала и принимала и как слышала сочинения композитора, чье влияние сказалось на эклектике, невольно подражающем всему, что популярно и что бытует в данный момент. Именно в своем “Дубровском” Направник отразил музыку Чайковского в меру понимания ее петербургской абонементной публики 90-х годов, минуя все сильное в музыке Чайковского»[179].

Несмотря на некоторую строгость отзыва, слушателей подкупала искренность музыки, ее доступность, мастерство композитора. В партии Владимира Дубровского выступали крупнейшие русские певцы, среди них Н. Фигнер, Л. Собинов, Л. Донской, Д. Смирнов, С. Лемешев, И. Козловский. Опера входила в репертуар многих отечественных театров, в том числе Большого и Мариинского. А в 1897 году она обошла сцены сразу нескольких городов: Нижнего Новгорода, Одессы, Екатеринослава, Киева, Саратова, Полтавы и др. Опере аплодировали в Праге, Лейпциге, Брно. «Дубровский» Направника надолго вошел в репертуар музыкальных театров страны, привлек многие российские и европейские сцены.

В 1948 году на сцене филиала Большого театра опера была возобновлена. Советское культурное начальство отнеслось к ней весьма благосклонно, с той только разницей, что на первый план вышли не любовные отношения Владимира Дубровского и Маши Троекуровой, а борьба крестьян против помещиков. Пушкинский сюжет, таким образом, вновь обрел социальную направленность, но отнюдь не пушкинскую: у Пушкина Владимир – благороден и честен, и его положение – это отчаяние «лишнего» человека в преступном беззаконном обществе негодяев; советский же театр показал несгибаемого борца за свободу народа, чего у Пушкина (и тем более у Направника) не было и в помине.

Тем не менее Большой театр использовал все возможности для заострения социального конфликта: в спектакле впечатляли и жестокий самодур Троекуров, и князь Верейский в образе мертвого манекена, раскрашенной, затянутой в корсет безжизненной куклы. Вызывали отвращение и фигуры «властей предержащих», раболепно выполняющих желания богатого самодура и издевающихся над беднотой. Опера уверенно чувствовала себя на сценических площадках разных городов СССР. Лучшие Владимиры Дубровские Большого театра тех лет – Л. В. Собинов, С. Я. Лемешев, И. С. Козловский.

В 1961 году на экраны вышел черно-белый фильм-опера режиссера В. Головина (названный в прокате телевизионным спектаклем), из цикла «По страницам любимых опер». Картина открывалась заставкой – ружьем и вилами: они должны были символизировать разбойничью линию сюжета. Закадровый женский голос с великолепным мхатовским произношением приглашал «дорогих товарищей» к просмотру, называл действующих лиц и исполнителей. В фильме-спектакле были заняты С. Лемешев и В. Кудрявцева, хор и оркестр Музыкального театра К. С. Станиславского и В. И. Немировича-Данченко.

Действие начиналось с письма «верной рабы и старой няньки Анны Егоровны Бузырёвой»: полуграмотный и корявый текст был выведен на экран, так что можно было прочесть (его озвучивал задушевный мужской голос), что нянька «решилась доложить о здоровье папенькином… очень он плох… слышно отдают нас под начал Троекурову…» Дальше – длинная ухабистая дорога в деревню, разговор с кучером, встреча с отцом. Тут уже вступала музыка, опера начиналась; экран мощно закреплял успех музыкального спектакля. Пушкинский «Дубровский» был обречен попасть на экран и жить своей полнокровной жизнью.

III

Снимать картины по произведениям Пушкина в России начали почти одновременно с возникновением кинематографа в стране. В начале 1907 года А. Дранков в летнем театре «Эдем» Санкт-Петербурга перенес на пленку фрагмент трагедии «Борис Годунов» в исполнении артистов одного из столичных театров. В августе того же года ленту под названием «Сцены из боярской жизни» демонстрировали уже в Петербурге. Это было первое появление пушкинских персонажей перед кинозрителями. За десять последующих лет отечественный кинематограф обращался к текстам Пушкина 52 раза. Столь большой интерес немого кинематографа к Пушкину критики и историки кино связывали с необходимостью раскрутки нового жанра – для хорошего проката картины нужно было самое громкое в России имя. В раннем немом кино были экранизированы даже некоторые стихотворений поэта.

По мере развития киноискусства росло понимание сложности задач, стоящих перед кинематографической интерпретацией литературы. Снова и снова возникали сомнения по поводу возможности экранизации вообще и, в частности, экранизации произведений Пушкина. Но несмотря ни на что в 1925 году на экраны американских кинотеатров вышел черно-белый немой художественный фильм режиссера Кларенса Брауна «Орел» («The Eagle»), с английскими интертитрами, протяженностью 73 минуты[180]. Это была вольная, даже слишком вольная экранизация романа Пушкина «Дубровский».

Историческая достоверность и соответствие литературному оригиналу не слишком волновали создателей фильма: сюжет картины полностью отвечал причудливым голливудским представлениям о русском романе приключений. В центре событий, которые нарочито были перемещены из XIX века в век XVIII-й, – судьба красавца офицера императорской гвардии Владимира Дубровского (его роль исполнял Рудоль-фо Валентино, звезда немого кино), внезапное знакомство офицера с императрицей Екатериной II (Луиза Дрессер) и их полные драматизма отношения (несостоявшийся роман), едва не стоившие офицеру жизни.

Действие начиналось бурно: звук труб, грохот барабанов, Czarina собирается инспектировать полк «с самыми красивыми мужчинами в России» («favorite regiment, the handsomest in all Russia») и вот-вот оседлает своего любимого белого коня. В этот момент гвардейцы начинают стрелять по картонным мишеням. Резкие звуки пугают императорского коня (он вырывается буквально из-под ног хозяйки и пускается вскачь). Шарахается и тройка лошадей, впряженных в случайно проезжавший мимо экипаж – карета с пассажирами теряет управление. И тогда офицер в парадной светлой черкеске с газырями и черной черкесской папахе с двуглавым орлом бросается на глазах императрицы и на ее белом коне, который вмиг подчинился наезднику, спасать экипаж. Он лихо догоняет карету, успокаивает лошадей, мило любезничает со спасенной молодой девушкой и ее пожилой тетушкой. Затем карета с прекрасной незнакомкой благополучно уезжает, Дубровский возвращает коня хозяйке, и та, плененная храбростью и ловкостью офицера, приглашает его во дворец на вечерний визит. Старший офицер, капитан Кушка, объясняет Дубровскому: «Не волнуйся, мой мальчик, если она приглашает тебя к шести часам, это означает ужин, а не Сибирь».

Вообще образ Екатерины II трактовался голливудским кинематографом в духе мифов и легенд – о ее плотоядности, распущенности и царственной привычке во что бы то ни стало добиваться желаемого. Теперь же она пылко возжелала немедленно заполучить в фавориты Владимира Дубровского и намеревалась ни в чем себе не отказывать. Вечером, когда он явился во дворец (на сей раз в нарядной черной черкеске), Екатерина, облаченная в гвардейский мундир, выражает восторг его выездкой и сулит – в награду за храбрость – подарить ему того самого белого коня, своего любимца. «Есть ли у вас желание стать генералом? – атакует императрица. – Такой молодой лейтенант, смелый, как вы, мог бы стремиться…» Дубровский смущенно отвечает: «Боюсь, я слишком молод, чтобы быть генералом». Но Czarina, пытаясь обольстить и соблазнить лейтенанта, угощает его вином, пьет вместе с ним бокал за бокалом, притворно вздыхает и плачет: «Это слезы любви, мой мальчик. Ты первый русский, который видит, как плачет царица». Она прижимается к нему, склоняется на его плечо, напрашиваясь на ответную ласку. «У меня есть небольшой сюрприз для тебя, мой казак. Я сейчас вернусь», – интимно шепчет Екатерина, прежде чем скрыться за дверью.

Однако сюрприз ждал именно царицу: пока она отсутствовала, Дубровский решает бежать из дворца. Капитан Кушка, прекрасно понимая суть дела, потрясен: «Ты с ума сошел… Я советую тебе не уходить». На что Дубровский с вызовом отвечает: «Я нанимался только на военную службу!» Czarina, явившись на пороге кабинета в роскошном пеньюаре и не застав здесь «своего казака», рвет и мечет, и вот уже готов указ: «Дезертир Владимир Дубровский, лейтенант императорской гвардии, должен быть доставлен во дворец живым или мертвым». Генералом и фаворитом тут же становится покладистый и услужливый капитан Кушка…

Покидать поле боя и объятия императрицы, по версии голливудской экранизации, было одинаково наказуемо…

Дубровскому же его мужская гордость обходится слишком дорого: он изгнан из гвардии, его разыскивает полиция. Пришла беда и в родную Кистеневку – отец при смерти, потерял имущество и землю, продажные судьи играют на руку самодуру-соседу (в фильме он именуется «Кирилла»). Дубровский-старший умирает на руках сына, и тот клянется отомстить обидчикам: собрав своих преданных крестьян, он становится «Черным Орлом», благородным разбойником в черной маске. Когда его люди берут в плен барышню, уже спасенную им однажды, он узнает, что она – дочь того самого Кириллы, красавица Маша (Вильма Банки), и отпускает девушку: «Черный Орел не воюет против женщин».

Под именем учителя французского языка Мишеля ле Бланка Дубровский проникает в поместье Кириллы. Однажды ночью, скрыв лицо под маской, Владимир врывается в его спальню. Старик на коленях просит пощады. Появляется Маша, и Черный Орел сбегает через окно. Схваченного казаками крестьянина, сподвижника Черного Орла, Кирилла стегает плеткой, однако Дубровский освобождает товарища и, сообщив свое настоящее имя, мчится прочь, прихватив с собой возлюбленную. Накануне Маша успела сказать ему: «Дни и ночи я боролась с любовью к вам, боролась и проиграла».

Убежать, однако, не удалось. Беглецы были схвачены полицией, которая давно охотится за Черным Орлом как за пленником императрицы. И вот уже генерал Кушка получает от Екатерины II грозный указ: «Мы, императрица Всероссийская, приговариваем к смерти преступника Владимира Дубровского, известного под прозвищем “Орел”, бывшего лейтенанта Императорской гвардии». Генералу Кушке поручено лично руководить казнью, но фаворит Екатерины просит свою даму: «Прошу вас освободить юношу. Благодаря ему я стал генералом». Тем временем пленник получает право на последнее желание, и царская стража его выполняет: священник венчает Дубровского и Машу прямо в тюремной камере. Казнь назначена – мстительный царский намек прозрачен – на шесть часов вечера. И когда стрелки часов показывают роковое время и солдаты выстроились с ружьями на изготовке, Екатерина дрогнула. «Кушка, ты должен спасти его. Я не хочу, чтобы Дубровского расстреляли».

Наступает развязка. Генерал Кушка, верный офицерской дружбе и дворянской чести, просит царицу подписать документ, на котором значатся спасительные слова: «Заграничный паспорт на имя владельца Марселя ле Бланка». Дескать, Черный Орел казнен, и отныне Дубровского зовут месье ле Бланк. Финальная сцена исполнена лирического мелодраматизма: заграничные путешественники, месье и мадам ле Бланк, сидя в карете перед дворцом Екатерины, видят, как из окна им ласково машет белым платочком сама царица, чуть не в слезах, и рядом с ней ее верный генерал Кушка. Видя, с каким восторгом счастливый супруг взирает на взволнованную императрицу, Маша загораживает его и себя своим кружевным зонтиком. Хэппи-энд.

Ничего общего с романом Пушкина фильм «Орел», разумеется, не имел. Зато, во-первых, изобретал счастливый конец (обязательный для голливудской киноэстетики); во-вторых, показывал, каким увлекательным и захватывающим может быть чисто любовный сценарий, в котором заняты прекрасные актеры; в-третьих, декларировал, что подлинное счастье и свободу влюбленные молодые люди могут обрести только за пределами Российской империи и под иностранными именами; и, в-четвертых, демонстрировал целую коллекцию штампов и стереотипов западного кинематографа, когда он берется за русские романы и русскую историю. Анализ искажений в сфере бытовых, культурных, военных реалий мог бы стать предметом специального – весьма богатого – культурологического исследования.

IV

К 100-летию со дня гибели А. С. Пушкина на студии «Ленфильм» режиссером А. Ивановским была снята кинодрама (75 мин.) по мотивам романа «Дубровский»[181]. За плечами уже известного к тому времени режиссера было и знакомство с И. Мозжухиным, и работа в качестве ассистента-режиссера на картине Я. Протазанова «Отец Сергий», и постановка немых художественных фильмов – экранизаций классических произведений: «Три портрета» (1919) по одноименному рассказу И. С. Тургенева, «Комедиантка» (1923) по повести Н. С. Лескова «Тупейный художник». В 1934-м состоялась экранизация «Иудушки Головлева» по роману М. Е. Салтыкова-Щедрина, в 1938-м были поставлены «Враги» по пьесе М. Горького.

Акцент, который обязан был обозначиться в советском «Дубровском» – крестьянский бунт, яркие и выразительные картины народного гнева. Фильм был дополнен сценами, которые призваны были подчеркнуть революционную активность крестьян. Их здесь около сотни; причем к кистеневским мужикам примкнули и люди Троекурова, которые ненавидят своего жестокого барина. Палаточный лагерь в лесу отменно оборудован, со смотровой вышкой и часовыми, люди вооружены не только топорами, но и ружьями, и выезжают они «на дело» большими группами на лихих тройках. Сцены грабежей и расправ сменяют одна другую, пленных не щадят, вешают или, если захвачены люди военные, из уважения к мундиру, расстреливают. Крестьянский бунт вполне беспощаден, но вряд ли бессмыслен: обидчики понесли суровое наказание и, например, управитель имения князя Верейского, некий иностранец (этой фигуры, как мы помним, нет в романе), который позволил себе сказать мужикам, что они трусы, лентяи и не любят работать, без промедления был казнен через повешение.

Финал фильма, измененный (как об этом сообщают кинословари) по прямому настоянию И. Сталина, сильно отличался от первоисточника: Дубровский погибает в бою с царскими войсками, после чего уцелевшие разбойники захватывают Покровское и таки расправляются с Троекуровым. Фильм заканчивается ружейным выстрелом крестьянина в барина-самодура: идея справедливой мести живет и торжествует. Хотя в фильме были заняты первоклассные актеры – Борис Ливанов, Николай Монахов, Михаил Тарханов, Галина Григорьева – говорить об эстетической ценности экранизации весьма непросто. На этот раз сюжет Пушкина трансформировался в угоду идее перманентной классовой борьбы – краеугольной идее советской эпохи.

В 1989 году на студии «Беларусь-фильм» режиссером В. Никифоровым была снята приключенческая мелодрама «Благородный разбойник Владимир Дубровский»[182], цветной, богато декорированный и роскошно костюмированный фильм, протяженностью 98 минут. Сюжетная основа хорошо знакома: молодой офицер Владимир Дубровский приезжает в поместье к отцу, который рассорился с соседом – деспотичным помещиком Троекуровым. Судебная тяжба при содействии подкупленных судейских чинов завершается полным разорением, а затем и смертью отца. Дубровский решается на месть, но сердце его смиряется, когда он влюбляется в дочь Троекурова Машу: он не хочет причинить зло дому, в котором живет его возлюбленная. «Бунт – дело Божие», – решают было взбунтовавшиеся мужики, но в фильме и бунт, и бунтари где-то «затаились»: на протяжении всей картины их нет ни в кадре, ни за кадром, как нет ни единой сцены разбоя и грабежа. Дубровский отказывается от мести как от безумства, его руки чисты, ничья кровь не замарала их, и он уверяет Машу, что ненависть покинула его.

Когда же обвенчанные Маша и князь Верейский едут из церкви, Дубровский со своими мужиками не в силах освободить девушку из под власти князя, ибо она дала клятву… Поздно… Свобода княгини закована такими цепями, которые бунтовщикам не разорвать. Разбойники пропадают бесследно. Призваны войска, разбои прекратились, имя Дубровского позабылось.

Как видим, кинематографисты конца 1980-х тоже не настаивали на тонкостях пушкинской истории и верности авторскому замыслу. Прекрасные и ослепительно молодые Марина Зудина и Михаил Ефремов, маститые Кирилл Лавров (в роли гордого и непреклонного Андрея Дубровского) и Владимир Самойлов (в роли свирепого Троекурова), Анатолий Ромашин (князь Верейский), а также Владимир Конкин, Виктор Павлов, Андрей Смоляков с удовольствием принимали участие в трогательной любовной мелодраме, не заморачиваясь глубинными пушкинскими смыслами.

V

И вот, наконец, самая свежая версия киноромана (премьера состоялась 6 марта 2014 года) – полнометражный (123 минуты) шокирующий фильм режиссеров А. Вартанова и К. Михановского[183]. Действие романа перенесено в современную, буквально сегодняшнюю Россию.

Два друга детства – оба ветераны Афганистана. Один небогатый полковник в отставке, а ныне директор фермерского кооператива, еле сводящий концы с концами, другой – отставной генерал, могущественный олигарх, нагревший руки на развале советской армии, подмявший под себя большую область вместе с судьями и правоохранителями, живет на широкую ногу в поместье, отстроенном солдатами-срочниками.

Но вот друзья повздорили: богач неосторожным словом задел гордость своего бедняка-товарища, тот не уступает, и тогда богач в отместку за неподчинение отбирает у приятеля его землю со всем, что на ней стоит, чтобы построить здесь коттеджный поселок с яхт-клубом. Одним росчерком пера подкупленных крючкотворов деревня Кистеневка превращается в коммерческий проект. ОМОН, присланный беспредельщиками-судьями, выгоняет людей на улицу. Драматические события сводят фермера в могилу.

Сын покойного, Владимир Дубровский, успешный московский банкир и завсегдатай модных клубов, едет на похороны, а в итоге втягивается в партизанскую войну с узурпатором, по ходу событий влюбляясь в его дочку, недавно окончившую колледж в Лондоне.

В этом фильме не может не поражать, что каждая деталь из социального замысла Пушкина имеет свой реальный современный эквивалент. Авторы фильма ничего нарочно злободневного не придумывали; жизнь сама подсунула ту реальность, которая срифмовалась с вечно актуальной пушкинской историей. У Пушкина старинный дворянин, гвардейский офицер остается без куска хлеба и без крова над головой, у него не только беззаконно отобрано имение, на владение которым имел он неоспоримое право, но попраны его честь и нравственное достоинство. То же и здесь: сын советского офицера, воевавшего в Афганистане, а ныне топ-менеджер банка, остается без куска хлеба и без крова над головой, у него не только беззаконно отобрано имение, на владение которым имел он неоспоримое право, но попраны его честь и достоинство.

Герой книги и герой фильма смотрят на свое разбойничество как на неизбежный шаг, вынужденный беззаконием и произволом.

В прологе фильма – теленовости канала НТВ о столкновении приставов, приехавших сносить дома кооператива «Речник» вместе с жильцами этих домов[184], что, собственно, и случилось два века назад с Кистеневкой, куда прибыли судейские чиновники, да там и сгорели. Страна, в которой уже полтора столетия нет крепостного права, наступает на те же грабли, что и в пушкинские времена. Подьячие, судьи, полиция не знают преград; справедливость приходится отстаивать неправедными методами; вечно терпеливые мужики, потерявшие дома и землю, идут в разбой.

Приведу фрагмент интервью с режиссером А. Вартановым.

«– Многие усматривали параллель между бандой Дубровского и приморскими партизанами[185]. Скажите честно, вы сознательно закладывали эту параллель?

– Специально не акцентировались на этом. Народный бунт – явление, свойственное российской истории; народ в нашей стране далеко не всегда в восторге от своих правителей. Эта тема волновала и Пушкина, волнует и нас сейчас, и тогда она была актуальна, и сейчас остается.

На самом деле, реальная жизнь нас нагоняла, пока шли съемки – просто ощущение грозы витало в воздухе и в 2011 году, и в 2012-м. И то, о чем мы снимали, начинало сбываться. Например, у нас чиновники в определенный момент начали переписывать имущество на членов семьи – когда мы сделали эти сцены, эта тема еще не была на первых полосах газет. Но очень скоро появилась. Не хотелось бы, чтобы и дальше мы продолжали… так угадывать. Когда Константин Чернозатонский написал этот сценарий, то аллюзий, которые всем сейчас стали очевидны – поселок “Речник”, приморские партизаны, – их еще не было… Мы упорно снимали свое кино, видя свою задачу в адекватном перенесении Пушкина в современность… Никакого хеппи-энда… мы поняли, что это кино-предупреждение – все может кончиться очень плохо, если власть не включит голову и не пойдет на внимательный диалог с людьми… В нашем кино получается, что когда люди берут все в свои руки – как правило, все кончается очень плохо. Без какого бы то ни было диалога с людьми наверху, без участия власти вряд ли могут произойти долговременные серьезные изменения к лучшему. Иначе – хаос. Только это предупреждение не для народа, а для тех, кто берет на себя смелость распоряжаться его судьбами, – смотрите, что будет, если вы не будете внимательны и осмотрительны»[186].

Поразительно прозвучало признание режиссера о взаимодействии авторов фильма с литературным материалом. Казалось бы, все изменилось – страна, люди, время, общественные отношения. Но роман Пушкина не только не сопротивлялся осовремениванию, он активно подчинялся ему, одно действие тянуло за собой другое – ибо не изменились ни масштабы коррупции, ни кривая судейская система, ни бесправие низов, ни оторванность от них верхов.

К современной России, как любят повторять знатоки русской классики, до сих пор применимы все без исключения афоризмы Салтыкова-Щедрина. В недавнем многосерийном художественном фильме «Личная жизнь следователя Савельева», показанном на Первом канале, один из сюжетов расследования воспроизводит до подробностей коллизии «Дубровского» на современном, разумеется, материале. Некой даме, супруге вице-губернатора условного областного центра, удалось (правдами или неправдами) скупить тысячи гектаров земель в вотчине ее супруга, и теперь она требует, чтобы с ее земель ушли все крупные фермеры, мелкие владельцы усадеб, просто деревенские жители. Одно из фермерских хозяйств особенно мешает новой владелице; несговорчивый хозяин, оставивший городскую жизнь ради фермы-мечты, не идет ни на какие уговоры, ибо его достаток дался ему тяжкими трудами и лишениями. К дому фермера приезжают полиция, приставы с бульдозером и омоновцы с автоматами. Приставы, согласно постановлению (добытому, опять же, правдами или неправдами), отдают приказ немедленно сносить дом: к крыльцу движется бульдозер. Фермер выходит на крыльцо с ружьем в руках. И в то же мгновение его убивают выстрелом наповал – при том, что ОМОН, как окажется, не выпустил из своих стволов ни одной пули. Следствие должно установить, кто исполнитель и кто заказчик убийства.

Картина очевидна: произвол и беспредел нуждаются в криминале – для него они питательная среда. Троекуровщина торжествует и рождает чудовищ.

Герой фильма «Дубровский», белый воротничок, вырос в ощущении, что мир открыт и разумно устроен. И вдруг выясняется, что рациональность и гармония существуют, пока сидишь в офисе или в Интернете. А стоит выйти на улицу, в тот самый открытый мир, как тут же обнаруживается, что всё совсем не так: рулят и управляют жизнью нечистоплотный бизнес и право сильного. Поначалу Дубровский чист и позитивен. Когда начинается народный бунт, он очень боится крови и хочет все делать по закону, решать проблемы через дипломатию, маленькие хитрости, лавирование. Когда же темная реальность наползает на него самого – это становится полнейшей неожиданностью. Он начинает понимать, что в «России не бывает без крови»: и действительно – неожиданно для себя мужики-разбойники начинают грабить вовсе не по-робингудовски. Нужны деньги – и они вполне реалистично и безжалостно расстреливают ни в чем не повинных инкассаторов. Русский бунт в новой экранизации по-пушкински и безобразен, и бессмыслен, и беспросветен. Награбленные деньги не спасают никого, спецназ с собаками вылавливает бунтовщиков одного за другим и расправляется с ними, не жалея крови, не жалея жизней. Арестованных, как и задержанных, нет, есть только расстрелянные.

Дубровский с помощью компьютерной программы вычисляет номера заграничных счетов своих обидчиков и конфискует деньги. Однако его открытый кейс с миллионами евро остается в руках деревенского дурачка-юродивого; тот слушает музыку через наушники, а купюры разлетаются в поле на ветру, никому не принеся ни пользы, ни счастья. Маша вынуждена обвенчаться с тем самым подлым чиновником-хищником из Росприроднадзора, который пустил по ветру Кистеневку, – этот брак якобы спасет капиталы ее отца. Любовь загнана в дальний глухой угол. Владимир Дубровский, без денег и документов, раненый, в одной тонкой рубашке, мчится по пустынной зимней дороге, в угнанном им автомобиле, неизвестно куда. Не окончен роман, не окончен и фильм. Но увидеть выход из того отчаянного положения, в которое попал герой, здесь еще труднее, чем в романе, хотя Пушкин и строил призрачные планы спасения Дубровского.

Знаменитый клич Александра Невского «Не в силе Бог, а в правде», который как будто торжествовал в картине А. Балабанова «Брат-2», не работает ни в романе Пушкина «Дубровский», ни в нынешней его одноименной экранизации.

Фильм ставит застарелый диагноз российской жизни: «У сильного всегда бессильный виноват», «Закон что дышло, куда повернешь, туда и вышло», «Без бумажки ты букашка, а с бумажкой человек». Но даже и с бумажкой для маленького человека нет, как оказывается, никаких гарантий. Именно эта линия, а вовсе не авантюрная или любовная – основная в картине. Потому, видимо, многие зрители оценили новую экранизацию как мрачную и депрессивную, удивленно говоря при этом, как неожиданно много в этой вольной экранизации от пушкинского романа. Действительно: испытываешь подлинное потрясение от того, насколько написанная Пушкиным дворянская история попадает в нерв и злобу дня всего лишь перенесением ее в нашу современность.

Продюсер картины Е. Гиндилис, выступая на премьере фильма, высказал уверенность, что их версия пушкинской истории дает ответы на насущные вопросы российской действительности. «“Дубровский” – это попытка найти ответы на вопросы, которые нас окружают, попытка найти свой путь. В жизни, которая нас окружает, очень много несправедливости, очень много несчастья. Мы читаем “Дубровского” Пушкина и с ужасом понимаем, что с тех пор мало что изменилось, хотя люди другие и прошло много времени. Но импринтинг несправедливости продолжает воспроизводиться»[187].

Артист Даниил Козловский (исполнитель роли Владимира Дубровского), говоря о своей работе, высказал простую мысль: используя классический материал, можно было со знанием дела поговорить о сегодняшнем дне. Вольное сочинение по классическому роману угадало его главную линию, действительность догнала провидческое кино. «Я был поражен, насколько естественно пушкинская история обрела сегодняшнее звучание. Мне кажется, что все сюжетные коллизии этой драмы будут понятны и знакомы нынешнему поколению. Это очень интересный опыт, я никогда не сталкивался с классической литературой в таком переносе на сегодняшнее время, поэтому для меня это было важно и интересно и в какой-то степени необходимо. Мой герой, конечно, не тот Дубровский, про которого мы читали в школе, он современный молодой человек, но по-прежнему вызывает уважение и восхищение. Это современная и увлекательная история о чести, о справедливости, о готовности за них драться»[188].

И еще один акцент: «Классика – замечательная, потрясающая литература. Другое дело, что, когда ее извращают, преследуя непонятные, странные художественные цели, меня лично это отталкивает. А когда с помощью классики художник пытается показать то, что происходит сегодня, это интересно. Проблемы, затронутые в классической литературе, – общечеловеческие. Они актуальны сегодня и будут актуальны лет через сто»[189].

Случай с экранизацией «Дубровского» увеличил этот срок по крайней мере вдвое.

Глава 3. Иллюзия буквальности. Приключения «кинобесов»: «Бесы» как эксперимент и авантюра

На традиционный (в сущности, дежурный) вопрос об актуальности романа Ф. М. Достоевского «Бесы», как правило, приходится отвечать, что актуальность этого произведения – величина постоянная. Персонажи «Бесов» были актуальны и с момента создания романа, и задолго до его создания. Бесы и бесовщина – это не приметы времени или эпохи, это перманентное состояние любого общества. Вопрос только в дозах и аспектах: это и темная сторона человеческой натуры, это и изнанка души, это и такое поведение человека, когда для выполнения своих целей он не останавливается ни перед какими средствами. Об этом написаны горы литературы, несчастье только в том, что Россия – страна в целом и большинство ее думающих граждан – «Бесам» не поверила, уроки не пошли ей впрок. Все вместе и каждый по отдельности граждане России прозевали предупреждения этого провидческого романа.

Именно актуальность, непреходящая злободневность этого произведения вводит в соблазн многих режиссеров и постановщиков перенести роман на сцену[190] или экран. «Имею ли я право браться за Достоевского?» – этот естественный вопрос должны, по-видимому, всегда задавать себе все те, кто дерзнул, кто осмелился, кто замахнулся… Чем заслужено это право, чем оно уже доказано? Но не боги горшки обжигают… И когда у великих книг возникла толчея, ликовать зрителю особенно не пришлось. Участки застолбили мгновенно, леса возвели дружно, постройку завершили в рекордно короткие сроки, но обживать эти здания пришлось ой как не легко…

К немалому смущению зрителей выяснилось, что сама по себе классика при перенесении ее на телеэкран отнюдь не гарантирует успеха. Как рентген, она высвечивает цели экранизаторов, меру их таланта, а также ту истину, что срастание с художественным примитивом никому не идет на пользу. Классический текст, у которого, за давностью лет, нет от кино охранной грамоты, держит глухую оборону, а порой играет с экранизаторами в прятки.

I

Существует обязательный «минимум», который неплохо бы усвоить киноохотникам за «Бесами». Бесовщина имеет обыкновение менять маски: бесы-самозванцы, «право имеющие» распоряжаться «человеческим материалом»; политики-авантюристы, готовые ради своих химер ввергать людей в страшные беды; безответственная власть, которая с преступной легкостью, после пьяного обеда, пускает страну под откос; мираж власти, который кружит головы и не дает догадаться соискателю о его органической неспособности занимать кресло…

Кинокартина по «Бесам», опять же с точки зрения обязательного «минимума», – должна быть не о криминальной истории, случившейся в губернском городе, а о России в целом. А Россия всегда была и остается начальственным государством, и если начальство – оборотень, это трагическая история. Власть, запятнанная своеволием, неминуемо плодит самозванцев-претендентов, эскалация самозванства приводит к эскалации произвола. Власть, лишенная общественной цели, не сможет устоять, но рано или поздно капитулирует под натиском чужих замыслов, становится игралищем различных влияний. В «Бесах» показаны пугающие злоупотребления при смене власти (история губернатора Лембке). Законная, но по сути своей случайная власть, чинящая произвол, чревата потрясениями и смутой. А смута – это питательная среда, приют для бесовского карнавала. Бесы смутного времени не изобретают, а лишь заимствуют у власти ее методы: манипуляторство, притворство, идейную коррупцию. Им абсолютно необходим рецепт беса-политика: кровь как клейстер, который свяжет всех соучастников смуты общим грехом разделенного злодейства. В романе «Бесы», как в медико-политической энциклопедии, раскрыты анатомия и физиология революционной смуты.

Наше время огрубило, окарикатурило термины «либералы» и «нигилисты»; сегодня это, если говорить в понятиях Достоевского, «идея, вытащенная на улицу». У него были веские причины скептически относиться к либералам 1840-х годов. Образ жизни образованных русских, подолгу живущих за границей на доходы с имений и на деньги, вырученные с заложенных в казну крестьян, странно диссонировал с их растущим радикализмом: по обычаям тех лет они могли желать миру окончательного разрушения и в то же время требовать денег от управляющих, чтобы вести праздную жизнь вдали от Отечества. Гуманные декларации редко подтверждались реальными поступками…

Автор «Бесов» расскажет, как либерал 1840-х годов Степан Трофимович Верховенский, «всем сердцем принадлежа прогрессу», проиграл своего мужика в карты (история Федьки Каторжного). Достоевский не выдумывал компромат на либералов своего круга, не брал его из воздуха. К тому же он имел право на иронию и сарказм к прогрессистам своего поколения – хотя бы потому, что не владел никакой собственностью, в том числе и крепостной, а был литературным пролетарием. Достоевский не создавал образы своих идейных оппонентов под карикатурную копирку. Тургенев просвечивает в образе Кармазинова по признакам типа, а не личности. Но ведь это он, Тургенев, в 1867 году сказал Достоевскому (быть может, еще и для того, чтобы подразнить оппонента) непереносимые слова: «Если б провалилась Россия, то не было бы никакого ни убытка, ни волнения в человечестве»[191]. И добавил, что это главная мысль его нового романа «Дым». (Герой романа, закоренелый западник и либерал Потугин, говорит: «Наша матушка, Русь православная, провалиться бы могла в тартарары, и ни одного гвоздика, ни одной булавочки не потревожила бы, родная: все бы преспокойно осталось на своем месте, потому что даже самовар, и лапти, и дуга, и кнут – эти наши знаменитые продукты – не нами выдуманы».)

Сегодня не всякий завзятый западник рискнет публично заявить подобное и в подобном же тоне.

Что касается «отцовства» – вопрос тоже не прямолинейный, фамилии автоматически не подставишь. Преобладай в России люди (хоть либералы, хоть радикалы) с чистым сердцем и честными помыслами (о таких страстно мечтал Достоевский), это родство могло бы быть совсем другим. Качество либерализма и качество радикализма – вот в чем вопрос, а не в том, можно ли в принципе критиковать власть и порядки. Если у русского либерализма (и у либералов, конкретных, хорошо известных) репутация подмочена, либеральная критика из его уст – дрянь. Она породит такой же дрянной радикализм, дрянную оппозицию. А если оппозиция хуже, чем власть, тогда совсем худо: власти нет никакого противовеса, и решение – быть ей много хуже или стать чуть лучше – зависит только от нее самой: она оставлена один на один со своими силами. Все решает репутация «изма», а не его самоназвание. Если вглядеться в упреки общества по адресу сегодняшних либералов, радикалов, а также охранителей и консерваторов, мы увидим чаще всего самый вульгарный компромат – все про какое-то левое имущество да про несоразмерные заработкам дензнаки.

Родство либералов и их наследников радикалов – типологическое, а не генетическое; сводить исторического Грановского к историческим Нечаеву или Ленину было бы страшным огрублением истории. Замечу: у двух последних не было своего потомства, но сколько же было у них идейных «детей» и «наследников». До поры до времени, конечно. Вывод прост: если вылезаешь на историческую арену и хочешь вершить судьбы, мой руки с мылом.

Неверно видеть бесовщину только в революционерах и оппозиционерах. Опрометчиво полагать, что бесы – это всего лишь политические смутьяны, движущие силы смуты. Это люди с искаженным сознанием, с поврежденной совестью. Петр Верховенский предельно отчетливо разъясняет, кто такие бесы: «Наши не те только, которые режут и жгут, да делают классические выстрелы или кусаются. Такие только мешают. ‹…› Слушайте, я их всех сосчитал: учитель, смеющийся с детьми над их богом и над их колыбелью, уже наш. Адвокат, защищающий образованного убийцу тем, что он развитее своих жертв и, чтобы денег добыть, не мог не убить, уже наш. Школьники, убивающие мужика, чтоб испытать ощущение, наши. Присяжные, оправдывающие преступников сплошь, наши. Прокурор, трепещущий в суде, что он недостаточно либерален, наш, наш. Администраторы, литераторы, о, наших много, ужасно много, и сами того не знают!» (10; 324).

Не смутьяны порождают смуту, а реальные проблемы страны, если они не решаются. Смутьяны могут ловить свою рыбку в мутной воде, могут варить свой политический клейстер, но им нужно, чтобы вода жизни как раз и была мутной, затхлой, с дурным запахом: «Чем хуже, тем лучше». Главное, надо понять, что «бесы» приходят не извне. Это хилая, немощная отговорка, страусиная логика. Достоевский много раз говорил: хочешь переделать мир – начни с себя. Достоевский говорил о сердцах людей как о поле битвы, где дьявол с Богом борется.

«Бесы» – это русская трагедия. При всем универсальном смысле романа – он прежде всего о России. Здесь русский дух, и пахнет опять-таки Русью. У Достоевского везде показан русский мир; жизнь и смерть, хаос и космос созидаются русскими людьми: купцами, священниками, администраторами, студентами, военными, литераторами. Нет пришлых врагов, нет заезжих смутьянов. Все свои: и убийцы-грешники, и святые праведники. Не надо убаюкивать себя мыслью, что бесовское зло произрастает где-то там, в Африке или в Азии, в Европе или в Америке. Зло здешнего мира сидит здесь, и бесы от национального производителя его ревниво сторожат, чтобы, когда приспичит, можно было сорваться с цепи. Бесы – это явление вселенское, и в этом качестве оно везде и всегда «свое», внутреннее. «Сами мы не местные» – это не про них сказано.

II

Имеет смысл сопоставить две недавние экранизации «Бесов» – обе, как будет показано, из категории «фиаско». В 2006 году на телеканале «Столица» был показан шестисерийный фильм, снятый по заказу Правительства Москвы по мотивам романа Ф. М. Достоевского «Бесы»[192]. Отважился на режиссерскую работу Феликс Шультесс, немецкий специалист по кулинарным интерактивам, автор проекта «Teatro del Gusto» – кулинарного театра, который организует и проводит открытые представления и приватные мероприятия, мастер-классы, кулинарные поединки, консультирует открытие гостиниц и ресторанов, занимается обучением поваров, делает постановки show cooking[193]. И хотя в картине были заняты такие известные актеры, как Юрий Колокольников, Ирина Купченко, Леонид Мозговой, Инга Стрелкова-Оболдина, Евгений Стычкин, Владимир Вдовиченков, фильм совершенно провалился (непонимание сути романа, техническое иллюстрирование книги, ученическое повторение вызубренных глав, бессвязная чехарда событий)[194].

Осталась непонятной и мотивация режиссера кулинарных спектаклей – зачем это и почему ему понадобилось браться за роман «Бесы» (кроме разве желания оказаться в одной компании с А. Вайдой и другими мастерами кинематографа). Создатели картины, смущаемые, видимо, многословием большого романа, удовольствовались минималистским конспектом, почти скороговоркой (отсечен Кармазинов, убраны все предыстории и все биографии романных персонажей). Действие протекает в игрушечных, почти кукольных декорациях (кажется, что их изготовили в кабинете губернатора фон Лембке, из бумаги и папье-маше), среди искусственной слякоти и павильонных луж, налитых на сгнившие дощатые мостовые, тоже искусственные, в безвоздушном пространстве убогих комнат или пустынных богатых залов. Жизни нет нигде – ни в умах, ни на крышах домов. Этот мир уже так безнадежно изгажен и опаскужен, что никто уже не вытащит его из бесовского кружения. Герои картины не пьют, не едят, не спят. Они полностью предаются своим страстям. Поэтому в фильме минимум житейских деталей: режиссер настаивал на сугубо условном принципе существования героев.

Каждая серия начинается музыкальным эпиграфом («Мчатся тучи, вьются тучи…») и заканчивается титрами, медленно, минут по пять (на шесть серий набегает около получаса) ползущими по экрану. Рядом мелькают клипы-кадры, не вошедшие в картину: сработанный топором макет лилипутского губернского города из выкрашенной вагонки (дома и церкви полуметровой высоты), а на его фоне люди бегут, скачут на лошади, летают, как у Шагала, по воздуху. Фортепиано, как шарманка, заводит одну и ту же мелодию – ту самую «пиесу» Лямшина, где «Марсельезу» перебивает, постепенно оттесняя и совсем вытесняя, гаденький вальсок «Mein lieber Augustin».

Замах Ф. Шультесса на «Бесов» – это, как утверждал режиссер, попытка создать кинематографическое произведение, адекватное литературному первоисточнику. «Сценарист Павел Финн чрезвычайно трепетно отнесся к тексту Достоевского, добавляя собственные слова и сцены только для драматургической связки. Фактически, все диалоги в фильме – это стопроцентный Достоевский. Ощущение книги было не утрачено»[195]. Кажется, однако, что проценты слишком завышены. Сценарий построен так, что зритель, не читавший роман, вряд ли поймет, что, с кем и где ВСЕ ЭТО происходит. Связь между сценами призрачна, картинки-иллюстрации движутся с нарушением событийной логики.

Понять из фильма, что, например, связывает Верховенского и Ставрогина, затруднительно – как и то, почему Шатов и Кириллов «не могут вырвать Ставрогина из сердца». «В фильме практически нет отступлений от текста, – говорил режиссер. – Мы даже включили в картину главу “У Тихона”, которую редактор “Русского Вестника” Катков по соображениям нравственной цензуры печатать отказался. Правда, мы “разбросали” ее по всему фильму. Так в начале картины Ставрогин вспоминает свои петербургские “похождения”, в его воображении возникает образ погубленной им девочки Матреши»[196].

Как красноречив этот глагол – «разбросали»! Ну не может Ставрогин в начале картины «публиковать» свои петербургские похождения. Привезя листки с исповедью из Швейцарии, он до поры глухо молчит и могильно хранит свои тайны. Он должен дозреть до визита к Тихону, потерпеть поражение в поединке с ним и затем только пуститься во все тяжкие. Человеческий диапазон Ставрогина в картине сильно сужен. От «обворожительного демона», героя «безмерной высоты», гордого красавца-аристократа, которого Достоевский «взял из сердца», остались моложавое лицо без следов мучительных страстей и буйных стремлений, брезгливость, франтоватость, белая щегольская шляпа. Надменный, скучающий, бесчувственный до грубости гламурный эгоист – этого слишком мало для жуткой и загадочной маски Ставрогина, для его инфернальной тайны.

Не Князь, не Сокол, не Иван-Царевич – зачем он нужен Петруше («вы солнце, а я ваш червяк»)? Петруше, в ком есть и инфернальность, и дьявольская дерзость, и запредельная решимость осуществить свой адский опыт. Киноповествование держится на нем одном – вертлявом, вездесущем, цепком, неотступном, воистину одержимом политическом авантюристе с отвратительным смехом и судорожными ужимками. Но всевластие Петруши-Стычкина в фильме означает, что из романа извлечен и воплощен только памфлетный слой. Но стоит напомнить слова Николая Бердяева: «Поистине всё в “Бесах” есть лишь судьба Ставрогина, история души человека, его бесконечных стремлений, его созданий и его гибели. Тема “Бесов”, как мировой трагедии, есть тема о том, как огромная личность – человек Николай Ставрогин – вся изошла, истощилась в ею порожденном, из нее эманировавшем хаотическом бесновании»[197].

Любопытно сравнить, как в аннотациях к DVD-дискам аттестует себя сам фильм. «В небольшом губернском городе начинается брожение умов, в которое оказываются втянутыми самые значимые лица города. Захватывающие события политической борьбы разворачиваются на фоне запутанных любовных интриг, в которых главная роль отведена основным идейным вдохновителям “революционного” движения…»

Значит, «метафизическая истерия русского духа» даже и не планировалась. Та самая игра на понижение…

Запутанные интриги затмили духовную драму Шатова и трагедию самоубийства Кириллова, и только в одной сцене их существование наполнено высоким «достоевским» смыслом. Улыбка Кириллова, когда он слышит плач новорожденного, веселый цинизм умелой повитухи Арины Прохоровны, кадр, в котором Шатов и его жена Мари, глядя на младенца, мечтают о новой жизни, и, главное, сам младенец, живой, а не бутафорский, – пронзительны и трогательны. Их не коснулись ни сюжетная скороговорка, ни нарочитая условность изображения, ни памфлетная интонация. Здесь (да еще в сцене кончины Степана Трофимовича и в том, как потерянно ищут «Принца Гарри» его мать и Даша) взят такой уровень достоверности, который может пробить даже и ревнивое, противящееся сердце.

Изъян многих экранизаций – в том, что они рассчитаны на массового, то есть, по нынешним понятиям, не читающего зрителя и используют актеров, знающих текст своей роли лишь по сценарию. А зритель сведущий помнит, что роман «Бесы» заканчивается не только ставро-гинской намыленной петлей и уж никак не «Марсельезой» в исполнении заговорщиков (то есть их полным торжеством), и даже не читкой Евангелия старцем Тихоном: «И вышли жители смотреть случившееся и, пришедши к Иисусу, нашли человека, из которого вышли бесы, сидящего у ног Иисусовых» (10: 5).

У Достоевского пятерка, как только ее покинул, сбежав за границу, Петр Верховенский, тут же распалась, участники бесчинств были арестованы и начали давать признательные показания. Первая проба «систематического потрясения основ, разложения общества и всех начал», оставившая после себя гору трупов, провалилась. Акт политического терроризма, совершенный пятеркой во главе с ее лидером, высветил генетический код будущего, если оно пойдет вслед за предначертаниями Петруши. Россия, раздираемая бесами, стояла перед выбором своей судьбы; угроза ее физическому и духовному существованию, опасность превращения в арену для «дьяволова водевиля», а народа – в человеческое стадо, ведомое и понуждаемое к «земному раю» с «земными богами», были явственно различимы в демоническом хоре персонажей смуты. Нравственный и политический диагноз болезни, коренившейся в русской революции, равнялись ясновидению и пророчеству.

Важно, однако, что финальная точка романа поставлена Достоевским в тот момент, когда деморализованный беспорядками русский губернский город опомнился, оправился и ждет открытого судебного процесса над бесами, а один из них, Виргинский, успевает раскаяться даже еще до суда: «Это не то, не то; это совсем не то!» (10: 507).

Но с эпилогами романов Достоевского экранизаторам фатально не везет. Что-то гонит сериал «Бесы» Ф. Шультесса прочь от сигнальных огней.

Там же, в темноте и тумане, расположился и последний сериал по инфернальному роману.

III

В программе «Наблюдатель» от 4 июня 2014 года режиссер В. И. Хотиненко, оправдывая переделку романа Достоевского в детектив с придуманным персонажем, убеждал своих собеседников – ведущего А. Максимова и актеров А. Шагина и Р. Ткачука – что писатель это сам разрешил. «Федор Михайлович написал инструкцию, как обращаться именно с романом “Бесы”. Он говорил одной своей почитательнице, которая хотела сделать инсценировку: хорошо, если бы взяли и развили одну какую-нибудь линию, а еще лучше, если возьмете основную идею и совершенно переделаете сюжет. Идею мы сохранили, а сюжет придумали»[198].

Никто из присутствующих в студии ему не возразил, то ли не зная сути вопроса, то ли подчиняясь авторитету режиссера; критиков же, кто будет сомневаться в его правоте, Хотиненко обвинил в заведомой некомпетентности, добавив при этом, что подобные замечания ему «стыдно слышать»[199].

Долг, однако, велит принять вызов. Начну с «инструкции», то есть с письма Достоевского.

6 декабря 1871 года к писателю обратилась княжна В. Д. Оболенская, дочь тогдашнего товарища министра государственных имуществ. В своем письме (хранится в РГБ, Ф. 93, частично опубликовано в 1934 г.[200]) княжна попросила разрешения на переделку «Преступления и наказания», назвала роман «лучшим произведением российской словесности» и призналась, что его переделка в драму «для представления на императорских театрах» стала для нее «лелеемой мечтой». Давая разрешение, Достоевский заметил: «Почти всегда подобные попытки не удавались, по крайней мере вполне. Есть какая-то тайна искусства, по которой эпическая форма никогда не найдет себе соответствия в драматической. Я даже верю, что для разных форм искусства существуют и соответственные им ряды поэтических мыслей, так что одна мысль не может никогда быть выражена в другой, не соответствующей ей форме. Другое дело, если Вы как можно более переделаете и измените роман, сохранив от него лишь какой-нибудь эпизод, для переработки в драму, или, взяв первоначальную мысль, совершенно измените сюжет…» (29, кн. 1; 225).

Итак, речь шла вовсе не о «Бесах», да и не могла о них идти: к концу декабря 1871 года были напечатаны только две из трех частей этого романа, а третья – год спустя, в декабре 1872-го. К тому же ответное письмо Достоевского содержало, быть может, намерение деликатного «сдерживания», ибо писатель понимал, что княжна, не имеющая литературного опыта, вряд ли справится с задачей. Ведь и В. И. Хотиненко вряд ли поручил бы писать сценарий для своего фильма юной дилетантке.

Досадно, что режиссеру было не важно, о каком письме и о каком романе в этом письме идет речь. Досадно, что ему не было дела до деталей и подробностей, как досадно и то, что вся его наступательная риторика опиралась на приблизительности. Но если ключевое письмо Достоевского – это и в самом деле «инструкция по применению», следует отнестись к ней с почтением. Можно менять сюжет, но можно ли менять жанр, превращая, скажем, драму в комедию? Или философскую трагедию в злободневный детектив?

В «инструкции» ничего об этом не говорится; ибо сохранить идею – это и значит сохранить характер произведения. Достоевский, отказавшись в свое время от идеи «романа-памфлета», который уже на треть был написан, создал роман-трагедию: в 1914 году свою статью о «Бесах» о. Сергий Булгаков назвал «Русская трагедия». Почему же сто лет спустя в киноверсии русской трагедии исследовать ее приезжает дознаватель из Петербурга? Причем, это даже не Шерлок Холмс, который идет по следу убийц, порой схватываясь с ними и рискуя жизнью; и даже не Порфирий Петрович, который один на один пытается вразумить Раскольникова и вынудить его сдаться: тоже ведь немалый риск, учитывая «опыты» Родиона Романовича. Приглашается чин предпенсионного возраста, который работает постфактум: всё уже произошло, все, кто должен был быть убит, убиты, все, кто хотел сбежать, сбежали, все, кто хотел застрелиться, застрелились. А бедолага Павел Дмитриевич Горемыкин в исполнении Сергея Маковецкого (Хотиненко назвал следователя «скафандром для зрителя»[201]), непрестанно кашляющий и чихающий, сидит в тиши кабинета, пьет греческое вино «от легких» и обдумывает версии. Ибо в городе десять трупов, а «ранее все было по-другому». Исследование русской трагедии превращено в сочинение полицейских протоколов; сцены прямого действия, где герои совершают опасные «пробы», лишь только иллюстрируют эти протоколы.

Хотиненко в своих многочисленных интервью не раз говорил, что «Бесы» поставить нельзя, что этот роман можно только рассказать, а для этого нужна особая форма (Горемыкин и стал этой особой формой).

Но «Бесы», по версии Достоевского, это хроника, рассказанная Хроникером; а у него, кроме имени, есть еще характер и отвага, он участвует в событиях, а главное, совершает поступки. «Тут я вдруг вышел из терпения и в бешенстве закричал Петру Степановичу: “Это ты, негодяй, всё устроил! Ты на это и утро убил. Ты Ставрогину помогал, ты приехал в карете, ты посадил… ты, ты, ты! Юлия Михайловна, это враг ваш, он погубит и вас! Берегитесь!”» (10; 384). Хроникер, хорошо зная повадки Петра Верховенского и дерзнув в публичном месте громко назвать его негодяем, рисковал жизнью; Горемыкин только опрашивает и выносит вердикты. Полицейскому чину, а не честному молодому «неформалу», дано право рассказать о трагедиях в губернском городе и о трагедиях человеческого духа. Между тем логика полиции – «причин для беспорядка нет», «всё было тихо, пока те двое не приехали». Философия полиции, как ее выражает коллега Горемыкина из местных, – «кулак и розга»; «сечь надо регулярно, по субботам». Это, что ли, и есть рецепт борьбы с бесами революции? Замечу, что у Достоевского была иная логика и иная оптика.

Итак, детектив детективу рознь – как ни неприятно, ни стыдно слышать это режиссеру; впрочем, он этого и не услышит, ибо заявляет, что отзывы от «общества» принципиально не читает.

А вот Достоевский – и читал, и спорил насчет своих «детективов». И был к тому же выдающимся криминалистом, испытывая жгучий интерес к анатомии преступного сознания, к развитию преступного действия, к путям преступной воли, к наказанию как к искуплению. А у Хотиненко – снова подмена, та же, что и в биографической картине «Достоевский» (2011), с грубейшими искажениями, нелепыми нарушениями правды, передержками, своеволием. Быть может, у Хотиненко и была задача изобразить «гениальность в тисках порока», но гениальности оказалось до смешного мало, в основном же – «тиски» и «тиски»: всё дурное, темное и преступное в героях Достоевского было приписано автору. Речь о биографическом сериале «Достоевский» впереди.

И еще о «придумках» в сериале «Бесы». Визуальный фон картины составили разноцветные бабочки. Они везде – и в морских глубинах, и в стеклянных склянках; их крылья увеличиваются до гигантских размеров и в иные моменты прирастают к Ставрогину, ловцу и коллекционеру. По воле режиссера он, якобы ловивший в детстве бабочек руками, попадает в список, где и Чарльз Дарвин, и Владимир Набоков, и Карл Фриш, и Эдвард Уилсон. Откуда ветер? Какие основания присвоить молодому барину столь изысканное занятие, которое требует хотя бы некоторых познаний? Ведь в кабинете Ставрогина можно увидеть только кипсек (альбом с картинками) «Женщины Бальзака» (10; 180). Ларчик открывается просто: в черновиках романа есть сцена, где Ставрогин говорит Шатову: «Мы, очевидно, существа переходные, и существование наше на земле есть, очевидно, беспрерывное существование куколки, переходящей в бабочку» (11; 184).

За что же уцепилась фантазия режиссера? За то ли, что Ставрогин уже осилил процесс перехода, то есть переродился и стал суперменом? За то ли, что «бабочки» слетаются на него, как на огонь? С таким же успехом можно было бы зацепиться за другое рассуждение Ставрогина: «Всякое существо должно себя считать выше всего, клоп, наверное, считает себя выше вас» (11; 183). Тогда бы, наверное, в визуальном ряде фильма появились бы не бабочки, а клопы…

Опять – форма без содержания, пустой номер…

Вообще Ставрогин в этом сериале разочаровывает. Герой, ради которого Достоевский отказался от замысла романа-памфлета и забраковал пятнадцать печатных листов готового текста, потому что в его воображении появился мрачный, страстный, демонический характер «безмерной высоты», с высшим вопросом «прожить или истребить себя», – здесь порядком потускнел. Конечно, Максим Матвеев и молод, и красив, и обаятелен, но демонического в его Ставрогине – сколько в спичке яда (по выражение из романа Болеслава Пруса). Ему, мне кажется, трудно играть «плохих», его «зловещий» хохот натужен, его лик, когда искажается, фальшив. Ему куда больше идет мягкая и ласковая доброта, приветливая улыбка. Даже крылья бабочки, которые вдруг вырастают у него за спиной, не делают его ни демоном, ни драконом, ни сверхчеловеком. Так бы и сидеть ему в своем кабинете с микроскопом, хирургическим пинцетом, с банками, булавками, бумажными пакетиками, так бы и разглядывать витрины с бабочкой-адмиралом, бабочкой-многоцветницей и другими крылатыми особями.

Решение «истребить себя», по фильму, созревает у него, когда из окна светелки под крышей он видит, что дом окружен, что на крыльце – полиция, а под окнами мать и Даша. В романе Ставрогин сам загоняет себя в петлю непреодолимым духовным кризисом, а в картине он загнан усердием славной полиции: подмена из подмен.

Не перечесть всего, что в фильме или сильно не дотянуто, или грубо пережато. Так, в фильме Ставрогин идет к Тихону не тогда, когда ночь с Лизой еще впереди, а когда она уже позади, и Лиза погибла, и тайна его брака с Хромоножкой всем известна; а значит, визит к архиерею теряет смысл: то новое ужасное преступление, от которого пытался предостеречь Ставрогина Тихон, уже произошло.

В фильме капитан из «наших» в приступе злокачественного атеизма рубит икону на глазах прохожих: дескать, пусть ваш Бог теперь наказывает меня, а я посмотрю. Православная книгоноша Софья Матвеевна целует обломки и приговаривает с укором: а куда тебя больше-то наказывать (в этот момент кощунник Лямшин, тоже из «наших», подсовывает ей в сумку нехорошие картинки). Контраст идей и людей достигнут! В романе тоже есть подпоручик, который выбросил из своей квартиры два хозяйских образа и один из них изрубил топором. Книгоноши при этом не оказалось, но не потому, что автор романа веровал слабее, чем автор картины, а потому, что был прежде всего художником и не терпел назиданий в лоб.

Та же вездесущая книгоноша в конце сериала предлагает уезжающему Горемыкину купить Евангелие. Неверующий следователь отмахивается, мол, «потом». Истинно верующая женщина бросает ему вслед: «потом поздно будет». Вероучительный намек понятен, но Достоевский так грубо не работает. А Хотиненко – сторонник простых решений: раз у «наших» «Бога нет – все позволено», нужен наглядный идейный противовес. Создатели картины, однако, стараясь сделать вещь актуальную, как-то не заметили, что нынешнее время давно разрешило в России и Бога, и веру, и церковь. А люди – все равно всё себе позволяют, ни в чем не отказывают: лгут, воруют, грабят, убивают.

Теперь – о финале картины.

Романный Петр Верховенский действительно избежал наказания и скрылся в Швейцарии. Как и его прототип Нечаев, он и там не будет сидеть тихо-мирно, а снова пустится в политические авантюры. Но почему в эпилоге картины сериальный Петруша идет по заснеженному альпийскому лугу к дому, купленному Ставрогиным в кантоне Ури, где теперь, пять лет спустя, живет Дарья Шатова и, видя ее благосклонную улыбку, победно ухмыляется в ответ? То ли она его ждет? То ли у них давний уговор? То ли он имеет виды на ее сына, пятилетнего Колю, которого Даша (у Достоевского) могла родить, но не родила? Но коль скоро автора романа в наличии нет, режиссеру всё позволено, и Даша, волею Хотиненко, рожает-таки ставрогинского ребенка. Теперь они с Петрушей будут растить его вместе? Бедная Даша, бедный Коля, достающий из снега отцовскую булавку для накалывания бабочек. Мальчик разглядывает ее и вкалывает себе в воротник пальтишка.

Хотиненко любит повторять, что записные тетради Достоевского – его настольная книга. Но как раз там ясно сказано о неудачной беременности Даши, и это не столько случай ее женского нездоровья, сколько метафизический феномен: сыновья Ставрогина не жильцы на этом свете (как и киношные бабочки из его коллекции, которых в конце концов склевали куры).

С Петрушей же – одна та радость, что его прототип, провокатор и убийца, не через пять лет, а раньше, через три года после бегства из России, будет выдан швейцарской полицией российским властям и осужден. Из Петропавловской крепости он уже не выйдет.

Несколько принципиальных слов о главных действующих лицах и исполнителях. Маковецкий, Матвеев, Шагин, Шалаева играют и виртуозно, и самозабвенно, но совсем не то и не тех.

Маковецкий совершенно замечателен в роли персонажа, которого в романе нет и который этому роману чужд. Он был бы уместен в детективных сериалах Акунина, где-нибудь в «Пелагее и белом бульдоге»: как раз там речь идет о синодальном инспекторе Бубенцове, который приезжает из Петербурга в губернский город расследовать страшные преступления с отрезанными головами.

Матвеев, по его собственному признанию[202], играет Ставрогина, шизофреника, одержимого гитлеровской идеей, то есть человека с фундаментальным расстройством мышления и сознания. Актер специально знакомился с психиатрами, изучал разные истории болезни. По версии картины, Ставрогин болен буквально, хотя в его болезнь не очень верится. Но если это все же так, какой с него спрос? Какой счет закон и общество могут предъявить инвалиду с психиатрическим диагнозом, который за себя не отвечает? И разве честно разглядывать в художественный микроскоп клинически больного человека! Но ведь медики из романа «Бесы» «по вскрытии трупа совершенно и настойчиво отвергли помешательство» (10; 516). Достоевский к тому же говорил о Ставрогине, что взял его не из истории болезни какого-нибудь психопата, а из своего сердца. «Мне кажется, – писал он, – что это лицо – трагическое, хотя многие наверно скажут по прочтении: “Что это такое?” Я сел за поэму об этом лице потому, что слишком давно уже хочу изобразить его. По моему мнению, это и русское и типическое лицо. Мне очень, очень будет грустно, если оно у меня не удастся. Еще грустнее будет, если услышу приговор, что лицо ходульное. Я из сердца взял его. Конечно, это характер, редко являющийся во всей своей типичности, но это характер русский (известного слоя общества)» (29, кн. 1; 142).

Антон Шагин умеет очень увлеченно рассказывать, как он работал над ролью Петра Верховенского[203]. Пока он говорит, ему хочется верить: и в то, что они с режиссером искали в Петруше хорошее, но не нашли, и в то, что он, как ртуть, неуловим и не оставляет следов, и в то, что эта роль помогла вытащить из себя некоторых своих бесов. Может быть. Но на экране Шагин так нарочит, так шаржированно изображает абсолютного злодея, так противно танцует со свиньями, что обидно. И за роль, и за актера, который все время ломается, жеманничает, скалит зубы, демонстративно, даже за чаем, не снимает перчаток, выпучивает глаза, пронзительным голосом нараспев произносит все свои гнусности. Просто опереточный мерзавец. Но Достоевский знал, как непрост прототип Петра Верховенского, как умел он очаровывать людей, как подбирался к Бакунину и Герцену, и мы знаем, что Нечаев, узник Петропавловской крепости, сумел распропагандировать охрану этой легендарной тюрьмы.

Мария Шалаева талантливо играет актрису, которая по-театральному утрированно репетирует роль Марии Лебядкиной: слишком много клоунады и эксцентрики, слишком нарочита ее истерика, слишком сильно актриса таращит глаза, ненатурально вращает зрачками, скрипит голосом и пришепетывает.

Но – глаз отдыхает на капитане Лебядкине, Шатове и Кириллове; сердце радуется достоверности их существования, искренности переживаний. Да еще спасибо черным тучам, громам, молниям, ливням и полнолуниям, регулярно появляющимся в картине; они честно играют самих себя. Про остальных персонажей умолчу, как и про то, что экранизирован не столько роман, сколько отдельные цитаты из него в произвольном порядке и осмыслении.

Историю экранизаций романа «Бесы» часто называют хроникой неудач. И хотя нынешнюю киноверсию романа еще до выхода на экран донельзя расхвалил канал «Россия-1», который его и показал, – прав был все-таки проницательный Сергей Гармаш (замечательный, кстати, капитан Лебядкин в спектакле театра «Современник», режиссер А. Вайда), предупреждавший своего приятеля В. Хотиненко: «Не берись. Вещь закрытая»[204].

Мне кажется, сериал «закрыл» эту вещь еще раз. Наглухо.

IV

Если суждения о персонажах художественного произведения могут вызывать оценки самые противоречивые; если им, персонажам, вроде бы можно приписывать поступки гипотетические, которых они не совершали, но могли бы (в принципе) совершить; если, додумывая их судьбу, простирающуюся за пределы отведенного им художественного пространства, можно фантазировать и давать своей фантазии полный простор, то с лицами историческими такие вольности сильно ограничены реальными обстоятельствами их судьбы. Иначе говоря: на героя можно возводить напраслину, пуская в ход трактовки и интерпретации, но напраслина, возведенная на лицо историческое, как правило, оборачивается банальной клеветой. Эта простая мысль приходит на ум, когда посмотришь сериал В. И. Хотиненко уже не о Ставрогине и Петре Верховенском, а о Ф. М. Достоевском, биографическую ленту о писателе.

В многочисленных интервью, случавшихся во время работы над картиной, режиссер неизменно повторял, что снимает «неизвестного Достоевского» («Главная цель моего нового фильма – показать такого Федора Михайловича, о котором никто не знает»[205]). Дескать, все наслышаны о Достоевском-гении, но мало кто представляет себе его человеческое измерение. Режиссер не скрывал, что он, будучи образованным человеком, прежде ничего не знал о писателе – так, какой-то угрюмый, сложный, с трудным характером сочинитель знаменитых романов.

Приходилось напряженно гадать – о какой «неизвестности» идет речь? Быть может, режиссер напал на след арестованного в 1849 году III Отделением архива Достоевского, и теперь мы наконец узнаем, как выглядели его юношеские пьесы «Борис Годунов» и «Мария Стюарт», рукописи которых видел на письменном столе молодого писателя его младший брат? Или, быть может, сценаристу фильма Э. Володарскому удалось обнаружить исчезнувшие в годы Гражданской войны черновой и беловой оригиналы «Братьев Карамазовых»? А может, съемочная группа тайно упивалась новообретенными письмами М. Д. Исаевой, которые доселе считались утраченными, и драма первого супружества Достоевского получит, наконец, дополнительное документальное освещение?

Увы, этих открытий зрители ждали напрасно. И тем не менее «неизвестного Достоевского» они все же увидели – такого, какого никогда не было.

Ибо не стоял Ф.М. в первой тройке осужденных на казнь петрашевцев. Не надевали на него мешок, не целились в него из ружей солдаты. Как все обстояло на самом деле, видели сотни свидетелей, об этом известно до мельчайших подробностей. К расстрельным столбам вызвали Петрашевского, Момбелли и Григорьева; их привязали веревками, затянули руки позади столбов и затем обвязали веревки поясом. Раздался приказ: «Колпаки надвинуть на глаза». На лица привязанных были опущены капюшоны, солдаты приготовились стрелять. Истекали последние мгновения жестокого спектакля. «Я, – напишет вечером того же дня Достоевский, – стоял шестым, вызывали по трое, следовательно, я был во второй очереди и жить мне оставалось не более минуты» (28, кн. 1; 161; курсив мой. – Л.С.).

Зачем понадобилось авторам фильма искажать события, изменяя переживания Достоевского, которые останутся с ним на всю жизнь? Двадцать лет спустя своими впечатлениями о подобной казни поделится князь Мышкин: «Что же с душой в эту минуту делается, до каких судорог ее доводят?.. Кто сказал, что человеческая природа в состоянии вынести это без сумасшествия? Зачем такое ругательство, безобразное, ненужное, напрасное? Может быть, и есть такой человек, которому прочли приговор, дали помучиться, а потом сказали: “Ступай, тебя прощают”. Вот этакой человек, может быть, мог бы рассказать. Об этой муке и об этом ужасе и Христос говорил. Нет, с человеком так нельзя поступать!» (8; 20–21).

Нельзя так небрежно, так бездумно поступать и с биографическим материалом. Ложь первых кадров о казни на Семеновском плацу (в фильме, повинуясь сценарию, Ф.М. то и дело будет рассказывать о своем стоянии с мешком на голове в ожидании выстрела), как ржавчина, поползет из сцены в сцену, из серии в серию. Ну не бросала свою перчатку из свадебной кареты на проезжую дорогу М. Д. Исаева, в расчете на то, что ее наивный супруг остановит лошадей, выпрыгнет в снег в поисках пропажи, чтобы самой в этот миг одарить шафера Вергунова знойным поцелуем. Мария Дмитриевна, при всей сложности ее характера, не была вульгарной кокоткой или виртуозом адюльтера. «Была это женщина души самой возвышенной и восторженной. Сгорала, можно сказать, в огне этой восторженности, в стремлении к идеалу. Идеалистка была в полном смысле слова – да! – и чиста, и наивна притом была совсем как ребенок…»[206], – скажет Ф.М. спустя годы после кончины первой жены. Но в образ «неизвестного» Достоевского эти слова не вписались.

Меж тем фильм обнаружил какое-то болезненное любопытство к пряным и пикантным ситуациям – когда неверные любовники, мужья и жены бывают застигнуты врасплох, в самый неподходящий момент. Мания адюльтера будто преследует авторов картины, являя игривый лейтмотив. Мальчик Паша Исаев застает маменьку в момент жаркого поцелуя с чужим дяденькой, а рядом на постели лежит пьяный папенька. Затем пьяница муж, на миг протрезвев, видит жену в объятиях солдатика Феди, друга дома. Потом Федя, уже офицер и новый муж недавней вдовы, «случайно» натыкается на жену Машу, когда та нежно обнимает молодого любовника. Позже доктор Яновский созерцает свою жену Сашу целующейся с их общим другом Федором Михайловичем. Еще позже Федору Михайловичу доведется «застукать» свою возлюбленную Аполлинарию Суслову в объятиях ее нового любовного партнера испанца Сальвадора. Даже четырнадцатилетней Соне Корвин-Круковской (будущей Софье Ковалевской), по малолетству безнадежно влюбленной в Достоевского, удается подглядеть, как любимый человек признается ее старшей сестре Анне в страстном чувстве. А дальше смятенный зритель становится свидетелем, как грубо и неблагородно ведет себя Достоевский, бросая в лицо отказавшей ему Анны Корвин-Круковской злые слова: «Вы всего лишь смазливенькая немочка».

Эпидемия неверностей, вакханалия измен и вся эта польдекоковщина нужна, скажут, быть может, для сугубой драматизации сюжета, для оживления образа: особый киноязык, средство экранной выразительности. Однако нарочитое стремление к скандалу выдает себя грубыми подтасовками: бронзу с памятника гения обдирают вместе с кожей и костями. Известно, как любил Достоевский публичные чтения: собирал большие залы, и его глухой, будто надорванный голос был слышен в каждом уголке самых больших столичных аудиторий. Известно также, что исполнитель главной роли Евгений Миронов долго искал и таки нашел похожий тембр голоса.

Но как расходуется в фильме выдающийся талант и мастерство артиста? Его вынуждают читать монолог крайнего циника и эгоиста князя Валковского («Униженные и оскорбленные»): «Я люблю значение, чин, отель; огромную ставку в карты… Но главное, главное – женщины… и женщины во всех видах; я даже люблю потаенный, темный разврат, постраннее и оригинальнее, даже немножко с грязнотцой для разнообразия!..» (3; 365) Откровения про «грязнотцу» будто током ударяют пришедшую сюда с опозданием ревнивую жену Машу: гримаса отвращения искажает ее лицо и в гневе она покидает собрание. Зато красавица и эмансипантка Суслова, сидящая в зале, хищно раздувает ноздри и сужает зрачки, будто готовясь к прыжку: «гиена уже лизнула крови», учуяв того, с кем вместе можно попробовать большой разврат. Ничего не скажешь – выразительный эпизод.

Но дело в том, что Достоевский никогда не читал на публике этот монолог. Фрагменты из «Неточки Незвановой» и «Бедных людей» в зале Пассажа в начале 1860-х читал, отрывки из «Мертвого дома» произносил, но символ веры князя-циника в темный разврат не декламировал и декламировать не мог. «Он вообще любил читать, чужие вещи, но и свои, – объяснял В. Хотиненко. – Это нам помогло. Он тщательно выбирал, что читать, выбирал отрывки, интересные публике. Сентиментальные, может быть… Он думал о публике. Ему было важно, как она поймет то, что он читает»[207].

Оказалось, авторы фильма тоже «думали о публике» и тоже «тщательно выбирали», что читать Миронову от имени Достоевского. Но «выбрали» они текст на потребу тех зрителей, кому, быть может, очень хочется, чтобы главный русский писатель выглядел как гадкий стареющий эротоман, который рвется разделить свои темные вожделения и тайные пороки с приличными дамами, пришедшими на литературные чтения в пользу учащейся молодежи.

Нет, обманул ожидания зрителей режиссер. Он ведь обещал не только «убрать бронзу» с памятника, но и рассказать о том, «как что-то из жизни писателя перекочевывает в его произведения». А показал совсем другое – как ловко и с какой готовностью будущие поступки героев-убийц репетирует автор в своем личном пространстве.

Ну не бросался с большим садовым ножиком путешествующий по Италии в 1863 году Достоевский на свою неверную возлюбленную Аполлинарию Суслову, не прятал холодное оружие во внутреннем кармане пальто – в фильме нож предательски падает на пол, когда распаленный темной страстью Федор Михайлович, не терпящий, чтобы женщины отказывали ему в необходимых ласках, все-таки добивается своего. Может быть, авторы «неизвестного Достоевского» не знали, что тем летом Суслова как раз начала вести дневник («Годы близости с Достоевским»), где подробно фиксировала все перипетии своих любовных отношений, в том числе и с Ф.М., и уж непременно, имея множество претензий к нему, занесла бы в блокнот историю с ножом. Но никогда Достоевский не держал в руках садовый нож с убийственной целью, и не «перекочевывал» этот опасный предмет из жизни писателя в его творчество. Нож появится только через несколько лет – и это будет смертельное оружие купца Парфена Рогожина («Идиот»), которым он едва не зарежет своего крестового брата Льва Николаевича Мышкина, а потом, ударом в сердце, убьет Настасью Филипповну.

Как-то, отвечая очередному интервьюеру, В. Хотиненко объявил, что не будет следить за оценками, которые дадут фильму биографы Достоевского, – дескать, они и между собой постоянно спорят. Смею заметить: да, у биографов есть темы для дискуссий, есть соперничающие версии, но они уважают бесспорные факты. Не лечил доктор С. Д. Яновский (при всем уважении к артисту Дмитрию Певцову) Марию Дмитриевну – ее лечил зять Достоевского, муж его младшей сестры Веры доктор А. Иванов. Не делился (и не мог делиться!) Достоевский с Тургеневым своими сокровенными переживаниями – о том, как на каторге вместе с товарищами своими, «несчастненькими и солдатиками, ощутил себя русским, желал успеха оружию русскому» (29, кн. 1; 145): Ф.М. писал об этом в 1870 году другу Аполлону Майкову. Не бросал Тургенев в лицо Достоевскому при встрече с ним в Баден-Бадене и в присутствии его молодой супруги Анны Григорьевны обвинений в преступном педофильском прошлом – писатели действительно спорили, но не о темных похождениях Ф.М. (которых не было!), а о судьбах России и Европы. Не относил Достоевский рукопись «Игрока» полицейскому приставу для передачи издателю Ф. Т. Стелловскому вместе с Н. Н. Страховым, а отнес ее сам, по совету знакомого мирового судьи. Не жене были адресованы признания Достоевского о замысле романа с «положительно прекрасным» героем, а племяннице Соне. Не с женой обсуждал писатель проблему доноса на террористов, а с издателем «Нового времени» А. С. Сувориным. Не ездила весной 1871 года Анна Григорьевна искать мужа, застрявшего в игорных залах Висбадена, а безвыездно сидела в Дрездене с маленькой дочкой Любой и ежедневно высылала незадачливому игроку денежные переводы. Никогда не хотела шестидесятница А. П. Суслова стать цареубийцей, а мечтала учить русских деревенских мужиков грамоте.

Таких бесспорностей, больших и малых, которыми пренебрегли авторы фильма, оклеветав почти всех его персонажей, многие десятки. Поражает даже сокращенный их перечень: зачем нужно было почти в каждом эпизоде картины игнорировать правду? Зачем нужно было поминутно, чуть ли не покадрово, мешать правду с ложью? Допустим, сериалу не хватило лишних три минуты, чтобы показать истинные обстоятельства казни петрашевцев, но зачем понадобилось с изумляющим избытком раскатывать историю невинного флирта (а больше ничего и не было!) актрисы А. И. Шуберт, жены С. Д. Яновского, с его приятелем, писателем Достоевским? Зачем нужно было целую серию заставлять героя сражаться с предательской рулеткой – будто от времени пребывания съемочной группы в европейских казино напрямую зависело раскрытие образа игрока? Зачем нужно было провоцировать героя на резкие идеологические выкрики, вырванные из контекста, адресованные не тем, кому они предназначались, сказанные не там, где они на самом деле произносились, отчего сказанное приобретало почти анекдотический смысл?

Подлинный, то есть известный Достоевского, остался не востребован создателями сериала, сотворившими нелепый перевертыш. Говорить в этом случае об отдельных актерских удачах, операторских находках, о дивных пейзажах или натурализме каторжных сцен как-то даже и неловко.

Что же остается от семи часов просмотра? Ответ несложный: портрет Достоевского кисти В. Перова; чтение пушкинского «Пророка» в зале Благородного собрания; вдохновение писателя, когда он диктует сцены из «Игрока». То несомненное, чему не смогли помешать ни нарочито недобрый сценарий, ни ошеломительно пустой режиссерский замысел.

* * *

Возвращусь к роману «Бесы». Он продолжает будоражить воображение кинематографистов, и никакая новая экранизация, удачная или провальная, выполненная опытным режиссером или режиссером-новичком, не способна отбить охоту для следующих экспериментов и свежих интерпретаций.

В 2014 году, одновременно с картиной В. Хотиненко, вышел полнометражный (67 мин.) художественный фильм Романа Шаляпина и Евгения Ткачука по мотивам романа Достоевского «Бесы»[208]. Собственно, двумя молодыми режиссерами был использован только один эпизод романа – убийство Петром Верховенским (Евгений Ткачук) Ивана Шатова (Александр Алябьев) при участии «пятерки» – тайного общества Верховенского. Действие происходит в условном времени и в условном пространстве: в картине нет никаких других живых людей, кроме членов «пятерки», а место и местность, где происходят события, – это нечто вконец разрушенное и убитое, не подлежащее восстановлению (фильм снимался на территории заброшенного завода на Сетуни). Понятно, что революционерам, исповедующим идею разрушения, ничего специально разрушать не придется: в их мире все и так донельзя разрушено, ничего и никого, кроме «пятерки», не существует. А то, что существует, – больные, воспаленные идеи в их головах, призраки безумия.

Центральный персонаж, Петр Верховенский, вдохновитель и устроитель смуты, в этой картине показан как личность, давно утратившая малейшие признаки благообразия: такого невозможно представить в салоне губернатора (здесь и нет никакого салона и никакого губернатора), или в доме генеральши Ставрогиной (здесь нет ни генеральши, ни ее дома). Мерзость запустения и разрухи правит миром, в котором хочет властвовать Петр Верховенский. Сам он предельно отвратителен, жесток и груб – существо из блатного мира, бандит без проблеска человечности. То, что творит он на подведомственной ему территории, более всего напоминает бандитские разборки: монологи из романа, произносимые им со всей страстью, сильно не вяжутся с его человеческим поведением и мужским обликом. В самые ответственные моменты он сбрасывает с себя всю одежду, будто личину, и половину картины бегает, кричит, беснуется совершенно обнаженным, и камера отнюдь не скрывает его всесторонней наготы.

В пароксизме злобы обнаженный Петруша грубо насилует самого преданного ему члена общества: Эркель – здесь не юноша, а девушка (Нина Лощилина), затем повисает на петле, в которой раскачивается труп повесившегося Ставрогина (Евгений Матвеев) и рабски облизывает мертвое лицо своего кумира. Превращение в клопа довершает картину безумия и расчеловечивания героя.

Если говорить о режиссерской интерпретации романа, надо все же заметить: Петр Верховенский – единственный в романе, кто уцелел из всех бесноватых, ушел от суда и выскользнул за границу. Ему предстоит еще сыграть свою кровавую роль – в этом и состояло предвидение автора «Бесов».

Тем не менее, надо признать: Петр Верховенский в исполнении Евгения Ткачука – одно из самых омерзительных в кинематографе воплощений этого персонажа, кровавое чудовище, гнусное насекомое в образе человека.

Хотя бы ради такого результата эксперимент оправдал себя, доказав, что тему «Бесов» в самых разных ее аспектах вряд ли кому-нибудь удастся закрыть.

Глава 4. Князь Мышкин в Бомбее, на курортах Гоа и в других краях. Принципы адаптации

Весной 2012 года в Дели (Индия) проходила масштабная Международная конференция «Русское слово в современном межкультурном контексте». На одном из «Круглых столов» мне довелось познакомиться с сорокапятилетней индийской киноактрисой, женщиной поразительной красоты, к тому же умной, эмоциональной, обаятельной, с огромными, в поллица, черными глазами. В разговоре выяснилось, что Мита Васиштх (так звали актрису) сыграла уже в сорока фильмах, среди которых и картина 1992 года «Ahamak» («Ахмак»), иначе говоря, экранизация романа Ф. М. Достоевского «Идиот», где она, тогда 25-летняя красавица, исполнила роль Настасьи Филипповны Барашковой. Спустя год я получила от нее диск с этим фильмом.

Стоит сказать несколько попутных слов об индийском кинематографе.

Во-первых, он почти что ровесник европейскому: после показа первого фильма братьев Люмьер в Лондоне (1895 год) первый короткометражный фильм в Индии был снят всего три года спустя режиссером Хиролалом Сена и назывался «The Flower of Persia» («Цветок Персии», 1898 год). В начале двадцатого века индийское кино завоевало популярность по всей стране. Были придуманы входные билеты по символической цене, которая была доступна даже низшим слоям населения (в Бомбее плата за посещение составляла 4 копейки). Первый звуковой фильм был выпущен в 1931 году.

Во-вторых, ныне индийская киноиндустрия – чемпион в мире кино по количеству ежегодно выпускаемых художественных фильмов и по этому показателю давно перегнала Голливуд.

В-третьих, у индийского кинематографа в СССР, а теперь и в России, есть свой зритель, многочисленный, фанатически ему преданный. Но интересуется он лишь фильмами коммерческими. Все попытки приобщить этих зрителей к иной ветви индийского кино, показывая ее лучшие произведения на традиционных неделях, фестивалях и ретроспективах, успеха не имеют.

В-четвертых, сознанию и восприятию российского зрителя присущ стойкий стереотип в понимании, что такое «индийское кино». Это и сентиментальные мелодрамы с танцевальными и песенными вставными номерами, это и экранизации знаменитых эпических поэм древней Индии «Рамаяны» и «Махабхараты»[209], разыгранных в пышных декорациях, это и забавные комедии, приглашающие посмеяться над чудачествами простодушных бедняков и спесивым высокомерием богачей. Речь идет о так называемых «масала»-фильмах, известных смешением песен, танцев, романтики, комедии, драмы и мелодрамы (жанр назван в честь «масала» – термин, который используется для обозначения смеси специй в южно-азиатской кухне).

В-пятых, характеры персонажей индийских фильмов подчиняются, как правило, четким клише: главный герой обязательно сильный и побеждает всех в одиночку; влюбленные молодые люди обязательно несчастные, поскольку злые родители всячески им препятствуют; политики обязательно коррумпированные и продажные; проститутки обязательно с золотыми сердцами; брат и сестра наверняка в детстве потерянные; любовные треугольники – все с нереальными совпадениям и невозможными случайностями.

В-шестых, кинофильмы в Индии производятся на двенадцати языках: на хинди (Болливуд), на телугу (Толливуд), на тамильском (Колливуд), на малаялам (Молливуд), а также на языках каннада, маратхи, бенгальском, бходжпури, гуджарати, ория, пенджабском и ассамском.

Индийская экранизация «Идиота» была создана на языке хинди, то есть в Болливуде.

I

Роману Ф. М. Достоевского «Идиот» (впрочем, как и многим другим его произведениям), в общем, везло на сценические и экранные трансформации, в том смысле, что их было немало. Стоит напомнить, что первая переделка «Идиота» для сцены датируется еще 1887 годом, то есть спустя всего двадцать лет после создания романа. Однако и эта инсценировка, и пять последующих (1888, 1889, 1893, 1895, 1896) неизменно запрещались цензурой – по причинам, имеющим отношение скорее к самому роману, нежели к качеству этих переделок. Вот лишь некоторые цензурные отклики: «Как и роман, так и настоящая пьеса производят самое тяжелое, безотрадное впечатление. Героиня, Настасья Филипповна, соблазненная своим богатым опекуном и живущая у него на содержании, должна приковывать к себе внимание зрителей. Постоянная борьба в ней самолюбия, оскорбленного чувства женственности с окружающей обстановкой заставляют ее поступать как сумасшедшую. Все прочие действующие лица выставлены в самом неприглядном виде.

Князь Мышкин (Идиот) один поступает на основании хороших нравственных инстинктов, но и в его поступках ничего нравственного найти нельзя. Вообще по тяжелому впечатлению, выносимому при одном чтении пьесы и по нравственному безобразию всех выставленных автором лиц… эта драма на сцену допускаема быть не должна… Запретить»[210].

«Крайний реализм» и «тенденциозность в изображении человеческих страстей» не раз признавались безоговорочным поводом к запрещению инсценировок с князем Мышкиным. «Роман Достоевского “Идиот” по содержанию своему, по выведенным в нем характерам неудобен к переделке для сцены. То тяжелое, безотрадное чувство, которое он вселяет в читателя, становится еще сильнее для зрителей, перед которыми живые лица изображают характеры, выведенные Достоевским, говорят почти дословно языком его романа. Человек семейный, пожилой, с положением в обществе, соблазняет опекаемую им девушку и делает из нее свою содержанку. Их окружают всё личности грязные, двусмысленные. Пессимистический взгляд на жизнь и общество Достоевского проявляется ярче, усугубляется при придаче его творениям драматической формы и делает из нее какой-то сплошной протест против существующего общества»[211]. Лишь в 1899 году пьеса по роману «Идиот» была благополучно проведена через цензуру и вскоре поставлена сразу на двух сценах – в Малом театре в Москве и в Александрин-ском театре в Петербурге.

С кинематографом все складывалось намного легче и проще. Первая экранизация «Идиота» относится еще к эпохе немого кино и входит в «Русскую золотую серию». Российский немой черно-белый короткометражный (22 мин.) художественный фильм 1910 года Петра Чардынина и продюсера Александра Ханжонкова, созданный по мотивам романа Достоевского «Идиот», состоял из девяти самых выигрышных сцен, без видимой смысловой связи между ними, с краткими надписями-пояснениями, в расчете на то, что образованный зритель, читавший роман, сам сообразит, что к чему. Картина создавалась в формате киноиллюстраций к девяти наиболее выразительным сценам: 1. Общий план мчащегося поезда. 2. В купе поезда князь Мышкин знакомится с Рогожиным. 3. В доме генерала Епанчина появляется Мышкин, затем Настасья Филипповна, чуть позже – Рогожин. Ссора между Мышкиным и Ганей Иволгиным. Ганя бьет князя по лицу. 4. Настасья Филипповна бросает деньги в огонь. Ганя падает в обморок, а Рогожин увозит Настасью Филипповну. 5. Мышкин навещает Рогожина и видит у него в доме картину Гольбейна «Мертвый Христос». 6. Рогожин пытается убить князя Мышкина, но только ранит его. 7. Мышкин прогуливается с Аглаей по берегу Невы. 8. Настасья Филипповна убегает из церкви во время венчания с Мышкиным. 9. Встретив Мышкина на улице, Рогожин зовет его к себе в дом. Рогожин показывает князю убитую им Настасью Филипповну. Они опускаются на пол и вместе оплакивают ее.

Журнал «Вестник кинематографии» в целом высоко оценил работу П. Чардынина, назвав «прекрасной схемой романа». «Много нужно смелости, чтобы решиться на переделку для кинематографа такого большого самобытного произведения, как “Идиот” Достоевского. Того Достоевского, который мощным пером своим обнажил перед нами с такой силой не одну бездну души человеческой, чья творческая фантазия так полно и так жестко рисует “проклятого человека, которому нет счастья на земле”. Писатель, научивший нас чувствовать красоту жизни как она есть, проповедник справедливости – на экране синематографа. Как ни странно, но перед нами действительно проходит инсценированный роман великого писателя, роман глубоко психологический, труднодоступный даже в чтении. Синематограф взял и развернул перед нами богатство действий этого произведения, развернул посильно, вынужденный считаться не только с условиями синематографической сцены, но еще и “с причинами, не зависящими от дирекции” и т. д. Но, несмотря на все это, результаты работы все же дали прекрасную схему романа. Перед нами образы, которые когда-то произвели целые опустошения в нашей душе, которые были остро запечатлены нашей мыслью. И князь Мышкин – глубокая философская натура, “божье дитя”; и неистовый Рогожин – широкая “русская натура”; и оскорбленная во всей своей чистоте Настасья Филипповна, и простодушная семья Епанчиных с такими блестками ума и энергии, как Аглая; и целый ряд других таких же действующих лиц – все они на экране, все они живут у нас перед глазами, и еще раз проходят в мыслях тяжелые, как кошмар, страницы Достоевского… Нужно ли говорить в этой рецензии, что в картине такая-то сцена проходит лучше, такая-то хуже? Нам кажется, – нет. Важно общее настроение, общий фон искренности. И этот фон чутко уловили артисты, и их руководители хорошо передали его. Если же отмечать достоинства отдельных частей, из которых была скомпонована драма, то, пожалуй, нужно сказать, что сцены в доме Гани, в гостиной квартиры Настасьи Филипповны и последняя сцена в рогожинском ковчеге проведены блестяще, с неподдельной искренностью и мужественной правдой… Без ложных увлечений похвалами, можно сказать, что картина “Идиот” безусловно вносит много нового в синематографическое творчество последнего времени»[212].

Трудно не заметить, как всего за пятнадцать лет изменились тон и оценки: ушли в прошлое цензурные обвинения в нравственном безобразии героев и героинь, а упреки авторам пьес-переделок в безотрадном общем впечатлении от истории князя Мышкина сменились восхищенными признаниями глубины и драматизма этой истории. Цензура стала намного благосклонее, и, казалось, исчезли сколько-нибудь серьезные препятствия для переноса на сцену или экран романов Достоевского. Оставались, правда, препятствия сугубо творческого характера.

Достоевский, при всей драматургичности его сочинений, так никогда и не попробовал выступить как автор пьес: рукописные отрывки 1841 года из его опусов «Мария Стюарт» и «Борис Годунов» не сохранились, неизвестно даже, что это было – стихи или проза, перевод из Шиллера или подражание Пушкину. Однако именно в театре видит он в молодые годы свое призвание (и свое спасение): «Драму поставлю непременно. Я этим жить буду»[213], – пишет он брату в сентябре 1844 года. Много позже он называл эти свои опыты детскими глупостями, считал, что ему не могут удаваться сценические произведения и не раз выражал по этому поводу сожаления. Долгие годы он мечтал о драматургии. «Теперь буду писать романы и драмы» (28, кн. 1; 174), – сообщает он брату перед возвращением из Сибири. Однако интерес к театру в конце концов сказался у него на технике повествования, на роли диалогов, на катастрофических эффектах композиции.

Чем был бы театр Достоевского, если бы в основе инсценировок лежали пьесы его собственного сочинения? Об этом можно только гадать.

Но имеем ли мы подлинного Достоевского, глядя на переделки его сочинений, – этот вопрос вот уже столетие волнует режиссеров, критиков, зрителей. «Достоевского переделать нельзя, – уверенно писала «Однодневная газета», выпущенная к столетию со дня рождения писателя. – Надо обладать его талантом, чтобы повторить его в копии. Пусть авторы переделок точно передадут нам фразы Достоевского, добросовестно разобьют роман на картины и действия и все-таки не скажут главного, упустят суть, неуловимую и непередаваемую. Потому что Достоевский чужд реальности, в его героях плоть отсутствует. У него нет “правил”, он весь в “исключениях”, типичен он только в болезненности, в уклонениях. И когда упрекают актера, что он недостаточно “пронизан духом Достоевского”, забывают мудрый старый совет: нельзя спрашивать с исполнителя того, чего нет в пьесе»[214].

Но, как известно, эти вполне справедливые соображения никого никогда не останавливали, и переделывать Достоевского активно пытались еще при его жизни. Достоевский относился к таким попыткам вполне сочувственно, предполагая даже, что можно радикально изменить роман, сохранив от него лишь какой-нибудь эпизод для переработки в драму, или, сохраняя основную мысль, совершенно изменить сюжет (29, кн. 1; 225).

Замечание автора романа, который собирался инсценировать «Неточку Незванову», обратить в драму один из эпизодов «Братьев Карамазовых», но так никогда не сделал этого, было, по всей вероятности, внимательно прочитано многими «переделывателями» его романов из мира театра и особенно из мира кинематографа.

II

Весь XX век русский и мировой кинематограф искал подходы к роману «Идиот», не останавливаясь ни перед какими сомнениями и препятствиями, пускаясь в сложные эксперименты, создавая лихие и причудливые сценарии, то осовременивая роман, то перенося его коллизии в далекие от России страны.

Так, в 1921 году в Германии почти одновременно были сняты два фильма по «Идиоту» режиссерами Лупу Пиком и Карлом Фрелихом, причем во втором случае роль Настасьи Филипповны исполняла великая актриса немого кино Аста Нильсен. В своих мемуарах она утверждала, что это была ее любимая роль: «Дни и ночи думала я над тем, как лучше выразить в немой картине все ужасные колебания, свойственные русскому темпераменту, швырявшие ее подобно мячу от князя к Рогожину»[215]. В том же году в Берлине был выпущен фильм «Рабы духа» («Irrende Seelen», реж. Карл Фрелих; по мотивам романа Достоевского «Идиот») с участием русских актеров Лидии Салмоновой, Лидии Савицкой, Василия Вронского и др. «Задача инсценировки Достоевского для кинематографа, за которую брались не раз, и на этот раз осталась нерешенной»[216], – констатировали критики.

Французская экранизация «Идиота» (1946 г.) режиссера Жоржа Лампена в декорациях Александра Бенуа и Юрия Анненкова осталась в истории мирового кинематографа только благодаря исполнителю главной роли – выдающемуся французскому актеру Жерару Филиппу, который сыграл ангела во плоти, существо не от мира сего, который не понят и не принят людьми и впадает в безумие, столкнувшись с алчным, грязным и порочным сообществом.

В 1951 году японский режиссер с мировым именем Акира Куросава, влюбленный в русскую литературу и особенно в творчество Достоевского, экранизировал роман «Идиот» («Hakuchi»)[217]. Он перенес время действия в зимние месяцы 1945 года и место действия – на самый северный японский остров Хоккайдо, где на протяжении почти трехчасовой картины идет снег и бушуют метели и куда возвращается после плена герой фильма Киндзи Камэда (князь Мышкин). Все персонажи носят японские имена, все ситуации приближены к местным реалиям, однако сохраняются основные сюжетные линии романа и, главное, глубинные его пласты. Фильм Куросавы стал своего рода точкой отсчета, классическим образцом в экранизациях «Идиота», ибо Киндзи Камэда, который говорит по-японски, живет и страдает на японской земле в середине ХХ, а не XIX века, ничего не знает ни о России, ни о Христе, получился самым «достоевским» Мышкиным, принесшим на мировой киноэкран нечто неуловимое, волнующее, то, что принято называть духом Достоевского. То же самое можно сказать и о Таэко Насу, Настасье Филипповне, чьи глаза в первое же мгновение напомнили Камэде глаза приговоренного к смерти товарища по заключению.

Честолюбивые творческие амбиции польского режиссера Анджея Жулавского побудили и его показать историю некоего Леона (якобы Льва Мышкина), рожденного в Венгрии и прибывшего из Будапешта в Париж на поезде, где он знакомится с гангстером Микки (якобы Рогожиным). «Шальная любовь» («L’amour braque», 1985) – так назвал режиссер свою картину по мотивам романа «Идиот», с местом действия в современной Франции. «Этот фильм следует понимать как дань нашего восхищения перед памятью великого писателя»[218], – говорится в заключительных титрах полнометражной цветной картины. Между тем история Леона, которого выпустили из психбольницы (он и в самом деле буйно помешанный, как, собственно, и все остальные персонажи картины), который к тому же утверждает, что он потомок венгерского принца, – эта история рассказана на фоне гангстерских разборок, грабежей и убийств, тотального безобразия всех без исключения сцен и событий. Насилие, дикий, необузданный секс, приступы буйства, оргии, наркотики и стрельба – таковы «климат» и фон фильма Жулавского. Здесь проститутка Мари (якобы Настасья Филипповна, в исполнении юной Софи Марсо), которая, как и ее покойная мать, промышляет этим ремеслом с тринадцати лет, немедленно, при первой же встрече, лишает невинности безропотного Леона, про которого почему-то все говорят, что он «просветленный человек». Мари то и дело яростно насилует его и буквально вырывает из объятий «известной порноактрисы» Аглаи (якобы Аглаи Епанчиной), когда та, в свою очередь, похотливо завладевает Леоном. И все это происходит между репетициями чеховской «Чайки», в которой занята Аглая, получившая через свои любовные связи роль Нины Заречной в спектакле приличного театра. Герои картины грубо домогаются друг друга, не зная различий пола, возраста, положения. Падшие женщины, злобные бандиты-мужчины, клоуны-артисты, сюрреалистический Париж, погрязший в разврате падший мир… С романом Достоевского «Шальную любовь» связывает только то, что все безумные герои картины безмерно и непоправимо несчастны.

Среди интереснейших зарубежных экспериментальных экранизаций «Идиота» следует упомянуть и картину «Настасья» (1994 г.), снятую в Польше Анджеем Вайдой с использованием элементов театра кабуки, где ведущий актер этого театра японец Бандо Тамасабуро играет две главные роли – мужскую и женскую: князя Мышкина и Настасьи Филипповны[219]. Здесь экранизирована только одна глава «Идиота» – та, в которой князь Мышкин и Парфен Рогожин разговаривают друг с другом рядом с телом мертвой Настасьи Филипповны и вспоминают, какая она была при жизни. В картине заняты только два актера и действуют всего три персонажа; говорят они по-японски (фильм снабжен субтитрами), действие происходит почти всегда в сумрачном петербургском доме Парфена Рогожина, богато и основательно обставленном: массивная старинная мебель, бронза, горят свечи, теплятся лампады, по всем углам иконы, из окон кабинета Парфена виден купол православного храма. Побратимы-соперники, лежа у смертной постели Настасьи Филипповны и тихо сходя с ума, проникновенно говорят о Боге, православии и старообрядчестве, напряженно беседуют, вспоминая моменты своих былых встреч и то, как однажды они поменялись крестами (у Куросавы неверующие герои обмениваются талисманами, у Киндзи Камэды – это простой камешек, который он поднял с земли в тот момент, когда узнал о своем помиловании). Мышкин и Настасья Филипповна соединены в картине Анджея Вайды в неразрывное целое: перевоплощение происходит прямо в кадре, достаточно невысокому худощавому князю Мышкину, облаченному в белый костюм-тройку, надеть белую и длинную до земли кружевную шаль с кистями и снять очки в тонкой оправе, как перед нами обворожительная Настасья Филипповна – при этом мгновенно меняется выражение лица актера Бандо Тамасабуро, его взгляд, походка, жесты и голос. Из большого многонаселенного романа Достоевского взят один лишь любовный треугольник, но впечатление такое, будто рассказана вся история «положительно прекрасного человека» – так много в ней трагизма, так безысходна печаль, так велико страдание двух мужчин, жизни которых переплелись с судьбой гордой, одержимой своей обидой женщины, так что они оба, и вместе с ней, обречены на гибель. Феномен картины – в соединении языков, народов, культур и религий: поляк-католик экранизирует русский роман с японскими актерами, которые разговаривают по-японски, но проживают в русской имперской столице, ездят в Москву, называют друг друга русскими именами и приходят венчаться в русскую православную церковь под православные иконы.

Суждение Достоевского о возможности «как можно более переделать и изменить роман, сохранив от него лишь какой-нибудь эпизод, для переработки в драму, или, взяв первоначальную мысль, совершенно изменить сюжет» (29, кн. 1; 225), – оказалось и провидческим, и творчески плодотворным. Ему, по всей вероятности, и следовали Чардынин, Куросава, Жулавский, Вайда – с разным, разумеется, результатом и успехом.

III

Вернемся, наконец, к индийскому «Идиоту»[220]. Его поставил режиссер Мани Каул (1944–2011), представитель нового индийского кино, артхаузной эзотерики. Фильм «Ahamak» («Ахмак») по мотивам «Идиота» был снят на языке хинди в формате мини-сериала, в приглушенных, неярких красках. Существуют две версии этой картины: фильм в 4-х частях (3 ч. 45 мин.) для телевидения и киноверсия (2 ч. 45 мин.). Премьера киноверсии состоялась в октябре 1992 года на кинофестивале в Нью-Йорке, была снабжена английскими субтитрами, сделанными специально для этого случая. Здесь рассмотрена версии полная, для телевидения, без субтитров, просмотренная в режиме синхронного перевода (переводчик С. Д. Серебряный). Замечу, что в переводе с хинди «Ahamak» («Ахмак») означает «глупец, дурак», «глупый, бестолковый, неразумный».

Действие картины происходит в современной Индии, в «индийском Петербурге», то есть в Бомбее (сейчас он носит название Мум-баи). Герой, 28-летний принц Миськин, высокий, очень красивой наружности мужчина (Аюб Кхан Дин), наполовину пакистанец, наполовину британец, держится немного заторможено, говорит с запинкой, будто испытывает языковые трудности, приезжает в Бомбей из Лондона, где он жил, скитаясь 24 года по больницам. Некий доктор лечил его от эпилепсии и содержал на свои средства. Миськин рассказывает о себе: «Я с детства жил в Лондоне, был так болен, что никогда не мог подолгу учиться, и часто терял сознание». Из-за болезни он ни с кем не знакомился и не общался, и остался, как он сам признается, человеком малообразованным.

Где он будет жить в Бомбее и что станет делать, он не знает, и в самом городе тоже никого не знает, и вообще у него нигде никого нет. Попутчики, знакомясь с ним в поезде, спрашивают его имя и он отвечает: принц Миськин, поясняя: «Редкая фамилия. Может быть, я один такой». Причем слово «принц» никого не смущает, не вызывает вопросов и воспринимается как часть редкого имени Миськин. Попутчик, очень моложавый, воспаленный, дерганый и взъерошенный молодой человек, по имени Паван Рагхуджан (так переделано имя Парфена Рогожина), пулеметной скороговоркой сообщает о себе только то, что он пребывает в ссоре с отцом и что, увидев однажды некую Настасью, не может с тех пор уснуть (роль Павана Рагхуджана исполняет тогда еще дебютант, а ныне 49-летний признанный король Болливуда Шахрукх Кхан).

У всех героев индийские имена, при этом они носят европейскую одежду, часто, буквально в каждой новой сцене, переодеваются, меняя рубашки, майки, футболки, брюки, пиджаки, шорты, едят индийские блюда с помощью вилок и ножей, а не руками, и, конечно, такого начала, как в романе Достоевского («В конце ноября, в оттепель, часов в девять утра, поезд Петербургско-Варшавской железной дороги на всех парах подходил к Петербургу. Было так сыро и туманно, что насилу рассвело…» (8; 5)), – здесь нет и быть не может. Ибо в Бомбее нет ни оттепелей, ни туманов, ни холодной сырости, здесь всегда или очень тепло или очень жарко, повсюду тропическая растительность, и поезд приходит в Бомбей из Дели, куда, по-видимому, самолетом из Лондона (об этом речь не идет) прилетел герой. Почему в Бомбей? Потому что в этом огромном городе есть некий адвокат, а у героя имеется у нему некое письмо…

Слуга в доме господ, куда Миськин приходит с вокзала, замечает: «Он (то есть Миськин) не выглядит как господин». Амбициозного секретаря хозяина зовут Ганеш, по созвучию с Ганей Иволгиным (неважно, что в индуизме Ганеша – бог мудрости и благополучия, один из наиболее известных и почитаемых богов индуистского пантеона, божество, составляющее свиту Шивы). Социальное или имущественное положение персонажей почти никогда в картине не указывается; разъяснением служат их фамилии, которые многое говорят индийскому зрителю. Так, семья русского генерала Епанчина носит в индийской экранизации фамилию Мехта (весьма уважаемая брахманская фамилия), и он действительно высокопоставленный государственный чиновник, чья жена, по имени Лилавати, приходится Миськину дальней родственницей, а дочери генерала, Александра, Аделаида и Аглая, носят имена Амбалика, Амбика и Амба. То есть Аглая Епанчина здесь существует под именем Амбы Мехта. Стоит отметить, что все три имени – это разновидности индусского имени богини Амбы – жены Шивы. Амбика – уменьшительное от Амбы, Амбалика – производное от Амбики. Все равно, как если бы трех сестер в русской семье звали бы Мария, Маша и Машенька.

В доме господина Мехты Миськин видит портрет женщины, о которой говорят и сам Мехта, и его секретарь Ганеш. Они называют ее Настасья Мукхопадхья. Фамилия указывает, что Настасья – дама высокого рода, из элиты, из высшей касты. По ходу фильма выясняется, что в Бомбее она живет в огромном многоквартирном доме на «Марин-драйв» (то есть на Приморском проспекте на берегу Аравийского моря), все равно, как если бы она жила на Дворцовой набережной в Петербурге; дом Настасьи находится в самом богатом и дорогом районе Бомбея, где расположены бывшая резиденция британских правительственных учреждений и резиденция губернатора штата Махараштра.

Кто она и чем занимается, зритель не знает, известно лишь, что она beautiful femme fatale, прежде жила с неким богатым человеком по фамилии Тхокур (в романе – Тоцкий) и преследуется другим богатым человеком по имени Паван Рагхудшан. Тхокур – фамилия бенгальских брахманов из северной Индии. Рабиндранат Тагор – это европеизированная форма фамилии Тхокур. По логике индийского фильма, важно, что богач Тхокур взял себе в содержанки такую же бенгальскую брахманку, как и он сам. Позже господин Мехта (то есть генерал Епанчин) скажет Миськину, что Настасья Мукхопадхья – дурная женщина, шайтан, дьявол, и ее надо во что бы то ни стало «остановить». Однако эта дурная женщина для всех мужчин картины поистине неотразима.

Таким образом, адаптация имен и названий происходит здесь или по созвучию, как в случае с именем Паван Рагхуджан, а также в случае с именем Павлищева, которого зовут в фильме Питамбур (одно из имен Шивы). То же самое происходит и с именем миссис Мехта, которую, как уже было сказано, зовут Лилавати, по созвучию с Лизаветой Прокофьевной, или с именами дочерей Мехты (все имена на букву «А» и разные по длительности, как в русском первоисточнике), или по кастовому признаку, или по смысловому соответствию. Часто именно фамилии персонажей и адреса их проживания раскрывают их общественный, имущественный и религиозный статус. У некоторых персонажей вообще нет имен и фамилий; так, персонаж, соответствующий генералу Иволгину, именуется просто полковником (colonel).

Любопытны и другие бытовые и географические эквиваленты. Так, сто тысяч рупий Настасья Мукхопадхья бросает не в камин (ибо в индийских домах при жарком климате страны их не бывает), а посреди большой залы в мангал, на котором готовятся шашлыки, и мы воочию видим дымок жарящегося мяса. И потом сама достает полуобгоревшую пачку и бросает ее к ногам Ганеша (Гани Иволгина), который лежит рядом с мангалом в обмороке. (В картине Акиры Куросавы, где зима, снег и метели составляют смысловую декорацию и где герои постоянно мерзнут и жалуются на холод, камин более чем уместен, так что увесистая пачка в один миллион иен летит именно туда.)

Паван Рагхуджан (Парфен Рогожин) со своей сомнительной компанией из семи или восьми человек разъезжает по городу на нескольких джипах. Вместо дачного Павловска, что в романе Достоевского, все персонажи Мани Каула перемещаются на лето в Гоа, бывшую португальскую колонию Индии, и события разворачиваются там на золотых песчаных пляжах дорогих курортов, так что принц Миськин расхаживает по берегу моря в шортах, цветных трусах и с полотенцем на шее. Предполагаемая свадьба Настасьи Мукхопадхьи с Паваном Рагхуджаном должна произойти не в Бомбее, а в Дели, куда Паван увозит ее, но она очень боится его и сбегает к Миськину, в Гоа, а потом от него снова к Павану, у которого и в Гоа есть богатые апартаменты.

Там, в Гоа, и погибает от рук Павана Рагхуджана Настасья Мукхопадхья – точно по сценарию, прописанному в романе. Сцена сделана выразительно, но весьма целомудренно: обезумевшие и жалкие Паван Рагхуджан и принц Миськин лежат на полу возле убитой Настасьи, но ни тела ее, ни лица мы не видим – в отличие, например, от этой же сцены в картине А. Вайды, где Настасья Филипповна в роскошном и пышном свадебном наряде, в фате и бриллиантах лежит мертвая за ширмами, и князь Мышкин, которому Рогожин разрешил приблизиться к постели убитой, видит малый ручеек крови, вытекшей на ее белое платье. Драматичны и выразительны в «Ахмаке» и другие сцены – когда Миськин и Амба встречаются с Настасьей и Паваном, и сцена, когда Настасья в своей комнате надевает к свадьбе с принцем Мискином парадное золотистое сари, а потом сбегает через заднюю дверь к Павану, который уже ждет ее в саду рядом с заведенной машиной, и они уезжают прочь. Из Эпилога картины мы узнаем, что принц Миськин снова в Лондоне, у того же, что и прежде, доктора, и что он необратимо болен, уже не эпилепсией, а клиническим сумасшествием. Его трогательно навещает семейство Мехта – все, кроме Амбы. Гордая и самолюбивая девушка выходит замуж, опрометчиво и против воли семьи, за некоего индийца, живущего вне Индии, и уезжает с ним. Слухи о его богатстве оказались ложными.

IV

Совершенно очевидно, что режиссер добросовестно следует сюжету романа, превращенного им в описание жизни индийской элиты, праздно проводящей время в Бомбее и на курортах Гоа. В фильме более пятидесяти персонажей, тщательно прорисованы все сюжетные линии, и главные, и боковые: есть и дом Павана с больной матерью, лишенной речи и памяти, есть и его попытка убить ножом Миськина, и эпилептические припадки принца, и история с его наследством, от которого очень скоро мало что остается, всего три тысячи рупий, а было триста тысяч, и драма Ипполита (здесь его зовут Шопит), который пытается застрелиться из незаряженного пистолета, и драма семейства Иволгиных (родителей Ганеша).

По оценкам индийских русистов, режиссер смог в своем фильме представить полифонию Достоевского, но не смог передать содержание романа во всей его философской глубине. Миськин приезжает, чтобы после болезни как-то устроить свою жизнь, получить наследство и, может быть, стать школьным учителем, но судьба сталкивает его с опасными и беспощадными людьми, и всё летит в тартарары, в необратимую болезнь. Он в фильме и чудак, и чужак, и безвинная жертва хаоса человеческих отношений. Этот хаос легко перешел из романа в фильм, несмотря на разницу в столетиях и местах обитания: принцу Миськину все так же одиноко и плохо среди людей, будь то русские разночинцы или индийские брахманы.

Не удержимся от сравнения: сорока годами раньше Акира Куросава перенес историю князя Мышкина на японскую почву и тоже осовременил ее. Это понятно: сюжет «Идиота» не поместился бы в костюмную драму из жизни обособленной от прочего мира императорской Японии образца XIX века. Куросава погружает Киндзи Камэду (князя Мышкина), простого и чистого человека, которого критики давно назвали современной аватарой Христа, в депрессивную среду страны, проигравшей Вторую мировую войну и испытавшей кошмар ядерных бомбардировок. Промерзший и заваленный снегом Хоккайдо чем-то очень похож на Россию Достоевского – так же мрачен, так же неприветлив, так же «умышлен» и лишен ярких красок. Киндзи Камэда не сидел в сумасшедшем доме. Он сошел с ума в лагере для военнопленных, попав в расстрельные списки и чудом избежав гибели: «Я спасся, но потрясение свело меня с ума», – признается он. За минуту до казни он (как Достоевский) научился ценить и бесконечно любить жизнь во всех ее проявлениях, в нем появилось глубокое чувство сострадания ко всему живому. Миллионер Денкити Акама (Парфен Рогожин) говорит о Камэде: «Странный тип. Будто смотрю на новорожденного ягненка» – и предупреждает: «В этом мире полно волков». «Никогда не встречала человека добрее и чище», – говорит о Камэде Аяко Оно (Аглая Епанчина). – В вас есть мудрость… Если бы мы были способны любить людей так, как он их любит, не испытывая ненависти».

Само собой разумеется, в индийском фильме, как и в японском, нет никаких специфически русских реалий (разве что у Куросавы в сцене, когда Мышкин и Рогожин идут с вокзала, звучит по-русски романс «Однозвучно звенит колокольчик…»). В «Ахмаке» же происходит сплошная индианизация культурных реалий и идейной проблематики. Невзначай, именно ни с того ни с сего, Миськин произносит такую, например, фразу: «Либералы ненавидят народ. Я про них не знаю много, но индийские либералы ненавидят индийский народ». В эпизоде, когда принц Миськин приходит в дом господ Мехта в Гоа и ожидаемо разбивает огромную китайскую вазу, он, страшно волнуясь и задыхаясь, почти бессвязно говорит о судьбе Индии, о ее величии, об огромном значении для Индии мусульманской культуры. Именно это – роль мусульманской культуры в жизни Индии – и есть его идея фикс, которую он лихорадочно, но безуспешно хочет донести до присутствующих, теряет сознание, падает в припадке, и можно видеть, как по-разному реагируют на это почтенные гости. (Уместно заметить, что во всех названных экранизациях «Идиота» Мышкин так или иначе разбивает китайскую вазу; только где-то они поменьше, где-то покрупнее.)

Дважды в «Ахмаке» возникает мотив красоты, которая якобы спасет мир. Первый раз пьяный Шопит (Ипполит) говорит в кругу своих пьяных дружков (здесь присутствует и Миськин), что видел во сне мысль, будто красота спасет мир. Миськин на это отвечает, что о таком он сам никогда не думал, и посоветовал Шопиту не пить слишком много. Второй раз о странной, загадочной красоте у Миськина спрашивает Амба (Аглая): ты, дескать, такой простой, прямой, честный, хороший, ты хочешь быть моим другом, неважно, что ты головой больной. В этой связи она и спрашивает у него: спасет ли красота мир? Миськин уходит от ответа, замечая, что Амба очень грустная и что между ними все время кто-то стоит, то ли Ганеш, то ли Настасья.

Тема религии сведена к нулю. Молодые европеизированные индийцы из высоких каст, среди которых есть и индусы, здесь совершенно безрелигиозны (не веруют также и герои Куросавы, и герои Жулавского, и герои Вайды). Вопрос о религии или религиях в фильме «Ахмак» не стоит. Не видно, чтобы в домах героев и героинь и в Бомбее, и в Гоа были изображения богов. В объектив кинооператора не попадает ни одно храмовое сооружение, ни разу никто из героев-индийцев не заходит в тот или иной храм. В миллиардной Индии, где проживает тринадцать процентов мусульман, публичные декларации, как и публичные дискуссии на религиозные темы чреваты серьезными конфликтами. Религия – частное дело гражданина. Согласно конституции, Индия – светское государство, и государственные органы не имеют права ассоциировать себя с какими бы то ни было религиозными символами. Публичный спор индусов с мусульманами или христианами в этой социальной среде немыслим, ибо чрезвычайно опасен.

И только однажды Амба по дороге с пляжа в Гоа ни с того ни с сего спрашивает у безымянного спутника из большой и разношерстной компании Павана: «Вы мне как-нибудь про Библию расскажите, я про нее ничего не знаю». Но ее вопрос повисает в воздухе, на него в рамках фильма никто не дает ответа. Религиозных эквивалентов или аналогов роману в фильме нет, то ли потому, что исполнители ролей Миськина и Павана Рагхуджана – мусульмане по вере, а режиссер Мани Каул кашмирский брахман, безрелигиозный индус, то ли потому, что авторы фильма сознательно не захотели переводить стрелки с одной религии на другую. Любопытно, что рецензент из «Нью-Йорк Таймс» сразу после фестивального показа упрекнул сценариста в том, что он не позаботился придать истории принца Миськина современный индийский политический и культурный контекст[221].

И все же возникновение фильмов-адаптаций по роману Достоевского «Идиот» в столь разных культурах, как Россия конца XIX века, Европа ХХ столетия, а также современные Япония и Индия, обнаруживает, как необходимы в мире, помимо религий и вероучений, такие универсальные человеческие качества, как доброта и простота, сострадание и любовь, как востребованы герои с чистым сердцем и целомудренной душой. Человеческое измерение – вот та самая отмычка, которая открывает дальние страны и континенты роману Достоевского и его «положительно прекрасному» русскому герою.

V

Нет никакого сомнения, что в индийском контексте «Ахмак» – исключительно авторская, артхаузная картина, в лучшем случае зрелище для избранного культурного круга. Большая часть населения Индии неграмотна, потому кино заменяет публике чтение, становясь фактором просвещения народа по части культурных традиций. А в этом фильме совсем нет «массала», герои поют чуть-чуть и всего дважды – Амба что-то нежное и грустное в сцене, когда она тоскует по Миськину, и отец Ганеша, пьяный полковник, в трактире, по пьяной лавочке. Музыкальное сопровождение картины совсем не индийское – резкие, отрывистые, тревожные звуки, резкая барабанная дробь, рвущая ткань киноповествования. И, конечно, совсем нет ничего похожего на привычные стереотипы и клише классического индийского кино.

Коммерчески фильм оказался совершенно бесперспективен, во всяком случае именно из-за этого его не пустили в широкий кинопрокат и совсем не показывают по телевидению. Есть и другая причина: для традиционного индийского сознания и герой, и героиня слишком экстравагантны. Они не вписываются в национальный контекст, они обреченные и приговоренные люди, без намека на надежду и счастливый конец. А Болливуд в еще большей степени, чем Голлливуд, не мыслит кинематограф без хэппи-энда. Миськин чудак, но на какой-то неведомый для индийцев манер, без малейшего признака сентиментальной «масалы». Замечу главное: слово «миськин» не только созвучно фамилии «Мышкин», но, оказывается, имеет на языке хинди соответствующие личности героя значения: «бедный», «жалкий», «неимущий», «несчастный», «смиренный», «кроткий», «покорный»[222]. Замечу также, что за три года до экранизации по мотивам «Идиота» Мани Каул сделал экранизацию по мотивам «Кроткой»: фильм получился, по мнению, индийских критиков, крайне слабым, провалился в прокате, но обращение режиссера к определенным людским судьбам красноречиво.

Персонаж по имени Миськи́н – это неисправимый бедняк, нищий, пожизненно приговоренный к своей неудаче, этакий князь Несчастливцев. И зритель наблюдает отнюдь не чудачества простодушного бедняка, над которым можно легко посмеяться. Все фигуры как бедняков, так и богачей, здесь трагичны. Фамилия русского героя Льва Николаевича Мышкина, прочитанная в английском переводе русского романа, сомкнулась со словом на хинди; это созвучие, по-видимому, сыграло определяющую роль и убедило режиссера в некоем глубинном родстве, универсальном бытии человеческих сущностей разных культур и национальностей. Именно это созвучие наполнило индийскую киноадаптацию тайным смыслом и таким человеческим содержанием, которое не способен ухватить зритель, незнакомый, с одной стороны, со стихией языка хинди и индийским миром и, с другой стороны, со стихией романа Достоевского и его трагическим героем.

Настасья Мукхопадхья, хотя ее фамилия указывает на принадлежность к порядочному, уважаемому и, как правило, благопристойному брахманскому семейству (кстати, нынешний президент Индии тоже носит фамилию Мукхопадхай, или англизированный вариант Мукерджи), трагически и бесповоротно сошла с традиционных путей. Ее общество опасно, ее поведение разрушительно. «Ее надо остановить», – говорит, как мы помним, господин Мехта.

Итак, в Индии фильму не дали широкой дороги, «остановили». Его почти не знают ни в Европе, ни в России, ни в Америке, ни на его родине. Русские герои из романа Достоевского, говорящие по-японски у Куросавы и Вайды, по-французски у Лампена, по-немецки у Фрели-ха, пробились к более или менее широкой известности. А персонажи «Идиота», заговорившие на хинди у Мани Каула, остались не востребованы зрителем Болливуда. И сам режиссер, признанный, известный в своей стране мастер, после русского эксперимента порвал с индийским артхаузным кино, а вскоре и вообще с Индией. После неудачи с картиной «Ахмак» он женился на голландке, эмигрировал в Нидер-данды – страну цветов и великих художников, где уж точно никому не нужно артхаузное индийское кино, и стал работать в русле западноевропейского кинематографа, снимая где-то в Амстердаме эротические киноминиатюры.

Принц Мискин, Настасья Мукхопадхья и Федор Достоевский навсегда остались болезненной занозой в душе индийского артхаузного режиссера. В 2011 году Мани Каула не стало: ему было 67 лет.

Раздел IV. Русская литературная классика как кислород кинематографа

Глава 1. Киномания: Пушкин, Лермонтов, Гоголь – и следующие за ними…

Термин «киномания» означает «страстное увлечение киноискусством» со стороны кинозрителей – киноманов и киноманок. Однако киноманами, условно говоря, зачастую выступают и создатели картин-экранизаций, приверженцы творчества самых крупных русских писателей-классиков – Пушкина, Лермонтова и Гоголя, Тургенева и Чехова, Достоевского и Толстого.

Рождение русского художественного кинематографа напрямую связано с именем А. С. Пушкина и его трагедией «Борис Годунов». Первое появление персонажей трагедии перед кинозрителями состоялось в Петербурге, в летнем театре «Эден» – оператор А. Дранков перенес на пленку фрагмент спектакля, поставленного труппой театра. Незаконченная картина демонстрировалась в августе 1907 года под названием «Сцена из боярской жизни»; с 1909 года она шла под названием «Дмитрий Самозванец» как обычный немой фильм[223].

Десять последующих лет отечественное кино обращалось к сочинениям Пушкина, в частности к его прозе, более полсотни раз – как правило, это были киноиллюстрации и короткометражные лубки. Среди сохранившихся 15 картин самой значительной была полнометражная (84 мин.) немая художественная картина по мотивам пушкинской «Пиковой дамы» режиссера Я. Протазанова (1916) с королем русского немого кино Иваном Мозжухиным в роли Германна, обладающего, как говорится в пьесе, «профилем Наполеона и душой Мефистофеля». Жанр картины был обозначен как «ужасы, фэнтези, драма», авторами сценария значились сам Протазанов, а также Федор Оцеп и Александр Пушкин.

Тем не менее режиссер – надо полагать, для большей занимательности – несколько «прибавил» к пушкинской повести по части «амуров»: значительное место в фильме занимали сцены любовных приключений графини в пору ее бурной молодости, картины тайных свиданий с возлюбленными, эпизоды с жаркими поцелуями и пламенными объятиями. Именно о них после бала у посланника грезит старая графиня (Елизавета Шебуева), мучимая бессонницей, так что Германн, прокравшись в опочивальню престарелой дамы, нарушает упоительные мгновения, когда вот-вот она сможет соединиться с предметом своей страсти.

С другой стороны, в фильме был сильно снижен накал любовной горячки воспитанницы Лизаветы Ивановны (Вера Орлова) – переживания девушки в картины облегчены и смазаны. «Эти страстные письма, эти пламенные требования, это дерзкое, упорное преследование, всё это было не любовь! Деньги, – вот чего алкала его душа! Не она могла утолить его желания и осчастливить его! Бедная воспитанница была не что иное, как слепая помощница разбойника, убийцы старой ее благодетельницы!.. Горько заплакала она в позднем, мучительном своем раскаянии. Германн смотрел на нее молча: сердце его также терзалось, но ни слезы бедной девушки, ни удивительная прелесть ее горести не тревожили суровой души его. Он не чувствовал угрызения совести при мысли о мертвой старухе. Одно его ужасало: невозвратная потеря тайны, от которой ожидал обогащения»[224].

Ничего из этого любовного набора в картине нет: на первом плане в фильме страсти роковой «пиковой дамы», получившей в свое время от графа Сен-Жермена спасшую ее от разорения карточную тайну.

Современные зрители, смотревшие картину столетней давности, которая считается шедевром раннего русского кинематографа, вполне смогли оценить работу съемочной группы. «Протазанов глубоко проник в философию Пушкина… Фильм смотреть очень интересно. Немного, конечно, смущает чересчур театрализованная манера игры актеров – выпученные глаза, заломленные руки, какие-то безумные жесты. Такое ощущение складывается, что это снятая на камеру театральная постановка. А с другой стороны, понимаешь, что игра актеров несет в себе нечто более глубокое… Актеры, видимо, глубоко прочувствовали своих героев, до самого нутра. И несмотря ни на что, ты им веришь. Веришь в муки Германна, пытающегося разгадать загадку трех карт…»[225]

Фильмы по Пушкину продолжали снимать и в звуковом формате. Сегодня насчитывается более сотни экранизаций по произведениям Пушкина, среди них двенадцать версий «Капитанской дочки», десять картин по «Повестям Белкина», восемь версий «Дубровского», двадцать экранизаций по сказкам, десятки версий оперных спектаклей – по «Евгению Онегину», «Борису Годунову» и «Пиковой даме», снятых на пленку. В 1999 году в честь двухсотлетия со дня рождения поэта Госфильмофонд выпустил справочник «Пушкинский кинословарь», ставший первым в истории отечественного киноведения опытом подобных изданий.

I

За свою столетнюю историю отечественный кинематограф подтвердил и свою немалую приверженность творчеству М. Ю. Лермонтова. Процесс стартовал в 1909 году, когда фирма «А. А. Ханжонков» выпустила «Песню про купца Калашникова» режиссера Василия Гончарова и фильм «Боярин Орша» режиссера Петра Чардынина. Немые черно-белые короткометражки были иллюстративны и конспективны: фильм по «Песне про купца Калашникова…», который считается утраченным, состоял по сохранившимся описаниям из четырех эпизодов: пир при дворе Ивана Грозного (Иван Потемкин), оскорбление жены купца Калашникова (Александра Гончарова) опричником Кирибеевичем (Андрей Громов), спор купца (Петр Чардынин) и опричника, кулачный бой между ними.

Сохранившаяся девятиминутная лента «Боярин Орша» также снята по принципу последовательности ключевых эпизодов и без единого титра. В такой же стилистике был поставлен в 1910 году тридцатиминутный фильм Петра Чардынина по юношескому сочинению Лермонтова «Вадим. Повесть из времен Пугачева» и почти сразу на экраны вышла его картина по драме «Маскарад». О съемках «Маскарада» оставил воспоминания французский оператор Л. Форестье, с 1910 года работавший в России. «В Крылатском я увидел павильон и пришел в ужас… Когда мы подъехали, шла съемка фильма “Маскарад” в постановке режиссера П. Н. Чардынина. На съемочной площадке была установлена декорация зала, нарисованная на холсте. Так как холст был прикреплен на брусках… то при малейшем ветре вся декорация вздувалась, болталась и принимала довольно причудливый вид. Обстановка состояла из мебели, имеющей очень мало общего с эпохой Лермонтова»[226].

В 1911-м итальянский режиссер Джованни Витротти снял в «Ателье А. Дранкова» короткометражный фильм по поэме «Демон». За ним в 1913 году последовали двадцатиминутная «Бэла» режиссера Андрея Громова и сорокаминутный «Беглец» Александра Волкова, все без титров и понятные только тем, кто читал сочинения Лермонтова.

Художественная критика тех лет к этим черно-белым короткометражкам относилась скептически, называя их иллюстрированной газетой и набором картинок. Произведениям Лермонтова, которые стали объектом внимания немого кинематографа, повезло не слишком – они воспринимаются теперь всего лишь как документы из истории раннего кинематографа.

«Золотым периодом» в истории экранизаций по Лермонтову называют 1940-е и 1950-е годы, когда режиссер Сергей Герасимов поставил (в 1941 г.) драму Лермонтова «Маскарад» с Тамарой Макаровой и Николаем Мордвиновым в главных ролях, а также когда режиссер Исидор Анненский выпустил (в 1955 г.) «Княжну Мэри» с Михаилом Астанговым, Анатолием Вербицким, Леонидом Губановым, Татьяной Пилец-кой и Клавдией Еланской. Подобной масштабной экранизацией стала и работа режиссера Станислава Ростоцкого, снявшего в 1965–1966 гг. три части «Героя нашего времени» с Владимиром Ивашовым, сыгравшего одного из лучших экранных Печориных.

Кино– и телефильмы, фильмы-спектакли, оперные и балетные постановки, снятые на пленку, стали художественным достоянием фильмографии по Лермонтову: за последние полвека драма «Маскарад» трижды становилась оперой, «Бэла», «Демон» и «Мцыри» известны уже и как балетные спектакли.

II

Гоголевская фильмография, стартовавшая в 1909 году немой художественной короткометражкой «Вий», созданной на базе кинокомпании братьев Пате режиссером Василием Гончаровым и оператором Жоржем Мейером по мотивам повести Гоголя в жанре «фантастика, ужасы», впечатляет. Хотя картина не сохранилась, она вошла в историю отечественного кинематографа как один из первых российских фантастических игровых фильмов и стала первым российским фильмом ужасов.

«Старинное малороссийское предание по Н. В. Гоголю», как аттестовал фильм предварявший его титр, продолжало волновать кинематографистов в течение всего столетия. Два немых «Вия», снятых в 1912-м и в 1916-м гг. (режиссер Владислав Старевич) тоже не дошли до наших дней.

В эпоху звукового кино «Вий» экранизировался шесть раз. Первый советский фильм ужасов, снятый в 1967 году (режиссеры Георгий Кропачев и Константин Ершов, в главных ролях Леонид Куравлев и Наталия Варлей), сегодняшние зрители называют добрым старым «Вием».

В югославской 90-минутной картине «Святое место», снятой по мотивам «Вия» в 1990 году режиссером Джордже Кадиевичем, нет никакой нечистой силы и никакого Вия, а есть одна лишь старая ведьма в образе красавицы Катерины, дочери богача, при этом сюжет содержит много негоголевской жестокости, садизма, насилия, членовредительства, обнаженных тел, инцеста между отцом и дочерью, а также беспощадный финал о неистребимости зла и вечной ведьмовской силе. Святое место, каким и должен бы по идее быть храм (а здесь это самый намоленный храм, в котором отпевают только девственниц), таковым не является – именно здесь и торжествуют силы зла, устраивая бесовский шабаш.

Еще один «Вий» был поставлен в 2002 году режиссером Арменом Оганезовым и продюсером Сергеем Прянишниковым как черная порнопародия – о молодом и набожном попике, попавшем на заброшенном хуторе в лапы молодой ведьмы, которая едва его не иссушила до смерти своей порочной страстью. Дальнейшие приключения попа полны эротики, жестокости и мистики…

В 1996-м за «Вия» взялась и режиссер с Украины Алла Грачева, поставив двадцатиминутный мультфильм по ключевым эпизодам повести, о которых в некой хате за чаркой горилки рассказывают друг другу бурсаки Горобец и Халява.

Полнометражный (93 мин.) цветной фильм «Ведьма» режиссера Олега Фесенко с Валерием Николаевым и Евгенией Крюковой в главных ролях, снятый по мотивам «Вия» в 2006 году, помещен в наше время и в стихию некоего европейского города, в котором хозяйничает шериф: у героев нерусские имена (Айвар и Мэрил), везде надписи на латинице, место главного действа – католический храм. Город ожидает приезда падре, которому придется служить мессу три ночи подряд, чтобы произвести отпевание молодой красавицы, о которой здесь говорят как о ведьме и злодейке. Но служить придется не настоящему падре, который был убит неизвестными (скорее всего той же ведьмой) по дороге в город, а молодому прощелыге-журналисту, приехавшему сюда по заданию газеты написать острый материал о чудесах, попавшему в передрягу на заброшенной ферме и стащившему с мертвого падре его одежду, ибо своя вся вымокла. Казалось бы, самозванцу, судя по первым двум ночам в запущенном храме, где давно никто не служит, не удастся справиться с нечистой силой. И действительно: после второй ночи, в течение которой вместо молитв, которых «молитвенник» не знает, обращенных к Богу, в Которого он не верит, фальшивый падре наливался виски из горлышка бутылки, а затем пьяный до бесчувствия вышел из церкви, с седой головой и с отчаянием в душе, ибо натерпелся лютого страха. Попытки бегства не удались; город и жители возвращают его обратно – им даже не важно, падре он или не падре.

В каком-то смысле картина 2006 года – одна из самых оптимистичных в череде адаптаций «Вия»: местный житель убедил самозванца, что ему может помочь только вера и стойкость. И вот уже трезвый, без бутылки, журналист истово молится, как может, простыми словами, призывая ночь напролет архангелов и апостолов, понимая, что это единственный шанс спасти свою жизнь. И, вопреки гоголевской повести, которая не пощадила Хому Брута, Айвару удается продержаться, провести мессу, утихомирить ведьму и выйти живым. Правда, уезжая из города, он сталкивается с девушкой, похожей на ведьму как две капли воды.

Она или не она? Побеждена или нет? Финал открытый – зло притихло, угомонилось на время, но никуда не делось…

И, наконец, последняя версия «Вия» в формате 3D, в жанре фэн-тези, триллера, приключений, ставшая самым кассовым фильмом в год выхода его на экраны (2014), снятая в Чехии украинским режиссером Олегом Степченко с российскими актерами – Алексеем Петрухиным, Валерием Золотухиным, Алексеем Чадовым, Андреем Смоляковым, Юрием Цурило, Игорем Жижикиным, Ниной Руслановой, Агнией Дитсковите. В центре фильма (действие которого отнесено в XVIII век) не бурсаки и не козаки, как в повести, а англичанин Джонатан Грин, ученый картограф (Джейсон Флеминг), который отправляется из Лондона в дальнюю экспедицию, сбивается с пути и попадает на Украину. Там-то, на заброшенном хуторе, и происходят диковинные события. Картографу придется сразиться не только с самой разнообразной нечистью, а и с жадными, диковатыми, вечно пьяными хуторянами, защитить невинную девушку, обрести благородных, пьющих в меру друзей, побороть зло в лице местного негодяя-священника, изнасиловавшего панночку, который ради власти над бедным и необразованным населением готов на все. Смысл нового «Вия» в том и состоит, по-видимому, что Европа в лице отважного и честного дворянина-картографа несет темным аборигенам свет просвещения, дарит здравый смысл и высокие понятия. Конечно, картина завершается хэппи-эндом, и даже картограф, вернувшись на родину к своей возлюбленной мисс Дадли, узнает, что пока он путешествовал, она родила ему сына.

Но как же далеко этот «Вий», где столько всего накручено и наверчено, ушел от литературного оригинала! Притом, что ведь автор в конце своего рассказа уведомлял читателя: «Вся эта повесть есть народное предание. Я не хотел ни в чем изменить его и рассказываю почти в такой же простоте, как слышал». Современные экранизаторы стремятся, однако, изменить народное предание во всем, в чем только можно, и легко лишают его природной простоты и прелести.

Тут можно бы сказать об общей тенденции гоголевской фильмографии – «Мертвые души», стартовавшие в 1909 году немой картиной «Мертвые души», снятой в ателье Ханжонкова режиссером Петром Чардыниным, дополнились позже шестью версиями (1960, 1963, 1968, 1984, 1985, 2005), последняя из которых (режиссер Павел Лунгин, сценарист Юрий Арабов) – почти целиком фантазия этих авторов. А еще – шесть картин про «Тараса Бульбу» (1924, 1936, 1962, 1963, 1964, 2009), двенадцать «Ревизоров», где комедия Гоголя зачастую служит только поводом разгуляться авторам…

Все картины по Гоголю – их около сотни – дают богатую пищу для размышлений о принципах экранизации русской классики, о разных подходах к ней и, соответственно, о разных результатах.

III

Одним из самых привлекательных для кинематографа писателей стал И. С. Тургенев – его совокупная фильмография насчитывает более 70 картин, снятых в России, Европе, США, Японии, Мексике. Первые экранизации появились еще в эпоху немого кино как в Европе, так и в России – в Италии был снят «Нахлебник» (в 1913 и в 1924 гг.); в России в 1915 году было выпущено «Дворянское гнездо» и в том же году российская киностудия «А. Ханжонков и К°» сняла «Песнь торжествующей любви» с участием Веры Холодной и Витольда Полонского. Интерес к творчеству Тургенева не угасал в течение всего столетия: повесть «Вешние воды» была экранизирована восемь раз (Италия, Франция, Великобритания, СССР, Австрия, Чехословакия, Германия, Гонконг); роман «Дворянское гнездо» – четыре раза; рассказы из «Записок охотника» четыре раза; пьеса «Месяц в деревне» – десять раз; рассказ «Муму» – дважды; роман «Отцы и дети» четыре раза, повесть «Первая любовь» девять раз.

Огромную притягательность для кинематографа имели и имеют произведения А. П. Чехова – справочники называют 245 экранизаций, из которых 235 художественных фильмов и 10 анимационных[227]. Чеховская фильмография началась в 1911 году, когда московским отделением кинокомпании братьев Пате (режиссер Кай Ганзен, оператор Жорж Мейер) была снята короткометражная (8 мин.) немая кинокомедия «Роман с контрабасом» по мотивам одноименной юморески[228]. В главных ролях снялись В. Горская и Н. Васильев. Журнал «Сине-фоно» писал: «Это, если не ошибаемся, первая интерпретация чеховских произведений на кинематографическом экране. И нужно отдать справедливость, к нему отнеслись со всем тем уважением, которое заслуживает имя Антона Павловича. Прекрасно разыгранная лента отличается еще поразительно чистой и сочной фотографией и красотой мест, в которых происходит действие»[229].

В течение столетия и многие другие произведения Чехова экранизировались с не меньшим уважением – кинематографическая чеховиа-на насчитывает немало шедевров. Мастера кино обращались к разным жанрам: ранним и поздним рассказам, повестям, водевилям, пьесам. Подчеркнем одну особенность: громадное число картин по Чехову (намного большее, чем по сочинениям других русских классиков) было достигнуто за счет огромного репертуарного материала, а не потому, что одно и то же произведение экранизировалось три десятка раз, как это произошло, например с романами Достоевского и Толстого. Одиннадцать раз была снята пьеса «Дядя Ваня» (США – дважды, Франция, Великобритания – дважды, Швеция – дважды, Югославия, СССР – дважды, Германия), восемь раз – «Чайка» (СССР, США, Великобритания, Италия, Россия, Германия, Франция), пять раз – «Три сестры» (Франция, Великобритания, Италия, Россия), пять раз экранизировалась «Каштанка» (в том числе в немом формате и в виде мультфильма). Подавляющее большинство произведений Чехова экранизировалось не более одного-двух раз.

Феноменом мировой кинематографии стали двадцать четыре экранизаций «Преступления и наказания», четырнадцать экранизаций «Идиота», шесть экранизаций «Бесов». Пятнадцать экранизаций «Братьев Карамазовых» были сняты в 1915–2013 гг.; в России (дважды), в Германии (дважды), во Франции, Италии, США (дважды), в СССР (дважды), в Чехии, Турции, Японии. Были также экранизированы «Двойник», «Белые ночи», «Чужая жена и муж под кроватью», «Дядюшкин сон», «Игрок», «Скверный анекдот», «Вечный муж», «Подросток», «Кроткая».

За столетие существования кинематографа роман Л. Н. Толстого «Война и мир» обратил на себя пристальное внимание художников кино одиннадцать раз – в 1913, 1915 (дважды), 1956, 1959, 1963, 1965, 1972, 2007, 2012, 2016 годах. Это были фильмы немые и звуковые, короткий и полный метр, снятые в России, США, Италии, СССР, Великобритании, Германии, Польше, Франции. Лучшие режиссеры и актеры мирового кинематографа были заняты в картинах по толстовской эпопее: Петр Чардынин, Иван Мозжухин, Яков Протазанов, Вера Каралли, Витольд Полонский, Одри Хепберн, Генри Фонда, Мел Феррер, Анита Экберг, Георгий Данелия. Сергей Бондарчук, Вячеслав Тихонов, Энтони Хопкинс, Лили Джеймс, Пол Дано и другие.

Трижды был поставлен фильм-опера «Война и мир» на музыку Сергея Прокофьева – в СССР (1952, 1955), Великобритании (1991) и Франции (2000).

Да и сам роман был самым издаваемым произведением художественной литературы в СССР – за 70 лет вышло 312 изданий, общий тираж которых составил 36 млн. экземпляров.

Еще убедительнее выглядит панорама экранизаций романа «Воскресение»: 22 картины с 1907 по 2001 гг., снятые в Дании, России (дважды), Франции (четырежды), Японии (дважды), США (шестикратно), Италии (четырежды), Индии, Мексике, СССР, Германии.

О тридцати четырех экранизациях «Анны Карениной», немых и звуковых, речь впереди, равно как и об уникальном присутствии Л. Н. Толстого на российском киноэкране в эпоху его возникновения и становления.

Усомниться, что кинематографисты навсегда отвернуться от романов Достоевского и Толстого в связи с обилием предшествующих экранизаций, невозможно.

IV

Можно утверждать: экранизации русской классики заслуженно получили статус общенационального проекта. В последние несколько лет на российских телеканалах заметен бум классических сериалов. После эксперимента с экранизацией «Идиота» (его создатели и продюсеры сами считали проект крайне рискованным и готовы были к рейтинговому провалу), а особенно после оглушительного успеха фильма (высокие рейтинги, шквальный интерес к роману среди читателей, реакция книжного рынка, когда экземпляры романа сметали с полок магазинов, многочисленные творческие премии режиссеру и актерам-исполнителям), телепродюсеры стали зачитываться русской классикой и смотреть на нее как на благодатный и многообещающий телевизионный материал. Успех «Идиота» внушил руководителям телевидения, что создание телевизионных экранизаций и престижно, и прибыльно. И не только потому, что «Идиот», говоря языком телекритиков, «выстрелил» и «попал в десятку»: русскую классику с ее серьезностью, с ее философской и этической перегруженностью перестали бояться. Сложность романа Достоевского, как показал опыт проката, не только не распугал зрителей, а напротив, стал залогом грандиозного интереса к идеям и образам Достоевского.

Русская классика XIX и XX веков стала восприниматься на телевидении как золотое дно – Клондайк для телепродюсеров. Режиссеры XXI века на все лады ставят, переделывают, перекраивают Гоголя, Достоевского, Булгакова, Островского, Чехова. Классикам нет альтернативы, нет замены: потому бесконечны римейки, версии, мотивы, сик-велы, вариации, ситкомы. Бездонный, неисчерпаемый колодец, потому что всегда можно поставить новую версию, с другими актерами и другими творческими целями.

Так были запущены и осуществлены проекты по трем культовым романам ХХ столетия: «Мастер и Маргарита», «Золотой теленок» и «Доктор Живаго», созданы сериалы по произведениям современных авторов: А. Рыбакова «Дети Арбата», В. Аксенова «Московская сага», Л. Улицкой «Казус Кукоцкого», Б. Акунина «Турецкий гамбит» и «Статский советник». Вышел «Есенин» по одноименному роману В. Безрукова. Показаны «Мертвые души» (реж. П. Лунгин), «Белая гвардия» и «Тихий Дон» (реж. С. Урсуляк), сериалы по «Братьям Карамазовым» (реж. Ю. Мороз), по «Герою нашего времени» (реж. Д. Месхиев), по «Преступлению и наказанию» (реж. Д. Светозаров); вышли «Анна Каренина» (реж. С. Соловьев) и «Анна Каренина. История Вронского» (реж. К. Шахназаров). Всего не перечесть.

Своим примером продюсеры «Идиота» обозначили необходимые подходы к экранизации классики:

– не надо жалеть денег на постановку;

– в сериалы должны приглашаться самые известные артисты, звездный состав;

– сериалы следует заказывать опытным, способным режиссерам.

Бизнесмены от кино, набросившись на русскую классику как на источник дохода, выкупают права на съемку у ныне здравствующих родственников великих писателей, идут на поклон к правообладателям и душеприказчикам. Как высказался один из руководителей кинокомпании «Централ Партнершип», «супервостребованные актеры своим исполнением привлекли внимание зрителей к “Идиоту” и силой своего таланта перебросили мостик между зрителем, далеким от классики, к фильму. Это прагматический расчет – звезды помогают зрителям перешагнуть через сложившееся настороженное отношение к классике»[230].

К сожалению, этот расчет отнюдь не всегда срабатывает. Пунктов, которые, по мнению кинопроизводителей, должны обеспечить успех, явно не хватает. Неспособность кинобизнеса переварить взятую в оборот классику не замедлила отрицательно сказаться на качестве многих экранизаций по причине очевидной и банальной: в кино, помимо технологии и денег, есть еще и душа, и мысль, и интуиция, которые бизнес-планы как-то не учли.

Кажется, ни один из сериалов не повторил успеха «Идиота»: даже фильм «Мастер и Маргарита», сделанный тем же самым режиссером В. Бортко (превосходно снявшим и булгаковское «Собачье сердце»), не перекрыл ни один из показателей, которым отличился сериал по Достоевскому: что-то ускользнуло от создателей фильма по самому известному роману Булгакова, утрачена магия, подломано вертикальное измерение, снижены, обытовлены образы. То же самое произошло и с экранизацией «Тараса Бульбы».

Звездный статус Сергея Безрукова не смог обеспечить даже самый скромный успех его работе в фильме «Есенин», актер должен был сниматься в роли Печорина в фильме «Герой нашего времени», однако затем уступил более молодому Игорю Петренко. Полным провалом, кажется, завершился проект Натальи Бондарчук «Последняя дуэль», посвященная Пушкину. О Безрукове (именно он играет роль поэта) критика высказалась вполне уничтожительно. «Безруков – жертва сериального формата, где нужно быстро и плоско: это неизбежно накладывает отпечаток на всю жизнь. Сериальный актер умело оперирует двумя-тремя ходовыми приемами, он все играет с придыханием, с той подчеркнутой однозначностью и интонацией, которую во ВГИКе ласково именуют “актер актерыч”. Для сериала это хорошо, но в художественном фильме актерские рога торчат куда заметнее, чем условные рога Пушкина. У Безрукова – Пушкина нет ни полутонов, ни нюансов, и это не исправить ни 24-часовым усердием, ни количеством дублей. В итоге Пушкин в исполнении Безрукова равен Саше Белому из “Бригады”, который, в свою очередь, равен Сереге (Есенину) из сериала “Есенин”. Безруков всегда играет ОДНО – вот в чем беда. Все герои Безрукова действуют с одинаковым напором и страстью – стихи ли читают, конкурентов ли мочат, стреляют или стреляются. Нараспев. Нараспашку»[231].

Провал настиг и картину «Золотой теленок» с суперзвездой Олегом Меньшиковым: со времен «Лебединого озера» в 1991 году ни одно телевизионное событие не вызывало у зрителя такого единодушного отторжения, как «Теленок». Весьма спорным получился и «Доктор Живаго» – зрители были недовольны большими переделками в сценарии, образами главных героев и особенно героиней (не то, не так и не о том), вне критики остался, кажется, только демонический Комаровский (Олег Янковский).

Посредственными в оценках критики выглядели и фильмы-клоны антисталинского цикла «Московская сага» и «Дети Арбата». «Тихий Дон» С. Бондарчука, шумная премьера Первого канала, со скандальной и запутанной предысторией, участием иностранных денег и иностранных звезд в главных ролях (а также вмешательством Президента РФ), с документальным телевизионным сопровождением, повествующим о судьбе Шолохова и его романа, вряд ли все же станет импульсом для перечитывания эпопеи. Фильм не увлек – кроме интереса к внешней, закадровой стороне, ничего не осталось: симпатичные пейзажи, красивые яркие лица главных героев, какие-то события, войны, происходящие где-то вообще. Оставалось любопытство – как справятся зарубежные звезды с ролями донских казаков, говорящих по-английски; а в целом фильм смотрелся холодно, без волнения и сопереживания. Критика уже назвала фильм провальным, безнадежным, весьма далеким от романа; газеты во время показа публиковали списки неточностей, ляпов, анахронизмов и просто исторической нелепицы: герои не так одеты, носят не те головные уборы, поют не те песни, не так разговаривают и не о том говорят, и т. п.

Анализ всей сериальной продукции не входит в задачу данной работы, тем более по каждому фильму и кинопроекту существует обширная критическая литература. Однако если назвать главный порок большинства экранизаций русской классики (он же и основная причина их неуспеха) – это поспешное, поверхностное, дурное чтение первоисточников и невразумительное их прочтение – собственные творческие амбиции почти всегда перевешивают почтение к тексту и ответственность перед ним.

С почившим классиком можно обращаться как угодно вольно – он из гроба не встанет, пальцем не погрозит и в суд не подаст, и в этих случаях творческое самовыражение режиссера – всё, экранизируемое произведение – ничто. Остается зритель.

Глава 2. Лев Толстой в раннем российском кинематографе

С тех пор как весной 1896 года французский импресарио Рауль Гюнсбург организовал первые в Москве демонстрации люмьеровских картин и вплоть до 1907 года – все русские «электротеатры» показывали только иностранные ленты. Так было в «Электрическом театре» на Красной площади в Верхних торговых рядах (сеансы – каждые полтора часа ежедневно с 2-х часов дня до 11-ти часов вечера), так было в кинотеатре «Гранд-Плезир» и «Большом Елоховском электротеатре». Фирмы «Братья Пате», «Гомон» и «Эклер» (Франция), «Чинес» и «Амброзио» (Италия), «Нордиск» (Дания), «Вито-граф» (США) и другие ввозили в Россию тысячи короткометражных хроник и мелодрам, заполняя ими экраны страны. Русский кинозритель видел кинопродукцию всех стран мира, кроме России[232].

Перелом наступил в 1907–1908 годах, когда возникло регулярное русское кинопроизводство, когда кинодело стало областью промышленности и предпринимательства. «Электротеатры» (современные кинотеатры) начали появляться во всех уездных городах, крупных селах, рабочих поселках. Крошечные залы с несколькими десятками стульев уступили зданиям со зрительными залами на 300, 500, 800 мест, с фойе, буфетом, гардеробом. Улучшилась техника проекции и качество музыкальной иллюстрации. Изменилась продолжительность киносеансов, а с ними – возможность показывать более сложные, чем прежде, сюжеты. Из ярмарочного аттракциона кино постепенно превращалось в форму культурного досуга, которым интересовались не только городские низы, но и мелкая буржуазия, и учащаяся молодежь, и значительная часть интеллигенции.

Как утверждают историки кино, огромный поток иностранных фильмов – дешевых и разнообразных по содержанию – был главным препятствием, тормозившим возникновение отечественного кинопроизводства. А зрители все настойчивее требовали фильмов русской тематики. Спрос, как того и следовало ожидать, вызвал предложения. Осенью 1907 года фирма «Гомон» выпустила в прокат четыре документальных фильма: «Третья Государственная дума», «Смотр войскам в высочайшем присутствии в Царском Селе», «Смотр войскам в высочайшем присутствии перед Зимним Дворцом» и «Торжественная процессия крестного хода в Киеве 15 июля 1907 года»[233].

Демонстрация русских кинохроник имела большой успех и принесла немалый доход предпринимателям. Первые опыты показали, что фильмы русской тематики могут быть не менее прибыльными, чем самые сенсационные заграничные боевики. Пионером в организации русского кинопроизводства стал А. О. Дранков (1886–1949), талантливый журналист, фотограф и бизнесмен, знавший толк в рекламе, – он и перехватил инициативу у иностранцев. Серия дранковских документальных фильмов открыла новый период истории кино в России – период становления русского отечественного кинопроизводства.

Премьеры короткометражек шли еженедельно, но когда заканчивался прокат, пленку часто просто выбрасывали. Фильмы горели, вывозились из страны и просто терялись. «Первый, дореволюционный, период – самый масштабный по потерям. Это было немое кино, которое стало появляться в российском прокате с 1908 года… Серьезно хранить фильмы во всем мире начали годах в 1950-х»[234].

Важно, кстати, заметить, что начало списка утраченных художественных дореволюционных фильмов России датируется 1907 годом. Предшествующие годы становления и функционирования кинематографа таких списков не имеют. Первой русской художественной картиной историки кино считают, как уже упоминалось, фильм «Борис Годунов» («Сцены из боярской жизни») по одноименной трагедии Пушкина – попытка, которую осуществила труппа летнего петербургского театра «Эден» в Петербурге, сняв на пленку свой спектакль[235].

Справочное издание «Великий Кинемо: Каталог сохранившихся игровых фильмов России (1908–1919)» – описывает триста с лишним игровых фильмов российского производства (1908–1919), целиком или во фрагментах сохранившихся до настоящего времени в различных фильмохранилищах мира (Госфильмофонд России, Российский государственный архив кино-фотодокументов, Библиотека конгресса США, Шведский киноинститут, Британский киноинститут, Французская синематека и др.)[236].

I

Встреча Л. Н. Толстого с искусством киноэкрана состоялась тогда, когда оно уже отметило свое замечательное десятилетие и даже успело пережить несколько кризисов. Уходили в прошлое балаганные триумфы синематографа, приелись его бесконечные аттракционы, наскучили рискованные трюки, погони, драки, ограбления поездов и опасные падения с крыш высоких и очень высоких зданий. Наступала пора обратить внимание на жизненное содержание нового зрелища, на что-то в высшей степени значительное, важное, имеющее отношение к вечному и нетленному, и тем доказать обществу свою безусловную ценность.

Русский кинематограф, в его стремлении запечатлеть всероссийскую грандиозность, осознал в первую очередь все преимущества контактов с властью и стал снимать встречи монархов, первое семейство империи, Их Величеств и Их Высочеств, которые (особенно дамы), увидев себя на экране, благосклонно и милостиво отнеслись к новым изобразительным возможностям. Синематографщики (как их тогда называли), снимавшие первых лиц Империи, гордились тем, что отныне их занятия уже никак нельзя считать балаганом и трюкачеством и что новые сюжеты вызывают жадный интерес у самой широкой публики. Использовать синематограф не для улицы, не для дешевых аттракционов и балаганных театров, а для истории своей державы стало настоящей задачей энтузиастов с киноаппаратурой.

Эта задача очень скоро толкнула синематографщиков и в Ясную Поляну, где обитал бесспорный мировой гений, истинное первое лицо, хотя и не царских кровей. Л. Н. Толстой был первым, на ком кино решило попробовать свою силу и свой кураж. Благодаря кинематографу (телевидения еще не было) Л. Н. Толстой стал первым в России по-настоящему медийным, узнаваемым частным лицом, лицом с киноэкрана.

А. О. Дранков начинал свою деятельность в Петербурге и добился известности, исхитрившись снять нескольких высочайших сюжетов – за удачные фотографии Николая II он был удостоен звания «Поставщик Двора Его Императорского Величества». Но сенсационный (и заслуженный) успех Дранкову, побывавшему в Лондоне, закупившему киноаппаратуру и заполучившему корреспондентское удостоверение британской ежедневной газеты «Таймс», принесла киносъемка, случившаяся 27 августа 1908 года. Дранков стал первопроходцем, запечатлевшим на пленке великого писателя в его имении.

Переговоры о возможности киносъемок в Ясной Поляне велись с Софьей Андреевной Толстой, и было достигнуто принципиальное согласие, хотя Лев Николаевич шутя заметил: «Что же мне, перекувыркнуться, что ли?» Но Софья Андреевна ответила серьезнее: «Снимайте, когда мы будем гулять, но так, чтобы мы не видели». Ее сняли с цветами (она срывает розы с куста, в руке уже небольшой букет), сняли и сыновей в саду, сняли дочь Александру Львовну – в коляске, запряженной лошадкой вороной масти: Саша едет в деревню раздавать конфеты, а босоногие деревенские ребятишки бегут следом, и тут же прыгает любимый пудель Толстых. А потом, уже под вечер, Толстого вывезли в кресле на балкон второго этажа, и он наконец достался объективу: писатель сидит в подушках, в белой подпоясанной рубашке, смотрит прямо перед собой, руки сцеплены в ладонях, над ним заботливо склонилась Софья Андреевна в кружевной накидке.

Это был первый кадр в истории кино, запечатлевший Толстого за два года до его кончины[237]. Выдающаяся победа начинающего документального кинематографа: Лев Толстой на экране!

Событие было настолько невероятным, что даже столичная пресса ему не поверила, полагая, что появление великого Толстого в обыденной жизни на экранах синематографических театров – подделка, что на самом деле на экране показали артиста, загримированного Толстым, при соответствующей обстановке.

Но далее таких документальных кадров было все больше: Толстой с семейством на двух экипажах выезжает из Ясной Поляны; Толстой и сопровождающие его лица на вокзале, а поезд опаздывает, и он открыт для камеры: французский кинооператор Жорж Мейер (1887–1967), работавший в России и отличившийся в съемках царской хроники, просит разрешения снимать, Лев Николаевич отказывается, но обещает не мешать, если съемка пройдет без его участия.

И снова возник Дранков, примчавшийся из Петербурга, чтобы снять Толстого в Крекшине, имении Черткова. Кинографщику удалось взять на камеру знаменитый проход Толстого в полном одиночестве, с палкой в правой руке: белая борода на две стороны, черная толстовка и черная же шапка-кубанка. Дранков снимал до упора, пока не столкнулся лицом к лицу с желанной «целью».

– Вы откуда? Из Москвы? (реплика Толстого).

– Специально приехал из Петербурга, чтобы запечатлеть Вас, Лев Николаевич, и показать любящему Вас народу (ответ Дранкова).

Толстой посмотрел на энтузиаста, ничего не сказал и пошел дальше[238].

Тем временем в Москве люди с киноаппаратурой сторожили момент, когда Толстой выедет из Крекшина, и дождались: Дранкову удалось, стоя на Крекшинской платформе, снять подъехавшие тарантасы с женой и дочерью Сашей, а также с друзьями, а потом выход Толстого из леса, где он пытался спрятаться от камеры Дранкова. А тот снял и носильщиков, таскавших вещи в поезд, а потом – удача! – роскошный проход по платформе Льва Николаевича под руку с Софьей Андреевной: у него палка в левой руке, на голове светлая шляпа, у нее цветы и зонт в правой руке. (Софья Андреевна, как позже выяснится, специально приехала в Крекшино и уговорила мужа сняться вместе, в знак противостояния ненавистному ей Черткову.)

Когда подъехали к Москве, Толстой выглянул: операторы были тут как тут, и стояла огромная толпа народу. Дранков строчил не переставая. С Курского вокзала Москвы Толстой отбывал в Ясную Поляну, о чем в режиме «срочно!» сообщили центральные утренние газеты: это была ценнейшая информация для кинографщиков. Толстого снимали во дворе Хамовнического дома (вынос вещей, посадку в экипажи, выезд за ворота). Перед зданием Курского вокзала шумела двадцатитысячная толпа. Едва экипажи подъехали к вокзалу, раздался восторженный рев, и лошади остановились. Толстой встал и поклонился. Близко стоящие люди обнажили головы, из задних рядов раздалось громкое «Ура!». Толпа плотно стояла вокруг экипажей, так что ехать было невозможно. Тогда Чертков вышел из экипажа и двинулся вперед, рассекая толпу, за ним Лев Николаевич под руку с Софьей Андреевной, вслед остальные. Народ пропустил группу и ринулся следом. Контролеры были отброшены, в дверях началась давка, люди прыгали на перрон через окна, бежали по путям, карабкались на фонарные столбы, чтобы увидеть знаменитого писателя сверху. Когда все отъезжающие зашли в вагон, Чертков предложил Толстому («было бы хорошо!») подойти к окну и попрощаться с народом. Толстой поднялся с готовностью, подошел к окну. В толпе – рев, вверх полетели фуражки, крики: «Тише, тише, он будет говорить!»

Толпа стихла, Толстой поклонился.

– Спасибо. Не ожидал. Я счастлив. Тронут.

И заплакал.

Люди бежали вслед за уходящим поездом, наконец отстали.

Взволнованная Софья Андреевна вымолвила: «Как царей нас провожали, как царей». Толстой ответил: «Ну, если как царей, это не делает нам чести»[239].

На станции Ясенки (ныне Щекино) писатель от волнения потерял сознание.

…Шел сентябрь 1909 года, оставался год до кончины автора «Войны и мира». В свете съемки на Курском вокзале, запечатлевшей моменты великой славы, почета и народной любви, ничего не стоило пресловутое отлучение Толстого от церкви, или точнее, определение церковного ведомства об отпадении писателя от православия. Кинематограф документально показал, что – несмотря на церковно-бюрократические установления – от народа, того, что толпился на Курском вокзале (и толпился бы на любом другом вокзале Российской империи) – Толстой не «отпал» и «отпасть» не мог.

Кинематограф, познакомившийся с Л. Н. Толстым лицом к лицу в документальной съемке, отныне настойчиво будет искать с ним и его творчеством продолжения знакомства. Эти поиски продолжаются вот уже целое столетие, и им не видно конца. А тогда молодой отечественный кинематограф – надо отдать ему должное – очень точно почувствовал, что за Толстым и его миром стоит то самое фундаментальное содержание, которое он пытался найти в жизни и которое уже не могли дать ни аттракционы, ни балаганы, ни трюковые короткометражки, ни тому подобные художества. В Толстом, в самой его феноменальной личности, в его семейной трагедии, в тех чувствах, которые он вызывал у царствующих особ, у представителей духовенства, у разночинной интеллигенции, у студенчества, у простых людей, было что-то настолько масштабное, настолько притягательное, что возможность быть хоть сколько-то причастным к его миру будоражила сознание и побуждала к действию. Толстой – как личность, как художник, как мыслитель – стал первой фигурой, которая еще при жизни примагнитила к себе кинематограф и на которой он пробовал свои творческие усилия.

Кстати, Дранков, снимая в Ясной Поляне, показал Толстому несколько киносюжетов. Кинематограф заинтересовал писателя как техническое средство, позволяющее воспроизводить на экране «живые фотографии», исторические события, природные ландшафты, и вполне оценил его познавательное, просветительское значение, но искусства в нем не увидел. Привезенную Дранковым экранизацию пьесы «Власть тьмы» (П. Чардынин, 1909) Л. Толстой смотреть отказался.

В 1910 году Чертков организовал кинематографическую съемку Толстого, когда писатель гостил у своей дочери Татьяны Львовны Сухотиной в селе Кочеты. Аппарат для съемки, как вспоминал секретарь Толстого В. Ф. Булгаков, был получен от знаменитого американского изобретателя Томаса Эдисона: тот ожидал, что в благодарность ему будут присланы ленты съемки. Снимал служивший у Черткова искусный фотограф, англичанин Томас Тапсель. Лев Николаевич заснят был в саду и на террасе дома, в окружении семьи Сухотиных. Ленты действительно посланы были для проявления в Америку, но, к сожалению, оказались испорченными.

В том же году, осенью, и тоже у Сухотиных, снимал Толстого Дранков. Татьяна Львовна рассказала, что в Тульской губернии сохранились старинные русские костюмы, и предложила Дранкову их запечатлеть. Толстой поддержал идею. По его инициативе был снят старинный крестьянский обряд русской свадьбы при участии крестьян имения. На сеансах присутствовало много крестьян с детьми[240].

Слово секретарю Толстого В. Ф. Булгакову: «Что дает кинематограф дополнительно к тому, что мы знаем о Л. Н. Толстом по фотографиям, снятым Тапселем и известным под названием фотографий Черткова? Кинематограф знакомит нас с отдельными моментами жизни и деятельности Толстого. Запечатлевая его неторопливые, размеренные и по-своему изящные движения, а также позы и жесты писателя, он до известной меры раскрывает перед нами и его умудренное, глубокое внутреннее “я”. Кинематограф, так или иначе, приближает Толстого к зрителю.

В. Г. Чертков в записках “Свидание с Л. Н. Толстым в Кочетах” вспоминал о своем споре со Львом Николаевичем по вопросу о том, нужно ли фотографировать Толстого. Принципиальные основы этого спора остаются теми же и для снимков кинематографических.

Показав (в мае 1910 г.) Черткову свой дневник, где им только что вычеркнуто было замечание о том, что вчерашнее позирование для фотографа ему неприятно, Лев Николаевич добавил: “Это я вычеркнул ради вас”.

Чертков, организовавший фотографирование, спросил:

– Что же вам было неприятно?

– Мысль о распространении моих портретов, – ответил Толстой.

– А не то, что неприятно или надоело самое сниманье?

– Нет, нисколько. А то несвойственное им значение, которое придается моим портретам.

– Это понятно с вашей стороны, – возразил Чертков. – Но мы имеем в виду тех, кому, за невозможностью видеть вас самих, дорого видеть хоть ваше изображение!

– Это только вам кажется, что такие есть, – сказал Толстой. – Мы с вами никогда не согласимся в этом – в том неподобающем значении, которое вы приписываете моей личности.

У В. Г. Черткова были ошибки в суждениях по разным вопросам, но надо сказать, что в данном случае мы стоим именно на его стороне, а не на стороне Л. Н. Толстого. И фото, и кино сделали большое дело, передав потомству дорогой образ писателя»[241].

…Уже через год после съемок триумфа, запечатленного на Курском вокзале Москвы, кинографщикам всех существовавших в то время кинофирм придется взять на объектив скорбные сцены ухода великого человека: встречи с ним сменились прощанием. Сначала репортеры, фотографы и операторы бросились на поиски писателя, когда он тайно ушел из Ясной Поляны. Об этом событии писали все газеты, сколько их тогда было в России. Операторы появились на станции Астапово, едва только в газетах прошла весть о болезни Толстого: пресса настигла его, едва он сошел с поезда и лежал больной в доме начальника станции И. И. Озолина. Здесь, в Астапово, уже был Жорж Мейер с заданием: снимать вокзал, вывеску на вокзале с названием станции, семью Толстого, расположившуюся в вагоне, всех сколько-нибудь узнаваемых лиц, вагоны, в которых они разместились. В дом Озолина Мейера не пустили, но он, отчетливо понимая суть происходящего, снял и сам дом, и окно комнаты, за которым лежал Толстой, снял Софью Андреевну, в шубе и в платке, которая обреченно вглядывалась в это самое окно.

Потом снимал вынос гроба с телом покойного (его несли сыновья писателя) и погрузку гроба в вагон, снимал плачущую, мечущуюся вдову. Вскоре сюда прибыли и Дранков, и Ханжонков[242], и оператор Ханжонкова снимал уже в Ясной Поляне: прибытие тела, толпы народа, лица известных писателей и общественных деятелей, море студенческих фуражек всех образцов, вынос гроба из вагона крестьянами, множество венков, огромный стяг с надписью: «Лев Николаевич Толстой. Память о твоем добре не умрет среди нас, осиротевших крестьян Ясной Поляны», могилу в лесу, коленопреклоненную толпу, гроб на руках студентов…

Скорбные кадры, как ни кощунственно это может прозвучать, стали первым подлинным шедевром отечественного документального кинематографа: до сих пор они демонстрируются во всех биографических картинах о Толстом и его эпохе, делая честь предприимчивости, чутью, сообразительности и мастерству ранних кинографщиков.

Сюжет похорон Толстого пользовался у зрителей колоссальным успехом. В течение первых суток было продано несколько сотен копий. Интерес публики подогревался запретами, которые вводились ретивыми администрациями губерний (Екатеринбург, Николаев, Иваново-Вознесенск, Саратов, Вятка, Вышний Волочёк, Курск, Минск, Архангельск, Астрахань и др.); в иных местах владельцам синематографов еще до появления картины было категорически предписано ее не показывать – «соблазн».

Но те зрители, кому удалось все же посмотреть фильм «Л. Н. Толстой в Астапово», испытали подлинное потрясение. «Москва первой могла увидеть на экране величайшую человеческую трагедию, – писал журнал «Сине-фоно». – Жутко было идти в синематограф. Можно было бояться, что разнообразнейшая публика, которая заполняет залы театра, не сможет выделить снимки астаповских событий и похорон Л. Н. Толстого от остальной программы и зрительный зал все время будет оставаться местом зрелищ. Но перед именем покойного учителя смолкли дурные инстинкты людей. Гробовая тишина водворялась в театре, когда аншлаг оповещал о снимке астаповских событий и похорон. Молча снимали шапки. В некоторых театрах, по желанию публики, показывались картины из жизни великого писателя, а также инсценировки его произведений. Стояли в проходах между стульями…»[243].

Ранний кинематограф – и зарубежный, и российский, – прекрасно понимал значение работы, связанной с памятью о Толстом. Так, итальянская фирма «Чинес» в анонсе к своему фильму о Толстом, выпущенному в 1911 году, писала: «И скоро весь мир увидит на полотне синематографа Льва Николаевича: как он ходил, говорил, работал, отдыхал. В этом есть что-то пророческое. Какое-то проникновение в прошлое, потому что мы видим ушедших из жизни»[244]. Историк раннего отечественного кино С. С. Гинзбург считал, что документальные фильмы о Толстом – это драгоценнейшие кинодокументы дореволюционных лет, представляющие собой выдающуюся историко-культурную ценность[245].

II

…За полгода до кончины Л.Н. принимал у себя писателя Л. Н. Андреева. Среди прочего Толстой спросил гостя о современных литературных критиках. Андреев указал на К. И. Чуковского, который «умеет и смеет касаться тем, до которых не решаются спуститься высокопоставленные критики»[246]. Речь шла об инициативе Чуковского, поднявшего вопрос о специальной драматической литературе для кино[247]. Никто не мог тогда даже представить, что это такое – специальный жанр литературы для экрана. «Как на образец, Андреев указал на статью Чуковского о кинематографе – этом новом “художественном” явлении последних дней, имеющем такое громадное влияние на толпу. Имея в виду именно это влияние, Леонид Николаевич рассказал о своих впечатлениях от русского и заграничного кинематографа; упомянул о своем совете русскому кинематографисту Дранкову устроить конкурс для писателей в целях создания лучшего репертуара. Эта мысль, видимо, понравилась Льву Николаевичу, и несколько раз он возвращался к этой теме, внимательно и подробно расспрашивая»[248].

Толстой, поначалу слушая Андреева с большой долей скептицизма, в конце концов дал себя увлечь горячим призывом: писать для кинематографа.

– Обязательно пишите, Лев Николаевич! – агитировал Андреев. – Ваш авторитет будет иметь огромное значение. Писатели сейчас колеблются, а если начнете вы, то за вами пойдут все.

Андреев увлеченно говорил о неограниченных возможностях вновь возникающего искусства. Он был одним из первых русских писателей, кто увидел в кинематографе новый вид искусства и предсказал ему большое будущее. Позже организовал в Петербурге на квартире драматурга Ф. Н. Фальковского встречу писателей и художников, где обсуждалась возможность их работы для кинематографа[249]. Недостатки кинематографа Андреев видел в крайне низком качестве киносценариев, создаваемых литераторами-ремесленниками. «Кинематограф, – писал Андреев, – наглый пришелец, авантюрист, он обкрадывает театр без толку и без разбору, и берет в общем гуле и то, что ему по плечу, и то, что ему не впору. Кинематограф еще совсем молодой человек, почти мальчик, но тем более угрожающе он может отразиться на задачах театра в будущем. Я считаю кинематограф более важным открытием, чем даже воздухоплавание, порох. Он является началом открытия новой эры, оба они, и кинематограф, и порох, являясь по виду чем-то разрушительным, в конце концов призваны сыграть величайшую роль»[250].

Толстой же, наутро после общения с Андреевым, признался ему, что думал о кинематографе всерьез. «И ночью все просыпался и думал. Я решил написать для кинематографа. Конечно, необходимо, чтобы был чтец, как в Амстердаме, который бы передавал текст. А без текста невозможно»[251].

Толстой, проживи он хоть немного дольше, не уйди он из дома осенью 1910 года и не заболей в дороге, мог бы стать первым сценаристом России, положил бы начало новому жанру: «литературы для кино». Он еще при жизни успел оценить преимущества и возможности нового искусства. Увидев однажды на экране собственное изображение, Лев Николаевич воскликнул: «Ах, если бы я мог теперь видеть отца и мать так, как я вижу самого себя!..»[252]

Понятно, какое значение имело бы в его сценариях СЛОВО («без текста невозможно»!).

Хотя стать сценаристом в буквальном смысле этого понятия Толстой не успел, и жанру «литература для кино» суждено было осуществиться и встать на ноги без его могучего пера, она уже и так существовала. Жизнь Толстого и его романы стали литературной основой для фильмографии кинографщиков всего мира. Вот и Л. Н. Андреев, энтузиаст кинематографа, предвидел рождение кинодокументалистики, которая придет на смену простой «живой фотографии». Он и сам пытался стать пионером в этой области. Пресса сообщала: «Леонид Андреев в сотрудничестве с несколькими литераторами работает над большой вещью для кинематографа “Жизнь Л. Н. Толстого”. Работа эта основывается главным образом на автобиографических произведениях покойного писателя, а также на его письмах, свидетельствах о нем современников и близких людей»[253].

III

Заинтересованность Толстого в кинематографе («живой фотографии») все же сделала свое дело: не успев стать сочинителем литературы для кинематографа, он успел стать зрителем одного из кинематографических сеансов. Это случилось 20 июня 1910 года в Покровской лечебнице села Мещерского Московской губернии (ныне поселок Мещерское Чеховского района Московской области). Толстой гостил у В. Г. Черткова. Отец и сын Чертковы, некоторые друзья Толстого, в том числе и молодой секретарь писателя В. Ф. Булгаков, сопровождали его при посещении лечебницы.

Процитирую фрагмент воспоминаний В. Ф. Булгакова:

«Каков же был по содержанию и как прошел упомянутый кинематографический сеанс? Большой зал. Темные занавеси на окнах. Освещение – электрическими фонарями. В глубине зала большой экран. На скамьях для зрителей – больные: направо – мужчины, налево – женщины. Лев Николаевич с своей “свитой” и с директором лечебницы поместился в дальнем конце зала, за скамьями женщин, на стульях.

Начинается сеанс. Электричество тухнет. Шипит граммофон в качестве музыкального сопровождения. На экране мелькают, одна за другой, короткометражные картины:

“Нерон” – очень примитивно построенная и полная грубой бутафории драма.

Водопад Шафгаузен в Швейцарии – с натуры.

“Красноречие цветка” – преглупая мелодрама.

Похороны английского короля Эдуарда VII – с натуры.

“Удачная экспроприация” – комическая и тоже глупейшая картина.

Зоологический сад в Апвере – с натуры.

Картины были оценены Львом Николаевичем по достоинству. Мелодрама и экспроприация, а также “Нерон” поразили его своей глупостью и бессодержательностью. Похороны короля Эдуарда навели на мысль о том, сколько эта безумная роскошь должна была стоить. Но, между прочим, когда показано было прохождение за гробом кавалерии, впереди которой ехал командир отряда на великолепной лошади, Лев Николаевич добродушно воскликнул:

– Вот бы мне такую лошадку!..

Понравился ему показ зоологического сада.

– Это – настоящий кинематограф, – говорил он, наблюдая за развертыванием этой картины. – Невольно подумаешь, чего только не производит природа!

А увидев заглавие “Обезьяны”, воскликнул:

– А, обезьяны! Это забавно!..

Обезьяны, действительно, были забавны.

Таким образом, документальные фильмы, по-видимому, в первую очередь привлекали внимание Толстого.

Впрочем, он не просмотрел и половины программы, но не потому, чтобы она ему наскучила: он заранее условился с друзьями, что не будет задерживаться в лечебнице, потому что был утомлен некоторыми предыдущими экскурсиями.

Расписавшись, по просьбе врачей, в книге почетных посетителей, Лев Николаевич покинул лечебницу. У него осталось, между прочим, впечатление, что кинематограф “расстраивает больных”.

– Кинематограф быстро приедается. Да и все движения выходят в нем ненатурально.

Конечно, это было справедливо лишь по отношению к кинематографу на заре его развития.

С другой стороны, в записках А. Б. Гольденвейзера “Вблизи Толстого” значится, что, по мнению Льва Николаевича, кинематографом “можно было бы воспользоваться с хорошей целью”. В некоторых случаях, по словам Толстого, кинематограф мог бы быть “полезнее книги”»[254].

По свидетельству ближайших сотрудников Л. Н. Толстого, он был горячим сторонником документального кино. Н. Н. Гусев, бывший секретарь писателя, приводит следующее замечание Льва Николаевича: «Необходимо, чтобы синематограф запечатлевал русскую действительность в самых разнообразных ее проявлениях. Русская жизнь должна при этом воспроизводиться так, как она есть, не следует гоняться за выдуманными сюжетами». «В особенности же, – продолжает Гусев, – Лев Николаевич был увлечен общедоступностью кинематографа: “Ведь это понятно огромным массам, притом всех народов”».

IV

Очень скоро после кончины Толстого вступил в игру «с хорошей целью» художественный кинематограф. Речь пойдет о короткометражной (800 м., 31 мин.) картине Якова Протазанова и Елизаветы Тиман в жанре биографической драмы «Уход великого старца» (1912), где Л. Н. Толстого в роковой момент его жизни сыграл Владимир Шатерников, актер, закончивший Московское филармоническое училище, служивший с 1901 года в Московском Художественном театре и успевший сняться в нескольких короткометражных фильмах («Бахчисарайский фонтан», реж. Я. Протазанов, 1909; «Каширская тишина», реж. В. Кривцов, 1911; «Песня каторжанина», реж. Я. Протазанов, 1911). Фильмы не сохранились.

Я. А. Протазанов, сын купца, имевший за плечами только коммерческое училище, несколько лет жизни в Европе и быстро менявшиеся профессии, прибился в 1906 году к московской кинофирме «Глория» в качестве помощника режиссера и вскоре стал сам снимать фильмы (всего их за 34 года работы будет 114). О первых картинах («Песня каторжанина», «Песнь о вещем Олеге», «Анфиса») критика того времени писала с сочувствием. Так, в связи с «Песней о вещем Олеге» отмечались присущая пушкинскому стиху тональность, любовное отношение к русской истории, мастерство в сцене смерти Олега, снятой против солнца, выразительный поэтический пейзаж с залитыми светом березками.

Изучая фильмографию Протазанова, начинаешь понимать, почему молодой и малоопытный режиссер пошел по пути, по которому пошли первопроходцы-документалисты: только прикасаясь к великим именам русских писателей, можно было сделать себе имя. Этот путь был открыт Дранковым, Мейером, Ханжонковым: Лев Николаевич Толстой – его судьба, его герои, его сочинения.

Работа Протазанова была уникальна по многим критериям. Впервые осуществлялась попытка осмыслить личную трагедию великого русского писателя, которая была свежей травмой, даже раной и российского общества, и русского читателя, и семьи автора «Войны и мира». Впервые был взят за основу жанр биографической драмы, отнесенной к личности огромной национальной, если не сказать мировой, величины. Впервые биографическая драма недавно ушедшего (всего два года назад!) писателя рассматривалась в присутствии, «на глазах», его вдовы, сыновей и дочерей, соратников-толстовцев. Впервые в картине артисты (американка Мюриэль Хардинг, выступавшая под псевдонимом Ольги Волковой, исполнила роль С. А. Толстой; Елизавета Тиман, второй режиссер картины, снялась в роли дочери писателя Александры Львовны Толстой; Михаил Тамаров[255] – В. Г. Чертков) играли таких исторических персонажей, которые продолжали жить и находились в полном здравии[256] и могли высказать свои суждения по поводу концепции картины, ее содержания, сюжетных ходов и трактовки образов.

«Не ищите в этой ленте никаких модных теперь трюков, – писал «Сине-фоно», – ни бьющего на нервы сюжета. Здесь сама простота как в сюжете, так и в действии, но самая простота того, что происходит на экране, уже есть мировая трагедия и вызывает в зрителе тихие, но горячие слезы, заполняет душу чем-то теплым, но вместе с тем кротким, ясным…»[257]

Нам неизвестно, консультировались ли режиссеры с кем-либо из семьи или ближнего круга Л. Н. Толстого, с его будущими биографами, а также с кем-либо из участников драмы – с С. А. Толстой, А. Л. Толстой, В. Г. Чертковым. А ведь именно эти трое (и еще его яснополянский доктор, простые мужики и бабы) окружали Л. Н. Толстого незадолго и в момент его ухода из дома и кончины. Совершенно очевидно, однако, что в картине преобладает одна точка зрения на события, одна жесткая, в сущности «чертковская» концепция бегства Толстого из Ясной Поляны.

Обратимся к фактуре картины, которая, к счастью, сохранилась[258]. Немая, черно-белая игровая лента нагружена титрами, которые направляют действие и комментируют его. Первая сцена открывается титром: «Л. Толстой и “главный” толстовец Чертков». Друзья прогуливаются по аллеям яснополянского парка и о чем-то оживленно беседуют. К ним, сообщает следующая надпись, приходят трое мужиков с просьбой уступить им земли, и в фильме эта сцена выглядит весьма выразительно: крестьяне снимают перед барином шапки, машут руками и что-то бурно обсуждают.

– Гони вон, – гневно реагирует Софья Андреевна на просьбу мужиков, – я не могу позволить разорять семью (титр).

Лицо ее искажено, она полна решимости осуществить задуманное. Ей пытаются что-то объяснить и дочь, Александра Львовна, и муж, Лев Николаевич, и Чертков, но она сурова и непреклонна. Обескураженный и опечаленный Толстой выходит к крестьянам.

– Не хозяин я, – с виноватым видом объясняет Толстой мужикам решение жены. – Земля принадлежит графине (титр).

Крестьяне вроде и понимают, кланяются, сочувствуют барину, отходят, совещаются между собой, затем вынимают кошелек и начинают отсчитывать бумажки. К ним возвращается Толстой.

– Отдайте, барин, деньги графине (титр).

Толстой смущается, отнекивается, но деньги (стопку купюр) берет, пересчитывает, слюнявя палец, и уносит в дом.

– Когда просят уступки – так не хозяин. А когда деньги дают – берет… (титр), – судачат крестьяне и в сердцах уходят восвояси.

Толстому мучительно неприятна вся эта сцена, но он виновато приносит деньги графине, а та алчно выхватывает купюры из рук мужа, пересчитывает и прячет в ридикюль. Толстой пытается что-то объяснять жене, стоит перед ней на коленях, плачет, умоляет…

Следующая сцена (Толстой и Чертков) должна раскрыть истинные чувства писателя. Надпись сообщает смысл переживаемого:

– Всё мучительнее и мучительнее: неправда безумной роскоши среди недолжной нищеты, нужды…

Чертков понимает своего друга как никто и намерен разделить с ним его тайный план. Оседлана лошадь, Толстой собирается куда-то ехать верхом, но Софья Андреевна, предчувствуя недоброе, прибегает к крыльцу и умоляет мужа остаться. Мольбы, однако, не подействовали.

Титр сообщает:

– В тайне от Софьи Андреевны. Составление завещания.

На опушке леса Толстой, сидя на пеньке, подписывает документ: с ним Чертков и еще трое свидетелей; один из них все время оглядывается – как бы тайна не была раскрыта. Затем все присутствующие расписываются как свидетели. Содержание завещания может взорвать мир в семье.

Титр: «Доходы от моих книг пусть пойдут на общую пользу. Редактором и издателем всех моих сочинений назначаю Черткова».

Заговорщики пожимают друг другу руки и расходятся. В кабинете Толстой передает рукопись нового сочинения Черткову. Входит Софья Андреевна, целует мужа в лоб, однако, увидев Черткова с исписанными листами, пытается вырвать их, показывая жестами, что все написанное Толстым принадлежит ей и никому больше. Расстроенного и огорченного писателя утешает дочь.

И вот кульминация семейного разлада, ставшего, по версии картины, причиной тяжелых последствий для Толстого и его близких. К писателю обратилась молодая крестьянка-вдова с маленькой дочерью, из бедных, с просьбой разрешить ей собирать хворост в лесу. Толстой приласкал девочку и, разумеется, разрешил. Но не тут-то было. Титр сообщает: «Нанятые Софьей Андреевной горцы охраняют лес». Происходит безобразная, жестокая сцена: на глазах ребенка к вдове подъезжает верхом на лошади свирепый горец в белой черкеске и, спешившись, хватает женщину за плечи и начинает стегать ее вожжами куда ни попадя, а затем, продолжая стегать, волоком тащит к дому. Расправа длилась бы дольше, но тут появляется Толстой и буквально вырывает женщину из рук озверевшего охранника. Крестьянка на коленях умоляет Толстого спасти ее. Он зовет на помощь дочь: «Сашенька, поди сюда, помоги мне» (титр). Появляется Александра Львовна и домашний доктор, они вытирают вдове кровь с лица, бинтуют голову…

Надпись «Мрачное состояние духа писателя перед совершившейся трагедией» – вполне красноречива. Толстой в отчаянии. Он мечется по кабинету и его намерения более чем ясны. Найдя веревку, он скручивает из нее петлю, привязывает ее к потолочному крюку и садится писать предсмертную записку. Закончив, вдруг видит перед собой любимую сестру Марию Николаевну, монахиню, которая будто бы появилась здесь, чтобы удержать брата от рокового шага. Она (видение) умоляет его оставить задуманное, ссылается на высшие силы. Мольбы действуют, Толстой пребывает в прострации, но живой. С потолка свисает петля, которую видит его дочь, – повинуясь дурному предчувствию, она пришла проведать отца. Саша и укоряет, и умоляет, и окончательно отговаривает отца от самоубийства. Принято совместное решение покинуть усадьбу навсегда.

Надпись свидетельствует: «Душевный перелом и уход из Ясной Поляны». Александра Львовна и домашний доктор сами собрали Льва Николаевича, и в коляске, вместе с доктором и кучером, Толстой выезжает предрассветным осенним утром из имения. На выезде коляска остановилась, беженец привстал, оглянулся, осмотрелся, попрощался, и путники двинулись дальше.

Тем временем Софья Андреевна обнаруживает отсутствие мужа в доме. Дочь подает ей записку: «Делаю то, что обыкновенно делает старик моего возраста: уходит из мирской жизни, чтобы жить в уединении, в тиши». В истерике она рвет записку мужа и швыряет ее на пол, затем, ломая руки, в ночном пеньюаре выбегает из дома. Два титра сопровождают ее хаотичные движения: «Симулирование Софьей Андреевной самоубийства» и пресловутое «Графиня с переменившимся лицом бежит к пруду»[259]. За ней бегут домашние и обнаруживают ее на берегу, у самый воды, где она, упав в обморок, едва намочила ноги. Дочь и прислуга ее поднимают и ведут в дом. Попытка не удалась.

А Толстой едет из Ясной Поляны в Шамордин монастырь, к сестре Марии Николаевне. Он исповедуется перед ней – рассказывает о своей школе, о занятиях с крестьянскими ребятишками, о том, как ловко и с какой радостью брался сапожничать, ходил на пастбище и пас коров, и о том, как тяжело ему жить дома, среди чуждой семьи, которая не хочет его понять.

Приезжает Александра Львовна, и они с отцом пускаются в путь, в неизвестность. Титр сообщает грустную новость: «31 октября 1910 года тяжело больной Толстой нашел приют у начальника станции Астапово». Следом приезжает Софья Андреевна, приходит к дому, куда ее не пускают, и заглядывает в окно (такой документальный кадр, снятый Ж. Мейером, уже существовал). Кадр скорбный и щемящий, тем более что у постели Толстого – плачущая дочь и доктора, которые беспомощно разводят руками: сделать уже ничего нельзя. «Вот и конец! И ничего!» – произносит умирающий Толстой (титр).

Вбежавшая в комнату, где лежит Лев Николаевич, Софья Андреевна застает его при последнем издыхании: едва приподнявшись на подушке и погладив ей волосы, он опускается на постель замертво.

В картине был показан и документальный кадр: Л. Толстой на смертном одре – в той самой комнате, в доме начальника станции Астапово. Картина заканчивается символично: черные клочья туч и среди них Некто величественный, в белых одеждах, раскрывает объятия Своему сыну, и тот склоняется Отцу на грудь. Конец.

Фильм, несомненно, должен был произвести сильное впечатление. Тем более что он оказался первым «полочным» фильмом в истории русского кино: семья Толстого запретила картину для публичных просмотров на всей территории Российской империи. Хроника последних дней жизни писателя, снятая в формате как бы документального кино, наделала много шума при выходе фильма. Запрет семьи был более чем понятен: главной виновницей семейной трагедии выставлялась, причем в самой резкой и нелицеприятной форме, вдова писателя, мать его тринадцати детей, Софья Андреевна Толстая. Фильм звучал как обвинение хозяйки Ясной Поляны в жестокости по отношению к своим крестьянам, в чрезмерной жадности, алчности и корысти. По фильму, это она и только она, жена великого писателя, довела своего мужа до трагического исхода.

Перед зрителем столетней давности, равно как и перед современным зрителем, закономерно встают вопросы: насколько соответствовала реальности показанная в фильме картина семейного разлада, насколько создатели ленты были точны в целом и частном. Есть и другие вопросы: имеет ли право художественная лента вторгаться в частную жизнь – судить-рядить о живых людях, выносить им моральный приговор, вставать на какую-то одну сторону их семейного конфликта. «Уход великого старца» стал первым фильмом Я. А. Протазанова в жанре биографической драмы, первым же в освоении материала, связанного с жизнью и творчеством Толстого – будут еще немые «Дьявол» (1914), «Война и мир» (1915), «Семейное счастье» (1916), «Отец Сергий» (1918). Сохранился только «Отец Сергий», который и поныне считается шедевром Протазанова (из сотни фильмов, немых и звуковых, сделанных Протазановым-режиссером, немых сохранились считанные единицы)[260].

Нет сомнения, что «Уход великого старца» снимался без оглядки – и на цензуру, и на семью Толстого, и на общественное мнение; конструировался бесстрашно и, скорее всего, был рассчитан на скандал и общественное негодование. Фильм был, как уже мы отметили, запрещен к показу в Российской империи, но нельзя не сказать о его верности фактуре по многим позициям. Приведу обширный фрагмент из книги П. И. Бирюкова, первого биографа Л. Н. Толстого, свидетеля яснополянской жизни тех роковых лет:

«Утром 30 июля [1910] я со своей семьей приехал в Ясную Поляну и прогостил там шесть дней. Я застал в Ясной Поляне ужасную атмосферу… Время было тяжелое. С.А. в истерических припадках безумной ревности мучила Л. Н-ча. Предметом ревности был Чертков. Основанием для ревности было возрастающее, как ей казалось, влияние Черткова на Л. Н-ча. А так как все предполагали, что влияние Черткова должно принести и материальные невыгоды для семьи, то это влияние вызывало во многих членах семьи чувство враждебное к Черткову, близкое к ненависти, хотя и в разной степени. И у С.А. эта ненависть достигла высшей степени и приняла болезненную, безумную форму. Всякому приезжему, с разной степенью подробностей, С.А. жаловалась на свое бедственное положение и с цинической откровенностью рассказывала о всех перипетиях своей ревности, о всех фактах; большею частью существовавших лишь в ее воображении, которые, по ее мнению, оправдывали ее ревность…

В это время, т. е. осенью 1910 года, эта враждебность проявлялась с особенною страстною, болезненною силою. С.А. встретила меня с семьей с особенным радушием, как будто она искала во мне союзника в своей борьбе против Л. Н-ча, Алекс<андры> Льв<овны> и Черткова.

Надежду на это давало ей то некоторое сочувствие к ее действительно трудному положению, которое она заметила во мне и которое я выказывал ей раньше. А также то иногда критическое отношение, которое во мне проявлялось по отношению к моему другу Черткову, которого я безмерно уважал и искренно любил, но иногда расходился с ним в применении наших однородных мыслей. Мне было жалко видеть, как он, казалось мне, подчинял себе Л. Н-ча, заставляя его иногда совершать поступки, как будто несогласные с его образом мыслей. Л. Н-ч, искренно любивший Черткова, казалось мне, тяготился этой опекой, но подчинялся ей безусловно, так как она совершалась во имя самых дорогих ему принципов. Быть может, этим моим отношением к Черткову руководило и дурное чувство ревности ко Л. Н-чу.

Обитатели Ясной Поляны переживали тогда тяжелое время. Приезжие туда получали впечатление какой-то борьбы двух партий; одна, во главе которой стоял Чертков, имела в Ясной Поляне своих приверженцев в лице Александры Львовны и Варвары Михайловны [В. М. Феокритова – подруга Александры Львовны, машинистка], и другая партия – С.А. и ее сыновей. Татьяна Львовна, мало бывавшая в Ясной, стояла несколько в стороне и могла бы быть хорошей посредницей между ними, если бы обстоятельства этому благоприятствовали. Я также не примыкал всецело ни к той, ни к другой партии, так как ясно сознавал неправоту обеих. А так как обе партии считали меня близким себе человеком, то мое неполное сочувствие их поведению объясняли моей неискренностью, двуличием, желанием получить что-то с обеих сторон, и это доставляло мне много страданий и оскорблений, которые я старался молча переносить, будучи уверен, что мною руководит любовь к истине.

Мой приезд оживил надежды обеих партий; во мне надеялись видеть посредника-миротворца. Но я не оправдал их ожиданий, и, кажется, с моим приездом борьба еще обострилась, так как я внес в нее еще свой, личный элемент.

Лев Николаевич, конечно, стоял выше этой борьбы и, будучи духовно, идейно на стороне Черткова, сознавал в то же время ясно свои обязанности к Софье Андреевне, старался смягчить проявления ее болезненной страсти и нередко проявлял к ней нежность и заботливость. К сожалению, в окружающих его людях он не встречал поддержки этому любовному настроению.

Таково было положение, когда я приехал в Ясную. С.А. очень этому обрадовалась и на другой же день зазвала меня к себе в комнату и в почти часовой беседе излила мне всю свою наболевшую душу. Трудно, конечно, передать эту беседу: это был страстный вопль, призыв на помощь, отчаянный, безнадежный призыв, так как она сама чувствовала, что я лично ничего не мог сделать. Она заявила мне, что очень несчастна, что Чертков отнял у нее Л. Н-ча.

Невозможно передать содержание всего этого безумного бреда. Возражать было, конечно, нельзя. А молчание казалось ей согласием. Интерес, который я проявил к новым сведениям, сообщенным мне ею, дававшим мне как биографу новый психологический материал, показался ей некоторого рода сочувствием или одобрением с моей стороны.

Она читала мне письмо Л. Н-ча к ней, написанное в июле [1910] и представляющее некоторую попытку установить modus vivendi при настоящих тяжелых обстоятельствах. И много еще другого говорила она при том, чего я уже не припомню. Когда она кончила весь свой рассказ, она заключила его таким вопросом: “Понимаете ли вы меня?” Я ответил искренно: “Да, понимаю”. “И не осуждаете?” – спросила она уже смелее. “И не осуждаю”, – ответил я, отчасти подкупленный страстностью ее изложения, отчасти сознавая невозможность какого-либо логического возражения, так как передо мной был, очевидно, человек, одержимый болезненной манией. Этого моего отношения было достаточно для того, чтобы счесть меня вполне солидарным со всеми ее бреднями»[261].

Читая строки книги первого биографа Толстого, лучше понимаешь сущность скандального эффекта картины «Уход великого старца»: биограф П. И. Бирюков не примыкал всецело ни к той, ни к другой партии, так как ясно сознавал неправоту обеих.

А вот свидетельство секретаря Толстого В. Ф. Булгакова: «30 июля 1910 года, за три месяца и одну неделю до смерти, Л. Н. Толстой вносит в “Дневник для одного себя” простые и ясные слова, которых “чертковцам” не удастся выжечь и каленым железом: “ЧЕРТКОВ ВОВЛЕК МЕНЯ В БОРЬБУ, И БОРЬБА ЭТА ОЧЕНЬ И ТЯЖЕЛА, И ПРОТИВНА МНЕ”. И что же? Оказывается, еще в 1906 году Толстой заявил то же самое и почти в тех же словах и при том – в письме своему другу: “Мне чувствуется втягивание меня в неприязненность, в делание чего-то, что может вызвать зло”.

Характерно также: Толстой отмечает в письме 1904 года, что ему будто бы не неприятно, что “дело идет о его смерти”, т. е., что ведутся разговоры и строятся планы о том, кто сменит его на посту хозяина всех его бумаг. Будь Чертков хоть немного более чутким и, если можно так выразиться, “незаинтересованным” лично человеком, он и в этой фразе почувствовал бы деликатный намек на неловкость постоянно подымать вопрос о том, как он, Чертков, будет распоряжаться делами писателя после его смерти. Но кажется, что для соображения о причиняемой Льву Николаевичу неприятности ближайший друг его, увлеченный блестящими издательскими перспективами, был глух и нем. Чертков был непреложно убежден, что он переживет Толстого, и снова и снова смело говорил с ним о том, как он будет распоряжаться его писаниями после его смерти.

Недоразумения продолжались. В 1909 г. Толстой опять писал Черткову: “Получил, милый друг, ваше разочаровавшее меня во всех отношениях письмо… Разочаровало и даже неприятно было о моих писаньях до от какого-то года. Провались все эти писанья к дьяволу, только бы не вызывали они недобрых чувств”»[262].

Режиссер картины Я. А. Протазанов, при всем своем большом таланте и тонком художественном чутье, примкнул к партии Черткова всецело, не осознавая ее даже и частичной неправоты. Толстой понимал свои обязанности по отношению к Софье Андреевне, старался смягчить проявления ее болезненной страсти (доктора даже ставили ей диагноз «паранойя») и нередко проявлял к ней нежность и заботливость. «К сожалению, в окружающих его людях он не встречал поддержки этому любовному настроению», – пишет биограф: то же самое можно сказать и в связи с настроением картины: слишком прямолинейно показано поведение Софьи Андреевны, слишком категорично выстраивается линия противостояния в семье Толстых.

«Особая осторожность заставляет меня воздержаться от оценки некоторых фактов, и я ограничусь последовательным изложением того, что известно мне, предоставляя читателю делать свои заключения и оценки. Торопиться с этим не надо. Время отсеет правду»[263], – писал П. И. Бирюков в финальных главах книги. Протазанов такой осторожности проявить не захотел. Напротив: преследуя, быть может, интересы кинематографа и заботясь о выразительности киноязыка (острая коллизия, ярко выраженный семейный конфликт), режиссер ужесточает картину событий, нанизывает специальные «горячие» эпизоды: невероятная грубость хозяйки имения к мужикам, пришедшим просить землю, алчность к деньгам, отчасти даже лицемерие самого Толстого, не брезгующего мужицкими рублями, свирепость наемных горцев, охраняющих по приказу хозяйки лес, избиение вдовы. Все это рисует Софью Андреевну как женщину жестокую и беспощадную к «малым сим». Неважно, что ни один из первых биографов Толстого или членов его семьи не наблюдал подобных сцен. Фильм хотел вызвать однозначное отношение к участникам семейной трагедии, потому он вписывает в хронику драмы те штрихи и оттенки, которые служат заданной цели.

Меж тем в книге «Моя жизнь» Софья Андреевна писала: «Он ждал от меня, бедный, милый муж мой, того духовного единения, которое было почти невозможно при моей материальной жизни и заботах, от которых уйти было невозможно и некуда. Я не сумела бы разделить его духовную жизнь на словах, а провести ее в жизнь, сломить ее, волоча за собой целую большую семью, было немыслимо, да и непосильно»[264].

Здесь уместно сказать и об отношении Толстого к своим прижизненным биографиям. Снова цитирую книгу С. А. Толстой: «Недавно (теперь июнь 1906 года) Лев Николаевич мне говорил по поводу писания Бирюковым его биографии:

– Мне неприятно читать ее; это одна миллионная часть того, что я пережил. И все так у него ничтожно, случайно. Очень важное не сказано, не известно, а мелочи, случайно им пойманные, – описаны. Все несоразмерно»[265].

Можно представить, как бы отнесся Толстой к картине Протазанова…

Фильм «Уход великого старца» слышит как бы только одну сторону и совершенно глух к другой. А ведь Софье Андреевне, матери тринадцати детей, пятеро из которых умерли в детстве, предстояло горестно пережить мужа, похоронить взрослого сына, девять лет вдовствовать в яснополянском доме, застать революцию и Гражданскую войну, когда этот дом был освещен единственной керосиновой лампой и когда, фактически голодая, она должна была подбирать оставшийся на полях картофель, довольствоваться темными макаронами и цикорным кофе… Кроме того, вдова Толстого сделала все от нее зависящее, чтобы сохранить дом и усадьбу от разорения и не допустить ее продажу в частные руки. Из «Яснополянских записок» врача семьи Толстого Д. П. Маковицкого известно, что той роковой осенью, едва выехав из Ясной Поляны, по дороге к станции, Толстой сказал после долгого молчания: «Что 1 теперь Софья Андреевна, жалко ее»[266]. У него не было ожесточения к жене, не было желания осудить ее. И всю последнюю неделю жизни мысль о ней тревожила Толстого. Дежурившая возле отца в последний день его жизни дочь Татьяна Львовна вспоминала, как он, подозвав ее, сказал: «Многое падает на Соню. Мы плохо распорядились». Сказав это, он потерял сознание.

Владимир Шатерников мастерски передал образ писателя, его походку, манеру держаться и разговаривать. Сыновья Толстого, смотревшие картину, не могли отличить Толстого-Шатерникова от самого Толстого. (Для создания портретного сходства был приглашен скульптор Иван Кавалеридзе. Он лепил из гуммоза надбровные дуги, мышцы лица, а опытный гример прилаживал все это на лицо актера. Гримирование длилось долго, но сходство получалось поразительное.)

Об «Уходе великого старца», первой в России кинобиографии, касающейся самого трагического эпизода жизни Л. Н. Толстого, можно сказать так: в этой картине много правды, но далеко не вся правда. А значит правда, которая перемешана с нарочитым вымыслом, искажает жизнь и уход из жизни великого человека.

Картина, как уже было сказано, не увидела света. Законченную ленту показали цензору и семье писателя, но по настоянию Софьи Андреевны фильм был запрещен к показу. Другие члены семьи настаивали на снятии с него запрещения при условии, что будут вырезаны отдельные кадры – например, сцены покушения Толстого на самоубийство. Слухи о законченной картине и ее запрете проникли в прессу, был поднят шум, раздавались голоса как за показ картины, так и против него. Мотивы запрета (оскорбительный тон в отношении вдовы, клевета на нее и на других участников драмы) были более или менее понятны, но вот что писала, например, газета «Утро России»: «Протестовать против того, чтобы интимная жизнь Льва Николаевича сделалась достоянием общества, как раз менее всех имеет право С. А. Толстая, та самая Толстая, которая собственноручно продала одной газете свои воспоминания об интимнейших подробностях своей жизни с Львом Николаевичем, воспоминания, посвященные 50-летию их свадьбы»[267].

С концепцией картины спорило «Русское Слово»: «Воспроизведены совершенно неправдоподобные сцены, а те, которые правдоподобны, в большинстве случаев представлены в диком и лживом освещении. Гр. С. А. Толстая, В. Г. Чертков и другие лица, близкие к Льву Николаевичу, были воспроизведены на экране в карикатурных и оскорбительных для них положениях»[268].

Здесь уместно привести высказывание сына писателя, Льва Львовича Толстого. «К сожалению, приходится констатировать, что циркулирующие в городе слухи о возмутительном надругательстве над именем моего покойного отца – чистейшая правда. Я своими глазами видел всю эту безобразную картину от начала до конца и, конечно, приложил все усилия к тому, чтобы она не увидела света. В России картина демонстрироваться не будет. Это я могу сказать с уверенностью»[269]. Итог полемике подвел «Вестник кинематографии»: «Неужели же идеал кинематографии и высшее напряжение ее интересов в том и заключается, чтобы показать, как Лев Николаевич готовит из полотенца петлю, зацепляет его за крюк и (нам стыдно писать это!) просовывает в эту петлю свою голову, или как Софья Андреевна бежит к пруду с намерением утопиться и затем падает на землю, дрыгая ногами? Неужели творчество для экрана заключается в том, чтобы изображать заведомо ложную сцену свидания Софьи Андреевны с умирающим Львом Николаевичем, который благословляет и целует ее, и для осуществления подобной сцены самого дурного “кинематографического” тона рядить актера под великого писателя, для большого сходства наклеивая на собственный его нос второй нос из гуммозного пластыря? Именно в силу того, что наш журнал всегда старается служить идее, а не “узкокоммерческим интересам” кинематографии, он и не мог иначе откликнуться на явления, подобные “сорокатысячным” фильмам»[270].

Права на показ фильма, запрещенного в России, выкупила ростовская прокатная фирма за 40 тысяч рублей. Его стали широко показывать за рубежом; весь дубляж сводился только к переводу титров, коммерческая выгода была обеспечена.

И все же при всех своих прямолинейностях и категоричностях история, рассказанная в «Уходе великого старца», сделала главное дело.

Первое: она погрузила зрителя в мир сложных судеб и трагических семейных конфликтов русской литературной семьи и показала важность биографической составляющей при изучении личности писателя.

Второе: она заразила читателей важнейшей культурной проблематикой – связанной как с экранизациями, так и с биографическим жанром в кино: проблемой верности первоисточнику, проблемой границы интерпретации, проблемой дозволенного и недозволенного в искусстве.

Третье: она поставила вопрос о временной дистанции: как скоро после ухода человека, ухода трагического, осложненного тяжелыми семейными обстоятельствами, художественный кинематограф может вторгаться в жизнь семьи ушедшего, его детей, родных и близких. Сколько должно пройти времени – 25, 50, 70 лет, прежде чем кинокамера обнаружит свое настойчивое присутствие в домах и жизнях интересующих ее реальных людей? Подчеркну особо: именно камера художественного кинематографа, который – по определению – имеет право на вымысел и фантазию.

Четвертое: она озадачила кинематограф вопросом – позволено ли ему в целях бо́льшей выразительности и ради бо́льшего эффекта сочинять «отягчающие» или «облегчительные» эпизоды, которых не было в жизни его биографических героев, но которые нужны ему для пущей занимательности и напряженности?

Пятое: она вынудила художественный (да, пожалуй, и документальный) кинематограф задуматься – как при вторжении камеры в тайны семьи обстоит дело с правами этой семьи на свою неприкосновенность и с возможностями этой семьи на защиту своей неприкосновенности?

Наконец, шестое: она выдвинула на первый план принципы деликатности, тактичности, тонкости, осторожности, с которыми обязательно должен подходить художественный кинематограф к «живому» материалу.

V

Спустя год, в 1913-м, Владимир Иванович Шатерников еще раз сыграл в немом биографическом короткометражном (715 м.) фильме Я. Протазанова – «Как хороши, как свежи были розы». Фильм был посвящен И. С. Тургеневу и приурочен к 30-летию со дня его смерти.

В кинобиографии Тургенева ряд сцен шли последовательно: детские впечатления писателя, первая любовь, встреча с Полиной Виардо, встреча с Некрасовым, ссора с Толстым, прощание с Россией, предсмертное письмо к Толстому и смерть. По мнению критики, «повседневная жизнь наших великих художников еще мало изучена и бедна деталями, но и такая она производит сильное впечатление»[271].

Хочется поверить безымянному критику на слово – фильм о Тургеневе не сохранился, информации о нем, фотографий, высказываний очевидцев, зрителей и рецензентов найти не удалось. Можно лишь заметить, что биографический жанр на какое-то время был отодвинут на задний план и достался далекой перспективе.

В течение пяти лет, с 1909 по 1914 годы экранизируются почти все пьесы, которые шли в это время на столичных сценах: «Власть тьмы», «Первый винокур, или Как чертенок краюшку заслужил» и «Живой труп» Л. Н. Толстого, лермонтовский «Маскарад», «Смерть Ивана Грозного» и «Царь Федор Иоаннович» А. К. Толстого, «На бойком месте», «Бесприданница», «Бедность не порок», «Гроза» и другие пьесы А. Н. Островского, «Женитьба» Н. В. Гоголя, «Нахлебники» И. С. Тургенева, «Анфиса» и «Дни нашей жизни» Л. Н. Андреева.

Экранизируются также либретто популярных опер и балетов: «Русалки», «Евгения Онегина», «Пиковой дамы», «Демона», «Дубровского», «Жизни за царя», «Мазепы», «Вражьей силы», оперетты «Наталка-Полтавка», балета «Коппелия».

Поскольку число спектаклей, из которых можно было заимствовать готовые сцены для кинопостановок, оказалось ограниченным, пришлось параллельно с экранизацией драматических произведений заняться переложением для экрана произведений других литературных жанров.

Прежде всего широко использовались классики русской литературы. Экранизируются: Пушкин («Цыгане», «Кавказский пленник», «Братья разбойники», «Сказка о рыбаке и рыбке», «Песня о вещем Олеге», «Домик в Коломне»), Лермонтов («Бела», «Боярин Орша», «Песня про купца Калашникова», «Вадим»), Гоголь («Мертвые души», «Тарас Бульба», «Страшная месть», «Ночь под Рождество», «Вий»), Л. Толстой («Анна Каренина», «Крейцерова соната», «Фальшивый купон», «От ней все качества»), Достоевский («Преступление и наказание», «Идиот»), Гончаров («Обрыв»), Чехов («Палата № 6», «Драма на охоте», «Роман с контрабасом»), Некрасов («Коробейники», «Лихач Кудрявич»), Шевченко («Катерина») и многие другие. Некоторые произведения были экранизированы двумя фирмами: «Тарас Бульба» – Дранковым и Пате; «Обрыв» – Ханжонковым и фирмой «Дранков и Талдыкин»; «Сказка о рыбаке и рыбке» – Пате и Ханжонковым[272].

«За какие-нибудь 8–10 лет существования, – говорил Леонид Андреев о русском кинематографе, – он пожрал всех авторов, которые до него писали, объел всю литературу – Данте, Шекспира, Гоголя, Достоевского, даже Анатолия Каменского. Ни одна дымовая печь не пожирает столько дров, сколько хватает, лопает вещей кинематограф. Это бездонная яма, в которую проваливается все»[273].

Хотя до Шекспира и Данте руки русских кинопромышленников не доходили, тотальная эксплуатация литературной классики действительно напоминала бездонную яму, в которой проваливается всё. В понятие «всё» входили к тому же и многочисленные исторические фильмы – «Ермак Тимофеевич – покоритель Сибири», «Эпизод из жизни Дмитрия Донского», «Марфа Посадница», «Петр Великий», «Запорожская Сечь», «Наполеон в России», «Воцарение дома Романовых», «Покорение Кавказа», «Оборона Севастополя», «1812 год»; историко-биографические фильмы: «Ломоносов», «Жизнь и смерть А. С. Пушкина» и др.

Анализируя русскую школу экранизаций, известный историк кино недавно ушедшая Н. М. Зоркая писала – как об одном из общих мест – что именно на путях экранизации были завоеваны первые принципиальные успехи чисто экранной выразительности. При этом в России, как и повсюду, солидное имя классика литературы «чаще всего выполняло роль рекламы для несолидного нового зрелища. Название литературного источника, уважаемое имя писателя не гарантировали ни высокого качества, ни коммерческого успеха»[274].

Нет никакого сомнения, что в пристрастии кинофирм к экранизациям преобладал коммерческий интерес – имена писателей-классиков, названия общеизвестных романов и пьес, популярные образы героев произведений служили лучшей рекламой картинам и обеспечивали их прежде всего коммерческий успех. Нет никакого сомнения и в том, что экранизации первоначального кинематографа были весьма далеки от своих литературных первоисточников. Об адекватном или хотя бы близком к подлиннику киновыражении литературного произведения режиссеры в те поры не задумывались: в лучшем случае это были иллюстрации, воспроизводившие наиболее яркие эпизоды литературного произведения.

Л. Н. Толстой еще был жив, когда немой кинематограф взялся за экранизацию его сочинений. Первой ласточкой оказалась драма из крестьянского быта «Власть тьмы» (1886, подзаголовок «Коготок увяз, всей птичке пропасть»). В основу пьесы было положено уголовное дело тульского крестьянина, которого писатель посетил в тюрьме. Толстой рассказывал: «Фабула “Власти тьмы” почти целиком взята мною из подлинного уголовного дела, рассматривавшегося в Тульском окружном суде… В деле этом имелось именно такое же, как приведено и во “Власти тьмы”, убийство ребенка, прижитого от падчерицы, причем виновник убийства точно так же каялся всенародно на свадьбе этой падчерицы»[275].

Пьеса производила сильнейшее впечатление на тех, кто слушал ее чтение в доме Толстого, ее мечтала получить М. Г. Савина для своего бенефиса и брала на себя все цензурные хлопоты. Толстой согласился. «Большие толки возбуждает новая пьеса графа Л. Н. Толстого. Многие уверяют, что реализм нового произведения никак не может примириться с требованиями цензурных условий»[276], – писала столичная газета. Театральная цензура не пропустила пьесу. Друзья Толстого организовали чтение пьесы в известных частных домах, чтобы добиться отмены ее запрета. Многие деятели культуры добивались ее разрешения для театра. Пьесу читали даже в присутствии Александра III, она понравилась царю, он собирался присутствовать на генеральной репетиции в Александрийском театре. Полным ходом шла подготовка к премьере. Но вот пьесу прочитал главный идеолог контрреформ Александра III, обер-прокурор Святейшего Синода К. П. Победоносцев – его реакцию можно было предвидеть. «Я только что прочел новую драму Л. Толстого, – писал он царю, – и не могу прийти в себя от ужаса. А меня уверяют, будто бы готовятся давать ее на императорских театрах и уже разучивают роли… Какое отсутствие, больше того, отрицание идеала, какое унижение нравственного чувства, какое оскорбление вкуса… День, в который драма Толстого будет представлена на императорских театрах, будет днем решительного падения нашей сцены»[277].

И подготовленный спектакль был запрещен.

Тем временем «Власть тьмы» с громадным успехом шла на многих сценах Западной Европы – во Франции, в Германии, Италии, Швейцарии, Голландии. Цензурный запрет на исполнение пьесы в российских казенных и частных театрах продолжался более восьми лет и был снят лишь в 1895 году, и в том же году два казенных и три частных театра (Петербург и Москва) поставили «Власть тьмы» на своих сценах – Толстой смог увидеть свою драму в том числе и на сцене Малого театра.

Не удивительно, что кинематограф, едва только он обратил внимание на русскую классику и вошел во вкус экранизаций, обратился к пьесе Толстого, театральные постановки которой имели такую богатую предысторию. Знаменитый в будущем русский актер и режиссер эпохи немого кино Петр Иванович Чардынин (П. И. Красавцев) в качестве своего режиссерского дебюта[278] снял немой художественный короткометражный (365 м.) фильм по мотивам пьесы Толстого, и он стал первой из известных российских экранизаций по произведениям главного русского классика. В короткий метр вошло семь частей драмы: мать Никиты склоняет Анисью отравить мужа; Анисья отравляет мужа и отдает деньги Никите; через год Никита, женившись на Анисье, сошелся с ее падчерицей Акулиной; Анисья принуждает Никиту умертвить ребенка Акулины; Анисья силой выдает Акулину замуж; Никиту мучают угрызения совести; раскаяние и арест Никиты.

Сам Чардынин исполнил роль Никиты. Продюсером был А. А. Ханжонков. С момента выхода фильма на экраны (27 декабря 1909 года) пошел отсчет популярности «русских» сюжетов в игровом кинематографе. Фильм считается утраченным; сведений о нем крайне мало, известно лишь, что во время съемок были использованы декорации одного из театров, где шла эта пьеса, а также актеры этого театра. Стоит повторить, что смотреть фильм, который Дранков привез Толстому в Ясную Поляну, хозяин отказался.

Начав свою карьеру в искусстве как театральный актер с амплуа «драматический любовник», П. И. Чардынин, по условиям провинциальных театров начала ХХ столетия, должен был играть не меньше 20 ролей в сезон и, как правило, с одной-двух репетиций. С той же интенсивностью он стал работать и в кино – оно, как оказалось, в гораздо большей степени, чем театр, отвечало его интересам актера, режиссера, сочинителя и предпринимателя. Он очень быстро стал постигать разницу между театром и кино. Став самым, пожалуй, успешным среди режиссеров российского немого кино, он снял за четверть века (1909–1932) более двух сотен картин (из которых сохранилась едва лишь десятая часть; от некоторых сохранились ничего не говорящие названия, от некоторых не осталось даже названий). Наибольшей плодотворности Чардынин достиг в 1915 году, поставив 35 фильмов.

Среди картин, которые с огромным увлечением он снимал по произведениям Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Достоевского, Островского (многие из них стали первыми экранизациями), закономерно были и фильмы по сочинениям Толстого: «Крейцерова соната» (1911), «Катюша Маслова» (1915), «Наташа Ростова» (1915). Фильмы не сохранились, но показателен интерес.

За сочинениями Толстого ранний кинематограф буквально охотился: кинокомпании действовали наперегонки. Это случилось, например, с постановкой пьесы «Живой труп» в Художественном театре, когда братья Пате объявили о подготовке к съемкам спектакля: «К таким великим вещам, как “Живой труп”, подходят осторожно, с благоговением: нельзя сделать из колоссального произведения наскоро вырезанную выкройку. Синематограф лишен “луча от божества” – звучного слова театральной постановки, и поэтому дело создания ленты требует еще большего изучения, большей напряженности, дабы немой образ воплотил идеи “великого писателя земли русской”»[279].

Однако фирма другого деятеля киноиндустрии, Р. Д. Перского, узнав о намерении братьев Пате поставить и выпустить «Живой труп», в течение нескольких дней состряпала свою картину и намеревалась выпустить ее еще до театральной премьеры. Пришлось вмешаться наследникам. В прессу обратилась Александра Львовна Толстая: «Прочитав в газетах, что 17-го сентября в кинематографических театрах предполагается поставить “Живой труп” по пьесе моего отца Л. Н. Толстого, я считаю долгом заявить, что никому не предоставляла права на такое представление. Вместе с тем я очень прошу гг. содержателей кинематографических театров воздержаться от представления “Живого трупа” до первого представления этой пьесы на сцене московского Художественного театра и появления ее в печати, то есть до 23 сентября. Александра Толстая. 30-го августа 1911, г. Ясенки, Тульской губернии»[280].

В газетах был поднят невиданный шум: синематограф обвиняли в покушении на творчество Толстого, в кощунстве над памятью писателя, в низменных коммерческих намерениях, были вопросы и к личности самого Перского – кто, мол, он такой и откуда он раздобыл текст неопубликованной пьесы?

«Ввиду постановки “Живого трупа” г. Перским для кинематографа – сообщала пресса, – Художественным театром были приняты меры к обнаружению того, каким материалом пользовался г. Перский для своего сценария. При этих розысках, как нам передают, натолкнулись на организованную продажу изданного на ремингтоне “Живого трупа” в одной из театральных библиотек. Покупщиками являлись, главным образом, провинциальные антрепренеры. Первое время экземпляр “Живого трупа” продавался по 300 руб., а в последние дни цена упала до пятидесяти руб. Официального расследования пока не удалось произвести ввиду отъезда из Москвы уполномоченного А. Л. Толстой присяжного поверенного Н. К. Муравьева»[281].

Перскому пришлось отложить показ фильма и выпустить его уже после премьеры спектакля в Художественном театре. Сама лента была фактически разгромлена прессой. «Выброшенная на рынок кинематографическая сенсация “Живой труп”, хотя и поставленная по смыслу оригинала, произвела на нас жалкое впечатление. Из исполнителей приличен только Федя Протасов (Васильев), все остальное разыграно в каком-то псевдо старом вкусе, на живую нитку, почти без декорации и без понимания своей задачи. В техническом отношении картина нечто симптоматическое, не поддающееся никакому описанию, сплошной срам. Да будет вам стыдно, господа почитатели великого имени и золотого тельца»[282].

Кстати сказать, конкуренция сорвала и предполагавшийся выпуск «Живого трупа» фирмой братьев Пате в постановке Художественного театра. «Жаль, что до третьестепенных театров, то есть непосредственно для народа, картина или не додержится, или, в худшем случае, будет демонстрироваться в таком виде, что прах великого писателя должен будет перевернуться в гробу»[283], – писал петербургский театральный журнал «Артист и сцена». Того же мнения придерживался и «Сине-фо-но»: «Впечатление от картины самое жалкое. Сфотографирована картина очень плохо: вся она в тумане, плохо освещена, в ней сплошной “дождь” и частые обрывы и пропуски. Очевидно, издатель картины преследовал только меркантильные цели и торопился скорейшим ее выпуском на рынок. Казалось бы, что к воспроизведению картины по сюжету такого мирового гения, как Л. Н. Толстой, следовало бы отнестись посерьезнее»[284].

До начала советской кинематографии было выпущено 27 картин, инсценированных по 18 произведениям Толстого (сохранилось ничтожно мало)[285], но «посерьезнее» получалось далеко не у всех. Случалось и откровенное надувательство в рекламных целях. Так, в 1915 году петербургская кинофирма «Крео-фильм» выступила с анонсом об экранизации нигде якобы не изданного произведения Толстого «Конец “Крейцеровой сонаты”». Анонс утверждал, что сюжет записан со слов самого писателя и, стало быть, является самостоятельным романом. Стоит ли говорить, что Лев Николаевич к этому «роману» никакого отношения никогда не имел[286].

Достойным исключением был все тот же Я. Протазанов. В 1914 году он экранизировал повесть Толстого «Дьявол», в 1915-м – роман «Война и мир»: фильм конкурировал с аналогичной продукцией Ханжонкова. Шедеврами Протазанова стали фильмы «Николай Ставрогин» (1915)[287], «Пиковая дама» (1916, 84 мин.) и «Отец Сергий» (1918, первоначальная версия – 112 мин., сохранившаяся версия – 79 мин.). Немой художественный фильм (автор сценария – А. Волков, операторы – Н. Рудаков, Ф. Бургасов, продюсеры – т-во «И. Ермолъев») по мотивам одноименной повести Льва Толстого по праву называют одним из выдающихся произведений досоветского кинематографа. Он сохранился и доступен для просмотра и подробного анализа.

VI

«Отец Сергий» считается самым «протазановским» из всех произведений режиссера: эта картина – щедрая дань русской литературе, которую он горячо и беззаветно любил. Актеры, которых он позже снимал, поражались, насколько хорошо он знал отечественную литературу и разбирался в ней. В «Отце Сергии» по праву видят творческий итог развития всего дореволюционного русского кино и включают в контекст мирового кинематографа как редкий образец прорыва к глубинам человеческой психологии на экране. Многие общепризнанные шедевры отечественного кино, снятые и до, и много лет после «Отца Сергия», сильно уступают ему в сложности и объемности характера главного героя, в том, как он прочитан и понят режиссером, который внимательно прислушался к автору повести.

Замысел повести (она будет опубликована посмертно, в 1911 году) возник у Толстого около 1889–1890 годов. 6 июня 1890 года Толстой записал в своем Дневнике: «Начал Отца Сергия и вдумался в него. Весь интерес – психологические стадии, которые он проходит»[288]. В письме к В. Г. Черткову от 16 февраля 1891 года Толстой признался: «О Сергии не смею думать. А кое-как не хочется. Я его и отложил оттого, что он очень мне дорог». В этом же письме была определена центральная для Толстого мысль: «Борьба с похотью тут эпизод, или скорее одна ступень, главная борьба с другим – с славой людской»[289]. 8 октября 1900 года Толстой рассказал М. Горькому, во время приезда его в Ясную Поляну, содержание повести. Даже краткий пересказ произвел на Горького сильнейшее впечатление: «Я слушал рассказ, ошеломленный и красотой изложения, и простотой, и идеей»[290], – вспоминал писатель.

Несомненно, что и Я. Протазанов был ошеломлен и потрясен – идеей, сюжетом, образом главного героя и красотой изложения, а главное, смог понять, что, по Толстому, борьба со славой людской – это борьба со страшным грехом гордыни. На роль блистательного честолюбца князя Степана Касатского (он же монах отец Сергий) был приглашен знаменитый к тому моменту актер Иван Мозжухин – эта роль станет вершиной его актерского мастерства. Но и до нее Мозжухин сумел заинтересовать и Ханжонкова, и Чардынина, и Протазанова своим талантом, актерской выразительностью, игрой в любых амплуа. Это и скрипач Трухачевский в «Крейцеровой сонате» (1911), и адмирал Корнилов в «Обороне Севастополя» (1911), и Маврушка (он же гвардейский офицер) в «Домике в Коломне» (1913), и Германн в «Пиковой даме» (1916), и множество других персонажей из экранизаций, ставших классикой русского немого кино. В «Отце Сергии» Протазанов снимал светлоглазого красавца с орлиным взором и гордым профилем Ивана Мозжухина – тот пребывал уже в статусе короля экрана, звезды немого кино. Эта роль возвысила его до заслуженного звания «истинного кинобрильянта».

Критики, писавшие в те времена о фильме, в один голос отмечали бережное отношение режиссера к литературному первоисточнику – при том что за 79 минут компактного киноповествования ему удалось вместить не один или несколько эпизодов из жизни князя Касатского, а всю его судьбу, со всеми ее трагическими изломами, почти до самого конца. «Кино снято в жанре драмы, имеет мелодраматическое начало, биографическое развитие событий и притчевый финал, умудряясь следовать слову великого писателя и сохранять огромный масштаб протяженности этой самой истории»[291].

Следование слову великого писателя требовало от Протазанова нестандартных творческих решений, к которым еще не был приучен ранний русский кинематограф. Как было воплотить на экране тяжелые раздумья князя Касатского, его сомнения, колебания, психологический надрыв, если они содержались во внутренних монологах или тексте от автора?

Например, вот эти: «Были минуты, когда вдруг все то, чем он жил, тускнело перед ним, он переставал не то что верить в то, чем жил, но переставал видеть это, не мог вызвать в себе того, чем жил, а воспоминание и – ужасно сказать – раскаяние в своем обращении охватывало его. Спасенье в этом положении было послушание – работа и весь занятой день молитвой. Он, как обыкновенно, молился, клал поклоны, даже больше обыкновенного молился, но молился телом, души не было. И это продолжалось день, иногда два и потом само проходило. Но день этот или два были ужасны. Касатский чувствовал, что он не в своей и не в Божьей власти, а в чьей-то чужой. И все, что он мог делать и делал в эти времена было то, что советовал старец, чтобы держаться, ничего не предпринимать в это время и ждать. Вообще за все это время Касатский жил не по своей воле, а по воле старца, и в этом послушании было особенное спокойствие»[292].

Как можно было средствами киноязыка показать, что основным стимулом всех поступков князя Касатского, то ли светского красавца-офицера, жениха ветреной графини Мэри (Вера Дженеева), любовницы Николая I (Владимир Гайдаров), то ли монаха-отшельника, годами живущего в затворе, всегда оказывалось только честолюбие, что он стремился во всех своих делах достигать совершенства и успеха, вызывавшего похвалы и удивление людей, что, оставив гвардейский полк, уйдя в монастырь, изменив имя, ведя строгую, аскетическую, почти впроголодь, жизнь, он остался прежним?

Как можно было средствами киноязыка изобразить внутренний монолог красавицы, богачки, чудачки, разводной жены Маковкиной, когда она обманом, будто заблудилась и замерзла, напросилась ночью в келью монаха, отца Сергия, зная, что это князь Касатский, с намерением его соблазнить? От себя ведь она не скрывает своих намерений.

«“Да, такого человека можно полюбить. Эти глаза. И это простое, благородное и – как он ни бормочи молитвы – и страстное лицо! – думала она. – Нас, женщин, не обманешь. Еще когда он придвинул лицо к стеклу и увидал меня, и понял, и узнал. В глазах блеснуло и припечаталось. Он полюбил, пожелал меня. Да, пожелал”, – говорила она, сняв, наконец, ботик и ботинок и принимаясь за чулки. Чтобы снять их, эти длинные чулки на ластиках, надо было поднять юбки. Ей совестно стало, и она проговорила:

– Не входите.

Но из-за стены не было никакого ответа. Продолжалось равномерное бормотание и еще звуки движения. “Верно, он кланяется в землю, – думала она. – Но не откланяется он, – проговорила она. – Он обо мне думает. Так же, как я об нем. С тем же чувством думает он об этих ногах”, – говорила она, сдернув мокрые чулки и ступая босыми ногами по койке и поджимая их под себя. Она посидела так недолго, обхватив колени руками и задумчиво глядя перед собой. “Да эта пустыня, эта тишина. И никто никогда не узнал бы…”».

Фильм, где не слышны монологи и диалоги персонажей, конечно, беззвучен, но не бессловесен: он снабжен многочисленными, пространными и весьма выразительными титрами, которые призваны – как минимум – двигать сюжет и ориентировать зрителя в происходящем на экране[293].

Корпус титров-надписей заслуживает отдельного анализа.

«Отец князя Касатского, отставной полковник гвардии, умирая, завещал отдать сына в корпус…»

«Прошло шесть лет. В корпусе Касатский отличался блестящими способностями и огромным самолюбием…»

«И был бы образцовым кадетом, если бы не его вспыльчивость…»

«Да ведь такие котлеты есть нельзя».

«Молчать. В карцер марш!»

«Николай Павлович часто приезжал в корпус».

«Восемнадцати лет Касатский был выпущен офицером в гвардейский аристократический полк».

«И как всегда… [сцена визита Николая I в полк]».

«Прошло 10 лет. Касатский казался самым обыкновенным офицером…»

«…но он втайне задался целью – достигнуть блестящего положения в высшем обществе…»

«…графиня Короткова, одна из любимых фрейлин императрицы, вначале была очень холодна к нему…»

«…скоро начнутся танцы…»

«…перед мазуркой…»

«Танцуете… веселитесь… Я рад, очень рад [реплика царя, подошедшего на бале к графине Коротковой]».

«Мазурку вы обещали мне, графиня… [к Коротковой подошел князь Касатский]».

«Я устала».

«Искренне полюбив Мэри, Касатский в своем увлечении не замечал того, что знал весь свет – Мэри была любовницей Николая…»

«…о нас уже начинают говорить в свете… было бы хорошо, чтобы вы нашли себе мужа…»

«…а… может быть…»

«Слушаю, Ваше величество…»

«На другой день».

«…я и дочь будем очень рады Вас видеть…»

«Через два месяца Касатский сделал предложение».

«Смотрите, как там красиво…»

«Я хотел бы получить ответ…»

«Как скажет мама…»

«Я очень рада, князь».

«Мама, а если он узнает…»

«Ведь он искренне любит тебя… если и узнает – простит…»

«Накануне свадьбы».

«Вы знаете… ты знаешь – сначала я искал сближения с тобой не бескорыстно… но потом…»

«Ведь ты не сердишься на меня».

«Я должна сказать все. Я любила его».

«Мы все… любим его…»

«Вы были его любовницей…»

«Вы хотели браком со мной прикрыть все…»

«В тот же день…»

«Немедленно… в отставку».

«Приехав в свою деревню, Касатский вскоре решил поступить в монастырь».

«Мое решение твердо».

«Может быть, ты поймешь меня».

«Поступая в монастырь, Касатский показывал, что презирает все то, что казалось столь важным другим».

«Мне надо говорить с игуменом…»

«И вскоре…»

«…а могло бы быть…»

«…грех побеждает меня…»

«Через три года князь Степан Касатский был пострижен в иеромонахи с именем Сергия…»

«Через четыре годя Сергия перевели в большой столичный монастырь».

Итак, первая часть картины – от детских лет князя Касатского, включая его постриг в монастыре, занимает 37 минут, то есть ровно треть экранного времени. У Толстого эта часть повествования вмещается на девяти страницах из сорока. Почти все титры взяты из текста повести и расставлены в киноповествовании так, чтобы оно не провисало, не вызывало недоумения ни в каком месте, чтобы каждый зритель, даже и никогда не читавший повести, мог бы безошибочно понять содержание эпизода. По своей форме – синтаксису и эмоциональному наполнению – титры весьма различны: это и простая информация, и разъясняющий комментарий, и драматические ремарки, и краткая характеристика персонажей, и намек на мотивы их поступков, и мгновенная эмоция, выполняющая интонационную задачу, и лирический возглас, и еще многое другое. Вместе с яркими, очень живыми мизансценами, колоритными крупными планами, выразительными жестами, пластикой лица и тела и экспрессивной мимикой артистов, которые искусно владеют театральными приемами создания образности, титры в «Отце Сергии» – это неотъемлемая часть языка немого кино, которое, повторюсь, беззвучно, но не бессловесно.

«А было ли “немое” кино немым?»[294] – этот риторический вопрос ставил в своих работах недавно ушедший искусствовед А. А. Шерель. И отвечал, цитируя французского теоретика кино и кинокритика Андре Базена: нет, оно не было в полной мере немым – «немой фильм создавал мир, лишенный звуков, вот почему появилось множество символов, призванных возместить этот недостаток»[295]. «Вырываясь из тисков немоты, неговорящий кинематограф искал интонационное многообразие слова-титра и получал выразительный вариант, когда находил надписи точное место в пластическом и психологическом контексте»[296], – справедливо утверждал российский исследователь. Слово-титр действительно способно было оказывать звуковое воздействие на зрителя – все дело заключалось в умении режиссера сделать надпись в кино видом литературы, причем таким, которое бы не диссонировало, а гармонировало со словом печатным в литературном первоисточнике.

Во второй части картины «Отец Сергий» титры менее разнообразны, более скупы, их меньше по объему (ведь многое уже разъяснено), но они по-прежнему играют роль путеводителя по экранному повествованию, служат характерологическим комментарием, обнаруживают – почти что в красках, а не только в звуках – психологическое и эмоциональное переживание персонажей. Прочитанные подряд, они образуют цельный текст, сжатый конспект сюжета: историю о том, как распутная мадам Маковкина (Наталия Лисенко), полагающая, что ее чары и пышные формы неотразимы и непременно подействуют на красавца монаха (ведь он же князь, человек большого света!), подействуют так, что он не устоит перед ее соблазнительными оголенными плечами, голыми ногами и снятыми для просушки белыми чулками, и она легко выиграет затеянное пари, и никто ни о чем не узнает, и она развеет наконец свою хроническую тоску и скуку.

«Завтра вы служите обедню…»

«Игуменом монастыря был ловкий человек, с помощью своих светских связей делавший духовную карьеру…»

«А нельзя ли моего бывшего сослуживца посмотреть – отца Сергия».

«Это тот самый… Князь Касатский».

«Рад видеть вас в ангельском образе».

«Ваше преподобие… вы подвергаете меня искушению».

«Чтобы избегнуть соблазнов, Сергий стал затворником в отдаленной Тамбинской пустыне…»

«В соседнем городе».

«Все одно и то же… Я не могу… Мне скучно [реплика Маковкиной]».

«Маковкина, разводная жена – чудачка, мутившая весь город своими выходками…»

«Осторожнее… заряжено…»

«Это дорога в Тамбино… Я буду ночевать у Касатского».

«Боже мой… за что же не даешь мне веры…»

«Приезжайте за мной около 3-х часов утра».

«Пустите… я вся замерзла…»

«Да я не дьявол… Я просто грешная женщина… заблудилась… ищу приюта…»

«…я сбилась с дороги… и если б не набрела на вашу келью…»

«Вы располагайтесь здесь, а я пройду сюда…»

«Не входите сюда… я вся мокрая… ноги, как лед…»

«Вы не взойдете сюда. А то мне надо раздеться, чтобы высушиться…»

«Послушайте, помогите мне… я не знаю, что со мной…»

«Отец Сергий… Князь Касатский…»

«Сейчас… я приду к вам…»

«Что вам…»

«Давайте я перевяжу вашу рану».

«Уйди…»

«Ровно в три».

«А ведь выиграла пари… Поздравляю…»

«Событие с Маковкиной стало известным, и слава отца Сергия увеличилась».

Третья, заключительная часть фильма (17 мин.) еще более сдержана по количеству и содержанию титров. Реплики, ремарки, скупые эмоции. История, как пожилой монах поддался на прельщения чувственной и слабоумной купеческой дочери (Вера Орлова), привезенной к нему на излечение, но не стал ее лечить, а ответил на поцелуи и объятия девицы, согрешил с ней, а под утро почувствовал, что побежден и что похоть ушла уже из-под руководства, – эта история показана самыми малыми средствами, однако ясно и выпукло.

«Так прошло девять лет… посетителей становилось все больше и больше… Около кельи Сергия поселились монахи, выстроили большую церковь…»

«Отец, батюшка, не покидай нас…»

«До завтра, я не могу нынче…»

«Отец святой, благослови дщерь мою болящую исцелить от боли недуга».

«А ты и на монаха не похож, хорошенький…»

«Два года как повредилась… Днем она не ходит… боится света».

«Вечером купец велел дочери собираться».

«А я во сне вас видела…»

«Видела, что вы вот так ручку положили мне на грудь… вот сюда…»

«Что ты… опомнись…»

«На рассвете».

«Дров нарубить. Пожалуйте топор».

«К вечеру он был уже далеко от монастыря».

«Пройду я тут в Тамбино… к отцу Сергию».

«Сергия нет больше. Совсем нет».

«Он хотел молиться… но молиться некому было… бога не было…»

«И он пошел от деревни к деревни, питаясь подаянием…»

«Однажды…»

«Ты кто?»

«Паспорт где?»

«Его причислили к бродягам, осудили и сослали в Сибирь…»

Много лет спустя после выхода фильма критика, все еще разгадывавшая эти загадки, писала: «Кинокартина “Отец Сергий” с помощью образов, выразительности и метафор, немного утрировано и чрезмерно театрально демонстрирует нам жизнь человека и его вечную, неустанную борьбу с собственным “я”; непрекращающиеся поиски себя, поиски ответов на риторические вопросы, необходимость в ограничении материального, чтобы более глубоко прочувствовать духовное – именно то, с чем встречается каждый человек и о чем повествует Лев Толстой, а позже и Яков Протазанов»[297].

В это описание необходимо бы добавить и титры – надписи как яркое, мощное средство выразительности, необходимое для беззвучной экранизации литературного произведения.

VII

Тут уместно заметить, что впервые о намерении экранизировать эту повесть Толстого Протазанов заговорил, работая в начале 1916 года над постановкой «Пиковой дамы», так что «Отец Сергий» даже был анонсирован в рекламе частного товарищества Иосифа Ермольева. Однако в те времена постановка «Отца Сергия» была весьма затруднительна, а может, и невозможна: действовал цензурный запрет на изображение в художественных фильмах членов царской семьи и представителей духовенства. Кажется, только горячее революционное время дало Протазанову уникальную возможность для такой экранизации, где в большом наборе есть и представители духовенства (чего стоит один игумен монастыря, ловкач, с помощью своих светских связей делавший духовную карьеру), и император Николай I, чопорный, холодный, бесчувственный, рекомендующий своей, по-видимому, уже надоевшей любовнице найти себе мужа. Кроме того, повесть обнажила крайне обидное и горькое для монашествующего чувство разочарования в выборе своей судьбы, неутешительный итог, фактически полное фиаско. «Было раннее утро, с полчаса до восхода солнца. Все было серо и мрачно, и тянул с запада холодный предрассветный ветер. “Да, надо кончить. Нет Бога! Как покончить? Броситься? Умею плавать, не утонешь. Повеситься? Да, вот кушак, на суку”. Это показалось так возможно и близко, что он ужаснулся. Хотел, как обыкновенно в минуты отчаяния, помолиться. Но молиться некому было. Бога не было».

Толстой писал о человеке, как он сам признавал в Дневнике, всю жизнь искавшего доброй жизни и в науке, и в семье, и в монастыре, и в труде, и в юродстве и умирающего с сознанием погубленной, пустой, неудавшейся жизни[298]. Молиться некому было, поскольку Бога не было – такой финал многолетней жизни князя Касатского в монашеском образе был слишком радикален для предреволюционного кинематографа, но попадал в самую сердцевину культурной ситуации 1917–1918 годов.

Фильм меж тем широко демонстрировался в советском прокате, не изымался из кинематографического обращения, позднее показывался по телевидению, вопреки запрету советских властей был вывезен в 1920 году во Францию самим Протазановым, уехавшим из России вместе со своей съемочной группой, стал широко известен и хорошо принят в Европе. Тамошняя пресса восхищалась: «Драма не драма, роман не роман, а сама жизнь, и кто видел эту картину, тот понимает, что это сильнее и драмы, и романа. Ведь искрящегося снега так, как видит его зритель, не нарисует и сам Толстой. Ни одна актриса не будет себя так вести, так искренно перед театральной публикой, как делает это Лисенко перед аппаратом. И на ленте остается более сильная правда, чем бывает на сцене. Радостно глядеть на такой фильм – произведение гениального художника. Тут сила Толстого и сила Мозжухина соединились»[299].

Десять лет спустя, в 1928-м, к столетию со дня рождения Льва Николаевича Толстого, успех было решено повторить и «Отца Сергия» вновь выпустили в прокат. Он шел далеко не во всех кинотеатрах, в рабочих клубах его демонстрация была запрещена. Советские газеты писали, что чуют в «Отце Сергии» дух, чуждый пролетарскому искусству. Режиссера обвиняли в том, что он не изобличил церковь, не заклеймил религию, не изобразил, как требовалось по канонам нового искусства, распущенность и лицемерие старорежимных попов. Творчество Протазанова всем скопом было занесено в разряд «эстетических пошлостей», а те, кто его отстаивал и защищал, были названы социальной «гнилью». Пресса злорадно пророчила, что новое появление экранного «Отца Сергия» не станут приветствовать рабочие зрители и советская общественность; что эта «гниль» может нравится только сектантам и старушкам в полинявших шелковых чепцах. «Показывать “Отца Сергия” – это значит заведомо возбуждать интерес к церкви, к религии, – решительно утверждала газета «Кино». – Вместо того, чтобы к толстовским дням преподнести нашему зрителю крепкую советскую антирелигиозную фильму, Совкино, точно старьевщик, разрыло кляузную рухлядь, демонстрируя ее при помпезной рекламе исключительно по торгашеским соображениям. Стыдно за Совкино. ‹…› Полтора часа приходится наблюдать за “переживаньицем” Мозжухина, напоминающего игру провинциального актера. Убогость постановки низводит картину на нет, делая ее абсолютно никчемной»[300].

Поддержку подобной точке зрения легко можно было найти не только в прессе 20-х годов XX века, но и в иронической прозе И. Ильфа и Е. Петрова. Так, в романе «Золотой теленок» была рассказана назидательная история гусара-схимника, которая уж слишком напоминала и толстовского монаха из книги, и мозжухинского монаха с экрана.

«Блестящий гусар, граф Алексей Буланов, как правильно сообщил Бендер, был действительно героем аристократического Петербурга. Имя великолепного кавалериста и кутилы не сходило с уст чопорных обитателей дворцов по Английской набережной и со столбцов светской хроники. Очень часто на страницах иллюстрированных журналов появлялся фотографический портрет красавца-гусара – куртка, расшитая бранденбурами и отороченная зернистым каракулем, высокие прилизанные височки и короткий победительный нос. За графом Булановым катилась слава участника многих тайных дуэлей, имевших роковой исход, явных романов с наикрасивейшими, неприступнейшими дамами света, сумасшедших выходок против уважаемых в обществе особ и прочувствованных кутежей, неизбежно кончавшихся избиением штафирок. Граф был красив, молод, богат, счастлив в любви, счастлив в картах и в наследовании имущества. Родственники его умирали быстро, и наследства их увеличивали и без того огромное богатство»[301].

А далее в рассказе все повторялось как по нотам: красавец гусар внезапно исчезал из столицы. «Блестящий граф, герой аристократического Петербурга, Валтасар XIX века – принял схиму. Передавали ужасающие подробности. Говорили, что граф-монах носит вериги в несколько пудов, что он, привыкший к тонкой французской кухне, питается теперь только картофельной шелухой. Поднялся вихрь предположений. Говорили, что графу было видение умершей матери. Женщины плакали. У подъезда княгини Белорусско-Балтийской стояли вереницы карет. Княгиня с мужем принимали соболезнования. Рождались новые слухи. Ждали графа назад. Говорили, что это временное помешательство на религиозной почве. Утверждали, что граф бежал от долгов. Передавали, что виною всему несчастный роман. А на самом деле гусар пошел в монахи, чтобы постичь жизнь. Назад он не вернулся. Мало-помалу о нем забыли… В обители граф Алексей Буланов, принявший имя Евпла, изнурял себя великими подвигами. Он действительно носил вериги, но ему показалось, что этого недостаточно для познания жизни. Тогда он изобрел себе особую монашескую форму: клобук с отвесным козырьком, закрывающим все лицо, и рясу, связывающую движения. С благословения игумена он стал носить эту форму. Но и этого показалось ему мало. Обуянный гордыней смирения, он удалился в лесную землянку и стал жить в дубовом гробу. Подвиг схимника Евпла наполнил удивлением обитель. Он ел только сухари, запас которых ему возобновляли раз в три месяца. Так прошло двадцать лет. Евпл считал свою жизнь мудрой, правильной и единственно верной. Жить ему стало необыкновенно легко, и мысли его были хрустальными. Он постиг жизнь и понял, что иначе жить нельзя. Однажды он с удивлением заметил, что на том месте, где он в продолжение двадцати лет привык находить сухари, ничего не было. Он не ел четыре дня. На пятый день пришел неизвестный ему старик в лаптях и сказал, что мужики сожгли помещика, а монахов выселили большевики и устроили в обители совхоз. Оставив сухари, старик, плача, ушел. Схимник не понял старика. Светлый и тихий, он лежал в гробу и радовался познанию жизни. Старик-крестьянин продолжал носить сухари»[302].

Понятно, что ничем хорошим эта история закончиться не могла: авторы придумали отцу Евплу искушение почище чувственной белотелой слабоумной Марьи, которая соблазнила отца Сергия. Отцу Евплу помешали жить в гробу и спасаться… вишневого цвета клопы, которые забрались в его «жилище» и круглосуточно кусали все тело. Он пробовал было морить их керосином (вместе с молитвой) – не помогло. Не помог ни порошок «Арагац», ни жидкость с запахом отравленного персика под названием «Клопин». «Клопы размножались необыкновенно быстро и кусали немилосердно. Могучее здоровье схимника, которое не могло сломить двадцатипятилетнее постничество, – заметно ухудшалось. Началась темная отчаянная жизнь. Гроб стал казаться схимнику Евплу омерзительным и неудобным. Ночью, по совету крестьянина, он лучиною жег клопов. Клопы умирали, но не сдавались… Положение ухудшалось. Через два года от начала великой борьбы отшельник случайно заметил, что совершенно перестал думать о смысле жизни, потому что круглые сутки занимался травлей клопов. Тогда он понял, что ошибся. Жизнь так же, как и двадцать пять лет тому назад, была темна и загадочна. Уйти от мирской тревоги не удалось. Жить телом на земле, а душою на небесах оказалось невозможным. Тогда старец встал и проворно вышел из землянки. Он стоял среди темного зеленого леса. Была ранняя сухая осень. У самой землянки выперлось из-под земли целое семейство белых грибов-толстобрюшек. Неведомая птаха сидела на ветке и пела solo. Послышался шум проходящего поезда. Земля задрожала. Жизнь была прекрасна. Старец, не оглядываясь, пошел вперед. Сейчас он служит кучером конной базы Московского коммунального хозяйства»[303].

Разумеется, это была насмешка, если не издевка – и над роковой ошибкой блестящего гусара, погубившего четверть века своей жизни, и над судьбой толстовского схимника, и над самой идеей уйти от мирской тревоги ради познания смысла жизни.

«Одно доброе дело, чашка воды, поданная без мысли о награде, дороже облагодетельствованных мною для людей», – к такой мысли приходит отец Сергий. Служба кучером оказывается более осмысленным занятием, чем отшельническое служение Богу – к такой мысли приходит отец Евпл.

Но вернемся к картине Протазанова. Позднее отреставрированную копию показывало «Главное управление кинофикации и кинопроката и Всесоюзный Государственный фонд кинофильмов» в цикле «История советской художественной кинематографии. Фильмы культовых режиссеров. Немое кино» с вежливым, компромиссным предисловием: «Фильм, поставленный в 1918 году по одноименной повести Л. Н. Толстого имел значительный успех и завоевал широкую популярность. Этому способствовало высокое по тому времени мастерство старейшего русского кинорежиссера Я. А. Протазанова, который бережно перенес на экран произведение великого писателя. Серьезным достижением явилось исполнение главной роли видным артистом немого кино Иваном Мозжухиным. С той поры прошло много лет. Искусство кино ушло далеко вперед. Но в истории отечественного киноискусства “Отец Сергий” занял почетное место как один из реалистических, талантливых фильмов, не утративших свою художественную ценность до наших дней»[304].

Однако и позднее оценка фильма претерпевала колебания, отвечая сменам эпох и идеологических доктрин. Так, в «Истории советского кино» (1969) говорится: «В фильме “Отец Сергий” при всех его несомненных художественных достоинствах повесть Толстого получила либерально-буржуазную трактовку, что сказалось в ограниченном толковании коренных пороков старого строя как “отдельных недостатков” царизма и буржуазного общества. Однако могучая сила толстовского реализма нашла выражение в лучших эпизодах картины»[305].

VIII

Через десять лет после этой не слишком лестной экспертной оценки и спустя шестьдесят лет после немого «Отца Сергия» на Мосфильме был снят звуковой фильм, посвященный стопятидесятилетию со дня рождения Льва Толстого[306]. Режиссер Игорь Таланкин рискнул пуститься в соревнование с Протазановым, посягнуть на переосмысление вдохновенной и опасной толстовской повести, которую время конца 1970-х не возбраняло воспринимать и толковать как похвально антиклерикальную и богоборческую.

Фильм начинается со знакового «богословского» разговора, который ведут между собой мужики на берегу реки.

«– А ты чего ж не молишься, старый? Аль не крещеный?

– Кому молиться-то?

– Известно кому, Богу!

– А ты покажи мне. И где он, Бог-то?

– И где… известно, на небе.

– А ты был там?

– Ну, был – не был, а все знают, Богу молиться надо.

– Бога никто же не видел нигде же. Единородный Сын, сущий в недре Отчем, Он явил[307].

– Ты, видать, нехристь, а? Дырник, дыре молишься-то?»

В разговор вступает третий персонаж.

«– А ты какой веры, дедушка?

– Никакой веры у меня нету, потому никому я не верю, окромя себя.

– Да как же себе верить? Можно ошибиться…[308]

– Ни в жизнь…

– Отчего же тогда разные веры есть?

– Оттого и разные веры, что людям верят, а себе не верят. Всякая вера одна, себя восхваляет. Вот и расползлись, как кутята слепые. Вер много, а дух един. И в тебе, и во мне, и в нем. Значит, верь всяк своему духу, вот и будут все соединенны. Будь всяк сам по себе, и все будут заедино.

– А царя признаешь?

– А чего же не признавать? Он сам себе царь, и я сам себе царь».

Картина Таланкина – как раз о заблуждениях, об ошибках.

«Ошиблись» здесь все. Государь император (Владислав Стржельчик) – слишком самоуверенный, открыто ухаживающий на балу, при государыне императрице, за молоденькой фрейлиной, своей любовницей (Валентина Титова), нарочито вульгарный, намекающий девице, что и в замужестве не оставит ее своим вниманием, карикатурно скачущий и подпрыгивающий, неуклюже вращающий в мазурке свое полное тело, лишенный не только величия, но и видимого приличия. «Ошиблась» фрейлина, графиня Мэри Короткова, разыгрывая фальшивые сцены «увлечений», сначала императором, а сразу после «отставки» и вынужденно – князем Касатским.

Больше всех и непоправимей всех «ошибся» князь Степан Касатский, в монашестве отец Сергий (Сергей Бондарчук). К моменту съемок в «Отце Сергии» С. Ф. Бондарчуку было уже 57 лет: во-первых, он был вдвое старше Ивана Мозжухина (первому исполнителю роли князя Касатского – монаха отца Сергия во время съемок было 29 лет), во-вторых, в силу возраста Бондарчук был «изъят» из «молодых» сцен: он не присутствует ни в картинах пребывания в кадетском корпусе в бытность его юношей, ни в картинах ухаживания, а позже и объяснения с невестой в бытность его блестящим молодым гвардейцем; режиссер вынужден был выйти из положения, держа актера за кадром, давая зрителю только слушать его голос. Фактически князя Касатского в картине нет, он – князь-невидимка, князь-заочник.

Было и еще одно немаловажное обстоятельство: к 1977 году, когда стартовала работа над картиной, С. Ф. Бондарчук был не просто известный артист, сыгравший в кино Тараса Шевченко, Отелло, Дымова («Попрыгунья»), Ивана Франко, Андрея Соколова («Судьба человека»), Пьера Безухова, Астрова, Курчатова и др. (всего около 30 ролей), он уже много лет как был награжден весьма значительными наградами: народный артист СССР (1952), лауреат Сталинской премии первой степени (1952), лауреат Ленинской премии (1960), лауреат кинопремии «Оскар» (1968), лауреат Государственной премии им. бр. Васильевых (1977). В 1970 году он стал и членом КПСС. Бондарчук обладал в те времена огромным авторитетом не только в среде кинематографистов, но и на большом государственном уровне. Все это, разумеется, не означало, что он не справился с ролью, но все же его отец Сергий невольно получился слишком величественным, слишком статусным, даже слишком благонравным. А толстовский отец Сергий был монахом, хотя и «расширявшим рамки совершенства», но таким, который не мог ни забыть, ни отрешиться от прошлого.

«Мучило его только воспоминание о невесте. И не только воспоминание, но представление живое о том, что могло бы быть. Невольно представлялась ему знакомая фаворитка государя, вышедшая потом замуж и ставшая прекрасной женой, матерью семейства. Муж же имел важное назначение, имел и власть, и почет, и хорошую, покаявшуюся жену. В хорошие минуты Касатского не смущали эти мысли. Когда он вспоминал про это в хорошие минуты, он радовался, что избавился от этих соблазнов. Но были минуты, когда вдруг все то, чем он жил, тускнело перед ним, он переставал не то что верить в то, чем жил, но переставал видеть это, не мог вызвать в себе того, чем жил, а воспоминание и – ужасно сказать – раскаяние в своем обращении охватывало его».

Толстовский отец Сергий на седьмом году монастырской жизни испытывает… скуку: всего достиг, больше делать здесь нечего. Его не оставляют соблазны. «В прежнем монастыре соблазн женский мало мучил Сергия, здесь же соблазн этот поднялся с страшной силой и дошел до того, что получил даже определенную форму. Была известная своим дурным поведением барыня, которая начала заискивать в Сергии. Она заговорила с ним и просила его посетить ее. Сергий отказал строго, но ужаснулся определенности своего желания».

Кажется, те чувства, которые мучают толстовского монаха, далеки от монаха в исполнении Бондарчука, хотя и его посетила «известная своим дурным поведением барыня» (Светлана Светличная).

«Жизнь его была трудная. Не трудами поста и молитвы, это были не труды, а внутренней борьбой, которой он никак не ожидал. Источников борьбы было два: сомнение и плотская похоть. И оба врага всегда поднимались вместе. Ему казалось, что это были два разные врага, тогда как это был один и тот же. Как только уничтожалось сомненье, так уничтожалась похоть. Но он думал, что это два разные дьявола, и боролся с ними порознь. “Боже мой! Боже мой! – думал он. – За что не даешь ты мне веры. Да, похоть, да, с нею боролись святой Антоний и другие, но вера. Они имели ее, а у меня вот минуты, часы, дни, когда нет ее. Зачем весь мир, вся прелесть его, если он греховен и надо отречься от него? Зачем ты сделал этот соблазн? Соблазн? Но не соблазн ли то, что я хочу уйти от радостей мира и что-то готовлю там, где ничего нет, может быть. – Сказал он себе и ужаснулся, омерзился на самого себя. – Гадина! Гадина! Хочешь быть святым”, – начал он бранить себя. И стал на молитву. Но только что он начал молиться, как ему живо представился он сам, каким он бывал в монастыре: в клобуке, и мантии, величественном виде. И он покачал головой. “Нет, это не то. Это обман. Но других я обману, а не себя и не Бога. Не величественный я человек, а жалкий, смешной”. И он откинул полы рясы и посмотрел на свои жалкие ноги в подштанниках. И улыбнулся».

Парадокс: Бондарчук произносит все нужные слова – и про святого Антония, и про веру, и про обман, но муки в нем не видно: перед нами, конечно, старец, но какой-то слишком правильный, благополучный: почти подвижник, почти праведник, почти проповедник. Бондарчук играет монаха, большую часть жизни прожившего в затворе, но так и не нашедшего Бога. «“Я жил для людей под предлогом Бога, она живет для Бога, воображая, что она живет для людей. Да, одно доброе дело, чашка воды, поданная без мысли о награде, дороже облагодетельствованных мною для людей. Но ведь была доля искреннего желания служить Богу?” – спрашивал он себя, и ответ был: “Да, но все это было загажено, заросло славой людской. Да, нет Бога для того, кто жил, как я, для славы людской. Буду искать его”».

Кинокритика конца 1970-х тонко подметила некоторое стилевое несоответствие: «Эта вполне добротная по культурному уровню версия прозы Толстого лишена все же требуемой одержимости, страстности, накала душевных испытаний, выпадающих на долю человека, который исступленно ищет не столько успокоения и забвения, сколько правды жизни и смысла бытия… Замечательный актер Сергей Бондарчук… не только по возрасту, но и, к сожалению, по своему сложившемуся реноме в кинематографе выглядел в большей степени благонравным старцем, готовым поучать других “жить и не грешить”, нежели полностью не отошедшим от бурной молодости офицером, у кого внутри словно клокочет “огнь желания” и по-прежнему гложет “червь сомнения”. Так уж получилось, что под давлением авторитета главного исполнителя предполагаемый “внутренний монолог” постепенно превратился чуть ли не в открытую проповедь – разумеется, не в пользу Бога, но во славу духовности и чистоты человеческих помыслов. Это, возможно, не очень противоречило взглядам самого Льва Толстого, создавшего “Отца Сергия” в поздний, более проповеднический период своего творчества, однако чуть сместило акценты и не позволило понять, почему же православная церковь с гневом отлучала великого писателя»[309].

(Современный исследователь пишет в связи с темой «отлучения»: «Вокруг Толстого наворочены кучи лжи, он ими буквально обложен со всех сторон. Во-первых, Толстой никогда не сочинял свои какие-либо катехизисы, он, изучив христианские катехизисы и найдя логические противоречия и просто стилистические ошибки, указал на них. Во-вторых, Толстой не придумывал свои какие-либо догматы, он лишь рассказал людям, как он пришел к пониманию заветов Христа. Безусловно, у каждого свой путь к Христу, но неужели опыт нелукавого искреннего человека может быть вреден? Однако вместо ответов на свои вопросы Толстой получил от Церкви письмо об отлучении. И я задаюсь вопросом: неужели это и есть норма общения христиан между собой; вместо ответа на неудобные вопросы, дать человеку пинка?»[310].)

Не в монастырях и не в церквях обретается Бог, а где-то в других местах, – таков вывод отца Сергия, прибившегося к концу жизни к богатому сибирскому мужику, чтобы работать у него в огороде, учить детей и ходить за больными. Здесь вывод Толстого и вывод фильма 1978–1979 гг. полностью совпали.

Итак, между первой публикацией повести Толстого и ее первой экранизаций прошло семь лет. Между первой и второй экранизацией прошло шестьдесят лет. После второй экранизации минуло уже тридцать пять лет, но третьей экранизации не последовало и не слышно, чтобы она кем-то планировалась. Творчество Толстого после «Исследования догматического богословия» (1884), в частности повесть «Отец Сергий», в центре которой – государь император, русские православные монастыри, монах и монашество, вызывают, по-видимому, смущение у художников сцены[311] и экрана как в России, так и за ее рубежами: для сравнения стоит сказать, что «Анна Каренина», созданная двадцатилетием ранее, была экранизирована более тридцати раз, «Война и мир», роман-эпопея, написанная еще раньше «Анны Карениной», экранизировалась около пятнадцати раз, роман «Воскресение», написанный в последнее десятилетие XIX века, – около двадцати двух раз.

IX

В современной церковной печати принято писать, что Лев Толстой в «Отце Сергии» рассказывал не о конкретном монахе, а создал «антижитие», направленное против монашества как принципа жизни, что он вступил в радикальное противоречие с церковными догматами, в противостояние с ортодоксальным православием и в соперничество с ним. Приведу обширную выдержку из типического в этом смысле размышления.

«Повествование об отце Сергии, написанное в период “духовного обновления” Толстого, поражает своим духовным и чисто литературным легкомыслием. Повествование идет о монашестве, о высотах духовной, во Христе, жизни, то есть области, которая широко раскрывается в огромном христианском опыте девятнадцати веков. И так как область эта запечатлена в великой христианской литературе и в живых жизненных примерах по всему лицу мира, то говорить о ней можно вполне математически даже враждебному христианству, но беспристрастному исследователю-психологу… Легкомыслен рассказ “Отец Сергий” прежде всего потому, что во всей его внутренней фабуле отсутствует то, что должно было бы быть самым главным: Христос. Христа нет в рассказе!

Это поражает – как Толстой мог описать жизнь искреннего и подчеркнуто правдивого человека, его монашество, его монастырскую девятилетнюю жизнь, его тринадцатилетний затвор, его старчество, коснуться глубин его внутренней жизни, и все так, будто бы Христа, Живого Спасителя, Живого Слова Божия – не было вовсе! Рассказ “Отец Сергий”, если его охарактеризовать двумя словами, есть какой-то монашеский кошмар: без Христа»[312].

Православный портал полагает, что в толстовской повести сквозь художественный рассказ проступает грубая насмешка над трудами всех вообще отшельников и монахов, что старец, будто бы во имя послушания, совершает немыслимую вещь, отправляя не смирившего свою гордыню монаха в пещеру, ибо затворничество есть не наказание, а высший образ монашеской жизни, к которому допускаются только духовно зрелые монахи.

Православный портал упрекает Толстого в незнании церковного уклада, в недостоверном изображении монашеской жизни как скучной и нудной, в то время как «такой искренний человек, как о. Сергий, не мог бы прожить и года в монастырской обстановке, рассчитанной на постоянное живое молитвенное пребывание человека с Богом»[313]. Вывод, который предлагает православная критика, сводится к тому, что отец Сергий не был ни монахом, ни священником, ни старцем – он был во все свои ответственные минуты Львом Николаевичем Толстым, «не имеющим общения с Живым Богом, изнемогающим в бесплодной борьбе с самим собою и предпринимающим все свои религиозные решения на основании либо человеческой страсти, либо отвлеченных размышлений»[314]. Грех безбожия и непрестанной хулы на Духа Святого оборачивается и плотским грехом, и о. Сергий идет к дальней родственнице, чтобы каяться перед ней. «О покаянии пред Христом ни слова. Воскресение происходит без Христа, как без Него шла и вся жизнь. Но как жизнь без Христа была у о. Сергия ложью, то и воскресение без Христа есть неправда»[315].

Есть основания предполагать, что новая экранизация толстовской повести при условии, что экранный князь Касатский, воспроизведенный согласно литературному первоисточнику, а не в противоречии с ним, при сегодняшних общественных настроениях будет воспринята весьма негативно. Толстовский «Отец Сергий» за сто с лишним лет его бытования в отечественной культуре как лакмусовая бумажка выявляет смену вех и колебания эпох.

* * *

Современники вспоминали: «Его имя было у всех на устах, все взоры были обращены на Ясную Поляну; присутствие Льва Толстого чувствовалось в духовной жизни страны ежеминутно»[316]. Напомню известную дневниковую запись А. С. Суворина от 29 мая 1902 года: «Два царя у нас: Николай II и Лев Толстой. Кто из них сильнее? Николай II ничего не может сделать с Толстым, не может поколебать его трон, тогда как Толстой, несомненно, колеблет трон Николая и его династии. Его проклинают, Синод имеет против него свое определение. Толстой отвечает, ответ расходится в рукописях и в заграничных газетах. Попробуй кто тронуть Толстого»[317].

Ранний российский кинематограф ярко и многообразно подтвердил эти истины.

Глава 3. Дискуссия об «Анне Карениной»: поклонники и противники

В январе 1975 года журнал М. Н. Каткова «Русский вестник» – одно из самых респектабельных периодических изданий, сумевшее привлечь крупнейших русских писателей и опубликовать наиболее значительные произведения русской литературы второй половины XIX века, – напечатал первые главы романа Л. Н. Толстого «Анна Каренина». Его читатели мгновенно разбились на группы восторженных поклонников и возмущенных оппонентов.

«Всякая глава “Анны Карениной” подымала все общество на дыбы, и не было конца толкам, восторгам и пересудам, как будто дело шло о вопросе, каждому лично близком»[318], – писала двоюродная тетка Льва Толстого фрейлина Александра Андреевна Толстая. «Роман ваш занимает всех и читается невообразимо. Успех действительно невероятный, сумасшедший. Так читали Пушкина и Гоголя, набрасываясь на каждую их страницу и пренебрегая всем, что писано другими», – сообщал Толстому его постоянный корреспондент критик Н. Н. Страхов после выхода из печати 6-ой части «Анны Карениной. – Это великое произведение, роман во вкусе Диккенса и Бальзака, далеко превосходящий все их романы»[319]. Вскоре Н. Н. Страхов сообщил Толстому свое впечатление от всего произведения: «О выходе каждой части Карениной в газетах извещают так же поспешно и толкуют так же усердно, как о новой битве или о новом изречении Бисмарка. И так же врут. Я знаю одно: совершилось великое событие в русской литературе, явилось новое великое произведение»[320].

Русское общество жадно зачитывалось романом, наслаждалось им, бредило его героями. Для многих читателей Анна Аркадьевна стала воплощением женской прелести и обаяния. Стремясь подчеркнуть привлекательность той или иной женщины, ее сравнивали с героиней Толстого: à la Каренина.

Трагическое повествование о страстной любви замужней женщины и молодого офицера, то есть история адюльтера с плохим концом, стала великим романом, который покорил читателей всего мира, сочинением, ради которого русский язык учили иностранцы, чтобы прочитать его в подлиннике. Он и вошел в сознание поколений читателей как самый известный в мировой литературе роман о любви.

Время подтвердит высокую оценку «Анны Карениной». «Я без колебаний назвал “Анну Каренину” величайшим социальным романом во всей мировой литературе»[321], – писал Томас Манн. А. А. Фет, прочитав роман, писал Толстому о том, как утоляется его сознание мыслью, что на Руси есть человек, способный, сидя в Ясной Поляне, написать «Анну Каренину»[322].

I

Важно, однако, помнить, что далеко не все суждения и высказывания об этом романе были к нему благосклонны. Радикально настроенные читатели и критики, молодые и зрелые, воспринимали «Анну Каренину» в штыки, считая роман пустым и бессодержательным. Когда в марте 1876 года А. С. Суворин опубликовал в газете «Новое время» положительную рецензию на литературную новинку, гимназисты восьмого класса прислали сердитое, возмущенное письмо, оскорбившись снисходительностью либерального журналиста. Негодовал и цензор николаевских времен, а в те времена тайный советник, А. В. Никитен-ко, увидев главный порок «Анны Карениной» в очернительстве, отсутствии идеалов, смаковании грязи и пошлости.

Одни читатели горячо защищали Анну, другие ее сурово судили. Защитницы женской эмансипации не сомневались в правоте Анны и были недовольны трагическим концом романа. «Толстой жестоко поступил с Анной, толкнув ее под колеса поезда, не могла же она всю жизнь мучиться с нелюбимым, постылым Алексеем Александровичем», – рассуждали курсистки, то есть девушки, рискнувшие получать образование.

Уместно напомнить, что в первоначальном варианте романа героиня (ее зовут Татьяна Сергеевна Ставрович) все же добивается развода и живет с любовником (здесь имя его Балашов) и двумя детьми. Но поскольку изменился их образ жизни, меняется и окружение пары: теперь это не столько высший свет Петербурга, сколько люди полусвета, дурно воспитанная богема. К ним, будто призрак, приходит бывший муж – худой, сгорбленный старик: в руке он держит револьвер, собираясь убить жену, а после застрелиться сам. Однако преступное намерение быстро меняется – он призывает бывшую жену к раскаянию и религиозному возрождению. В итоге любовники ссорятся, Балашов (Вронский) уезжает, Татьяна Сергеевна (Анна) уйдя из дому, оставляет записку, а через день ее тело находят в Неве[323]. Благополучного исхода для героини автор не видел ни в каком случае, правда, в поздних вариантах романа Анна и Вронский стали выглядеть благороднее, возвышеннее, привлекательнее, даже красивее. Автор, кажется, сильно привязался к своим героям и даже стал сочувствовать их несчастной любовной связи.

Защитники «свободы чувств» никак не могли понять, почему мучается Анна, почему она так расстроена и угнетена. Приверженцы революционного лагеря упрекали героиню не за то, что она оставила нелюбимого мужа, а за то, что всецело поглощена борьбой за личное счастье, в то время как передовые русские женщины (Вера Фигнер, Софья Перовская, Анна Корвин-Круковская и другие) поставили крест на личном счастье и посвятили себя борьбе за счастье народа.

Уже через четыре месяца от начала печатания «Русский вестник» счел необходимым разъяснить свое отношение к журнальной новинке. В статье «По поводу нового романа гр. Толстого», подписанной буквой «А» (ее автором был Василий Григорьевич Авсеенко, критик и романист катковского круга), утверждалось, что «Анна Каренина» – это, прежде всего, великосветский роман, а сам Толстой – художник, принадлежащий к школе чистого искусства.

Критик, превознося романиста, восторгаясь сценой бала и множеством великосветских лиц[324], будто бросал вызов журналистике противоположного толка – и радикальная пресса разразилась негодующими оценками, из года в год не снижая градуса негодования.

Петр Никитич Ткачев, критик и публицист демократического журнала «Дело», требовавший от произведений литературы прежде всего высокой идейности и общественной значимости, в статье 1875 года сердито осудил автора «Анны Карениной» прежде всего за его героев. «Все герои романа, все эти Левины, Вронские, Облонские, Анны Каренины, Долли, Кити – обеспеченные материальным довольством субъекты, для которых вследствие склада их воспитания, а также довольно ограниченного нравственного и умственного развития главная и существенная “злоба дня” заключается в их половых отношениях, влечениях и интересах, в горе и радостях, связанных с этими интересами». Все лица романа, по мнению Ткачева, пусты и бессодержательны, автор же, не смущаясь пошлостью и пустотой изображаемого им мира, тратит свое дарование на совершенно вздорное и даже, если хотите, растленное содержание[325].

Спустя три года Ткачев лишь ужесточил свое отношение к «Анне Карениной», увидев в романе образец «салонного художества», «новейшую эпопею барских амуров». Статья Ткачева 1878 года так и называлась – «Салонное художество»[326], о котором критик говорил с неподдельным отвращением. Он и Толстого назвал человеком салона. «Толстой знает свою публику и умеет ублажать ее вкусы. Он знает, что она не только любит заниматься амурными похождениями, не только любит хорошо поесть, попить и покутить, но любит также, чтобы ей рассказывали об ее амурах, обедах и кутежах как можно поэтичнее и увлекательнее… Желая подделаться под вкус своей публики, не щадит ни времени, ни труда. Посмотрите, с какой любовью он занимается воспроизведением картинок великосветских балов, обедов, попоек, скачек! Посмотрите, как он распинает себя ради искусства идеализировать, насколько возможно, амурные похождения и интрижки своих салонных приятелей!».

Статья заканчивалась призывом: «О, салонные беллетристы, ну что бы вам, вместо того чтобы заниматься живописанием салонного разврата, походить за сохой в знойный летний день или повозить тачку с песком часов 12 в сутки! Сколько новых, неожиданных наслаждений вы испытали бы!»

Теоретика народничества критика Н. К. Михайловского поразили два факта: «чрезвычайный интерес к благоуханным и блестящим сферам» и «этот Вронский, центавр какой-то, в котором не разберешь, где кончается превосходный кровный жеребец и где начинается человек, “доступный благородным чувствам и романтическим порываниям”»[327]. Михайловский хотел бы видеть в романе Толстого или полное презрение к «благоуханному» миру, или же явственные и резко сатирических ноты.

Критик либерально-народнического направления А. М. Скабичевский тоже признал «Анну Каренину» «самым заурядным романом из великосветской жизни», обнаружившим «оскудение таланта» Толстого. В своих статьях он не скупился на грубые и даже грязные эпитеты: «Эта мелодраматическая дребедень, в духе старых французских романов, расточается по поводу заурядных амуров великосветского хлыща и петербургской чиновницы, любительницы эксельбантов… Вот оно где полное начало-то конца, совершенная какая-то литературная ростепель!»[328]. «Верх омерзения, – неистовствовал критик, – представляет изображение любви Анны Карениной и Вронского. Граф Толстой возводит Анну Каренину и Вронского на ходули героизма; их плотоядную похотливость представляет в виде какой-то колоссальной роковой страсти… Когда вы видите одну голую, ничем не одухотворенную и не осмысленную чувственность, – вы выносите одно омерзение, и омерзение не к фактам романа, а к самому произведению, так как писатель в ваших глазах нисколько не возвышается над тем миром, который изображает»[329].

Мало кто из литераторов, современников Толстого, отважился сказать о романе то, что сказал музыкальный критик В. В. Стасов: «Граф Лев Толстой поднялся до такой высокой ноты, какой еще никогда не брала русская литература. Даже у самих Пушкина и Гоголя любовь и страсть не были выражены с такой глубиной и поразительной правдой, как теперь у Толстого. Он решительно идет вперед – один он, между тем как остальные наши литераторы – кто назад пошел, кто молчит, кто побледнел и обезличился… Вот что значит истинный, настоящий талант: он до конца жизни идет всё только вперед… Какая сила и красота творчества разлиты в этом романе, какая чудная мощь художественной правды, какие нетронутые глубины тут впервые затрагиваются!..Он умеет… чудною скульпторской рукой вылепить такие типы и сцены, которых до него никто не знал в целой нашей литературе… “Анна Каренина” останется светлой громадной звездой талантливости навеки веков»[330].

Отчаянная любовь и запретная страсть, которые составили смысловое ядро толстовского романа, русская критика обсуждать и не хотела, и стеснялась. Ревнивая русская критика в лице самых своих авторитетных представителей была так озабочена злобой дня, что грубо ошиблась в оценке великого романа о любви. «И если близорукие критики думают, – говорил в этой связи Толстой, – что я хотел описывать только то, что мне нравится, как обедает Облонский и какие плечи у Анны Карениной, то они ошибаются»[331].

II

Но вот поразительное обстоятельство: близорукими оказались не только представители радикального лагеря. Многие собратья-литераторы из консерваторов и либералов восприняли роман как слишком раскованный, «французский», то есть фривольный. Издатель журнала Катков счел необходимым смутиться откровенной сексуальной сценой – теми двумя страницами второй части романа, где были описаны первые минуты любовного соединения Анны и Вронского (переживаемых ею счастья, стыда, радости и ужаса).

Молодому критику и романисту Вс. С. Соловьеву резко не понравилась Анна. «Героиню романа, красавицу Анну, – писал он, – мы оставили в 1 № “Русского вестника” очень бледной фигурой и недоумевали, что из нее выйдет. Теперь из нее вышла очень неинтересная женщина, без особенного ума, без особенной доброты, без злобы, даже без той стихийной силы и страсти, которые в своих ярких, горячих порывах могут быть так невольно привлекательны, что им прощаешь многое. Мы еще боимся решиться на окончательный приговор относительно Анны; быть может, в моменты дальнейшего развития драмы, она выкажет какие-нибудь новые стороны своего характера, которые оправдают автора, давшего ей первое место в романе; но покуда, повторяем, она очень не интересна…»[332]. Окончательный приговор критика заклеймил Анну как жалкую, пошлую и дрянную женщину.

Критики и рецензенты будто соревновались друг с другом, кто больнее ужалит автора за его якобы пристрастие к аристократизму и еще за то, что он смакует «в подробнейших описаниях амуры дам и кавалеров большого света и в то же время пропускает мимо глаз живые и жгучие явления современной действительности». «С каждой из этих страниц, – писал В. Буренин, – веет бесцельностью творчества, скудостью содержания, отсутствием в авторе необходимого для современного художника “тесного соотношения с сознанием своего времени”, о каком говорит Прудон… Вникните попристальнее в эти пять частей обширной эпопеи о флигель-адъютантских амурах Вронского с неверной супругой высокопоставленного лица, Анной Карениной, вникните во все главные эпизоды романа – и вы не в состоянии будете ответить себе, ради чего потрачено автором так много страниц и так много художественного дарования. Вся идея, какую до сих пор можно извлечь из пяти частей, сводится к пошлой моральной сентенции: неверность и незаконная любовь высокопоставленных дам наказуется сама в себе. Для живого современного романа такого рода тема больше, чем ничтожна: она просто смешна»[333].

Поэт П. И. Вейнберг увидел крупные недостатки романа в «крайней бесцветности и смутности образа самой героини, в пустоте, мизерности фундамента, на котором построена так называемая драматическая коллизия произведения, в несчастном переплетении узкой тенденци-озности»[334]. О том, что «громадный талант тратится на такое ничтожное содержание, как изображение пустой жизни, вздорных понятий и мелких интересов»[335], вслед за другими литераторами, писал и Суворин. Анонимный рецензент «Отечественных записок» в августовской книжке журнала за 1877 год воспроизводил все те же штампы – о том, что все действующие лица романа, кроме Левина, в том числе «плаксивая, серенькая Долли, вороной жеребец Вронский, ученый Кознышев, бонвиван Облонский, чиновный Каренин – все эти люди почти не знают колебаний и сомнений насчет своего жизненного пути… Собственно говоря, такова же и героиня Анна Каренина, несмотря на свою трагическую судьбу»[336].

Еще более существенными по градусу неприятии романа и претензий к нему были высказывания именитых писателей и людей высокого культурного слоя – тех, чье мнение могло интересовать автора или даже повлиять на него.

Н. А. Некрасов, который в середине 1850-х писал о Толстом как о новом, блестящем даровании, на котором сосредоточились лучшие надежды русской литературы, не удостоил «Анну Каренину» детального аналитического разбора, а сразу высмеял роман и его героиню в эпиграмме, под названием «Автору “Анны Карениной”»:

Толстой, ты доказал с терпеньем и талантом,

Что женщине не следует «гулять»

Ни с камер-юнкером, ни с флигель-адъютантом,

Когда она жена и мать[337].

Замечание это особенно интересно в свете собственной биографии Некрасова – за тридцать лет до «Анны Карениной» поэт долго охотился и таки сманил у своего приятеля Ивана Панаева его законную жену. Авдотья Яковлевна, супруга перед Богом и людьми одного писателя, стала гражданской женой другого. Толки и сплетни по поводу их «неприличных» отношений втроем не прекращались много лет.

Отношение И. С. Тургенева к «Анне Карениной» можно, наверное, назвать смесью холодности, недовольства, предвзятости. «Прочитал я “Анну Каренину” Толстого и нашел в ней гораздо меньше, чем ожидал. Что будет – не знаю; а пока это и манерно и мелко – и даже (страшно сказать!) скучно… Я нашел… начало манерным, мелким, léché [изысканным], как говорят живописцы, и неинтересным… Кропотливо и вяло – вот общее впечатление; есть места хорошие, но немного… Талант из ряду вон, но в “Анне Карениной” он, как говорят здесь, a fait fausse route [сделал ложный шаг]: влияние Москвы, славянофильского дворянства, старых православных дев, собственного уединения и отсутствие настоящей художнической свободы. Вторая часть просто скучна и мелка, вот что горе!.. “Анна Каренина” мне не нравится, хотя попадаются истинно-великолепные страницы (скачка, косьба, охота). Но все это кисло, пахнет Москвой, ладаном, старой девой, славянщиной, дворянщиной и т. д… Как ни велик талант Л. Толстого, а не выдраться ему из московского болота, куда он влез. Православие, дворянство, славянофильство, сплетни, Арбат, Катков, Антонина Блудова, невежество, самомнение, барские привычки, офицерство, вражда ко всему чужому, кислые щи и отсутствие мыла – хаос одним словом. И в этом хаосе должен погибать такой одаренный человек! Так на Руси всегда бывает… Ото всей этой вещи отдает чем-то затхлым»[338].

Позже Тургенев как будто смягчился в своих оценках, как смягчился и Стасов, которому понадобилось два года, чтобы увидать в «Анне Карениной» не «амуры кавалеров и дам» («вторая часть “Анны Карениной” еще невыносимее первой»[339]), а такое произведение, которое стоит выше произведений Пушкина и Гоголя.

Неприятие «Анны Карениной» выдающимися современниками Толстого при первом чтении – явление странное, но весьма характерное: читатели высокого культурного круга, не сговариваясь друг с другом, отвергали роман, не дойдя даже до середины. Так, П. И. Чайковский писал своему брату, Модесту Ильичу, в сентябре 1877 года: «После твоего отъезда я еще кое-что прочел из “Карениной”. Как тебе не стыдно восхищаться этой возмутительно пошлой дребеденью, прикрытою претензией на глубокость психического анализа. Да черт его побери, этот психический анализ, когда в результате остается впечатление пустоты и ничтожества»[340]. И только спустя четыре с половиной года, в феврале 1882-го, прочтя роман целиком, прославленный композитор сообщит другому своему брату, Алексею Ильичу: «Прочти “Анну Каренину”, которую я недавно в первый раз прочитал с восторгом, доходящим до фанатизма»[341].

Особо следует сказать о реакции на новый роман Толстого Ф. М. Достоевского, чей роман «Подросток» весь 1875 год печатался в «Отечественных записках» у Некрасова. Первые части «Анны Карениной» Достоевскому совершенно не понравились, и он не понимал, почему так холодно его друзья, А. Н. Майков и Н. Н. Страхов, относятся к «Подростку» и так восторженно – к роману Толстого. «Об романе моем ни слова и видимо не желая меня огорчать, – писал Достоевский жене в феврале 1875 года. – Об романе Толстого тоже говорили немного, но то, что сказали – выговорили до смешного восторженно»[342]. И снова ей же: «Роман Толстого… довольно скучный и уж слишком не бог знает что. Чем они восхищаются – понять не могу»[343].

Год спустя Достоевскому написала педагог и общественная деятельница Христина Даниловна Алчевская, «редкое, доброе и умное существо… правдивое и искреннее умное сердце»[344], как сказал в письме к ней автор «Дневника писателя». Она интересовалась мнением писателя об «Анне Карениной» и выражала надежду, что он скажет что-нибудь о романе Толстого в «Дневнике писателя». «Роман этот настолько всех занимает, что вам следовало бы высказаться на его счет, тем более что, читая “разборы” его, так и хочется сказать: “но как же критика хавроньей не назвать”. Как странно, что в наш век скептицизма, анализа и разрушения нет ни одного порядочного критика, это просто какая-то насмешка судьбы! Не одна критика, впрочем, богата “хавроньями”, ими богато и общество: “почему, видите ли, Толстой не описывает студентов, не описывает народ?!” Точно можно художнику, подлаживаясь под ходячие требования, писать по заказу, точно Айвазовского, положим, можно упрекнуть за то, что он рисует море и небо, а не мужика и студента, и как сметь требовать от писателя романа по известному шаблону и отрицать его значение, если он ему не соответствует. Ввиду всех этих разноречий, почему бы Вам не высказаться?»[345]

Через месяц (в мае 1876-го) Алчевская специально приехала из Харькова в Петербург, чтобы встретиться с Достоевским. «Знаете ли, – сказала она ему при встрече, – человек, бранящий “Анну Каренину”, кажется мне как будто моим личным врагом»[346]. «В таком случае я замолкаю!» – отвечал Достоевский и, как она ни упрашивала его, он отмалчивался. И все же через несколько дней ответ Алчевская получила. «Ей-богу, не хочется говорить… Все лица до того глупы, пошлы и мелочны, что положительно не понимаешь, как смеет граф Толстой останавливать на них наше внимание. У нас столько живых насущных вопросов, грозно вопиющих, что от них зависит, быть или не быть, и вдруг мы будем отнимать время на то, как офицер Вронский влюбился в модную даму и что из этого вышло. И так приходится задыхаться от этого салонного воздуха, и так натыкаешься беспрестанно на пошлость и бездарность, а тут берешь роман лучшего русского романиста и наталкиваешься на то же!»[347] «Неужели же наша жизнь только и представляет Вронских и Карениных, это просто не стоило бы жить»[348] – горячился Ф. М. Еще резче он выразился о Левине и Кити.

«Левин? По-моему, он и Кити глупее всех в романе. Это какой-то самодур, ровно ничего не сделавший в жизни, а та просто дура. Хорош парень! За пять минут до свадьбы едет отказываться от невесты, не имея к тому ровно никаких поводов. Воля ваша, а это даже ненатурально: сомнения возможны, но чтобы человек попер к невесте с этими сомнениями, – невозможно! Одну сцену я признаю вполне художественною и правдивою – это смерть Анны. Я говорю “смерть”, так как считаю, что она уже умерла, и не понимаю, к чему это продолжение романа. Этой сцены я и коснусь только в своем “Дневнике писателя”, и расхвалю ее, а браниться нельзя, хоть и хотелось бы, – сам романист – некрасиво!»[349]

Прошел еще год, и Достоевский таки выступил в «Дневнике писателя» со статьей «“Анна Каренина” как факт особого значения». Это была критика с позиции «злобы дня», как ее понимала леворадикальная интеллигенция. Он скажет, что избегал говорить о текущей беллетристике, что историю барского семейства читал у Толстого и раньше и «что там даже свежее было»; заметит, каким скучным виделся ему Вронский (Д. 25; 52).

«Лица, как Вронский например (один из героев романа), которые и говорить не могут между собою иначе как об лошадях, и даже не в состоянии найти об чем говорить, кроме как об лошадях, – были, конечно, любопытны, чтоб знать их тип, но очень однообразны и сословны. Казалось, например, что любовь этого “жеребца в мундире”, как назвал его один мой приятель, могла быть изложена разве лишь в ироническом тоне. Но когда автор стал вводить меня в внутренний мир своего героя серьезно, а не иронически, то мне показалось это даже скучным. И вот вдруг все предубеждения мои были разбиты. Явилась сцена смерти героини (потом она опять выздоровела) – и я понял всю существенную часть целей автора. В самом центре этой мелкой и наглой жизни появилась великая и вековечная жизненная правда и разом всё озарила. Эти мелкие, ничтожные и лживые люди стали вдруг истинными и правдивыми людьми, достойными имени человеческого, – единственно силою природного закона, закона смерти человеческой. Вся скорлупа их исчезла, и явилась одна их истина. Последние выросли в первых, а первые (Вронский) вдруг стали последними, потеряли весь ореол и унизились; но, унизившись, стали безмерно лучше, достойнее и истиннее, чем когда были первыми и высокими. Ненависть и ложь заговорили словами прощения и любви. Вместо тупых светских понятий явилось лишь человеколюбие. Все простили и оправдали друг друга. Сословность и исключительность вдруг исчезли и стали немыслимы, и эти люди из бумажки стали похожи на настоящих людей! Виноватых не оказалось: все обвинили себя безусловно и тем тотчас же себя оправдали. Читатель почувствовал, что есть правда жизненная, самая реальная и самая неминуемая, в которую и надо верить, и что вся наша жизнь и все наши волнения, как самые мелкие и позорные, так равно и те, которые мы считаем часто за самые высшие, – всё это чаще всего лишь самая мелкая фантастическая суета, которая падает и исчезает перед моментом жизненной правды, даже и не защищаясь. Главное было в том указании, что момент этот есть в самом деле, хотя и редко является во всей своей озаряющей полноте, а в иной жизни так и никогда даже. Момент этот был отыскан и нам указан поэтом во всей своей страшной правде. Поэт доказал, что правда эта существует в самом деле, не на веру, не в идеале только, а неминуемо и необходно и воочию. Кажется, именно это-то и хотел доказать нам поэт, начиная свою поэму. Русскому читателю об этой вековечной правде слишком надо было напомнить: многие стали у нас об ней забывать. Этим напоминанием автор сделал хороший поступок, не говоря уже о том, что выполнил его как необыкновенной высоты художник» (Д. 25; 52–53).

Такой же позиции придерживался и М. Е. Салтыков-Щедрин. В романах современников он видел стремление упрочить уклад помещичьих усадеб, считая ведь его не столько патриархальной идиллией, сколько восточной деспотией. Крайне неприязненно отзывался об амурных романах, в которых звуки соловьиных трелей состязаются с поцелуями героев – ведь любовные истории отвлекают от общественных проблем. С издевкой отзывался о романах Тургенева, в которых каждый молодой помещик непременно находит себе такую же образованную помещицу. С нескрываемым презрением относился к романам и повестям, построенным исключительно на описании любовных историй. В марте 1875 года он писал своему другу П. В. Анненкову: «Вероятно, Вы… читали роман Толстого о наилучшем устройстве быта детор[одных] частей. Меня это волнует ужасно. Ужасно думать, что еще существует возможность строить романы на одних половых побуждениях. Ужасно видеть перед собой фигуру безмолвного кобеля Вронского. Мне кажется это подло и безнравственно. И ко всему этому прицепляется консервативная партия, которая торжествует. Можно ли себе представить, что из коровьего романа Толстого делается какое-то политическое знамя?»[350]

III

Итак, ревнивая мужская русская критика, в лице самых своих авторитетных представителей и собратьев по перу, была так озабочена злобой дня, что по большому счету грубо ошиблась в оценке великого романа о любви. Мало кто из современников Толстого смог оценить огромный эмоциональный потенциал «Анны Карениной» – рецензенты боялись быть уличенными в обожании высшего света (как писал, например, Достоевский, о «сбивчивом писателе» Василии Григорьевиче Авсеенко): «Он пал ниц и обожает перчатки, кареты, духи, помаду, шелковые платья (особенно тот момент, когда дама садится в кресло, а платье зашумит около ее ног и стана) и, наконец, лакеев, встречающих барыню, когда она возвращается из итальянской оперы. Он пишет обо всем этом беспрерывно, благоговейно, молебно и молитвенно, одним словом, совершает как будто какое-то даже богослужение» (Д. 9; 270).

Совокупные негативно-оскорбительные отзывы современников Толстого о романе «Анна Каренина» выглядели примерно так: бессодержательный «французский» роман; отсутствие идеалов, смакование грязного и пошлого; салонное художество, новейшая эпопея барских амуров, скандальная пустота содержания; возмутительно пошлая дребедень, впечатление ничтожества, манерного, мелкого и скучного; топтание в великосветском болоте; дребедень, к которой можно относиться только с юмором – а с пафосом, серьезно – что за чепуха; все это кисло, пахнет Москвой, ладаном, старой девой, славянщиной, дворянщиной, вздор и мелочи; все лица глупы, пошлы и мелочны; салонный воздух пошлости и бездарности; Вронский ни о чем не может говорить, кроме как об лошадях; любовь этого «жеребца в мундире» могла быть изложена лишь в ироническом тоне; мелкая и наглая жизнь, тупые светские понятия, мелкие и позорные волнения; «коровий роман» и «влюбленный бык»; кентавр Вронский, в котором не разберешь, где кончается превосходный кровный жеребец и где начинается человек; вороной жеребец Вронский; подлая и безнравственная фигура безмолвного кобеля Вронского; заурядные амуры великосветского хлыща и петербургской чиновницы, любительницы аксельбантов; плотоядная похотливость, представленная в виде какой-то колоссальной роковой страсти; голая, ничем не одухотворенная и не осмысленная чувственность, вызывающая омерзение; жалкая, пошлая и дрянная женщина.

И общий приговор критики: нельзя строить романы на одних половых побуждениях.

Никак иначе, кроме как сокрушительным провалом русской критической мысли, невозможно охарактеризовать этот пышный букет из колючек. Кажется, будто критики-мужчины никогда не слышали, что есть запретная любовь, что замужняя женщина может отчаянно и самозабвенно влюбиться в другого и что бывает разрушительная страсть, которая сильнее, чем любое другое чувство. Что такая любовь заслуживает сочувствия и сострадания, а не злобных насмешек в духе казармы. Что называть Анну Аркадьевну «гулящей» женщиной, как это позволил себе Некрасов, непристойно. Что желать Анне Аркадьевне смерти в родах, лишь бы роман был закончен на высокой христианской ноте, немилосердно – и тут так трудно согласиться с Достоевским, который ведь писал в черновиках к «Идиоту»: «Сострадание – всё христианство» (9; 270).

Эти любящие мужчина и женщина были достойны лучшей участи – и более справедливого отношения к ним русской критики – снова подчеркну: мужской критики.

Об этом с горечью говорила называвшая себя женофилкой А. А. Ахматова, обращаясь к Л. К. Чуковской: «Неужели вы не заметили, что главная мысль этого великого произведения такова: если женщина разошлась с законным мужем и сошлась с другим мужчиной, она неизбежно становится проституткой. Не спорьте! Именно так! И подумайте только: кого же “мусорный старик” избрал орудием Бога? Кто же совершает обещанное в эпиграфе отмщение? Высший свет: графиня Лидия Ивановна и шарлатан-проповедник. Ведь именно они доводят Анну до самоубийства. А как он сам гнусно относился к Анне! Сначала он просто в нее влюблен, любуется ею, черными завитками на затылке… А потом начинает ненавидеть – даже над мертвым телом издевается… Помните: “бесстыдно растянутое”?»[351]

Ахматова полагала, что Толстой мстил Анне. «Весь роман построен на физиологической и психологической лжи. Пока Анна живет с пожилым, нелюбимым и неприятным ей мужем – она ни с кем не кокетничает, ведет себя скромно и нравственно. Когда же она живет с молодым, красивым, любимым – она кокетничает со всеми мужчинами вокруг, как-то особенно держит руки, ходит чуть не голая… Толстой хотел показать, что женщина, оставившая законного мужа, неизбежно становится проституткой. И он гнусно относится к ней… Даже после смерти описывает ее “бесстыдно обнаженное тело” – какой-то морг на железной дороге устроил. И Сережу она любит, а девочку нет, потому же Сережа законный, а девочка нет… Уверяю Вас… На такой точке зрения стояли окружающие его люди, тетушки и Софья Андреевна. И скажите, пожалуйста, почему это ей примерещилось, будто Вронский ее разлюбил? Он потом из-за нее идет на смерть… Никаких у нее не было оснований думать, что он разлюбил ее. И сомневаться. Любовь всегда видна сто раз на день. И у Толстого эта ее чрезмерная подозрительность неспроста: Анна думает, что Вронский не может ее любить потому, что она сама про себя знает, что она проститутка»[352].

И действительно: Толстой сильно сгущал краски, описывая «падение» Анны Аркадьевны. В томе «Литературного наследства» напечатана глава, выброшенная впоследствии из окончательного текста. В один из отъездов Вронского Анна, скучая и сердясь, просит гвардейского офицера, о котором знает, что он был влюблен в нее, проводить ее на цветочную выставку; в полутьме кареты она ведет себя с ним столь вызывающе, что, когда они доезжают до места и он открывает перед нею дверцы, – в этом жесте больше презрения, чем учтивости. Толстой понял, видимо, что это чересчур, в конце концов сам дал понять, что судьба Анны печальна. Когда она была юной девушкой, тетка выдала ее замуж за Каренина – сухого, черствого человека, видного чиновника, делавшего служебную карьеру. Бездушный, холодный эгоист, он даже с сыном говорит языком канцелярских приказов. «Это не человек, а машина, и злая машина, когда рассердится» (8; 202)[353], – такую оценку дает ему его жена.

Конечно, Толстой волен был поступать со своей героиней по собственному разумению. Пушкин удержал свою Татьяну в пространстве нравственного закона, уберег ее от соблазнов любовной страсти и адюльтера (лишив, кажется, радости материнства). Но от времени Татьяны Лариной до времени Анны Карениной прошло полвека, и жизнь являла другие примеры.

Героине романа Л. Н. Толстого, ее трагической любви и ее душевным страданиям почти не досталось от современников ни понимания, ни сочувствия. Ей достались только категоричные проповеди моралистов и беспощадный суд критиков.

IV

Надо сказать, что Л. Н. Толстому, несомненно, были известны и громкие разводы людей его круга, и ситуации, когда любовь вершила чудеса и влюбленные добивались счастливого воссоединения[354]. Знал об этом и герой его романа, А. А. Каренин, обманутый муж. «Перебирая в воспоминании все известные случаи разводов (их было очень много в самом высшем, ему хорошо известном обществе), Алексей Александрович не нашел ни одного, где бы цель развода была та, которую он имел в виду. Во всех этих случаях муж уступал или продавал неверную жену, и та самая сторона, которая за вину не имела права на вступление в брак, вступала в вымышленные, мнимо узаконенные отношения с новым супругом. В своем же случае Алексей Александрович видел, что достижение законного, то есть такого развода, где была бы только отвергнута виновная жена, невозможно. Он видел, что сложные условия жизни, в которых он находился, не допускали возможности тех грубых доказательств, которых требовал закон для уличения преступности жены; видел то, что известная утонченность этой жизни не допускала и применения этих доказательств, если б они и были, что применение этих доказательств уронило бы его в общественном мнении более, чем ее. Попытка развода могла привести только к скандальному процессу, который был бы находкой для врагов, для клеветы, унижения его высокого положения в свете. Главная же цель – определение положения с наименьшим расстройством – не достигалась и чрез развод. Кроме того, при разводе, даже при попытке развода очевидно было, что жена разрывала сношения с мужем и соединялась с своим любовником. А в душе Алексея Александровича несмотря на полное теперь, как ему казалось, презрительное равнодушие к жене, оставалось в отношении к ней одно чувство – нежелание того, чтоб она беспрепятственно могла соединиться с Вронским, чтобы преступление ее было для нее выгодно. Одна мысль эта так раздражала Алексея Александровича, что, только представив себе это, он замычал от внутренней боли…» (8; 299).

«Я не могу быть несчастлив, но и она и он не должны быть счастливы» (8; 300), – вот мысль которая владеет Карениным. Она должна пострадать за нарушения его спокойствия и чести. Она не только не должна торжествовать, но она должна получить возмездие за свое преступление. «Она должна быть несчастлива, но я не виноват и потому не могу быть несчастлив» (8; 301), – внушает он себе. Когда он пришел к адвокату говорить о разводе, главным условием он выставил требование, чтобы их сын Сережа ни в коем случае не оставался с матерью.

Анна, зная своего мужа, легко угадывает его план. «Разумеется, он всегда прав, он христианин, он великодушен! Да, низкий, гадкий человек! И этого никто, кроме меня, не понимает и не поймет; и я не могу растолковать. Они говорят: религиозный, нравственный, честный, умный человек; но они не видят, что я видела. Они не знают, как он восемь лет душил мою жизнь, душил все, что было во мне живого, что он ни разу и не подумал о том, что я живая женщина, которой нужна любовь. Не знают, как на каждом шагу он оскорблял меня и оставался доволен собой. Я ли не старалась, всеми силами старалась, найти оправдание своей жизни? Я ли не пыталась любить его, любить сына, когда уже нельзя было любить мужа? Но пришло время, я поняла, что я не могу больше себя обманывать, что я живая, что я не виновата, что Бог меня сделал такою, что мне нужно любить и жить. И теперь что же? Убил бы он меня, убил бы его, я все бы перенесла, я все бы простила, но нет, он… Как я не угадала того, что он сделает? Он сделает то, что свойственно его низкому характеру. Он останется прав, а меня, погибшую, еще хуже, еще ниже погубит…» (8; 311).

Каренин надеется на возможную смерть Анны в родах – как на то, что ее смерть «развяжет сразу всю трудность его положения» (8; 435).

Узнав, что Анна благополучно разрешилась от бремени, «он ясно понял теперь, с какой силой он желал ее смерти». Он испытывает облегчение от известия («очень плоха»), «что есть все-таки надежда смерти» (Там же).

Надежда на смерть. Много ли в такой «надежде» христианского чувства? Вот вопрос, который обязаны задавать себе религиозные моралисты.

Конечно, то короткое время, пока длилась родильная горячка Анны, «в которой из ста было девяносто девять шансов, что кончится смертью» (8; 438), Каренин сдерживался, стыдясь своих желаний, проявляя посильную для него человечность к жене и ее новорожденной дочери. Но продлилось это недолго…

Интересен разбор романа, предложенный в лекциях по литературе В. В. Набоковым. Он возводил Л. Н. Толстого на высочайший пьедестал, трактовал его как писателя номер один, «Анну Каренину» называл бессмертным романом, «одной из величайших книг о любви в мировой литературе»[355], а его героиню – одной из самых привлекательных героинь мировой литературы. «Анна – молодая, прекрасная женщина, очень добрая, глубоко порядочная, но совершенно обреченная… Анна не обычная женщина, не просто образец женственности, это натура глубокая, полная сосредоточенного и серьезного нравственного чувства, все в ней значительно и глубоко, в том числе и ее любовь. Она не может вести двойную жизнь… Ее правдивая и страстная натура не допускает обманов и тайн… Ее страсть к Вронскому – поток белого света, в котором ее прежняя жизнь видится ей мертвым пейзажем на вымершей планете»[356].

Но оказывается, по Набокову, что «поток белого света» обращен в темно-серую сторону. Ибо, по мнению Набокова, «Вронский – мужчина не очень глубокий, бездарный во всем, но светский». Он «только выигрывает от скандала, его приглашают повсюду, он кружится в вихре светской жизни, встречается с бывшими друзьями, его представляют внешне приличным дамам, которые и на минуту не останутся рядом с опозоренной Анной… Вронский живет только ради удовлетворения своих желаний. До встречи с Анной он ведет общепринятый образ жизни, даже в любви готов заменить высокие идеалы условностями своего круга»[357]. И в другом месте: «Вронский, возможно тщеславен и фриволен, но кроме того он честолюбив, умен и настойчив»[358].

Но возникает вопрос: почему же Толстой, наградив свою героиню натурой значительной и глубокой, правдивой и страстной, послал своей «демонической красавице»[359] любовь к человеку пустому и во всем бездарному? Почему в таком случае этот роман – величайшая книга о любви? Ведь однажды, выйдя замуж за «сухого, добропорядочного господина, жестокого в своих добродетелях, идеального государственного служащего, косного бюрократа, лицемера и тирана, принимающего поддельную мораль своего круга»[360], – она уже совершила тяжелую ошибку. И с Вронским повторила ее снова, полюбив человека, который, во-первых, не заслуживал ее любви, во-вторых, полюбила любовью обреченной и бездуховной, хотя и «бьющейся в тисках сильной чувственности».

V

Критика, ругавшая роман, оскорблявшая его центральных героев, была вдвойне неправа еще и потому, что автор, Л. Н. Толстой, не дал для этого никакого существенного повода. Взаимное влечение Анны и Вронского в романе мотивировано даже слишком избыточно. Вронский создан Толстым совсем не таким, каким его стремилась увидеть ревнивая мужская критика.

Разными персонажами Вронский обрисован с самой превосходной стороны.

Стива Облонский: «Вронский – это один из сыновей графа Кирилла Ивановича Вронского и один из самых лучших образцов золоченой молодежи петербургской. Я его узнал в Твери, когда я там служил, а он приезжал на рекрутский набор. Страшно богат, красив, большие связи, флигель-адъютант и вместе с тем – очень милый, добрый малый. Но более, чем просто добрый малый. Как я его узнал здесь, он и образован и очень умен; это человек, который далеко пойдет» (8; 46). Где тут безмолвный кобель?

Княгиня Щербацкая, полагая, что влюбленный в Кити Вронский, который танцует с ней на балах и ездит к ним в дом, обязательно женится на ней, тоже влюбленной, считает, что для дочери это будет не просто хорошая, а блестящая партия. Сама Кити, «как только она думала о будущем с Вронским, пред ней вставала перспектива блестяще-счастливая» (8; 54) «Она живо вспомнила это мужественное, твердое лицо, это благородное спокойствие и светящуюся во всем доброту ко всем; вспомнила любовь к себе того, кого она любила, и ей опять стало радостно на душе, и она с улыбкой счастия легла на подушку» (8; 62). Кити и отказала Левину только потому, что верила в другого и любила другого.

Значит, не только «жалкая, пошлая, дрянная» Анна, но и идеальная, невинная Кити способна полюбить Вронского – полюбить безответно и безоглядно.

Замечая острым отеческим взглядом, что Вронский влюблен в его дочь не совсем так, как это нужно для женитьбы, князь Щербацкий говорит в сердцах: «А это франтик петербургский, их на машине делают, они все на одну стать, и все дрянь. Да хоть бы он принц крови был, моя дочь ни в ком не нуждается!» (8; 63). Князь Щербацкий не прав: он просто боится, что Вронский слишком хорош для его дочери, потому так и не сделает ей предложения, ибо если бы сделал, то и пришелся бы по душе ее отцу. Что же касается фразы князя: «их на машине делают», то она, эта фраза, несправедлива: в мире романа среди десятков мужчин, и военных, и гражданских лиц – братьев и соседей Левина, чиновных сослуживцев Каренина, светских львов и тигров из гостиной графини Тверской, брата и однополчан Вронского (молодого поручика Петрицкого, ротмистров Камеровского и Яшвина, князей Кузовлева и Кедрова, генерала Серпуховского), помещика Свияжского – нет и близко никого, о ком бы было сказано автором столько лестных слов.

Толстой рассказывает о знакомстве Вронского с Кити Щербацкой в самых нежных, акварельных тонах: «В Москве в первый раз он испытал, после роскошной и грубой петербургской жизни, прелесть сближения со светскою, милою и невинною девушкой, которая полюбила его. Ему и в голову не приходило, чтобы могло быть что-нибудь дурное в его отношениях к Кити. На балах он танцевал преимущественно с нею; он ездил к ним в дом. Он говорил с нею то, что обыкновенно говорят в свете, всякий вздор, но вздор, которому он невольно придавал особенный для нее смысл. Несмотря на то, что он ничего не сказал ей такого, чего не мог бы сказать при всех, он чувствовал, что она все более и более становилась в зависимость от него, и чем больше он это чувствовал, тем ему было приятнее и его чувство к ней становилось нежнее. Он не знал, что его образ действий относительно Кити имеет определенное название, что это есть заманиванье барышень без намерения жениться и что это заманиванье есть один из дурных поступков, обыкновенных между блестящими молодыми людьми, как он. Ему казалось, что он первый открыл это удовольствие, и он наслаждался своим открытием» (8; 64).

Толстой специально подчеркивает, что Вронский, по молодости лет, не знал, не догадывался, что его поведение предосудительно: «заманиванье» барышни Щербацкой без намерения жениться на ней никак не обдумывалось им и не планировалось.

«То и прелестно, – думал он, возвращаясь от Щербацких и вынося от них, как и всегда, приятное чувство чистоты и свежести, происходившее отчасти и оттого, что он не курил целый вечер, и вместе новое чувство умиления пред ее к себе любовью, – то и прелестно, что ничего не сказано ни мной, ни ею, но мы так понимали друг друга в этом невидимом разговоре взглядов и интонаций, что нынче яснее, чем когда-нибудь, она сказала мне, что любит. И как мило, просто и, главное, доверчиво! Я сам себя чувствую лучше, чище. Я чувствую, что у меня есть сердце и что есть во мне много хорошего. Эти милые влюбленные глаза!» (8; 65).

Мать Вронского рассказывает о сыне, как о рыцаре: в детстве Алексей спас женщину из воды, позже хотел отдать все свое состояние брату, который женился на дочери декабриста, не имевшей никакого состояния, и позже, когда осознал, что деньги могли понадобиться ему самому, не смог отречься от своего великодушия: «Это было так же невозможно, как прибить женщину, украсть или солгать» (8; 324).

Даже Левин при виде добродушно-красивого, чрезвычайно спокойного и твердого лица Вронского смог отыскать в нем хорошее и привлекательное. Полковой командир считает Вронского благородным и умным человеком и, главное, человеком, дорожащим честью полка. А в полку «не только любили Вронского, но его уважали и гордились им, гордились тем, что этот человек, огромно богатый, с прекрасным образованием и способностями, с открытою дорогой ко всякого рода успеху и честолюбия и тщеславия, пренебрегал этим всем и из всех жизненных интересов ближе всего принимал к сердцу интересы полка и товарищества» (8; 185). Никто в полку не считал образованного, умного, благородного офицера жеребцом в мундире.

Он привязан к деревенской России и говорит об этом спокойно и дружелюбно: «Я нигде так не скучал по деревне, русской деревне, с лаптями и мужиками, как прожив с матушкой зиму в Ницце. Ницца сама по себе скучна, вы знаете. Да и Неаполь, Сорренто хорошо только на короткое время. И именно там особенно живо вспоминается Россия, и именно деревня» (8; 59). Он самым лучшим образом устроит свое имение, свой дом; окажется отличным хозяином, у которого все получается; построит у себя больницу для крестьян, снабдит ее самым современным оборудованием. Среди помещиков, героев романа, он единственный, кто умеет вести свой дом, кто способен не допустить разорения и не пустить по ветру свое богатство. Он решается на большой расход только тогда, когда есть лишние деньги, и входит во все подробности расхода. Таких, как Вронский, единицы: Левин (вслед за Толстым) чрезвычайно огорчен повсеместным оскудением дворянства, разоряющимся по своей беспечности.

«Да, это очень милый, хороший человек» (9; 204), – думает о Вронском Долли, прежде недолюбливавшая обидчика сестры. Проведя сутки в его доме, она смогла, наконец, понять, как Анна могла влюбиться в него. К тому же Стива Облонский, ее легкомысленный и неверный супруг, не может сводить концы с концами на доходы со своего имения и имения жены и на жалованье, получаемое им по службе. Он вынужден продавать имение по частям зажиточным купцам.

Непременно стоит вспомнить, как меняется Вронский на московском бале, когда танцует с Анной. Вместо спокойной, твердой, независимой манеры, беспечно спокойного выражения лица появляется выражение страха, потерянности и покорности. Кити видит это и понимает – вот оно, несчастье, вот он, другой Вронский, влюбившийся за один день. Что из этого всего выйдет, он не знал и даже не думал, но был счастлив этим.

Так не думает и так не чувствует жеребец и кобель, так чувствует Вертер, влюбленный отчаянно и самозабвенно. Позже и мать Вронского признает характер его страсти: «Это не была та блестящая, грациозная светская связь, какую она бы одобрила, но какая-то вертеровская, отчаянная страсть, как ей рассказывали, которая могла вовлечь его в глупости» (8; 186).

Вронский не понят своей семьей – ни матерью, ни братом. «Старший брат был также недоволен меньшим. Он не разбирал, какая это была любовь, большая или маленькая, страстная или не страстная, порочная или не порочная (он сам, имея детей, содержал танцовщицу и потому был снисходителен на это); но он знал, что это любовь, не нравящаяся тем, кому нужно нравиться, и потому не одобрял поведения брата» (Там же).

Вронский честен в своих помыслах и отдает себе отчет, что та сильная страсть, которая наполнила всю его жизнь, – не шутка и не забава, а что-то серьезнее и важнее. Вмешательство в его сердечные дела со стороны матери и брата возбуждало в нем злобу – чувство, которое он редко испытывал. «Какое им дело? Почему всякий считает своим долгом заботиться обо мне? И отчего они пристают ко мне? Оттого, что они видят, что это что-то такое, чего они не могут понять. Если б это была обыкновенная пошлая светская связь, они бы оставили меня в покое. Они чувствуют, что это что-то другое, что это не игрушка, эта женщина дороже для меня жизни. И это-то непонятно и потому досадно им. Какая ни есть и ни будет наша судьба, мы ее сделали, и мы на нее не жалуемся, – говорил он, в слове мы соединяя себя с Анною. – Нет, им надо научить нас, как жить. Они и понятия не имеют о том, что такое счастье, они не знают, что без этой любви для нас ни счастья, ни несчастья – нет жизни» (8; 195).

Толстой создает образ молодого офицера из высшего общества, которому нравы этого общества – теперь, когда он полюбил, и это было отнюдь не минутное увлечение, – осознавались как глубоко чуждые, когда необходимость скрывать свою любовь, лгать, хитрить и обманывать стали противны и омерзительны. При этом он думает прежде всего о ней, об Анне. «Да, она прежде была несчастлива, но горда и спокойна; а теперь она не может быть спокойна и достойна, хотя она и не показывает этого. Да, это нужно кончить» (8; 196).

Он чувствует, что его любовь к Анне несовместима с теми правилами светского человека из столичной золотой молодежи, к которым он привык. Он перестал находить в этих правилах руководящую нить. Сопровождая иностранного принца в недельной поездке по увеселениям, он понимает, что уже давно оставил эту жизнь, и, глядя в нее, как в зеркало, увидел всю ее неприглядность. Все его честолюбивые планы отступили на задний план. Он был выбит из той колеи, по которой гордо и легко шел до сих пор. Все, казавшиеся столь твердыми, привычки и уставы его жизни оказались ложными и ни к чему не пригодными. Анна была порядочная женщина, подарившая ему свою любовь, и он любил ее, и потому она была для него женщина, достойная такого же и еще большего уважения, чем законная жена. Он дал бы отрубить себе руку прежде, чем позволить себе словом, намеком не только оскорбить ее, но не выказать ей того уважения, на какое только может рассчитывать женщина.

Отношения к обществу тоже были ему ясны. Люди могли знать, подозревать их связь, но никто не должен был сметь говорить. В противном случае он готов был заставить говоривших молчать и уважать честь женщины, которую он любил. Вронский никогда не говорил ни с кем из товарищей о своей любви, не проговаривался и в самых сильных попойках («впрочем, он никогда не бывал так пьян, чтобы терять власть над собой» (8; 185) и затыкал рот тем из легкомысленных однополчан, кто пытался намекать ему на его связь.

Нет ничего общего с легкомыслием гусара, который похваляется перед товарищами своими любовными победами. Вронский – единственный герой Толстого, про которого автор счел нужным это сказать.

В противостоянии с Карениным он чувствует себя пристыженным, униженным, виноватым и лишенным возможности смыть свое унижение, потому стреляется. Толстой рисует человека благородного, внутренне честного, способного на самопожертвование, человека чести и порядочности. Не задумываясь ни на минуту, он отказывается от нового лестного карьерного предложения. Такой шаг, по прежним понятиям Вронского, был бы позорным и невозможным, но сейчас действовали уже другие резоны. Заметив, что начальство не одобрило его поступка, он тотчас же выходит в отставку.

Вронский способен плакать у постели умирающей Анны, просить пощады у ее мужа. Он способен осознать, что вне его любви к Анне («Честолюбие? Серпуховской? Свет? Двор?» (8; 442)) у него ничего нет и ни на чем невозможно остановиться. «Все это имело смысл прежде, но теперь ничего этого уже не было» (Там же).

«Алексей Вронский есть олицетворенная честь» (8; 448), – скажет его кузина Бетси Тверская, имея для такой оценки все основания. Вронский испытал подлинное отчаяние при мысли, что может навсегда потерять Анну.

Но ярче всего о Вронском думает Анна. «Чем больше она узнавала Вронского, тем больше она любила его. Она любила его за его самого и за его любовь к ней. Полное обладание им было ей постоянно радостно. Близость его ей всегда была приятна. Все черты его характера, которые она узнавала больше и больше, были для нее невыразимо милы. Наружность его, изменившаяся в штатском платье, была для нее привлекательна, как для молодой влюбленной. Во всем, что он говорил, думал и делал, она видела что-то особенно благородное и возвышенное. Ее восхищение пред ним часто пугало ее самое: она искала и не могла найти в нем ничего непрекрасного. Она не смела показывать ему сознание своего ничтожества пред ним. Ей казалось, что он, зная это, скорее может разлюбить ее; а она ничего так не боялась теперь, хотя и не имела к тому никаких поводов, как потерять его любовь. Но она не могла не быть благодарна ему за его отношение к ней и не показывать, как она ценит его. Он, по ее мнению, имевший такое определенное призвание к государственной деятельности, в которой должен был играть видную роль, – он пожертвовал честолюбием для нее, никогда не показывая ни малейшего сожаления. Он был, более чем прежде, любовно-почтителен к ней, и мысль о том, чтоб она никогда не почувствовала неловкости своего положения, ни на минуту не покидала его. Он, столь мужественный человек, в отношении ее не только никогда не противоречил, но не имел своей воли и был, казалось, только занят тем, как предупредить ее желания. И она не могла не ценить этого, хотя эта самая напряженность его внимания к ней, эта атмосфера забот, которою он окружал ее, иногда тяготили ее» (9; 34).

Но Анна ошибалась: напряженность его внимания к ней стоили ему слишком дорого. Несмотря на полное осуществление того, чего он желал так долго, он не был вполне счастлив. «Он скоро почувствовал, что осуществление его желания доставило ему только песчинку из той горы счастия, которой он ожидал. Это осуществление показало ему ту вечную ошибку, которую делают люди, представляя себе счастие осуществлением желания. Первое время после того, как он соединился с нею и надел штатское платье, он почувствовал всю прелесть свободы вообще, которой он не знал прежде, и свободы любви, и был доволен, но недолго. Он скоро почувствовал, что в душе его поднялись желания желаний, тоска… И как голодное животное хватает всякий попадающийся предмет, надеясь найти в нем пищу, так и Вронский совершенно бессознательно хватался то за политику, то за новые книги, то за картины» (9; 35).

Толстой создает образ мужчины, которого такая женщина, как Анна, не могла не полюбить. Она, встретив Вронского, была обречена на любовь самую страстную и глубокую. А он, в свою очередь, смотрит на свою связь с Анной как на брак; он надеется устроить развод и женится на ней, и говорит своим родным, что до тех пор считает ее такою же своею женой, как и всякую другую жену. Кроме того, он хочет знать, что его дело не умрет с ним, что у него будут наследники. «Представьте себе положение человека, – говорит он Дарье Щербацкой, – который знает вперед, что дети его и любимой им женщины не будут его, а чьи-то, кого-то того, кто их ненавидит и знать не хочет. Ведь это ужасно!» (9; 207).

Но вот точка разлома в их отношениях: «Я счастлив ее любовью, но я должен иметь занятия. Я нашел это занятие, и горжусь этим занятием, и считаю его более благородным, чем занятия моих бывших товарищей при дворе и по службе. И уже, без сомнения, не променяю этого дела на их дело. Я работаю здесь, сидя на месте, и я счастлив, доволен, и нам ничего более не нужно для счастья. Я люблю эту деятельность…» (9; 207).

Их разногласия, не явленные в прямой диалоге, звучат опосредованно, в объяснениях с третьими лицами.

Вронский: «Я считаю, что для меня обязанность отправляться на съезд, обсуждать дело мужика о лошади так же важна, как и все, что я могу сделать. И буду за честь считать, если меня выберут гласным. Я этим только могу отплатить за те выгоды, которыми я пользуюсь как землевладелец» (9; 213).

Анна: «Алексей теперь здесь шесть месяцев, и он уж член, кажется, пяти или шести разных общественных учреждений – попечительство, судья, гласный, присяжный, конской что-то. Благодаря такому образу жизни, все время уйдет на это» (9; 214).

Автор вытаскивает наружу неявную пикировку: «Анна говорила шутливо, но в тоне ее чувствовалось раздражение. Дарья Александровна, внимательно наблюдавшая Анну и Вронского, тотчас же заметила это. Она заметила тоже, что лицо Вронского при этом разговоре тотчас же приняло серьезное и упорное выражение… Долли поняла, что с этим вопросом об общественной деятельности связывалась какая-то интимная ссора между Анной и Вронским» (Там же).

Это было начало конца. Вронский, сопротивляясь ревности и подозрениям Анны, стал думать о своей любовной связи и своем общественном положение отдельно от нее: «Я все могу отдать ей, но не свою мужскую независимость» (9; 226). Мужская независимость Вронского как раз и стала камнем преткновения в их отношениях. Никто не хотел идти навстречу, никто не хотел поступаться своими правами на полное и безраздельное обладание другим. Анна бравировала своим нежеланием иметь еще детей, подозревая, что Вронский больше не ценит ее красоту. Вронский хотел жить полной жизнью, а значит, не только любовью, но и полезными занятиями. Для Анны это было непереносимо. «Вронский приехал на выборы и потому, что ему было скучно в деревне и нужно было заявить свои права на свободу пред Анной, и… более всего для того, чтобы строго исполнять все обязанности того положения дворянина и землевладельца, которые он себе избрал. Но он никак не ожидал, чтоб это дело выборов так заняло его, так забрало за живое и чтоб он мог так хорошо делать это дело. Он был совершенно новый человек в кругу дворян, но, очевидно, имел успех и не ошибался, думая, что приобрел уже влияние между дворянами» (9; 244).

Вронский, отстаивая перед Анной свою мужскую независимость, тем не менее не мыслил какой-то отдельной от нее жизни или жизни с какой-то другой женщиной. Мужская независимость касалась исключительно деятельности, общественного занятия, и ничего другого. В самый разгар выборов, которые сильно его привлекли, он размышлял, что, если будет женат к будущему трехлетию (конечно, на Анне!), он и сам станет баллотироваться – «вроде того, как после выигрыша приза чрез жокея ему захотелось скакать самому» (Там же).

За несколько дней до катастрофы, когда в отсутствие Вронского Анне было особенно одиноко, она сказала себе: «Я сама виновата. Я раздражительна, я бессмысленно ревнива. Я примирюсь с ним, и уедем в деревню, там я буду спокойнее… Он правдив, он честен, он любит меня. Я люблю его, на днях выйдет развод. Чего же еще нужно? Нужно спокойствие, доверие, и я возьму на себя. Да, теперь, как он приедет, скажу, что я была виновата, хотя я и не была виновата, и мы уедем» (9; 325).

Но она уже не могла не мучить его – ревностью, раздражением, подозрениями. Она не могла уже обходиться без дозы морфия. Она произносила про себя все невозможные, жестокие слова, которые он, как ей казалось, вот-вот должен бросить ей в лицо, и верила им, как уже сказанным. Она продолжала испытывать его – до тех пор, пока не сломала все.

«И смерть, как единственное средство восстановить в его сердце любовь к ней, наказать его и одержать победу в той борьбе, которую поселившийся в ее сердце злой дух вел с ним, ясно и живо представилась ей. Теперь было все равно: ехать или не ехать в Воздвиженское, получить или не получить от мужа развод – все было ненужно. Нужно было одно – наказать его» (9; 335).

Злой дух победил. Толстой не захотел дать Анне и Вронскому шанс превозмочь призрак смерти. Вряд ли вину за катастрофу Толстой возлагал на Вронского: всякое терпение, тем более мужское, имеет свои пределы. Толстой – это очевидно при внимательном чтении – даже освободил Вронского от ответственности за смерть Анны. Картина ссор и размолвок Анны и Вронского, нарисованная Толстым, – это торжество неизбежного, непоправимого.

О намерениях мужа в отношении своей героини вспоминала С. А. Толстая: «Он говорил мне, что хочет написать роман павшей светской женщины из высшего петербургского круга и что задачей своей он ставит описать эту женщину и поступок ее без осуждения, выставляя ее только жалкой, но не виновной. Роман этот тогда, в 1870 году, еще не был начат, а написан позднее, под заглавием “Анна Каренина”»[361].

Без осуждения…

Толстой, на протяжении всего повествования восхищаясь Анной, соединил ее с самым лучшим из возможных людей их круга – ибо такая женщина, как она, никогда бы не могла полюбить ни жеребца в мундире, ни безмолвного кобеля. Вронский таким никогда и не был. Но поразительно, как превратно, искаженно, будто в кривом зеркале, увидели героя Толстого его современники. Читавшие роман незрячими глазами и бесчувственным сердцем, они как читатели потерпели сокрушительное поражение.

Глава 4. «Анна Каренина» в кинематографе: от первых немых до последних звуковых

Борясь целое столетие с пресловутой театральностью как с «врагом № 1», кинематограф так и не смог побороть «литературность», хотя пытался, воспринимая литературную составляющую кино как «необходимое полезное ископаемое», как «постоянного спутника и мешающего чудака». «С младенчества и вплоть до наших дней “литературность” для киноавангарда есть фактор негативный, враждебный. (…) Если за век своего развития экран в его высоких выражениях и воплощениях сумел окончательно размежеваться с театральной сценой и истребить действительно ему враждебную театральность или успешно преобразовать ее в кинематографичность, то с литературой подобного не случилось. Наоборот, мифом оказалось “чистое кино”. Частным случаем – кино “антилитературное”, бессюжетное. Законом – сращенность литературы и экранного искусства, слова и изображения»[362].

Десять картин эпохи немого кино за четверть века (1910–1934), а вслед за ними два с лишним десятка экранизаций, часто многосерийных, «Анны Карениной» в звуковом кино в полной мере отразили непреходящий интерес кинематографистов России, Европы, Азии и Америки, во-первых, к высокой литературе вообще, во-вторых, к любовному роману Л. Н. Толстого, в частности.

Мировой кинематограф, вот уже столетие влюбленный в «Анну Каренину», видит Анну, Вронского и роман в целом как историю о трагической любви: без лошадиных или коровьих ассоциаций, которые так занимали иных современников Толстого.

I

Итак, за первые четверть века существования кинематографа в немом формате Германия поставила фильм дважды (1910, 1919), Российская империя – дважды (1911, 1914), Франция – дважды (1912, 1934), США – дважды (1915, 1927) и по одному разу Италия (1917) и Венгрия (1918).

Самые ранние картины (немецкая и российская) считаются утраченными: о первой известно только то, что она существовала, о второй, появившейся сразу после смерти Л. Н. Толстого (в ноябре 1910 года), в справочной литературе дается тоже лишь скудная информация. Впервые снять фильм по мотивам «Анны Карениной» решили, как видим, еще при жизни писателя именно немцы: немую картину 1910 года и принято считать первой экранизацией романа. Почти одновременно с немцами над своей немой версией «Анны Карениной» работали братья Эмиль и Шарль Пате[363]. Под их руководством режиссер Морис Метр, снявший годом раньше драму «Княжна Тараканова»[364], 18 января 1911 года представил зрителям первую черно-белую, русскую немую короткометражную (350 м., 15 мин.) версию «Анны Карениной», тоже в жанре художественной драмы. Анонсы картины, сюжет которой теперь уже невозможно сопоставить с оригиналом в связи с утратой ленты, выглядят более чем причудливо: «Графиня Анна Каренина мечется между своим любовником Вронским и мужем, графом Карениным. Любовь Анны к Вронскому причиняет ей сильную боль и общественное давление. Вронский хочет, чтобы Анна покинула мужа, однако вскоре Вронский уходит на войну, сделав ее беспомощной. Анна чувствует себя одинокой, начинает сходить с ума и в итоге бросается под поезд»[365] (по этому изложению выходит, что Анна бросилась под поезд вследствие вероломного отбытия Вронского на войну).

При всей идейной и художественной примитивности лучшая часть экранизаций имела все же известное культурно-просветительное значение. Экранизации смотрели не только школьники, студенты и интеллигенция, которые шли в кино, чтобы увидеть известные им по книгам образы, но и более широкие круги зрителей, в том числе неграмотные и малограмотные люди, впервые получавшие представление об этих произведениях.

В роли Анны снялась популярная в те годы актриса Мария Сорох-тина, в роли Вронского – 46-летний Николай Васильев, актер Малого театра, сыгравший к тому времени множество ролей не только в театре, но также и в кино (например, графа Григория Потемкина в «Княжне Таракановой», царя Ивана III в «Марфе-посаднице», позже – Федора Протасова в «Живом трупе» и др.). То обстоятельство, что актер был старше своего героя ровно вдвое, авторов картины не остановило: «офицера-мальчика», как в романе называет Анна Аркадьевна Вронского, играл солидный, зрелый мужчина.

В 1912 году французским режиссером, сценаристом, продюсером, оператором, актером Альбером Капеллани (Albert Capellani, 1874–1931), создавшим немало экранизаций по произведениям А. Доде, В. Гюго, Э. Золя, а также большое число историко-биографических фильмов, был поставлен немой короткометражный (265 м., 24 мин.) фильм «Anna Karénine». В роли Анны снялась тридцатипятилетняя пышноволосая красавица парижанка Жанна Дэльве (Jeanne Delvair), в главных мужских ролях – Пол Капеллани (Paul Capellani) и Леон Бернард (Léon Bernard). Сценаристом в титрах картины значился Лев Толстой. Разумеется, фильм был поставлен не по роману, а «по мотивам»: вероятней всего, в основу сюжета были включены лишь главные, опорные сцены.

Из обширной немой фильмографии А. Капеллани (161 фильм), созданной с 1904 по 1922 г., сохранилось всего шесть картин: «Арлези-анка» (1908), по одноименной пьесе Альфонса Доде; «Аталия» (1910), по трагедии Жана Расина; «Мумия» (1911), по роману Теофила Готье; «Собор Парижской богоматери» (1911), по одноименному роману Виктора Гюго, «Отверженные» (1913), четырехсерийный кинофильм по одноименному роману Виктора Гюго; «Красный фонарь» (1919), по одноименному роману Эдит Верри. «Анна Каренина», к сожалению, не сохранилась ни в одной копии (как вообще не сохранилось 80 процентов всех немых фильмов, которые были созданы во всех странах мира в течение всего срока функционирования немого кинематографа), так что сведения о ней крайне скудны. Но коль скоро считается, что Альбер Капеллани содействовал созданию в кино повествовательного стиля, что лучшие его картины – это экранизации романов XIX века и что режиссер на протяжении всей своей творческой деятельности находился в плену у «теории сфотографированного театра», можно предположить, что и экранизация романа Л. Н. Толстого была сыграна так, будто ее поставили на театральной сцене.

Впрочем, в 1912 году театральные актеры все еще снимались в кино тайно – относились к кинематографу как к механическому низкопробному зрелищу – или как к возможности подзаработать.

Карьера актрисы Жанны Дэльве, исполнительницы главной женской роли во французской «Анне Карениной», началась в 1908 году, когда она сыграла главную роль в немой короткометражной картине «Marie Stuart», поставленной по сценарию Мишеля Карре режиссером Альбером Капеллани. В ее актерском досье до «Анны Карениной» – несколько немых короткометражных картин, в частности «Macbeth» (режиссер André Calmettes, сценарий Мишеля Карре), где она снялась в роли леди Макбет (ее партнером был Paul Mounet); после «Анны Карениной» – заметная главная роль в драме «Marie Tudor» (1917) с теми же режиссером и сценаристом. Последней работой Жанны Дэльве стало участие в документальном проекте режиссера Леонса Перре «Soir à la Comédie-Française» (1935).

II

В 1914 году режиссер Владимир Гардин снял русскую «Анну Каренину», которая так же, как и почти все остальные немые экранизации, не сохранилась[366]. От фильма остались всего лишь три сцены, снятые без монтажа: Стива Облонский и Левин на охоте в лесу; Анна Каренина ложится спать и просыпается, увидев страшный сон; Анна рассказывает Вронскому свой сон, который изображен в правой стороне кадра: мужик стучит кувалдой по колесам вагона[367].

Владимир Ростиславович Благолепов (творческий псевдоним Гардин), правнук писателя И. И. Лажечникова, выпускник Второго Московского кадетского корпуса, после пятнадцатилетней актерской карьеры в театрах Риги, Екатеринбурга, Перми, Одессы, Бендер, Гродно, Царицына, Таганрога, Кишинева, Екатеринослава, Тифлиса и Москвы, в 1913 году заключил контракт с немецким торговым домом «Тиман и Рейнгардт» и начал работать в качестве кинорежиссера и сценариста знаменитой «Русской золотой серии», иногда снимаясь также и как актер. В 1914 году В. Гардин вместе с Я. Протазановым в рамках «Русской золотой серии» взялся за экранизацию произведений русской классики («Анна Каренина», «Крейцерова соната», «Дворянское гнездо», «Война и мир»). В «Русской золотой серии» в 1915 году состоялся также и кинодебют В. Мейерхольда, который поставил «Портрет Дориана Грея».

Известно, что «фильма» «Анна Каренина» пользовалась особенным успехом. Роль Анны исполнила известная артистка Московского Художественного театра Мария Николаевна Германова; в картине дебютировала также Вера Холодная – пока только в крохотной эпизодической роли кормилицы сына Анны. Впрочем, для маститой театральной драматической артистки Германовой это тоже был дебют – она впервые взялась за работу в кино, что тогдашней культурной и творческой общественностью воспринималось чем-то вроде сомнительной авантюры – риск потери сценической репутации был и впрямь немалый.

Так, кстати, обстояло дело не только в русском «младенческом» кинематографе – это была общемировая установка: нарождающееся кино, с одной стороны, стремилось избавиться от дурной театральности и предпринимало серьезные усилия в борьбе с ней, однако артистов брать было неоткуда, кроме как из театров: не было еще школ или институтов для актеров кино (первая в мире Госкиношкола, которая стала выпускать режиссеров, операторов, актеров и художников, ВГИК, была основана в Москве 1 сентября 1919 года, спустя десятилетие после старта в России немого кино). Это – как бы с другой стороны.

Можно в этой связи вспомнить старый американский фильм режиссера Джорджа Маршалла «Злоключения Полины» («The Perils of Pauline», 1947, номинация на «Оскар»). События картины отсылают зрителя к биографии звезды немого кино Перл Уайт (ее сыграла ведущая актриса студии «Paramount Pictures» Бетти Хаттон), которая получила бешеную популярность как раз в 1914 году, снявшись в немом короткометражном многосерийном фильме «Злоключения Полины» и осуществив свою американскую мечту. Сюжет незамысловат: талантливой поющей и танцующей девушке никак не удается получить приличную роль не то что на Бродвее, но даже и в захудалом провинциальном театре, и она идет в кино, снимается в короткометражках с глупыми трюками, ибо нуждается хоть в каком-нибудь заработке. Прежние партнеры по театральным спектаклям относятся к ее выбору с высокомерием и презрением, называя кинопродукцию, к которой она причастна, «пищей для безмозглых идиотов». Однако, попав в кино, героиня Бетти Хаттон Перл Уайт достигает высот, становится сверхпопулярной, как и многосерийная комедия, в которой она снялась. При всей комедийной легковесности и сюжетной поверхностности картины в ней то и дело вспыхивали споры персонажей о специфике немого кинематографа, которому приходилось выжимать максимум информации из мимики и жестов. Искусство ли это вообще, или самоубийство актеров, которые работают без страховки, выполняют опасные трюки без дублеров и каскадеров, тратят ни на что свой талант, продают себя и свой дар за деньги?

…Российские кинематографисты на заре своей деятельности пробовали привлекать в кино премьеров Петербургского Александрийского театра – К. Варламова, В. Давыдова, Ю. Юрьева, актеров Московского Художественного театра – М. Германову, театра Корша – М. Блюменталь-Тамарину, Б. Борисова, В. Кригера. Однако серьезные актеры крайне неохотно соглашались участвовать в съемках, стыдясь быть уличенными в малопочтенном деле. «После 25-ти лет заведования драматическими курсами, – говорил В. Н. Давыдов, – мне неудобно было бы перед моими многочисленными учениками и ученицами кренделить в таких пьесах, в которых вполне уместны Макс Линдер и другие корифеи кинематографического мира»[368]. Понятно, почему, за редким исключением, на первый план в раннем русском кинематографе выдвинулись второстепенные театральные актеры.

Позже других профессий возникла профессия сценариста. В 1908–1913 годах сценариев в современном понимании этого слова не существовало. «Сценарии или сценариусы наши, – вспоминал А. Ханжонков о той поре, – не были похожи на современные. Это были лишь списки сцен, подлежащих съемке в их хронологической последовательности. Все остальное “знал” режиссер, который и показывал актерам перед съемкой, что надо делать»[369]. Для экранизаций сценарии не писались вовсе: последовательность сцен намечалась режиссерами на полях книги, а писатели держались на расстоянии от кинематографа.

Итак, следуя общей тенденции, создатели «Анны Карениной» вынуждены были заплатить актрисе Марии Германовой за ее работу огромный гонорар, однако они шли на любые затраты, полагая, что приглашение артистки с таким именем есть победа кинематографа: ибо и в самом деле это был первый случай в истории немого кино, когда известная театральная актриса согласилась играть в кино. Ведь до кинематографической «Анны Карениной» Германова (М. Н. Красовская-Калитинская) играла на сцене Художественного театра в пьесах У. Шекспира («Юлий Цезарь», 1903), М. Метерлинка («Слепые», 1904); М. Горького («Дети солнца», 1905); Х. Ибсена («Бранд», 1906): А. С. Грибоедова («Горе от ума», 1906); А. С. Пушкина («Борис Годунов», 1907); Л. Н. Андреева («Анатэма», 1909); К. Гамсуна («У царских врат», 1909); Ф. М. Достоевского («Братья Карамазовы», 1910); Л. Н. Толстого («Живой труп», 1911) и др.

Шекспировские и грибоедовские героини, Марина Мнишек и Грушенька, женщины Кнута Гамсуна и Леонида Андреева, наконец, толстовская Лиза Протасова, – все они в совокупности и по отдельности были прекрасной подготовкой к роли Анны Карениной. Правда, в ролях для сцены Германова, как и полагалось театральной актрисе, много говорила, произносила монологи, вступала в диалоги, плакала, смеялась… Первая роль в кино вынудила актрису замолчать, полагаться только на свою яркую фактуру, выразительную мимику (ее внешность считалась «цыганской»). Эту немую экранизацию критика назвала «Анной Третьей», имея в виду, что Анна Первая – это Анна романа, а Анна Вторая – это Анна из театральных постановок, которые могли бы быть. Германова поставила условие, непривычное для кинематографа, – потребовала перед съемками проводить репетиции. Снимали «Анну Каренину» также непривычно долго: 23 дня. Арендованный паровоз останавливался метров за десять от места, где на рельсах, дрожа от страха, лежала Германова, но потом актрису быстро заменяли куклой, которую и переезжали колеса поезда.

Впервые в практике немого кино «Анна Каренина» не была короткометражной (пятнадцати-двадцатиминутной) картиной: ее метраж составил 2700 метров, длительность – 90 минут, то есть полтора часа. К тому же это была первая русская лента с массовыми сценами. Фильм по праву считался одной из самых удачных и хорошо рекламируемых «Русской золотой серией» экранизаций романа Л. Н. Толстого.

Вообще к 1914 году кинематограф (которому исполнилось 18 лет[370]) стал вполне привычным и любимым развлекательным зрелищем. «Пройдитесь вечером, – писал в 1912 году российский журнал, посвященный кинематографу, «Сине-фоно» (издатель и редактор Самуил Лурье, главный редактор Моисей Алейников), – по улицам столиц, больших губернских городов, уездных городишек, больших сел и посадов, и везде на улицах с одиноко мерцающими керосиновыми фонарями вы встретите одно и то же: вход, освещенный фонариками, и у входа толпу ждущих очереди – кинематограф… Загляните в зрительную залу, вас поразит состав публики: здесь все – студенты и жандармы, писатели и проститутки, офицеры и курсистки, всякого рода интеллигенты в очках, с бородкой, и рабочие, приказчики, торговцы, дамы света, модистки, чиновники, словом, – все»[371].

Русская литература и русский театр, с их просветительскими традициями, всегда стремившиеся стать увлекательными и доступными самому широкому читателю и зрителю, видели в новом искусстве – кинематографе – огромные возможности просвещения и образования. Стоит отметить, что русская театральная общественность не поддержала инициативу зарубежных театральных деятелей по созданию международного движения «для борьбы с кинематографом»[372]. Петербургский союз драматических и музыкальных писателей на приглашение участвовать в конгрессе этого движения ответил письмом, в котором указывалось, что, по мнению русских писателей, кинематограф «не является злом, для борьбы с которым следует созывать международные совещания»[373].

Однако кинематографу еще предстояло достичь очень многого, чтобы завоевать право называться искусством, и на заре кинематографа это было предметом самых серьезных обсуждений. Так, в 1913 году В. В. Маяковский размышлял: «Может ли быть кинематограф самостоятельным искусством? Разумеется, нет. Красоты в природе нет. Создавать ее может только художник. Разве можно было думать о красоте пьяных кабаков, контор, грязи улиц, грома города до Верхарна? Только художник вызывает из реальной жизни образы искусства, кинематограф же может выступить удачным или неудачным множителем его образов. Вот почему я не выступаю, да и не могу выступать против его появления. Кинематограф и искусство – явления различного порядка. Искусство дает высокие образы, кинематограф же, как типографский станок книгу, множит и раскидывает их в самые глухие и отдаленные части мира. Особым видом искусства он стать не может, но ломать его было бы так же нелепо, как ломать пишущую машину или телескоп только за то, что эти вещи не имеют никакого непосредственного отношения ни к театру, ни к футуризму. Следующий вопрос. Может ли кинематограф доставлять эстетическое наслаждение? Да. Когда кинематограф копирует какой-нибудь клочок определенной, хотя бы и характерной жизни, результаты его работы могут представлять в лучшем случае только научный, или, вернее, описательный интерес»[374].

Подобной точки зрения придерживались многие режиссеры столичных театров, категорически запрещая актерам своих трупп сниматься в кино. Это, однако, не было повсеместным исключительным правилом, так что когда речь шла об участии популярных артистов в экранизациях русской классики, они все же получали – если не благословение, то разовое разрешение.

Таким образом, русская классическая литература стала не только импульсом для создания адаптированных сценариев и оригинальных фильмов-экранизаций, но, во-первых, дала возможность преодолеть предрассудки и скепсис насчет нового вида массового зрелища, во-вторых, поспособствовала формированию качественного актерского состава, работающего в кино, в-третьих, повлияла на укрепление репутации актерской профессии: со временем называться «артистом театра и кино» стало не предосудительно, а престижно и почетно.

Хроника сообщала, что кинематографические съемки «Анны Карениной» производились во дворе дома князя Щербатова на Новинском бульваре и что роман Л. Н. Толстого должен был быть инсценирован почти целиком. «У дома князя Щербатова был снят разъезд от княгини Бетси. Сюда прибыли 15 карет, в которых поместились 50 великосветских знакомых княгини. Разъезд, происходивший в 11 часов утра, привлек огромную толпу любопытных. На днях на скаковом поле будут инсценированы для кинематографа скачки»[375]. Газетчики, наблюдавшие процесс, не могли не видеть, что все постановки классических произведений, бывшие до сих пор, стушевываются перед «Анной Карениной». «Г-жа Германова – Анна играет более, чем хорошо, но чувствуется еще ее неопытность в игре перед аппаратом. Жутко смотреть на Шатерникова, играющего Каренина. Как известно, артист убит недавно в одном из боев на прусском фронте. В его лице ушел артист, отмеченный печатью несомненного таланта»[376].

В картине помимо Марии Германовой были заняты: Владимир Шатерников (Алексей Каренин), Михаил Тамаров (Алексей Вронский), Владимир Оболенский (Дмитрий Левин), Зоя Баранцевич (Кити Щербацкая, кинодебют), Владимир Кванин (Стива Облонский), Морева (Долли Облонская, это единственная роль актрисы, о которой не удалось собрать никаких дополнительных сведений), Вера Холодная (кормилица сына Анны Карениной, кинодебют будущей звезды немого кино[377]).

Актер Владимир Шатерников успел до войны закончить Московское филармоническое училище и сняться в восьми фильмах. «Анна Каренина» стала его последней картиной, в которой перед отправкой на фронт он успел сыграть Каренина. Отыскивая грим, артист остановился на картине Пукирева «Неравный брак» и был уверен, что это и есть тот Каренин, которого он должен играть.

III

Возвращаясь к русской экранизации «Анны Карениной» 1914 года, можно обнаружить, что именно этими вопросами была озабочена критика, откликнувшаяся на фильм. «Художественный театр, – писал рецензент, – в числе своих громадных заслуг имеет и тот плюс, что он больше всякого другого театра стремится со всей щепетильностью не отступать от автора ни на шаг, соблюдать верность литературному замыслу, особенность эпохи во всех мельчайших деталях… Г-жа Германова в данном случае далеко отошла от принципов этого театра, и тем, что сама столь смело взялась воскресить прекрасный образ Анны Карениной, и тем, что, занимая центральную роль в картине, не обратила должного внимания ни на своих партнеров, ни на постановку. Самый горячий поклонник Толстого, знающий наизусть его произведения, едва ли узнает в человеке с лакейскими бакенбардами, с осанкой театрального капельдинера – выхоленного барина Стиву, этого блещущего красотой и породой аристократа, а в человеке с наружностью и лицом губернского армейского льва, так некстати носящего флигель-адъютантский вензель, графа Алексея Вронского. Публика, придя смотреть в кинематограф всякое классическое произведение, в частности “Анну Каренину”, будет искать на экране живое воплощение тех характерных и типических черт, которые в ее представлении неминуемо связываются с именем героини, с ее литературным изображением как внешним, так и внутренним. Много ли общего в облике г-жи Германовой как артистки с образом Анны Карениной?»[378]

Хорошо ли для кинематографа «со всей щепетильностью не отступать от автора ни на шаг, соблюдать верность литературному замыслу, особенность эпохи во всех мельчайших деталях»? Первые рецензенты «Анны Карениной» отнеслись к этому вопросу строго и пристрастно. Порой даже сердито.

«Современные нелепые попытки инсценировать классиков на экране метают в одну кучу самые разнообразные душевные явления и, претендуя на “психологическую углубленность”, создают из “Анны Карениной” и других подобных произведений беспредельную пошлость. Перед кинематографом как будто ставится задача доказать зрителям, что между творениями Толстого и кинодрамами неизвестного постановщика пьес для экрана нет никакой разницы, что то и другое – дело рук чиновника от кинематографии. Печать казенной, хорошо усвоенной пошлости не может не лежать на подобных инсценировках, потому что сложности душевных движений здесь отвечает ограниченная простота внешних знаков, и Анна Каренина так же, как Агнесса или Матильда, одинаково рапортуют зрителю: “Сим имею честь уведомить, что во вверенном мне сердце вспыхнула любовь к Вронскому, или Гастону, или Тантрану”»[379].

Сердитые критики писали, что «Анну Каренину» испортили дважды – первый раз для живой сцены, второй раз для экрана. И это был, разумеется, огромный минус. Вместе с тем обнаруживался, и это они признавали, и несомненный плюс: широкая публика (массовый зритель) впервые знакомилась с литературным шедевром великого писателя, и только за это кинематографу стоило простить все его грехи. Ведь любители «чистого искусства» и «борцы» за него полагают, будто любая экранизация или инсценировка приспосабливают искусство к понятиям толпы, и не прочь были бы совершенно отстранить толпу от искусства, лишь бы сохранить его в чистоте подлинности. Оппоненты «борцов» страстно возражали: экран обязательно пробудит в массах интерес к классике, к качеству и содержанию чтения.

Как и можно было ожидать, впечатления от первой экранизации романа Толстого сильно расходились. «К произведению Толстого, – писал журнал «Сине-фоно», – здесь отнеслись со всем благоговением, которое внушает к себе имя Льва Николаевича. Отсюда понятна эта тщательная постановка, где не пропущен ни один даже самый мелкий штрих, способствующий детальному освещению при интерпретации типов и эпохи романа. При первом же взгляде на ленту бросается в глаза это отношение как со стороны режиссера, так и артистов. Из последних выделяется талантливая представительница Художественного театра, перенесшая на кинематографический экран результаты той школы, которой отличается ее театр от других»[380].

Но вот совершенно другая реакция, впечатление на грани возмущения и отвращения. «Видела недавно в “Искрах” кинематографическую “Анну Каренину” с Германовой во главе… Какой ужас, какие типы! Вронский – пьяный полковой писарь. Стиву Облонского изображает кто-то с физиономией лакея из какого-нибудь псковского “Палермо”; остальные – в pendant, а сама Анна Каренина ничем не отличается от Василисы “На дне”. Я хорошего и не ждала, но все-таки такого издевательства над Толстым не могла себе представить. Как могла она взять на себя такую роль, как согласилась выступать с подобными исполнителями! И ее, артистку Художественного театра, нисколько не шокировала постановка картины, допускающая такие несообразности, как плюшевый медведь и прочие ультрасовременные игрушки, которые Анна Каренина приносит своему сыну»[381].

Между романом и фильмом пролегла дистанция в тридцать семь лет, но зрительница, литературный критик и приятельница О. Л. Книппер-Чеховой хотела бы видеть точное, буквальное соответствие фильма тексту роману, бытовым и портретным реалиям и своим представлениям о героях, а потому отвергала любые отклонения, возмущалась «несообразностями» и порицала актрису, которая с ними мирилась. А может быть, писала о «несообразностях» картины, чтобы потрафить приятельнице, мхатовской актрисе…

Критиков с буквалистскими претензиями было множество – как в столице, так и в провинции. Они жаждали точности, снайперского попадания в яблочко, особенно, если это «яблочко» было своим собственным воображением, своим визуальным образом. «Говоря про А.К., мы разумеем изящную властную красавицу, совсем не ту, что видим на экране. В такую прежде всего не влюбился бы Вронский, и не было бы драмы. А раз все это есть, значит, одно другому противоречит. Местами фантазирует режиссер. У него, например, Левин, сгорающий от нетерпения увидеть Кити и сделать ей предложение, встречается с ней и объясняется не в комнатах, как в романе, а почему-то в саду. По роману действие происходит зимой, а режиссеру благоугодно было перенести его на лето»[382].

Совокупные критические отзывы о фильме, которые теперь можно прочитать подряд, производят весьма странное впечатление – будто критики смотрели разные фильмы, настолько разнятся их впечатления и оценки. Приведу один из самых восторженных откликов: «Перед нами оживают давно минувшие времена, проходят давно отжившие и исчезнувшие люди. Весь высший петербургский свет прошлого столетия снова как бы воскресает и снова живет, волнуется и движется, как прежде, словно и не испытав на себе разрушающего действия всемогущего времени. Волшебная сила кинематографа переносит нас в самые разнообразные уголки Петербурга, в роскошные хоромы княгини Бетси, в уютные и красивые покои Стивы и Каренина, на скачки и, наконец, на роковое полотно железной дороги, место трагической развязки. Мы становимся очевидцами событий, отделенных от нас десятками лет, мы воочию видим людей, давным-давно умерших и истлевших в земле. Вот суровый душой и сердцем Каренин, не желающий ни на йоту отступить от своих принципов; вот легкомысленный и веселый Стива, пользующийся всеми благами жизни. Вот Долли, вся отдавшаяся материнству и семье, Левин со своими глубокими душевными переживаниями, правда, совсем не переданными экраном, и его красивый роман с Кити. И над всеми этими второстепенными типами ярко и живо выступает она, героиня романа, Анна Каренина. Прекрасный, чарующий образ красавицы-женщины в полном расцвете пышной, лучезарной красоты и молодости встает перед нами. Ярким пламенем горит ее любовь к Вронскому, пока не омраченная ничем, и легко уходит она от мужа и сына, вся поглощенная могучим чувством. А затем наступает реакция, пышный цвет любви вянет, и молодая женщина кончает жизнь на полотне железной дороги, под поездом, изуродовавшим ее прекрасное тело, полное кипучей жизни»[383].

Кажется, будто это отклик восторженного читателя романа Толстого, и картина со всеми ее возможными «несообразностями» здесь вообще ни при чем…

Но вот интереснейший репортаж «из первых рук»: корреспондент журнала «Сине-фоно» берет интервью у актрисы М. Н. Германовой после того, как она посмотрела свой фильм и находится под сильным впечатлением. «В первый раз в своей жизни артистка могла проверить самое себя, могла быть зрительницей и критиком своей собственной игры, могла видеть, наконец, не свой двойник, а самое себя, оставаясь в это время совершенно непричастной к тому, что она сама делала». Артистка была сильно взволнована, но осталась очень довольна постановкой картины. «Для кинематографа я еще до сих пор не играла, – сказала нам М.Н. – Я не знаю даже, играла ли бы и теперь, если бы мне предложили еще сыграть. Но о роли Анны я уже давно мечтала. Заговаривали об этом и в Художественном театре. Но в “Анне Карениной” так много мелких сцен, что поставить их в театре невозможно. Пришлось от мысли инсценировать этот роман в театре отказаться. Но мечта сыграть когда-нибудь эту роль не покидала меня, и я с удовольствием приняла предложение исполнить эту роль для кинематографа; я была уверена, что если поработать как следует, отдаться игре, то и в кинематографе можно создать настроение и получить картину, достаточно ярко передающую развитие действия этого интересного романа. Приступивши к картине, я прежде всего настояла на том, чтобы предварительно были устроены репетиции. Они отняли у нас около 3-х недель. Режиссер Гардин и артист Шатерников, с которыми мне пришлось работать, оказались такими серьезными и вдумчивыми работниками, что с ними я чувствовала себя как будто в атмосфере нашего Художественного театра. Было одно место в картине, из-за которого мне пришлось поволноваться. Я говорю о том моменте, когда Анна бросается под поезд. При подготовке к этой сцене я сначала волновалась, просила даже машиниста, чтобы он не задавил меня. А потом, когда уже начали играть, забыла об этом, и страх прошел. Публика же волновалась все время, принимая живое участие, – потом некоторые поздравляли меня, как будто я избавилась от какой-нибудь серьезной опасности, и многие приносили цветы. Очень рада, что мне удалось сыграть Анну, и жалею только о том, что мне пришлось играть в такой большой картине сразу, без опыта»[384].

И снова голоса скептиков, которые тем не менее понимали, что остановить кинематограф, раз уж он начал свое продвижение в мир литературной классики, невозможно никакими силами, никакими запретами. «Толстой, который переписывал “Войну и Мир” семь раз, придавал такое значение слову и мысли, обречен на бессмысленную и бессловесную переделку. Многие будут кипятиться и волноваться. Доказывать, что бессмысленное непременно бессмысленно. Но их никто слушать не будет. И новая лента распространится по всей матушке России. Девяносто процентов зрителей впервые познакомятся с “Анной Карениной” по кинематографу. В антрактах быстро прочтут “сюжет” по безграмотной программе. Если антракт долог, перейдут к чтению реклам о какао, о корсетах и слабительных пилюлях. Какая же программа без объявлений. Будут и такие, что опоздают к началу. Ворвутся в середину действия и ничего не поймут. Опять на помощь программа. Жестоко поступают с Анной Карениной. Нечего и говорить. Она сама себя убила, а тут еще над ней совершают расправу. Всю тонкую психологию этой измучившейся женщины сводят к последней грубости. Весь дух трагедии исчез. Остается только плоть. И плоть эта очень назойливо лезет в глаза. Читая “Анну Каренину”, мы обыкновенно забываем, что этот роман в некотором роде исторический. Что он происходил почти сорок лет назад. В одеждах, костюмах, в быту того времени. Роман нам кажется современным. Кинематограф возвращает нас назад. Судя по снимкам “Искры”, стиль эпохи выдержан довольно верно. Конечно, есть анахронизмы. Взять хотя бы паровоз, который остановился в пяти саженях от лежащей на рельсах г-жи Германовой. Он очень старомодный, как и все русские паровозы, медлительные и слабые… Но вряд ли кто будет рассматривать паровоз. Центр внимания Анна Каренина. Она очень хороша. По-видимому, г-жа Германова удачно справилась со своей неимоверно трудной задачей. Будет сама Анна Каренина хороша – и успех новой ленты обеспечен. Успех будет потому, что случайные зрители, зашедшие между делом, случайно в душный кинематограф, полюбят эту хорошую русскую женщину. Конечно, не ту, не настоящую – Анну Каренину Третью, а не первую, единственную. Но все-таки ее младшую сестру. Беспомощную, бессловесную. Ведь “фамильное сходство” все-таки останется. Эта любовь к младшей сестре заставит подумать о старшей. И если кинематографическая затея привлечет к подлинной “Анне Карениной” новых читателей и почитателей, проделанная над нею жестокая расправа будет искуплена»[385].

Стоит процитировать и еще одно впечатление – о дошедшем отрывке фильма. «Сцена – роды Анны. Тонкая партитура роли, полное отсутствие натурализма (играются не столь родовые, сколь муки душевные Анны, считающей, что настал ее смертный час и она умирает). Хорошая и по современным меркам скромная игра и полное соответствие внешних данных актрисы толстовскому описанию, что немаловажно, сколь бы ни был впоследствии распространен некий тезис о том, будто бы внешнее сходство не важно, а важно-де внутреннее.

Однако первым условием уважения к автору является внимание к портрету героя, коль скоро он выписан в авторском тексте. Наверное, для Толстого небезразлично было то, что его Анна, портретно навеянная М. А. Гартунг, дочерью Пушкина, была черноволоса, с серыми глазами, полна и легка одновременно… Учась интерпретировать, кинематограф 1910-х годов учился и мастерству портрета»[386].

Как видим, рецензии на первые же экранизации немого кинематографа и свободные отклики на них в своей совокупности обнаружили все те болевые точки, сомнения, весь скепсис по отношению к новому виду искусства (или еще не искусства) и всю надежду на него, которые продолжали и продолжают существовать в течение целого столетия.

Съемки «Анны Карениной», ставшие огромным событием для всех, кто имел к ним прямое отношение, не могли не оставить значительный след в виде дневниковых записей и поздних воспоминаний. Слово актрисе, звезде немого кино Зое Федоровне Баранцевич, исполнительнице роли Кити Щербацкой – это был дебют 18-летней девушки, после которого она сыграла еще в сорока картинах у лучших режиссеров своего времени: «После первой пробной съемки роль Кити была оставлена за мной. С большим волнением приступила я к этой роли, так как кино было для меня областью незнакомой, я знала его только как зритель. Приступая к работе, я не имела никакого понятия о технике создания фильма. Начались съемки. Мне почему-то казалось, что все должно быть, как в театре, и вот начались обычные “открытия”. В сценарии, который был у меня, я отметила последовательность моих сцен, а оказалось, что сначала снимали середину, потом конец, затем начало. Поразил меня павильон кинофабрики, а главным образом свет. Когда я перед съемкой сцены бала вошла в ателье, чтобы посмотреть на окружающую обстановку, и взглянула на себя в зеркало – я пришла в ужас. На меня из зеркала глядело зеленое пятнистое лицо с черно-синими губами… Разве можно сниматься с таким ужасным лицом? И я в отчаянии пошла в гримировочную снимать грим. Все равно, думала я, – посмотрят на меня с таким лицом и не дадут играть Кити! Никогда я не увижу себя на экране! Но мне объяснили, что такие лица у всех от света ртутных ламп. Работа была увлекательной и интересной, особенно для меня, молодой актрисы, начинающей свой путь. Поражала меня глубина творчества М. Н. Германовой, которая пришла в кино из театра и в этом новом для себя искусстве нашла столько красок и интересных деталей. В. Р. Гардин, чуткий и внимательный режиссер, умел выявить в актере то, что было нужно для данного образа, и все сложные этапы построения роли проходили для актеров безболезненно. По крайней мере мне казалось, что роль Кити возникла во мне и оформилась легко»[387].

Актер немого кино и армянский кинорежиссер А. И. Бек-Назаров тепло вспоминал об искусстве З. Ф. Баранцевич: «Ее игра всегда была продумана и выверена, исполнительная техника – неизменно безупречна. Изобретательность и находчивость ее были неистощимы. Но вместе с тем Зоя Федоровна отличалась большой скромностью и какой-то невиданной чистотой мыслей и взглядов. Работать с ней было одно удовольствие. Я это понял во время работы над нашим первым совместным фильмом (он назывался “Загадочный мир” и рассказывал о сентиментальной любви некоей панны Ванды – ее играла Баранцевич – к председателю клуба эстетов, которого играл я)»[388].

Интересные воспоминания оставил и режиссер картины В. Р. Гардин – о том, в частности, что на подготовительный период вместе с написанием сценария уходило обычно не больше недели, и это считалось вполне солидным сроком. «В моей кинорежиссерской практике я слышал пожелания выпустить фильм не только послезавтра, но и завтра. После разговора с Тиманом я поехал на квартиру к артистке Германовой. Она дала согласие исполнять заглавную роль и поставила только одно условие: срепетировать все сцены заранее у нее в гостиной. Загримированная и одетая, Германова будет приезжать на съемки к определенному часу. Ждать своего выхода она соглашалась не более трех минут. Германова не видела никакого различия между кино и театром. Я осторожно стал ее разубеждать, но мои усилия были тщетны. “Придется только меньше говорить, – закончила она беседу со мной. – Об этом я подумаю серьезно…” Я исполнил обещание, данное Германовой, и как только она появлялась в ателье, восклицал: “Свет!” Двадцатидневная работа над фильмом шла гладко. Один только раз задержал я Германову на десять минут, и, удивляясь, она пожимала плечами: “У нас в театре невозможна такая неаккуратность”»[389].

Гардин рассказал и об одном памятном событии, которое произошло в дни съемок «Анны Карениной». «Сижу я однажды в режиссерском кабинете перед большим зеркальным окном, откуда виден мост возле Александровского вокзала и все движение по Тверской-Ямской улице. Мой помощник – администратор, достающий со дна морского птичье молоко, Дмитрий Матвеевич Ворожевский обратил мое внимание на красивую брюнетку, переходящую улицу и направляющуюся, по-видимому, к нам. Брюнеток и блондинок приходило колоссальное количество – все мечтали о “королевском троне”. Но это явилась ко мне Вера Холодная! Стройная, гибкая, бывшая танцовщица, она сидела передо мной, опустив красивые ресницы на обвораживающие глаза, и говорила о том, что хочет попробовать свои силы на экране. Ну что я, режиссер драмы, мог предложить танцовщице? Но отпускать ее тоже не хотелось. Красивая, а может быть, и даровитая. Надо испытать ее. “Ну, хорошо. Прошу вас снять мерку для бального платья. Вы будете среди гостей, и я сумею подойти к вам поближе с аппаратом. Съемка через три дня”. Через три дня Вера Холодная опять у меня в кабинете. “Владимир Ростиславович, благодарю вас. Я получила три рубля за сегодняшний день, но меня это совсем не устраивает. Я хочу роль. Дайте мне возможность поглядеть на себя не только в зеркале”. Когда Вера Холодная сердилась, она хорошела замечательно. Я стал думать: “Ну где я ей достану роль?” “Хорошо. Есть сцена. После свидания с сыном Сережей Анна вернулась в свой номер в гостинице. Входит кормилица-итальянка с девочкой на руках и подносит ее Карениной. Будет крупный план, и вы себя увидите. Согласны? Только давайте репетировать”. Вера Холодная тогда умела лишь поворачивать свою красивую голову и вскидывать глаза налево и направо – вверх. Правда, выходило это у нее замечательно, но больше красавица Вера дать ничего не могла. А этого было мало, так мало, что мысленно я поставил диагноз из трех слов: “Ничего не выйдет”. Однако решил, умолчав о своем решении, выслушать мнение Тимана. Когда мы вместе проглядывали куски, он после первого же кадра с Холодной спросил: “Это что за красавица? Откуда вы ее достали?” Я объяснил все подробности и желание Веры Холодной сниматься. “Может быть, принять ее в состав нашей труппы? У нее исключительная внешность”. “А что ей делать? Нам нужны не красавицы, а актрисы!” – резко ответил Тиман. Этой фразой судьба ее была решена. Я дал ей письмо к Евгению Францевичу Бауэру. И у Е. Ф. Бауэра “вышло все”. Он нашел, “что делать” на экране Вере Холодной, опрокинув и мой диагноз, и консервативную фразу Тимана. Через год появилась первая русская “королева экрана” – Вера Холодная»[390].

Всего за пять лет кинокарьеры, начавшейся в 1914 году крохотной ролью в «Анне Карениной» и закончившейся со смертью актрисы в 1919 году, Вера Холодная стала самой знаменитой киноактрисой своего времени и навсегда вошла в историю немого российского кинематографа.

IV

В 1915 году «Анну Каренину» поставил в кино американский режиссер Дж. Гордон Эдвардс (J. Gordon Edwards), всего снявший около 50 картин в жанре драмы, мелодрамы, вестерна, детектива. «Анна Каренина», немая черно-белая картина, о которой, кроме имен исполнителей главных ролей (Бетти Нансен – Анна Каренина, Эдвард Хосе – барон Алексис Каренин, Ричард Торнтон – князь Вронский), известно только то, что она была снята в начале кинокарьеры Эдвардса, но не сохранилась, как не сохранилась ни одна из работ режиссера. Увлекшись драматическими сюжетами Л. Н. Толстого, в том же 1915 году он снял еще одну картину по его роману «Воскресение»: картина была названа «Воскресение женщины» («A Woman’s Resurrection»). Сценаристом в титрах значился Лев Толстой.

Трудно судить о содержании и качестве этих двух экранизаций, однако судя по тому, что именно снимал режиссер в дальнейшем, его интересовали главным образом любовные похождения знаменитых женщин, которые он брал из истории и художественной литературы. В его фильмографии значатся экранизации: У. Шекспир «Ромео и Джульетта» (1916, 70 мин.), В. Гюго «Возлюбленная Парижа» («The Darling of Paris», 1917; на афише роман Гюго «Собор Парижской богоматери» значится как «The Hanchback of Notre Dame», то есть «Горбун из Нотр Дама»), А. Дюма-сын «Камилла» («Camille», то есть «Дама с камелиями», 1917, 60 мин.). Специализируясь на историях великих женщин, Эдвардс зачастую трактовал их как женщин вампирического темперамента. Трудно сказать, была ли такой его Анна Каренина, но почти все его последующие героини были именно такими.

Про картину «Лисица» («The Vixen», 1916, 60 мин.) кинословарь рассказывает следующее: «Распущенная самовлюбленная нимфоманка Элси Драммонд – или, как ее называют, Лисица, – получает удовольствие, раз за разом расстраивая личную жизнь своей сестры Хелен. Когда Хелен влюбляется в успешного дельца с Уолл-стрит Мартина Стивенса, Элси применяет свои чары и отбивает его у сестры. Вскоре брат девушек, бездельник Чарли Драммонд, разоряет Стивенса, и Элси не раздумывая бросает обедневшего любовника. Затем она отбивает у Хелен еще одного поклонника – молодого политика Ноулза Мюррея, – выходит за него замуж и уезжает с супругом в Париж, оставив на попечение сестры их отца-алкоголика. Проходит шесть лет. Мюрреи переезжают в Вашингтон, где Элси, успевшая стать матерью, возобновляет знакомство со вновь разбогатевшим Стивенсом. Ноулз пытается уличить жену в измене, но добрая Хелен, чтобы защитить племянников, обеспечивает свою беспутную сестру алиби. В итоге Стивенсу открывается истинная сущность Лисицы, и он, несмотря на ее уловки, женится на Хелен»[391].

В главной роли снялась Теда Бара (Теодосия Барр Гудман), американская актриса, звезда немого кино и секс-символ конца 1910-х годов. Карьера Теды Бары была скоротечной; она снималась на протяжении всего пяти лет, с 1915 по 1919 год, и носила прозвище «вампирша», что в те времена было синонимом коварной обольстительницы мужчин. Она вошла в число первых актрис, создавших на экране образ женщины-вамп, и сыграла в главной роли немого фильма режиссера Фрэнка Пауэлла «A Fool There Was» («Жил-был дурак», 1915), снятого по мотивам поэмы Киплинга «Вампирша» и единственного из сохранившихся с участием Теды Бары – большинство фильмов с ее участием сгорели во время пожара на киностудии Fox Film. «Ее нарочито грубоватая, вызывающая красота, – пишет современный критик, – которую теперь мы назвали бы, пожалуй, и вульгарной, те откровенно эротические образы, которые она воплощала на экране, – все это действовало на кинозрителей тех лет подобно тарану. В короткий срок Теда Бара превратилась в суперзвезду первой величины, всерьез соперничая по популярности даже с такими гигантами, как Чарли Чаплин. Ее кинобоссы радостно подсчитывали барыши, вновь и вновь предлагая зрителю столь удачно найденный образ женщины-вамп»[392].

Хотя роль Анны Карениной в картине Эвардса сыграла не Теда Бара, а Бетти Нансен (о ней речь впереди), быть может, толстовская Анна открыла в творчестве американского режиссера галерею «роковых женщин» – хладнокровных, жестоких, неотразимых, соблазнительных, циничных и независимых, предмет мечтаний многих недалеких мужчин и образец поведения для многих несчастных женщин. Ведь оттолкнувшись от Анны Карениной, именно таких женщин играла в картинах Эдвардса Теда Бара.

Такой была героиня картины «Тигрица» («The Tiger Woman», 1917, 60 мин.), с ее рекламным слоганом «The Champion Vampire of the Season» («Вампир-чемпион этого сезона»). Такой же была и героиня мелодрамы «Дьяволица» («The She Devil», 1918), с ее слоганом «The Story of a Woman Who Raised Havoc with a Dozen Lovers» («История женщины, которая затеяла скандал с десятью любовниками»). Картина «Когда женщина грешит» («When a Woman Sins», 1918) демонстрировалась со слоганом «The Greatest Woman’s Story Ever Filmed – The Regeneration of a Modern Vampire» («Самая великая история о женщине, когда-либо экранизируемая – возрождение современного вампира»).

Еще более впечатляющими были картины Эдвардса, посвященные великим историческим личностям. Такими стали фильмы «Клеопатра» («Cleopatra», 1917, 125 мин.») со слоганом «The Vampire Supreme» («Высший вампир»), рассказавшая историю Клеопатры, царицы Египта, одной из величайших женщин в истории, с Тедой Барой в главной роли[393]. «Клеопатре» не уступали «Царица Савская» («The Queen of Sheba», 1921, 90 мин.) со слоганом «Gigantic Spectacle and Story of the World’s Greatest Love» («Гигантское зрелище и история о самой великой в мире любви»), «Саломея» («Salome», 1918, 80 мин.), история про падчерицу царя Ирода, которую привычно называют одной из первых роковых женщин в истории, в награду за танец попросившей голову Иоанна Крестителя, и другие картины, героини которых губили свои души, становились вампиршами ради любви и мужчин.

Была ли Анна Каренина в картине Эдвардса роковой женщиной и тем более вампиршей, как почти все его последующие героини, сейчас уже трудно сказать. Анну сыграла Бетти Нансен (Betty Nansen), датская актриса немого кино с короткой кинокарьерой (всего 16 картин за четыре года, с 1913-й по 1917-й), которая в том же 1915 году снялась в роли Катюши Масловой в картине Эдвардса «Воскресение женщины».

Секрет ее короткой кинобиографии прост: датская театральная актриса Бетти Нансен, игравшая в Королевском театре Копенгагена в пьесах Ибсена и А. Дюма-сына, решила поискать счастья в Америке и сделать карьеру в кино. В 1913 году она отправилась в США. Как сказано в англоязычной Википедии, она снялась в ряде неудачных фильмов Дж. Гордона Эдвардса, например, в утерянной «Анне Карениной». После неудачной попытки стать кинозвездой она вернулась в Копегаген и взяла на себя управление театром в Frederiksberg (район Копегагена), который вскоре был переименован в Театр Бетти Нансен (Betty Nansen Teatret). Она управляла театром в течение 26 сезонов до самой своей смерти в 1943 году[394].

Ключевым словом здесь является дважды повторенное определение: американский фильм «Анна Каренина» как неудачный и кинопопытка датской театральной актрисы стать кинозвездой – тоже как неудачная. В чем же была неудача? В том, что она не смогла применить свой театральный талант в кино? Или потому что не смогла убедить режиссера Эдвардса в своей незаменимости? После «Анны Карениной» она сыграла еще только в трех его фильмах, в том числе, как помним, Катюшу Маслову, а потом он стал везде снимать одну только знойную красавицу Теду Бару. Датчанка Бетти Нансен на роли женщин-вамп, по-видимому, не годилась. Фильм «Анна Каренина», считаясь потерянным, не вошел в число разыскиваемых, как, например, «Клеопатра»…

В немой черно-белой картине итальянского режиссера Уго Фалены (Ugo Falena) «Анна Каренина» (1917), тоже не сохранившейся, как и прочие немые экранизации романа, сценаристом в титрах и на афишах значился Лев Толстой. Роль Анны исполнила французская актриса Фабьена Фабреже (Fabienne Fabréges), Вронского – Раффаэло Мариани (Raffaello Mariani), Каренина – Эрнесто Саббатини (Ernesto Sabbatini). Итальянский режиссер, сценарист и актер Уго Фалена, работавший в кинопроизводстве с 1909 по 1920 гг. и успевший за 11 лет снять 64 картины (короткометражки, драмы и комедии), приступил к «Анне Карениной» после полусотни снятых им сюжетов и работал над картиной по роману Толстого параллельно с еще восемью фильмами. Это были: «Трагический финал императора Калигулы», «Женщина, у которой нет сердца», «Санта Лючия», «Дочь моря» и еще несколько короткометражных лент. Вряд ли можно думать, что затесавшаяся между ними полнометражная «Анна Каренина» (1734 м.) была сделана существенно иначе, чем остальные его работы (не сохранилась ни одна). Так же примерно выглядела и кинокарьера Fabienne Fabréges: 65 ролей за 14 лет работы в кино, 10 ролей в фильмах 1917 года, когда она снималась в «Анне Карениной»[395].

По кадрам из сохранившейся немой, черно-белой короткометражной (29 мин.) французской исторической костюмной картины Луи Фейада «Агония Византии» (1913)[396], где Fabienne Fabreges снялась в эпизодической роли (ее имени нет в титрах) и появлялась только в массовых сценах (шествия, проходы, пленение, коленопреклонение) судить о ее актерском таланте очень трудно. В сюжете, где «многочисленные орды свирепых мусульманских воинов, ведомые безжалостным султаном Мехметом Вторым, уничтожают героически обороняющийся город и жестоко расправляются с его защитниками – мужчинами и женщинами»[397] – нет крупных планов женских персонажей, нет пространства роли. То же самое можно сказать и об эпизодической роли Fabienne Fabréges в короткометражной (20 мин.) костюмированной биографической драме режиссера Леонса Перре «Мольер» (1910), по которой судить об игре актрисы тоже почти невозможно.

Но именно эти две картины почему-то считаются лучшими в ее обширной фильмографии, в то время как работу в «Анне Карениной» называют, повторюсь, неудачей.

О венгерском немом фильме 1918 года режиссера Мартона Гараша (Márton Garas) «Анна Каренина» («Karenin Anna») можно сказать много. К счастью, он сохранился и даже был отреставрирован венгерской кинокомпанией в 1995 году[398]. Жанр – драма, продолжительность – 53 мин.; частые подробные субтитры на венгерском языке, кадры с письмами Анны, Вронского, Каренина, написанные одинаковыми почерками. В титрах указаны два сценариста: Иштван Лазар и Лев Толстой, анонс – «жена видного сановника Каренина, Анна, становится любовницей графа Вронского. Со временем Вронский охладевает к ней…» В более поздних описаниях картины говорится: «По роману графа Льва Николаевича Толстого. Жена видного сановника Каренина, Анна, становится любовницей графа Вронского. Когда Вронский охладевает к ней, Анна находит смерть под колесами поезда. Не самая ранняя из зарубежных экранизаций романа Льва Толстого, но, пожалуй, одна из наиболее профессионально сделанных немых интерпретаций. Действие фильма перенесено из 70-х годов в 90-е (или даже – в нулевые) года. От линии Левин-Кити оставлено лишь несколько кадров, Каренин – добр и всепрощающ, Вронский – никакой, Анна – красива, страстна и несчастна, под поезд попадает почти случайно…»[399] Одна из надписей картины содержит сентенцию в виньетке: «Ревность – чувство оскорбительное и унизительное».

Действительно, если судить по костюмам Анны, ее шляпкам с широкими полями, платьям по щиколотку, изысканным элементам декора в стиле модерн, фильм оформлен в духе «прекрасной эпохи» («Belle Époque») и идет в сопровождении фортепианного концерта Антона Рубинштейна. Сюжетная конструкция романа сохранена в картине только в отношении центральных персонажей. Картина конспективно вместила почти всю линию отношений Анны и Вронского (Дежё Кертес (Dezsö Kertész)), хотя в конце сильно выпрямила поведение Вронского: любовь Анны становится все сильней, настойчивей, требовательней, и это начинает угнетать его, так что он доходит даже до грубости. Сцена, где он резко отталкивает Анну от себя, и она со слезами падает на пороге комнаты, упрощает рисунок любовного поединка. Актер играет такого Вронского, которому его привычная любовница просто наскучила: он молод, хорош собой, полон сил, благосклонно отвечает на кокетливые взгляды хорошенькой няни своей маленькой дочери (и это замечает Анна) и явно жаждет свободы. В картине нет мучительной сцены в театре, где Анну оскорбили и унизили, так что ее терзания в картине мотивированы недостаточно. Нет в картине и нерадостной темы опиумных капель, которыми как снотворным злоупотребляет Анна, но только еще больше расшатывает свои слабые нервы и неустойчивую психику.

Картина к тому же невольно нарушила историческую перспективу: «прекрасная эпоха» успела претерпеть некоторые сдвиги в российском семейном законодательстве и в общественном мнении – к началу XX века общество стало более светским, закон стал более гибок к применению жестких норм права, а суды часто смягчали или отменяли приговоры. Так что пример любовного треугольника – Анна, Каренин и Вронский – с учетом рождения ребенка от внебрачной связи (что на юридическом языке называлось «доказанное прелюбодеяние») имел шанс разрешиться в более благополучную сторону и не довести Анну до самоубийства. Но экранизации Гараша, при всем ее профессионализме, было не до таких тонкостей: время «Belle Époque» сказалось только на внешней стороне жизни героев картины.

За свою 11-летнюю кинокарьеру Мартон Гараш снял 39 фильмов (не сохранился ни один), среди которых единственной экранизацией стала «Анна Каренина». В год ее создания режиссер снял еще 8 картин – и такой «конвейер» и такой «урожай» выглядели для немого кинематографа обычным делом. Добавь режиссер еще минут двадцать к менее чем часовой экранизации, она могла бы получиться более проработанной и психологически убедительной.

Роль Анны сыграла актриса Ирэн Варшаньи (Irén Varsányi): она нежна, красива, пластична, выразительна, особенно в сценах общения с сыном – здесь это прелестный мальчик, горячо любящий свою маму.

Венгерская Анна предстает женщиной, самозабвенно отдающейся любви, жаждущей свободы, на пути которой встают ханжи и лицемеры. Явно недостоин Анны и Вронский. «Мирные» сцены, показывающие жизнь Анны дома, до встречи с Вронским, полны тепла, уюта и гармонии. Ей «идет» быть благополучной женщиной, находиться рядом с сыном и почтенным, степенным мужем (в роли Каренина – Эмиль Фень-вешши (Emil Fenyvessy)). Вронский врывается в эту жизнь как чуждая, враждебная стихия, как разрушитель, который непрошено вторгся в добропорядочную семью, воспользовавшись «слабым звеном». Кажется, в любовном треугольнике картины симпатии автора всецело на стороне Каренина – тем более, что обличительные слова романа Анны о муже как о бессердечной машине здесь не поместились и сильно упростили ситуацию.

Справочники называют Ирэн Варшаньи выдающейся драматической актрисой реалистического направления, «венгерской Дузе», игравшей главные роли в пьесах Ибсена, Чехова, Гольдони, Гауптмана, Шоу, Мольнара, Моэма. «Ее искусство характеризовалось глубиной психологических и социальных характеристик, мастерством перевоплощения. Варшаньи были присущи скупость выразительных средств, четкость внешнего рисунка, тщательная разработка жеста, интонаций, внимание к сценической детали»[400]. «Анна Каренина» Мартона Гараша вполне оправдывает эту характеристику.

V

…В Европе давно уже было неспокойно, Первая мировая война произвела опустошительные разрушения. Поражение Германии в Первой мировой войне и социально-политический кризис Германской империи терзал немцев. Но кинематограф Германии думал в эту пору не о поражении в войне, а тянулся к русской классике.

В 1919 году режиссер Фридрих Цельник (Фредерик Зельник, Frederic Zelnik) снял немой черно-белый фильм «Анна Каренина» по мотивам романа Льва Толстого и по сценарию Фанни Карлсен и Льва Толстого. Фильм не сохранился, известно только, что он был полнометражный (1973 м.), сведений о его продолжительности, бюджете и дате премьеры найти не удалось.

Немецкий актер, режиссер и кинопродюсер, уроженец украинских Черновцов, Frederic Zelnik за свою долгую жизнь в кинематографе (1910–1939), сначала в Германии, а с 1933 года в Англии, успел сняться в сорока картинах, стать режиссером шестидесяти пяти фильмов и продюсером шестидесяти работ (драмы, короткометражки, мюзиклы). Из всего этого развлекательного многообразия совсем мало что сохранилось, кроме сведений о том, что к русской классике Цельник обращался дважды в одном и том же 1919 году – как продюсер к роману «Евгений Онегин» и как режиссер – к роману «Анна Каренина», который поставил для польской актрисы Лии Мары, ставшей в 1917 году его женой, а позже, с его помощью, и кинозвездой.

Лия Мара, уроженка Латвии по имени Александра Гудович, немецкая актриса немого кино, начинавшая как балерина, снялась за свою пятнадцатилетнюю кинокарьеру в сорока картинах, в том числе в двадцати картинах своего супруга, дожила до эры звукового кино, после чего сниматься перестала. Никаких следов ее работы над образом толстовской героини не осталось.

В 1928 году Голливуд выпустил немой полнометражный (82 мин.) черно-белый фильм «Любовь» («Love») режиссера Эдмонда Голдинга – экранизацию по мотивам романа Л. Н. Толстого «Анна Каренина». В главных ролях были заняты Грета Гарбо и Джон Гильберт. Финал картины заранее было запланировано снять в двух версиях – со счастливой развязкой о воссоединении Анны и Вронского после смерти Каренина, предусмотренной для проката в США, и с традиционной трагической развязкой для проката в Европе. Вначале планировалось назвать картину так же, как называется роман-первоисточник, но затем название было изменено – с тем чтобы на афишах значилось: Greta Garbo and John Gilbert in Love (игра слов – Грета Гарбо и Джон Гилберт влюблены или, если переводить буквально, Грета Гарбо и Джон Гилберт в фильме «Любовь»). Интрига состояла в том, что у Гарбо и Гилберта в тот момент и в самом деле был бурный роман вне съемочной площадки[401]. Фильм сохранился, доступен для просмотра, снабжен частыми английскими субтитрами, и можно видеть, как и в какую сторону движутся его «мотивы» и сюжетные линии, максимально сокращенные и выпрямленные. Не осталось и следа от семейства Стивы Облонского и Долли Щербацкой, нет и их самих; отсутствуют Левин, Кити Щербацкая и вся их любовная линия; знакомство Анны и Вронского переписано начисто – они оба случайно попадают в буран на санной зимней дороге из Гатчины в Санкт-Петербург. Одна из тройки запряженных в сани лошадей падает на снег, сани, в которых сидит Анна, останавливаются, кучер пытается поднять лошадь – она жива, но безмерно устала и требует отдыха. Вронский, случайный попутчик, оказывает помощь даме и пересаживает ее в свои сани. Поскольку ехать в С.-Петербург невозможно, ибо буря не стихает и дорога заметена, путешественники вынуждены остановиться в ближайшем трактире. Там, отдохнув и согревшись, поужинав и даже послушав немного пение цыган, они смогли подробнее разглядеть друг друга. Вронский, едва дама подняла вуаль, замер, потрясенный ее необыкновенной красотой, горничная же, глядя на пару, истолковала их отношения однозначно: «Я думала… я положила ваши вещи в ее комнату». Вронский вызывается сам их забрать и, придя в спальню Анны за своим чемоданом, пытается добиться скорой победы, обнять даму и вырвать поцелуй, но непреклонная красавица (одетая в дорожное платье по моде 1920-х годов, соответственно времени съемок) гневно указывает ему на дверь.

…Следующим утром на параде в Петербурге великий князь Михаил, нетерпеливо ждавший своего адъютанта капитана графа Вронского, верхом на лошади допрашивает его с пристрастием. Происходит пикантный диалог.

– Что вас задержало?

– Буря, сэр.

– Она была хорошенькая?

– Да, сэр.

– Блондинка или брюнетка?

– Блондинка, сэр.

– Тебе повезло? Была ли удача?

– Нет, сэр.

– Иди на свое место и расскажешь мне об этом позже.

Но Вронскому все же повезет: знакомство возобновится в С.-Петербурге. Вронский увидит Анну вместе с мужем, сенатором Карениным, в большом храме во время пасхальной службы. Обрадованный, он подходит к ней со словами: «Мадам, я должен воспользоваться этой пасхальной ночью, чтобы попросить у вас прощения… Если бы вы знали, как я несчастен, вы бы простили меня… Мой поступок был непростителен, но могу ли я надеяться на вашу милость?»

Вронский, принятый в лучшем обществе С.-Петербурга, допущен отныне и в дом сенатора Каренина, на балу у которого танцует с Анной. Постепенно они сближаются, у них начинается страстный роман. Они не хотят прятать свою любовь и не прячут ее: сцена скачек всё всем сказала. Анна повела себя непозволительно для замужней дамы при виде падения Вронского с лошади, их связь открылась и ее мужу, и всему обществу.

Любовники отправляются в Италию (экранизация обошлась без беременности Анны, родов и новорожденной дочери, а стало быть, и без сцен у постели умирающей Анны – она и не собиралась умирать). Через три месяца пара возвращается в Петербург, поскольку Анна тоскует по своему сыну Сереже. Придя в дом сенатора Каренина и повидав сына, Анна слышит от мужа грозные слова: «Твоя жизнь – постоянное напоминание о твоем позоре. Имя графа Вронского было вписано в историю полка; но завтра оно будет вычеркнуто из истории полка. Нет большего наказания для этого графа Вронского».

Товарищи-однополчане твердят Вронскому: «Никакая женщина не стоит того». Анна, услышав угрозы в адрес возлюбленного, идет в великому князю с просьбой сохранить Вронского в полку, не предавать позору. «Мадам, я любил его как сына, но честь полка должна быть сохранена», – отвечает ей великий князь. Анна обещает никогда больше не видеться с Вронским и исчезнуть.

Безуспешно Вронский разыскивает ее в течение трех лет, но нигде не находит. И только спустя три года в одной из газет он видит объявление: кадет Сережа Каренин – лучший в спортивных соревнованиях. Вронский немедленно берет отпуск и отправляется к месту учебы подростка, встречается с ним и спрашивает о его матери. «Она приходит ко мне каждый день с тех пор, как умер отец», – отвечает кадет. В этот момент открывается дверь и появляется Анна. Восторг в глазах обоих. Объятия. Счастливый конец.

Итак: помимо чрезвычайных сюжетных вольностей, сокращений и подмены контекста, в картине «принужден» к смерти А. А. Каренин, оставлена жить и любить Анна, не существует ее дочери от Вронского (не рождалась); в стороне остались: пристрастие Анны к опиуму, ее частые истерики, княжна Сорокина, железная дорога и роковой поезд – его, как мы помним, нет ни в начале картины, ни в конце. После самопожертвования Анны (вопреки эгоизму героини в романе) любовники воссоединяются для счастливой любви, сын Анны Сережа остается с ними навсегда.

Компания MGM, чьим девизом был лозунг «Искусство ради искусства» и утверждение, что в ее фильмах «больше звезд, чем на небе», считала неприемлемым сохранять трагический толстовский финал для показа американскому зрителю. Голливуд утверждал эстетику хэппи-энда и не пасовал перед спорной проблемой границ интерпретации. Картина 1928 года оказалась единственной из 34-х экранизаций «Анны Карениной» со счастливым (для Анны, Вронского и Сережи Каренина) финалом, несчастным – для А. А. Каренина и катастрофической для неродившейся малютки Ани, дочери Вронского.

Современная зрительская критика, отдавая должное выразительнейшей любовной паре, ради взаимной страсти которой, кажется, и был экранизирован знаменитый роман Толстого, высказывает недовольство. Приведу один из красноречивых примеров. «Беззастенчиво обкарнывается и подминается текст, чтобы только позволить этой прохладной элегантности, этой как будто робеющей, зябнущей женщине чаще быть на глазах у зрителя. Она, конечно, не толстовская Анна.

Но она – Грета Гарбо, а это, в кинематографических условиях, осмелимся сказать – равноценно. В псевдониме Грета Гарбо, взятому актрисой Густафссон, человеку, знакомому со Скандинавией, слышится намек на ибсеновскую Гедду Габлер. Провоцирующая. Это вовсе не то, что можно развязно подумать. Она не извивается кошкой, завлекая мужчин. Она всегда утонченная жертва, отворачивающая лицо, кутающаяся в струистые ткани, поднимая плечи, прячущаяся за высоким воротником, отводящая глаза, скрещивающая руки, как будто защищаясь – и совершенно ненароком, случайно, невольно делающая авансы тому, кто жаждет их заполучить, могущественно покоряющая его.

Добиваясь ее, раззадоренные мужчины убивают друг друга, совершают дикие выходки. Вронский в фильме Гулдинга падает с Фру-фру на скачках, будучи пьяным. Она не вполне владеет собой, она поддается обстоятельствам, она фаталистична и потому фатальна. В ней, пожалуй, можно – припомнив особенности лютеранских воззрений – увидеть обреченную, про́клятую женщину, безблагодатную. Она приносит страданья и страдает сама, но не может выпутаться из ловушки своей податливости. Она морбидна [болезненна] не только в подчеркнуто-хрупкой, болезненной грации, она морбидна в своем бессилии перед захлестывающей эмоцией. Ее страсть беззаконна…

Владимир Набоков пошутил, назвав проходную героиню одного романа Дорианой Карениной, с намеком на Гарбо. И вправду, Дориана Каренина, подобно уайльдовскому денди и в отличие от Анны Карениной, не начинает стареть и не утрачивает из-за этого любви Вронского. Она – Дориана, еще и потому, что при всем желании русифицировать фильм чуть ли не кокошниками, Гулдинг, а главное – сама Гарбо европеизировали роман… Гарбо не растворяется в своих персонажах, вернее – не растворяет в них своей главной роли. И смотреть следует не на трактовку актрисой Густафссон образа Анны Карениной, а на стереотипическую репрезентацию актрисой Густафссон актрисы Греты Гарбо. Это не амплуа femme fatale, это очень личная версия амплуа, продуманная, изысканная, не сводимая к некой простой сумме аналитически-очевидных слагаемых. При арифметическом действии добавляется что-то еще, чего не было дано. И сами составляющие доступны далеко не всем даже первостепенным актрисам кино. Ведь тут уже сказывается хронологический колорит: упадочнические времена шик-модерна требовали играть не столько персонажа, сколько актера, играющего эту роль. Это актер окружал зрителя иллюзией грезы, сна, а исполняемый персонаж был лишь одним из смутных, мелькающих образов сновидения. Мне снится сон, в котором снится сон…»[402].

И в самом деле, о Грете Гарбо всегда писали как об одной из самых романтических и загадочных фигур в мировом кинематографе. Актриса потрясающей женственности, томная, застенчивая, изысканная, внешне холодная и отчужденная, она завораживала своей непостижимой красотой. Перед «Анной Карениной» она снялась в немой черно-белой драме Кларенса Брауна «Плоть и дьявол» (1927, 112 мин.) в роли роковой соблазнительницы и губительницы мужчин, где она трагически гибнет сама и где ее партнером был будущий Вронский, Джон Гилберт, едва не ставший ее мужем. Грету Гарбо называли сфинксом, снежной королевой, манящей тайной, и всех волновал вопрос, что будет, когда она заговорит на экране. Но вот голос Греты Гарбо зазвучал: ей суждено было стать одной из очень немногих звезд немого кино, которая выдержала испытание звуком[403].

Спустя восемь лет после немой «Анны Карениной», благополучно пережив рождение эпохи звукового кино, снявшись в нескольких звуковых картинах, сыграв, помимо мелодраматических, и классические роли (Жанну д’Арк, Гедду Габлер, Машу в чеховских «Трех сестрах»), Грета Гарбо вернулась к «Анне Карениной» звуковой[404], чем подтвердила свой звездный статус. Она по-прежнему была необыкновенно хороша, маняще привлекательна, ее низкий голос звучал искренно, бушующая в ней страсть была неподдельна и с первых минут грозила бедой, трагедией. Правда, несмотря на прекрасные, в стиле 1870-х годов, костюмы она была совсем не похожа на толстовскую Анну, полноватую брюнетку с завитками на затылке: светловолосая, светлоглазая, с прозрачной белой кожей, худощавая, тонкая, гибкая, но по-своему неотразимая. Ее партнером, правда, был совсем другой Вронский: роман с Джоном Гилбертом был позади, в звуковом фильме Кларенса Брауна Вронского играл оскаровский лауреат 1932 года Фредрик Марч, лишенный и специального шарма, и броской мужской красоты, так что искры от этой пары уже не летели во все стороны… Нечего и говорить про Алексея Каренина: английский актер Бэзил Рэтбоун, с его амплуа «короля злодеев», сыграл жесткого соперника, холодного, зловеще неумолимого – от такого пощады не ждать.

«Анна Каренина»–1935, как и почти все последующие голливудские экранизации, была сильно облегчена и упрощена (консультантом картины был граф Андрей Толстой). Здесь, как и в немой картине 1927 года, лишней оказалась дочь Анны от Вронского – эта сюжетная линия вынута из киноповествования, а вместе с ней и вся драма временного примирения Вронского и Каренина у постели умирающей Анны (той самой сценой, которую так ценил Достоевский, считая ее эмоциональным и содержательным центром романа); отсутствует пагубное пристрастие Анны к опиуму, регулярно приводящее к нервному срыву; опущен эпизод с попыткой самоубийства Вронского, схематично подана вся линия Левина (его роль в картине настолько условна, что непонятно, зачем она вообще здесь есть) и, конечно, сильно упрощена концовка: Анна ссорится с Вронским из-за того, что он, наскучив бездельной жизнью в деревенском имении, уезжает на войну, хотя она пытается его остановить. Последняя сцена будто добивает Анну: она видит в вагоне отходящего поезда Вронского, с которым нежно прощаются его мать и княжна Сорокина, обе проходят мимо Анны, не замечая ее, и графиня признается, как она рада, что ее сын снова соединился со своим полком и снова надел гвардейский мундир. На долю Анны остается один только поезд…

Как и все немые картины об Анне Карениной, первая звуковая вращается вокруг любовной линии Вронского и Анны, а толстовская «мысль семейная» и вся его философия падения женщины остались в стороне. Но прошло уже восемьдесят лет, а картина не устарела, ее продолжают смотреть любители кино, фанаты Греты Гарбо и поклонники романа Толстого. Современные зрители охотно высказываются о картине – то, что эти оценки бывают полярно разные, совершенно естественно.

«“Анна Каренина”, фильм с Гретой Гарбо 1935 года, имеет свою исключительность и чистоту… Кино получилось качественное и достойное, и для 1935 года это был чистый шедевр… Мы видим глубокую и сильную драму великого романа, который так шикарно и достойно экранизировали американцы в далеком 1935 году… Его история красиво и зрелищно уносит во времена прошлого, где честь и достоинство были на первом месте. Это воодушевленное и сильное кино, которое в свое время было мегапопулярным, и его и сейчас можно с удовольствием смотреть… Грета Гарбо шикарно сыграла эту роль и идеально подошла на Анну Каренину. В ее глазах столько жизни, боли и страдания… Гарбо играла чувственно и эмоционально, и она показала всю ту боль и безвыходную ситуацию, которую прошла ее известная героиня. Мы видим, как она была счастлива, и видим, чем это все обернулось»[405].

Альтернативная точка зрения: «При всем уважении к Кларенсу Брауну, мисс Гарбо и их творению, их “Анна Каренина” – скорее, проба пера, нежели настоящий эпический фильм, достойный романа великого писателя… Кто-то правильно назвал этот фильм – “Анной Карениной в тезисах” – невозможно не согласиться, так как основная канва романа вроде бы есть, а романа, как такого, нет… Не знаю уж, что побудило продюсеров и режиссера пригласить на роль Анны Грету Гарбо, но узнать в ней данную литературную героиню затруднительно. Хотя бы потому, что у Гарбо совершенно другая внешность – и можно ли тому удивляться, ведь она белокурая шведка первой половины XX века, а не темноволосая русская конца второй половины XIX. По типажу Грета – холодна и сурова, ей не хватает страстности и пыла, присущих Анне. Но, несмотря на все это, Грета Гарбо с ролью справилась хорошо. Ее Анна загадочна и аристократична, а это главное»[406].

Взыскательные зрители примириться с картиной так и не смогли. «Назвать этот фильм даже кратким пересказом Толстого нельзя – практически все сюжетные линии, помимо любви главных героев, либо вообще отброшены, либо искажены. Линия Левина вообще закрыта – а она продвигает в романе главную идею Толстого, как надо жить. То, как он ухаживал за Кити, показано прямо противоположно – как он писал по буквам слова в романе, не в силах их произнести, и как настойчиво в лоб добивался ее в фильме – две абсолютно разные истории про разных людей. Кити показана просто примитивно, Стива тоже. Долли в романе пришла к прощению гулящего мужа, здесь же – она его почти презирает. Княгини Бетси нет вообще. А в линии главных героев все упрощено до предела. Каренин – не старый человек, которому присущи чувства и который живет возможно без любви, но правильно, а потому мучается сложившейся ситуацией, а просто какой-то опереточный злодей, давящий на приличия. Вронский… Вронский по книге блестящий офицер, здесь же человек с недобрыми глазами и какой-то странной выправкой. Когда он приглашает на танец – это выглядит, как будто унижается. Особых чувств не видно, просто говорит слова. И потом за один день уже переключается на молодую княжну»[407].

Немало нареканий было высказано в адрес групповых сцен, антуража, декораций. «Многих зрителей, скорее всего, неприятно поразил эпизод в начале фильма, когда пьяные офицеры совершали “марш-бросок” под столом, соревнуясь, кто же из них окажется самым стойким. Печально осознавать, что так на Западе представляют нашу страну, а еще печальнее то, что потомок графа Толстого, бывший на съемках консультантом, не воспротивился подобному изображению своих соотечественников»[408].

Отечественная критика, которая сочла, что картина 1935 года – это не столько экранизация романа Толстого, сколько экранизация его тезисов, краткого пересказа или анонса, безмерно удивлялась, что на Венецианском фестивале «Анна Каренина» была признана лучшим иностранным фильмом 1935 года и что в списке American Film Institute картина значится под номером 42 среди ста лучших фильмов о любви.

Но это Голливуд. И спустя тринадцать лет новая звезда страны грез, королева экрана, кинобогиня Вивьен Ли, уже будучи обладательницей премии «Оскар», снявшаяся в «Унесенных ветром» и «Леди Гамильтон», попыталась перекрыть славу Греты Гарбо. В британской «Анне Карениной» 1948 года, которую снял французский режиссер Жюльен Дювилье, героиня была прекрасна настолько, что и сейчас боишься отвести от нее взгляд: вдруг эта красота – мираж, и он исчезнет в петербургском тумане. Понятен Вронский (Кирон Мур), который, глядя на нее, поначалу замирал всякий раз, потрясенный этой изумительной красотой. Но оказывается, что даже и к такой красоте можно привыкнуть, можно раздражаться на такую женщину и перестать замирать перед ней, можно, разозлившись, хлопнуть дверью и уехать «на два дня» в разгар ссоры. Непонятен Каренин (Ральф Ричардсон), поглощенный своей политической карьерой, который давно не замечает эту сверхъестественную красоту.

По продолжительности это была самая длинная картина из всех экранизаций с 1910 по 1948 г. – 2 часа 13 мин. В нее вместилось куда больше содержательных эпизодов, чем во все предыдущие картины, снятые тезисно или конспективно. Но даже и с этой картиной сценаристы (Жан Ануй, Гай Морган, Жюльен Дювивье) не слишком церемонились – оказывается, можно просто взять и сократить одну ненужную жизнь: в картине Анна рождает от Вронского мертвого ребенка, а не здоровую дочь. Зачем понадобилась такая беспощадная редукция? Наказать греховную страсть мужчины и женщины смертью их ребенка? Или просто не хватило места для младенца?

Имеет смысл процитировать фрагмент одной зрительской рецензии: «Как же из глубоко философского, автобиографичного труда Толстого, прежде всего, несущего посыл нравственный, получилась нарезка красивых картинок, бессмысленных диалогов и выдуманных сцен? В фильме показана лишь одна из сюжетных линий – Анны и Вронского. Оно и понятно – историю несчастной любви снять просто, для сценария здесь присутствует все, а для запада представлен еще и “русский” колорит…»[409]

Но… О Вивьен Ли современники говорили: раз в поколение появляется леди, от которой не может отвести глаз весь континент. Надо признать с благодарностью, что своей волшебной красотой и очарованием она щедро поделилась и с русской героиней.

Итак, первые тридцать лет экранизации романа Толстого «Анна Каренина» (десять немых и три звуковые картины) выявили главную тенденцию и главный интерес всех без исключения режиссерских решений: в центре внимания – любовный роман Анны и Вронского, остальное – только фон, при условии, что Анна – несомненная красавица, совершенно не обязательно совпадающая по типажу с героиней Толстого.

Кинематограф навсегда утвердил статус и репутацию романа Толстого как главного любовного романа мировой литературы.

VI

В 1937 году на сцене МХАТ им. М. Горького состоялась премьера спектакля «Анна Каренина», поставленного одним из основателей театра В. И. Немировичем-Данченко. Главные роли в спектакле сыграли: Алла Тарасова (Анна Каренина), Николай Соснин (Алексей Каренин), Павел Массальский (Алексей Вронский). Племянница А. К. Тарасовой, Галина Калиновская, вспоминала: «Другой такой премьеры в театре я не помню… восхищение, цветы, поклонники. На спектакле было правительство во главе со Сталиным… После спектакля занавес поднимали много раз»[410]. После премьеры «Анны Карениной» актрисе было присвоено звание народной артистки СССР.

В 1953 году, после 16-летнего существования театральной версии толстовского романа в репертуаре МХАТа, студия «Мосфильм» поставила одноименный черно-белый фильм-спектакль (165 мин.)[411], ставший лидером проката в год выхода его на экраны страны – картину посмотрели 34, 7 млн. зрителей. Разумеется, это не была экранизация – в титрах картина называлась «Сцены из романа Л. Толстого. Драматическая композиция Н. Волкова». Разумеется, исполнителями главных ролей оставались все те артисты, кто играл в премьерном спектакле.

Сегодня фильм-спектакль, прославивший в свое время МХАТ-овскую версию, воспринимается странно, до неловкости. Начинаешь понимать тех, кто на заре развития кино писал о необходимости окончательно размежеваться с театральной сценой и истребить враждебную театральность, чтобы успешно преобразовать ее в кинематографичность. Фильм-спектакль, как видится это сейчас, излишне, избыточно театральный, и эта театральность сильно вредит фильму: герои не общаются друг с другом, а декламируют монологи, и декламация эта слишком пафосная, патетическая, слишком «на публику», на зал. Внутренние монологи здесь произносятся громко, во весь голос, с нажимом – получается, что герои говорят (декламируют) сами с собой и наедине с собой. Так, в сцене в Бологом, по дороге из Москвы в Петербург, когда Анна выходит из душного вагона поезда на остановке подышать свежим воздухом и где к ней вот-вот подойдет Вронский, она прохаживается по перрону и громко рассуждает, что ничего особенного с ней не происходит и что с «этим офицером» у нее такие же отношения, как со всеми прочими знакомыми. Вронский стоит к ней так близко, что не может не слышать ее громкий голос…

При этом Алла Тарасова во многих сценах редко смотрит на партнера, с которым в данный момент разговаривает, и чаще всего ее взгляд направлен мимо него, будто она опасается, что галерка ее не расслышит. Театральная Анна Аллы Тарасовой много теряет в киноверсии – ведь были уже неотразимые кинодивы Грета Гарбо и Вивьен Ли. К тому же Тарасовой в год выхода фильма-спектакля было уже 55 лет, а Массальскому под 50 лет, так что страстный роман двух немолодых людей (притом что дама сообщает любовнику о своей беременности) выглядит фальшиво и нелепо. Конечно, любви все возрасты покорны, но у молодых людей, которым за двадцать, как героям любовного романа Толстого, и у пары, которой в сумме более ста лет, как в фильме-спектакле 1953 года, все же разные сердечные проблемы и разный кураж.

Снимать старый спектакль (режиссер Т. Лукашевич) с постаревшими героями и в старой манере, наверное, не имело смысла: кино дискредитировало театральную постановку.

Конец 1950-х – начало 1960-х годов можно назвать временем самого широкого распространения кинематографического интереса к «Анне Карениной» за пределами России и Европы. Начало было положено индийской «Анной Карениной» – она появилась в 1952-м году. В 1958-м под названием «Запрещенная любовь» вышел аргентинский фильм режиссеров Луиса Сесара Амадори и Эрнесто Арансибии, в роли Анны – актриса Зулли Морено.

В 1960-м на телеэкранах Бразилии появился мини-сериал «Анна Каренина», через десятилетие – кубинский телесериал для телевидения в роли Анны – известная киноактриса Маргарита Бальбоа (1930–2010).

Особого внимания заслуживает египетская картина «Река любви», снятая по мотивам толстовского романа режиссером Эззельди-ном Зульфикаром[412]. В роли Наваль – персонаж, основанный на образе Анны Карениной – Фатен Хамама, в роли персонажа, основанного на образе Алексея Вронского, – Омар Шариф. Фильм (120 мин.) на арабском языке, без перевода и субтитров, доступен для просмотра, действие перенесено в Египет конца 1950-х годов. Тахир Паше (Заки Ростом), пожилому, весьма состоятельному и влиятельному человеку, понравилась молодая красивая девушка Наваль, и он делает ей предложение. Наваль соглашается выйти за него замуж, чтобы спасти своего брата от тюрьмы – Тахир Паша угрожает юноше. После свадьбы жизнь Наваль несчастлива – она одиноко живет в богатом доме Тахира Паши, и позже, когда забеременеет и родит сына, муж останется таким же суровым и сварливым, угрюмым и вечно всем недовольным. В доме ежедневно будут слышны его упреки и ругань, по ночам женщина будет просыпаться от кошмаров, а по вечерам – тосковать и мечтать о любви и нежности…

Сыну Наваль исполнится уже семь лет, когда молодой офицер полиции Халид влюбится в Наваль, и она – под напором чувств офицера – ответит ему взаимностью. В течение нескольких месяцев любовники будут скрывать свои отношения, но Тахир Паша обнаружит, что жена изменяет ему, и начнет преследовать ее, оскорблять и угрожать расправой. Наваль потребует развода и, уже не прячась, будет ухаживать за Халидом, когда тот на скачках (!) упадет с лошади и получит переломы рук и ног. Лошадь как будто не пострадала.

Брат Наваль (Омар Харири) вынужден встать на защиту сестры и предать гласности неприглядные дела Тахира Паши, если он не даст Наваль развод. Тем временем Халид, оправившись после травм, уезжает с Наваль в Ливан, а Тахир Паша посылает своих людей шпионить за ними и получает фотографии, на которых ясно видна суть отношений между беглецами. Тахир Паша приходит в ярость и дает жене развод, но сына оставляет себе.

Финал картины трагичен. Халид, египетский Вронский, безупречен по отношению к Наваль, у нее нет ни единого повода ревновать его, ибо любимый ей бесконечно верен и до конца предан. Но начинается война, и как офицер он призван на фронт. Кадром, где Халид идет в разведку, подрывается на мине и гибнет, обрывается история любви. Наваль возвращается в Египет, пытается вернуть сына, но безуспешно – отныне она обречена на одиночество и безутешное страдание. В отчаянии Наваль выходит на середину железнодорожных путей, где ее насмерть сбивает мчащийся скорый поезд.

События картины, таким образом, закольцованы – она начинается сном Наваль, будто на своей машине она едет через железнодорожный переезд. Вдруг машина перестает ей повиноваться – мотор заглох, дверцы заклинило. Она видит, как приближается на полной скорости поезд и, если немедленно не выбраться, он снесет ее вместе с автомобилем. Вот, наконец, она смогла открыть дверцу и выйти, но и тут ее не отпускает машина – подол платья защемило дверцей. Поезд уже рядом, смерть неминуема, и она просыпается с громким криком…

Фильм, очень европеизированный, без этнического или религиозного налета, снят с полным уважением к литературному оригиналу: перенесенный в другое время и в другую страну, он сохраняет нерв несчастной любви, где самой страдающей стороной все равно оказывается женщина, позволившая себе любить того, кого она хочет любить, и быть любимой тем, кем она хочет быть любимой. Египетской Анне не пришлось разочароваться в запретной любви, ее Вронский оказался на высоте отношений, но так или иначе Наваль-Анна терпит крах – как жена, как мать и как возлюбленная.

Река любви иссякла.

Вместе с тем картина значительно облегчена: «Каренин» показан полностью отрицательным, без единого смягчающего пункта, «Вронский», напротив, абсолютно положительный, без малейшего пятнышка и тени. Таким образом, мотивация «Анны», когда она решается на адюльтер, тоже смягчена. От такого злого и невыносимого мужа хочется бежать куда глаза глядят, тем более, когда встречается такой благородный молодой красавец, как герой Омара Шарифа (артисту, восходящей мировой звезде первой величины, на момент съемок было 28 лет и он уже был женат на Фатен Хамама, перейдя из христианства в мусульманство и сменив имя ради любви и женитьбы на этой актрисе[413]). Мучения «Анны» тоже совсем иного рода, нежели в романе Толстого: если что-то ее и мучит, так это разлука с сыном, но не подозрения по поводу «Вронского» и его посторонних любовных намерений.

Фильм облегчен и в другом отношении: Наваль не родила дочь от Халида, так что переживаний по поводу странностей материнской любви (сильная привязанность к ребенку от нелюбимого мужа и почти полное равнодушие к ребенку от любимого мужчины) здесь тоже нет. На долю «Анны» достаются чистые, не осложненные психологическими проблемами страдания – хотя актриса Фатен Хамама, звезда египетского кинематографа номер один, «национальное сокровище», как ее называл президент Египта Гамаль Абдель Насер, справилась бы, наверное, с более сложным рисунком толстовской героини.

Начало 1960-х было урожайным на экранизации толстовского романа и в Европе. В 1961 году на телеэкраны Великобритании вышла «Анна Каренина» режиссера Рудольфа Картье[414] с Клэр Блум[415] (Анна) и тридцатилетним Шоном Коннери, которому оставался всего лишь год до того времени, когда он стал сниматься в фильмах о секретном агенте 007 Джеймсе Бонде («Доктор Ноу», 1962, «Из России с любовью», 1963, «Голдфингер», 1964, «Шаровая молния», 1965 и «Живешь только дважды», 1967). Телеэкранизация по роману Толстого, замечу, обошлась без осовременивания – действие происходит там, где и должно происходить – как бы в Москве и как бы в Петербурге, и тогда, когда должно происходить, то есть в XIX веке: в титрах стоит 1880 год. Начало картины тоже соответствует роману: Анна едет в поезде Петербург–Москва, на вокзале встречающие, среди которых Вронский и Стива Облонский (Джек Уотлинг). Вронский пребывает в расцвете победительной мужской красоты, которая вскоре покорит Анну (здесь она невысокая худощавая хрупкая женщина, с огромными черными глазами, в которой все же можно разглядеть толстовскую героиню), и она, на свою погибель, потеряет голову. Костюмы персонажей (если не считать непонятных военных мундиров и орденов на них) вполне соответствуют эпохе – постмодернистская эстетика и анахронизмы тогда еще не проникли на британское телевидение, и лошадь Вронского зовут так, как ей положено, – Фру-Фру.

Британец Коннери – один из самых убедительных Вронских; он с первых мгновений решительно идет на приступ, охотится на Анну дерзко, безоглядно и не мыслит поражения. Он неотразим; ему невозможно противостоять, он отбрасывает все условности, не считается ни с кем и ни с чем и добивается своего. Он буквально вламывается в купе поезда Москва – Петербург, где находится Анна, возвращаясь домой (а не встречается с ней на платформе во время стоянки поезда), садится рядом, произносит неотступное «I love you» (фильм доступен для просмотра без субтитров и дубляжа), страстно целует ей руки и резко уходит; Анна растеряна; она ошеломленно – и нежно! – касается губами поцелованного места. Кажется, она понимает, что все невозможное уже случилось и ей не уйти от этого мужчины и его вспыхнувшей страсти. Она понимает также и то, что этот красавец-офицер не знает отказа, и очень скоро, выслушав нудные нотации и предостережения на редкость неприятного Каренина (Альберт Ливен) насчет общественной морали и правил поведения в свете замужней женщины, дважды произнесет про себя сакраментальное: «Two late» (слишком поздно). Тайные свидания, во время которых любовники сполна испытают любовный жар друг друга, проявляя всю свою пылкость, соединят их, как казалось Анне, навеки.

Но мгновения счастья, даже такого оглушительного, какое было у Анны с Вронским, слишком скоротечны. В фильме они еще короче – сокращено их «медовое» путешествие в Италию, отсечено рождение дочери и, значит, сцена примирения Каренина и Вронского (похоже, само существование дочери Вронского и Анны мешает многим экранизаторам романа Толстого), совсем убрана линия Левина и Кити. У центральной пары неминуемо начинаются ссоры. Все чаще и чаще недавние страстные любовники выясняют отношения – кто из них больше пожертвовал для другого. Анна ревнует Вронского даже к газетам, которые он читает, интересуясь продвижением по службе бывших полковых товарищей, и к матери, в имение которой Вронский часто ездит – ведь там собирается общество, куда Анне хода нет.

Долли, видя, как неспокойна Анна, спрашивает у нее: «Может быть, Алексей тебе неверен?» И Анна отвечает: «Есть разные способы быть неверным. У него занятия, книги, охота… У меня – только он. Он – мое небо. Иногда я его ненавижу, иногда он меня ненавидит». Анна не может вытерпеть ни часа разлуки – так что скандалы следуют один за другим, да такие, после которых трудно мириться.

«Анна: У всех моих подруг есть любовники, но они остаются с мужьями. Я камень на твоей шее…

Вронский: Я хочу нормальной жизни, дом, детей. Я не могу запереться с тобой и отрезать себя от всего остального мира».

И вот уже Анна валяется у него в ногах, умоляя остаться и не уезжать даже на день. А Вронский, хотя и уверяет ее в своей любви, которую доказывал множество раз, принимает решение не обращать на ее мольбы и слезы никакого внимания. Глядя на жесткое и непреклонное выражение лица Вронского в финале картины, на его неумолимость, пропадают всякие сомнения в том, что он будет бороться за свое независимое положение до последнего патрона.

Здесь, однако, тоже следовало бы сказать: «Two late» – патроны не понадобятся, опоздал. На долю Анны остаются только рельсы и предсмертный крик.

Линия разлома в отношениях Анны и Вронского – от бурной страсти до невыносимости существования вдвоем – самое яркое, что есть в британской экранизации, во всем остальном схематичной, конспективной, по верхам событий. Но в любом случае Алексей Вронский в исполнении Шона Коннери – точное попадание в образ: долгие годы артист оставался пределом мечтаний женской аудитории, идеалом мужской покоряющей красоты и обаяния. Тот самый мужчина, которому не смогла противостоять Анна.

VII

В последующие два десятилетия – 1970-е и 1980-е годы – случился настоящий бум экранизаций толстовского романа в странах Европы – в Италии, Испании, Франции, Великобритании. К ним позже примкнули и две американские картины. Кинематографы европейских стран щедро награждали возможностью сыграть звездные роли Анны Карениной и Алексея Вронского самых своих известных артистов, которые могли бы убедить взыскательных зрителей в том, что на экране нешуточная страсть, а не мимолетная интрижка, и что так просто этой паре она с рук не сойдет.

Так, в итальянской 6-серийной телевизионной костюмированной драме режиссера Сандро Больки[416] (художником-постановщиком был Пьер Карден) Анну сыграла Леа Массари, сорокалетняя актриса, с очень ярким лицом, выразительнейшими живыми глазами и чудесным серебристым смехом, сыгравшая до этой роли еще в тридцати картинах, в том числе в экранизации романа Толстого «Воскресение» (1958, Мария Павловна) и в мини-сериале «Братья Карамазовы» (1969, Грушенька). Вронский, 37-летний Пино Колицци, увы, вполне зауряден – и внешне, и как характер: трудно представить себе эту Анну, пожертвовавшую всем для этого Вронского: его деланной страстности и вдохновенного блеска глаз хватило только на первые три серии, далее он все более сдержан, строг и хмур; артист играет Вронского, которому Анна с ее любовью надоела, надоели проблемы, связанные с ней и ее страданиями: ни улыбка, ни слова любви отныне не выдавливаются из него, одно неизменное «basta»… А потом еще и окрики, когда он выходит из себя…

Фильм сделан достаточно подробно (некоторые сцены, те особенно, где нет Анны с Вронским, выглядят слишком театрально и затянуто), с роскошными богатыми декорациями. Сохранены основные сюжетные линии – место нашлось и для Константина Левина с его женитьбой на Кити, и для его отношений с братом Николаем; Анне дали родить дочь от Вронского, с последующей очень реалистической сценой ее послеродовой горячки, когда у постели больной встречаются Алексей Александрович и Алексей Кириллович.

Реализм нарастает от сцены к сцене – так что есть и опиум, которым злоупотребляет Анна, и ссоры с Вронским, из которых понятно, что он с трудом выдерживает ситуацию, и, наконец, железнодорожные рельсы…

В Эпилоге – все, как в романе: Вронский уезжает на войну в Сербию, Каренин стоит у люльки с дочкой Анны, Левин и Кити счастливы друг другом и новорожденным сыном. Жизнь и смерть, счастье и беда ходят рядом.

Правда, взгляд русского зрителя не может не отметить «странности» картины: герои не катаются на коньках зимой, а играют в крокет летом; Анна зачем-то путешествует с белой пушистой собачкой, которую не спускает с рук (будто она не толстовская героиня, а чеховская «дама с собачкой»). На вокзале, куда приезжает Анна и где ее встретит Стива, висит расписание поездов, как и положено, на русском языке, – ведь действие происходит в России, а не в Италии. Но в перечне городов, куда отправляются поезда из Москвы, стоит в том числе и Свердловск – грубый анахронизм; надо бы Екатеринбург, как он называется сейчас и как он назывался в досоветские времена. Так же обстоит дело и с Улан-Удэ – только в 1934 году Верхнеудинск был переименован в Улан-Удэ. И само расписание выполнено с большими опечатками и в современной орфографии, без «ятей» и «еров». Камера долго смотрит на это странное расписание, и зритель не может не заметить историческую небрежность. Простительную, конечно…

Испанская «Анна Каренина» 1975 года, снятая для телевидения режиссером Фернандо Дельгадо с Марией Силва и Пако Валладересом в главных ролях[417], – стильный черно-белый фильм, с искусными рисованными заставками, состоит из двадцати коротких главок (capitulo), общей протяженностью в 430 мин. (более семи часов). Хронометраж позволяет разгуляться сценаристам – в картине много времени посвящено «либертину» Стиве Облонскому, образцовому Константину Левину и его долгим беседам с Долли и Кити. Много разглагольствует «святоша» Лидия Ивановна, наставляя Каренина на путь истинный.

Поместились и сцены послеродовой горячки Анны и примирения у ее постели Каренина и Вронского с последующей попыткой самоубийства Вронского. О путешествии Анны и Вронского в Италию в картине упоминается, что оно было. Сцена в опере разыграна таким образом, что мы видим только, как Анна в ярости и бешенстве возвращается из театра – из-за тех унижений, какие ей довелось там испытать; ее лицо искажено, она не похоже на ту уверенную в себе сияющую красавицу, какой была в начале картины.

Но – фильм обошелся без скачек, падения Вронского с лошади и выстрела в нее из пистолета, без нарушения Анной светского этикета на публике; кроме того, ее ни разу не показали у колыбели новорожденной дочери – в отличие от Кити, счастливое материнство которой картина не скрывает.

Вронский, высокий мужчина с черной бородой и пышными усами, копной густых длинных волос в военном мундире неизвестно каких войск, похожий на кубинского революционера, ведет себя в сценах обольщения Анны настолько индифферентно, что кажется персонажем бутафорским (на его фоне Облонский, Каренин и даже Левин выглядят много ярче и живее). Темперамент Вронского просыпается только в сценах размолвок и ссор – у него горят глаза, звенит голос. Ни о какой общественной деятельности Вронского в уезде или губернии в фильме не упоминается, чем он занят, не очень ясно.

Стилистика картины подчеркнуто театральная – долгие разговоры персонажей вдвоем, втроем, группами, в застолье; группы перемещаются из одних комнат в другие, удобно устроившись на диванах или на стульях лицами к зрителям; максимум слов, минимум действий в пересказе. Персонажи обращаются друг к другу на испанский манер: Серхио, Эстебан, Алексис, Алехандро, Ана. Лирические сцены сопровождает закадровая мелодия на балалайке.

Из замеченных «странностей»: в кабинете московской квартиры Стивы Облонского висит большой портрет Николая II. В петербургском доме Карениных, в будуаре Анны – огромный портрет М. Е. Салтыкова-Щедрина (по-видимому, он должен был изображать пожилого родственника героини).

Актрисе Марии Силва (в «Анне Карениной ей было 34 года) успех принесли роли в спагетти-вестернах в итальянских и испанских картинах. Судя по ее фильмографии, «Ana Karenina de Leon Tolstoi» не стал сколько-нибудь значительным событием на испанском телевидении.

Прошел незамеченным и французский телефильм «Страсть Анны Карениной» (1975, «La passion d’Anna Karénine») французского режиссера Андре Юбера с балериной и театральной актрисой черкесского происхождения, дочери бывшего царского полковника-эмигранта Людмилой Чериной (сценический псевдоним Моник Чемерзин) в роли Анны: в момент съемок актрисе был 51 год, и ее актерская карьера в кино была не слишком успешна, если не считать британского художественного фильма о мире балета, снятого в 1948 году. Именно балет – стихия актрисы; как балерина она стала известна исполнением главной партии вместе с Сержем Лифарем в его балете «Ромео и Джульетта». Гастролируя в СССР в 1959 году, она танцевала на сцене Большого театра Жизель.

Особое место среди звуковых европейских экранизаций «Анны Карениной» занимает, как представляется, британский мини-сериал режиссера Бейзила Коулмена, снятый кинокомпанией BBC в 1977 году[418]. Десять серий общей протяженностью в девять с половиной часов дают в целом сильное и мощное впечатление о романе Толстого, о характере героев, о времени и месте действия. Сериал вместил все основные сюжетные линии «Анны Карениной»: никакая из них не стала фоном для другой, каждая имеет самостоятельное значение и существует полно и выразительно. «Мысль семейная» представлена всеми основными семействами романа: семьей Карениных – Каренин, его жена и их сын, семьей Облонских – Стивой, его женой и их детьми, семьей Щербацких – князь, княгиня и их дочь Кити, семьей Вронских – графиня и ее сыновья, а также молодой семьей Левина. Внутри семей существуют сложные, но понятные связи, которые в картине показаны внятно и органично. Так же органично выглядит пространство фильма: съемки велись и в домах, и на улицах обеих российских столиц, и в деревенском антураже (в избе, в поле, на покосе). Присутствует железная дорога с подлинными поездами и вагонами. Время действия – 1870-е годы в России – воспроизведено со знанием дела: костюмы, военные мундиры, мебель, интерьеры, посуда, даже детские игрушки точно вписываются в атмосферу и стилистику эпохи.

Сериал имеет ярко выраженную кинематографическую специфику: много действия, много динамичных сцен, нет дурной театральности и декламации. Персонажи общаются «как в кино» (то есть как в жизни), а не «как на театре», уместно и естественно присутствует их внутренняя речь – и в ней нет ничего ходульного, патетического, обращенного «в зрительный зал».

Сильная и яркая картина, к тому же очень красиво снятая, не лишена издержек, как почти любая зарубежная экранизация русской классики. Этих издержек не так много, но тем не менее русский зритель не может не заметить, как в сцене путешествия Анны и графини Вронской в одном купе поезда Петербург-Москва прислуга организует трапезу, и дамы-путешественницы едят ложками черную икру; как их поезд опаздывает на десять часов прибытием в Москву, застряв из-за поломки в городе Калинине; как Константин Левин приходит в брату Николаю в гостиницу с вывеской по-русски «Хотел Волга»; как хор цыган выступает перед офицерами, друзьями Вронского, и поет цыганскую народную песню «Ай, да зазнобила ты мою головку, / Ай, да зазнобила мою раскудрявую» с чудовищным английским акцентом, да таким, что лучше бы красавицы-цыганки не пели совсем.

Однако самое большое достижение экранизации – это ее герои. Любовный треугольник (Каренин – Анна – Вронский) завораживает: Анна (Никола Паже) своей изумительной, редкой красотой, искренностью, любовной одаренностью; Вронский (Стюарт Вилсон) – пленительной молодостью, отличной выправкой, всегдашней элегантностью (о нем хочется сказать «русский англоман») и, конечно, Каренин (Эрик Портер). Тридцатилетние актеры (Паже и Вилсон) снайперски попадают в страстные отношения своих героев, знают в них толк и умеют показать тонкости запретной любовной связи со вкусом и шармом.

Что касается Каренина – Портера, одного из самых удачных в зарубежном кино, то десятью годами раньше, в 1967-м, он снялся в 26-серийной экранизации телекомпании BBC «Сага о Форсайтах», где блестяще сыграл центрального персонажа саги Сомса Форсайта («Сага…» стала первой британской программой BBC, купленной в СССР; фильм был показан в стране с закадровым переводом). Семейная драма Сомса, кажется, была для Портера указующим перстом в работе над ролью Каренина, обманутого мужа, страдающего от свалившегося на него несчастья. Портер играет Каренина с огромным запасом прочности: он любит жену и сына как умеет, он придает своей общественной деятельности слишком большое значение, и от этого смешон; он в гневе способен поднять руку на жену, но и способен вовремя себя обуздать; он, сидя у постели жены, умирающей от родильной горячки, с готовностью – первый! – протягивает руку Вронскому, своему сопернику и разлучнику. В этой ситуации Каренин выглядит столь благородно, что выстрел Вронского, пытавшегося покончить с собой, становится совершенно понятным. И наконец, чудесная улыбка Каренина, которая вспыхивает на его лице всякий раз, когда он смотрит на новорожденную девочку, дочь Анны от Вронского: Каренин умиляется, его сердце тает, он любуется младенцем и не переносит на кроху горечь и двусмысленность своего положения. Каренин-Портер показан и в своей слабости, когда подпадает под влияние ханжей и мошенников: по его вине судьба Анны оказывается в руках внешних злых сил; это они совершают «отмщение» женщине, рискнувшей любить и быть любимой.

Мини-сериал 1977 года – удачный пример того явления, которое именуют киноязыком: он не следует роману буква в букву; он грамотно расставляет акценты и, максимально используя текст романа, добавляет диалогам и монологам нужную дозу кинематографической выразительности и остроты.

Но еще бо́льшая удача картины – в том, как тонко выведен рисунок взаимоотношений Анны и Вронского, как точно пойман момент, когда стремление к «мужской независимости» Вронского стало преобладать над его страстью: зритель видит, как меняется взгляд мужчины, когда он смотрит на красавицу Анну (она действительно очень похорошела после родов, хвала гримерам!); он уже не способен любоваться ею, восхищаться ею; ее красота и прелесть – данность, ничего нового, и он только терпит ее ласки. А ее обиды, истеричность, недовольство тем скорее приведут их отношения к краху, чем чаще Вронский говорит ей о положении, в которое она попала, но не о положении, в которое они попали. Эта разница между ее положением и их положением бесит Анну: она воспринимает эту разницу крайне болезненно, заглушая боль опиумом, который она добавляет в стакан все чаще и чаще, так что к поезду идет уже совершенно невменяемой.

В фильме есть сцена последней перед финалом ссоры Анны и Вронского: чувствуя, насколько это серьезно, а может, и необратимо, они выходят из разных комнат, стоят у своих дверей и молча смотрят друг на друга. Если бы кто-нибудь из двоих, первым, сделал шаг навстречу, прервал молчание, изменил тон и интонацию, нашел примирительные слова, все можно было бы еще исправить. Но у каждого самолюбие было в тот момент сильнее любви.

«Возлюбить человека, как самого себя, по заповеди Христовой, – невозможно. Закон личности на земле связывает. Я препятствует»[419], – писал Достоевский в 1864 году, сидя у тела умершей жены Марии Дмитриевны Исаевой. Этот всеобъемлющий закон личности, это Я, которое препятствует первому шагу, этот эгоизм, который в человеке почти всегда побеждает самопожертвование, в случае Анны и Вронского оказался роковым. Так что Вронский, уехав не попрощавшись, оставив Анну во власти ее душевного ужаса, истерики, отчаяния и безнадежности, не оставил ей шанса. «Даже если я говорю ему напраслину и попрошу у него прощения, – размышляет Анна по дороге на вокзал, – потом все повторится и будет все хуже и хуже… Чего же я хочу? Развод? Брак? Но кем я могу быть для него больше, чем любовницей? Я и не хочу быть больше, чем любовницей. Он, конечно, все сделает, он благороден. Но порыв, энтузиазм его прошел. Мы поженимся, он будет ко мне добр и нежен – но только из чувства долга, а на самом деле он будет меня ненавидеть. Как бы все ни начиналось, все кончается ненавистью. Люди всегда и везде по всему миру ненавидят друг друга»[420]. В воображении Анны выстраивается целая цепочка ненавистей: ее, Анну, ненавидит Кити и Каренин, мать Вронского и ханжа Лидия Ивановна; Стива, продолжая изменять жене, ненавидит ее, а она его; Левин и Кити ненавидят Вронского, а Вронский ненавидит Каренина и ее сына Сережу. Очередь за ненавистью всех к ней. Порочный круг.

К сожалению, картина не была дублирована, не попала в отечественный прокат и осталась неизвестной для массового зрителя.

Любовный треугольник в американской телевизионной мелодраме режиссера Саймона Лэнгтона «Анна Каренина» (1985), уместившейся в два с половиной часа, представлен известными и к моменту съемок уже знаменитыми артистами. Жаклин Биссет, британская киноактриса, сыгравшая Анну Каренину в сорокалетнем возрасте, нисколько не утратила красоты и шарма своей 26-летней героини. В России она стала популярна благодаря ролям в фильмах «Дикая орхидея» и «Наполеон и Жозефина», в котором успешно сыграла Жозефину Богарне. Об этой роли Биссет говорила в одном из интервью: «В те времена быть женщиной – означало страдать. Да и в наши времена тоже»[421].

Это представление о судьбах женщин всех времен полностью характеризует и ее работу в «Анне Карениной»: красавица, позволившая себе любить «без спросу», неминуемо обречена на страдание. Роль Анны не стала, однако, звездной в кинокарьере Биссет; об этой работе критика писала сдержанно, отмечая красоту актрисы и органичность ее существования в картине. Однако гораздо больше пишущая братия интересовалась не Жаклин Биссет-Карениной, а самой Жаклин Биссет – тем, что она никогда не была замужем и семь лет состояла в любовной связи с русским танцовщиком-эмигрантом Александром Годуновым и тем неслучайным, быть может, обстоятельством, что Годунов-Вронский был партнером Майи Плисецкой в балете «Анна Каренина» (1972), поставленном Маргаритой Пилихиной в Большом театре на музыку Родиона Щедрина.

Партнерами Биссет по толстовской экранизации стали американский актер театра, кино и телевидения, режиссер, сценарист Кристофер Рив (Вронский) и Пол Скофилд (Каренин). И тот и другой перед работой в толстовской экранизации имели богатую фильмографию и успели прославиться: Рив добился мировой известности, сыграв Супермена в одноименном американском фильме (1978) и его продолжениях. Критика отмечала прекрасную внешность Рива и его абсолютную «похожесть» на Вронского: статный, высокий, обаятельный, манкий. И опять-таки – зрители, которые смотрели картину десять лет спустя после ее выхода и потом позже, не могли отрешиться от рокового совпадения в судьбах героя и артиста. В романе и в картине 1985 года Вронский-Рив упал с лошади и уцелел. А Рив, участвуя в скачках в Вирджинии в 1995 году, упал с лошади, сломал шейные позвонки и оказался навсегда парализованным.

Пол Скофилд, английский актер, получивший известность замечательным исполнением ролей в пьесах Шекспира, лауреат премии «Оскар» (1966) сыграл Каренина в 63 года. Его игру в этом фильме критика назвала вполне достойной. А тремя десятилетиями ранее Скофилд вместе с труппой Питера Брука побывал в Москве с «Гамлетом». Это был 1955 год: впервые после смерти Сталина в СССР случились зарубежные театральные гастроли. «Скофилд играл Гамлета на сцене МХАТа – и за десять дней гастролей стал в Москве буквально национальным героем. Приезд “Гамлета” Брука – Скофилда стал одним из знаков наступающей оттепели… В 1960-е годы Москва встречала Пола Скофилда как долгожданного кумира. Они с Бруком привозили в СССР “Короля Лира” и “Макбета”, и Скофилд играл в обеих постановках заглавные роли. Мел Гибсон как-то заметил, что для актера играть на одной сцене со Скофилдом – все равно что оказаться на ринге один на один с Майком Тайсоном. И это притом, что Пол Скофилд не поражал зрителей ни голосом, ни жестами, ни изяществом манер. Он обладал особым магнетизмом сосредоточенности, никогда не прибегал к ложной театральности, текст произносил тихо и задумчиво. Рано или поздно его должен был заметить и кинематограф»[422].

Но почему-то и эта «Анна Каренина» не вышла на отечественные экраны. Может быть, во избежание конкуренции с картиной Александра Зархи с Татьяной Самойловой в роли Анны (1967)? Или с фильмом-балетом, где Анну танцевала Майя Плисецкая?

Кажется, однако, что отечественные экранизации имеет смысл сравнивать только с другими отечественными работами…

Но сравнение американской «Анны Карениной» 1997 года, снятой режиссером Бернардом Роузом с французской актрисой Софи Марсо и английским актером Шоном Бином в главных ролях[423], с ее зарубежными аналогами, напрашивается. Во-первых, она много короче всех мини-сериалов и идет всего 103 минуты. Во-вторых, картина – в силу, быть может, ее лаконичности – выглядит как беглый и несколько рваный пересказ ключевых эпизодов романа. В-третьих, режиссерский произвол в сюжетных поворотах и судьбах центральных персонажей вызывает большое недоумение. В-четвертых, кастинг на роли главных персонажей причудлив и продиктован, кажется, конъюнктурными соображениями.

Конечно, шестнадцатилетняя Софи Марсо, признанная за дебют в фильме «Бум» и его продолжении самой многообещающей актрисой, заслужила того, чтобы в свои тридцать лет сыграть Анну Каренину. Ведь совсем молодой девушкой она уже играла рядом с Жераром Депардье и Катрин Денёв, Жан-Полем Бельмондо, Филиппом Нуаре и Джоном Малковичем, снималась у таких режиссеров, как Анджей Жулавски, Мел Гибсон, Микеланджело Антониони, считалась самой красивой и чувственной из молодых актрис своего поколения. Но роль Анны Карениной в фильмографии Софи Марсо, имеющей немало наград (в том числе у нее есть и премия «за выдающийся вклад в мировой кинематограф», полученная в 2003 году на юбилейном XXV Московском международном кинофестивале), не принесла ей ни славы, ни признания.

Имидж шального подростка, который она эксплуатировала во многих своих ролях, остался с ней и в этой работе: узкое личико, близко поставленные глаза, короткая челка до середины лба, затейливый пучок на затылке совсем не вяжутся с образом русской аристократки XIX века и с теми роскошными туалетами, которые она носит в картине. Хотя Лев Толстой числится среди ее любимых писателей (его портрет маслом написан самой Софи Марсо), прочтение роли Анны вызывает большие сомнения: почему-то она согласилась с навязанным ей режиссерским решением сыграть то, чего у Толстого категорически нет. В картине Роуза у Анны, забеременевшей от Вронского, происходит выкидыш на довольно позднем сроке; зрителю показывают Анну в постели, в окровавленном белье и почти в беспамятстве. Родильная горячка, случившаяся после выкидыша, не приводит к примирению Вронского и Каренина и их знаковому рукопожатию. Почему режиссер, а с ним и актриса решают, кому жить, а кому и не рождаться, и чем это кинематографически обусловлено, осталось неясным.

Режиссер счел возможным показать даже попытку грубого изнасилования Анны ее мужем, Алексеем Карениным (Джеймс Фокс), решившим, что Анна, несмотря на наличие у нее любовной связи на стороне, все равно обязана исполнять свой супружеский долг. Решил режиссер не пускать Анну и в оперу, где с ней должен был произойти скандальный инцидент; она осталась дома, как ее об этом просил Вронский, и провела вечер в рыданиях и в тумане от опиумных капель (кстати, светское общество Санкт-Петербурга в фильме пришло в театр слушать не итальянскую певицу Аделину Патти, как у Толстого, а оперную постановку «Евгения Онегина», премьера которой состоялась в Петербурге только в 1884 году). Кроме того: если в начале своего пристрастия к наркотику, который ей давали во время болезни, Анна разбавляет воду в стакане несколькими каплями настойки, то в конце она уже пьет неразбавленную опиумную настойку.

Накануне съемок в «Анне Карениной» Софи Марсо выпустила отчасти автобиографический роман «Лгунья» («Menteuse», 1996), в котором признавалась: «Слишком рано начавшаяся половая жизнь сделала меня истеричной и ранимой, ведь все мои романы, как правило, заканчивались печально. Только Анджею удалось дать мне покой и счастье, подарить лучшие роли в кино и чудо материнства»[424]. Кажется, именно эту истеричность, издерганность (а не безумную, ослепляющую страсть) она и играет в «Анне Карениной», с той поправкой, что и своего мужа Анджея Жулавски Марсо оставила ради американского продюсера Джима Лемли, с которым познакомилась как раз во время съемок «Анны Карениной», но позднее оставила Лемли ради Кристофера Ламберта, а позднее рассталась и с ним.

«Я взаперти, а ты свободен», – вот лейтмотив поведения Анны в конце картины. – Почему мне нельзя в свет?»

Совершенно не понятно, зачем режиссер вынуждает актеров то и дело произносить короткие реплики на ломаном русском языке, а после нескольких русских слов переходить на английский язык. Непонятно, почему события датируются в картине 1880–1881–1882 годами, в то время как роман Толстого был закончен в 1877 году. Перечислять, сколько разных ляпов (в костюмах героев, в орденах и медалях военных, в Российской символике) нет смысла, ибо их слишком много.

Шон Бин, после своей работы в картине «Кларисса» (1991), где он играл Ловеласа, после фильма «История любви леди Чаттерлей» (1993), где он снялся в роли любовника леди, лесничего Меллорса, после телевизионного сериала «Скарлетт» (1994), где он исполнил роль лорда Ричарда Фэнтона, любовника-садиста, – этот актер был, кажется, обречен сыграть русского графа Вронского. Он красив, статен, ему очень идет мундир русского офицера и образ страстного влюбленного. Этот Вронский таков, что его орлиного, а порой и хищного взгляда на Анну ждешь с первого кадра, как ждешь и танца с ней на балу, и его настойчивой охоты на нее, и их первого, на 30-й минуте картины, любовного соединения (которое, в отличие от многих прежних экранизаций, здесь показано откровенно и обнаженно, учитывая еще и то, что сцена происходит в отдельном кабинете некоего ресторана). Но кажется, что Вронский, пуская в дело весь свой шарм и весь свой мужской опыт, не зажигает Анну, она остается холодным наблюдателем происходящего с ней приключения и, кроме нервной истерики, ничем иным ответить ему не может. Этому Вронскому даже сочувствуешь, когда он, в путешествии по Италии, когда они живут вместе, как супруги, объясняет Анне, что ему, помимо любви, нужны еще и цель, занятие, деятельность. Понятен Вронский и в тот момент, когда на очередной приступ ее истерики, отвечает: «Всему есть предел». Вронский здесь лицо страдающее – когда после смерти Анны он отправляется на фронт (от платформы «Ясная Поляна»). «Война для меня благословение, ибо жизнь невыносима. Я конченый человек», – говорит он Левину (Альфред Молина), пришедшему проводить старого знакомого.

В этом жесте, при всей его естественности, есть и доля лицемерия: Левин счастлив в браке и в отцовстве, а Вронский кругом несчастен и обездолен. Жизнь Левина показательно благополучна, а жизнь Вронского показательно разрушительна и убийственна. Почему бы это не продемонстрировать противопоставлением двух любовных историй? Именно на этом построен фильм 1997 года.

…И снова Великобритания, сериал Дэвида Блэра 2000 года с Хелен МакКрори и Кевином МакКиддом в главных ролях[425]. Хотя двухчастный фильм идет 3 часа 40 минут и покрывает почти все сюжетные линии романа, он кажется фрагментарным и таким же беглым, как и американская картина с Софи Марсо и Шоном Бином. Главные герои предстают удивительно невзрачными и заурядными, какими-то слишком бытовыми, расхристанными и неприбранными. Надо сказать, что британская актриса театра и кино Хелен МакКрори играла Нину Заречную в театральной постановке чеховской «Чайки» и заслужила репутацию классической актрисы в спектаклях по Чехову и Шекспиру, однако толстовской Анны, если судить по фильму, из нее не получилось. Как не получилось Вронского из 26-летнего шотландского актера МакКидда, моложавого блондина с светлыми, почти белесыми глазами и грубыми чертами лица (он станет известным через несколько лет, сыграв роль брутального воина-политика Луция Ворена в историческом сериале BBC «Рим»); Анна к тому же выглядит намного старше своего партнера, хотя актриса Мак-Кроди старше исполнителя роли Вронского всего на 5 лет.

Стиль поведения главных героев картины совершенно не соответствует кодексу публичного и даже приватного поведения русской аристократии из высшего света Москвы и Петербурга. Несколько примеров: Вронский на балу, выйдя из танцевального зала, раскуривает сигарету (папиросу?), делает несколько затяжек, а затем передает ее Анне; Анна принимает угощение и продолжает курить. Это происходит еще до танца: как раз во время «перекура», «угощая даму папироской», офицер и приглашает ее на танец. Добиваясь любви Анны, Вронский, зимней ночью, вдребезги пьяный – так, что не стоит на ногах – приходит к дому Карениных и во весь голос кричит: «Каренин, Каренин, выходи!» Каренин (Стивен Диллэйн) наблюдает сцену через окно из-за занавески, и не прислуга, а Анна выбегает на улицу, набросив шубу на ночную рубашку с распахнутым воротом, едва ли не босая, и пытается ласково урезонить ухажера-дебошира. Дебошир кричит на всю улицу, что любит ее и сейчас же увезет. Каренин недоволен таким поведением Анны и наутро, как детектив, приступит к изучению следов Вронского на снегу. «Я выпил лишнего», – извинится Вронский перед Анной.

Все очень просто, и всегда много водки.

Любовных (постельных) сцен в картине немало, да и роман отнюдь не пуританский, но опять-таки эстетика и стилистика страдают. В процессе первого любовного соединения Анна и Вронский, уже обнаженные, вместе моются в весьма компактной ванне, тесно прижавшись друг к другу, будто это картинка не из классического русского романа XIX века, а иллюстрации к недавней эротической книге Э. Л. Джеймс «Пятьдесят оттенков серого». Еще не зная доподлинно, что жена ему изменила, Каренин просит ее что-нибудь почитать вслух. Анна берет книгу, читает, а он, сидя рядом, запускает ей руку под пышные юбки. А позже угрожает публичным скандалом, лишением материнских прав и средств к существованию.

Стиль поведения Анны, слишком фривольный, слишком напоказ, откровенно вульгарен – и в том, как она «стреляет» глазами в сторону Вронского, и в том, как она бежит к барьеру, когда Вронский на скачках упал с лошади, и в том, как в «итальянских» сценах она «любит» Вронского на полу, и в том, как оба они готовы заниматься «этим» в присутствии гостиничной прислуги. Иначе говоря, любовники «сверкают порочностью».

Фильм получился откровенно грубый – персонажи из любовного треугольника не только ссорятся друг с другом, пуская в ход иные слова и выражения, но и дерутся; рукоприкладство здесь не запрещено, и «нравственный» Каренин вполне может схватить свою жену за плечи и швырнуть ее на пол. Все трое предстают на экране кое-как одетыми или полуодетыми, неприбранными; так же неряшлив их язык (здесь даже прислуга выражается деликатнее), бесцеремонны манеры, упрощено до примитива их бытовое поведение. Говорить в этом контексте о других несоответствиях роману (Анна, например, пошла не в оперу, а без приглашения явилась в гости к княгине Бетси Тверской, и там получила порцию унижения от общих знакомых) почти бессмысленно. Как бессмысленно разбирать параллель между парами Анна – Вронский, Кити – Левин, Стива – Долли.

Можно убедиться, что сериал сериалу, даже если это сериал, сделанный в Великобритании, рознь.

* * *

Действие романа «Анна Каренина» в новой, вернее, новейшей британской кинотрансформации перенесено на театральные подмостки – дерзкая новация режиссера Джо Райта и сценариста Тома Стоппарда (2012). События происходят и на сцене, и в зрительном зале, из которого убраны кресла, среди тросов и фрагментов декораций, и среди костюмированной массовки (она застывает, пока говорят главные герои), и в реальных пейзажах Петербурга, Москвы и Подмосковья. Переходы из столицы в сельскую местность осуществляются через высокие ворота или массивные двери гостиной; расстояние из дома Щербацких в гостиницу, где остановился Николай Левин, преодолевается по театральной лестнице; сцены в присутственном месте, где служит Стива Облонский, напоминают балет, и, проходя танцующей походкой через залы, где чиновники переписывают бумаги, герои попадают в ресторан, а затем, опять через ворота – в гостиную Щербацких. Железная дорога, которой играет восьмилетний сын Анны, легко превращается в реальный поезд из Петербурга в Москву – на нем и приезжает Анна. Фильм наполнен условностями – театральными, порой почти цирковыми. Приглашенные на московский великосветский бал гости (здесь Анна и Вронский сблизятся настолько, что их будущая связь станет понятной всякому, кто их видел) танцуют красивейший вальс, исполненный, однако, такого глубокого эротизма (взгляды, прикосновения, объятия), какой в дворянской аристократической России был совершенно невозможен. Скачки, куда съехался весь светский Петербург и где Вронский погубит свою любимую лошадь Фру-Фру, – это тоже театр: лошади и ездоки скачут вдоль авансцены, из правой кулисы в левую, потом попадают в некое открытое пространство, а зрители-болельщики стоя наблюдают за скачками в партере зрительного зала (мужчины) или сидят в ложах (дамы). Лошадь Вронского спотыкается о заграждение сцены и падает в зал, ломая барьер, вместе с ездоком. Анна, не в силах сдерживаться (уже сломан веер), несколько раз истерически кричит: «Алексей!», нарушая все представления о светских приличиях и конспирации. В любовном треугольнике в исполнении Киры Найтли, Аарона Тейлора-Джонсона и Джуда Лоу все слишком наглядно, откровенно, публично…

Российским зрителям признать эту картину полноценной экранизацией было сложно: они должны были или принять предложенную «театральщину» и тогда судить ее по ее же законам, или отвергнуть напрочь. Зрители разделились, хотя в большинстве своем ополчились против этой очень яркой, провокативной адаптации, резонно полагая, что «Анна Каренина» иностранного производства обречена в России. «Даже если за ее создание возьмутся такие именитые режиссеры, как Спилберг или Камерун, все равно русские зрители забросают их творения камнями. Раскритикуют в пух и прах. Талант режиссера и заоблачный бюджет не спасут их от недовольства народа. Ведь дело не в деньгах и не в мастерстве актеров, дело в национальной гордости русского человека. Каждый русский человек считает творение Толстого народным достоянием. “Уберите прочь свои грязные руки, западные интеллигентишки, от великого писателя. Никогда вам не объять своим меркантильным разумом всю широту и глубину русской души”. Так думают и говорят в России даже те, кто никогда не читал “Анну Каренину”»[426].

Красноречивым был и другой зрительский отклик: «Vodka. Muzhik. Babushka. Matrioshka. Pirozhki. Bolshoi Theater. Dostoevsky. Tolstoy… Добавим к этому перечню “Liu-li, Liu-li stoyala…” и получим “Anna Karenina” образца 2012 года. Джо Райт в своем новом произведении в откровенно гротесковой форме вытащил на экран все распространенные за “бугром” и столь любимые европейцами стереотипы, часто выдаваемые за знания о нашей великой Родине. Не случайно показанная на театральных подмостках (Русь-матушка крепко ассоциируется на Западе с “театром”) сквозь призму этих псевдознаний гротеск-драма “Анна Каренина” смотрится с интересом, интригующе. Трюки со сменой декораций поначалу кажущиеся какими-то неуместными, задают фильму головокружительную динамику, да такую, что порой создается ощущение, будто смотришь картину в режиме прокрутки (тут, конечно, видна сильная операторская работа, не зря фильм номинировали на “Оскар”). Ощущение усиливают эффектные, гениальные (не побоюсь этого слова), постановочные сцены. Отдельным из них просто хочется аплодировать стоя! Царствующий в фильме гротеск, зачастую граничащий с китчем и находящий свое отражение в танцах, рваных жестах, словах и мимике героев, в их бутафорском окружении, идет “против шерсти”, воспринимается как некоторое инородное тело, приставшее к великому произведению Толстого. Собственно, “передоз” этого приема и есть основной недостаток картины»[427].

Российских зрителей сильно раздражали лица иностранных звезд, которые играли русских героев: ведь «наших» Митю, Костю, Алешу, Аню, Машу, Катю могут играть только артисты с «нашими» лицами. И не в бутафорских, а в реалистических декорациях, в настоящих, а не в условных, пространствах. Но главное было вспомнить, как в романе выглядит подлинная Анна Аркадьевна. Толстой писал о ее «точеных, как старой слоновой кости, полных плечах и груди и округлых руках с тонкою крошечною кистью», о ее «точеной крепкой шее»[428], о ее твердой, быстрой походке и прямой спине, которые легко несут ее статное, грациозное тело. А в картине Джо Райта российские зрители увидели очень худую высокую актрису, со впалыми щеками, торчащими ключицами, телом девочки-подростка (рецензенты писали о костлявости, анорексии, истеричности). Среди полевых цветов экзотическая внешность Киры Найтли смотрелась, писали зрители, как новодел в антикварном салоне – вычурно и искусственно. Еще больше недоуменных откликов раздавалось в адрес Вронского: пусть красивого и обаятельного, но блондина! Многим казалось, что такой Вронский несовместим с замыслом Толстого: конечно, он франт и светский лев, но непременно должен быть жгучим брюнетом, а не хрупким златокудрым голубоглазым с пшеничными усиками очень молодым созданием (в котором к тому же легко заподозрить «не ту» ориентацию). Впрочем, молодость Вронского в британской картине можно было бы оправдать фразой из романа: «Неужели между мной и этим офицером-мальчиком существуют и могут существовать какие-нибудь другие отношения, кроме тех, что бывают с каждым знакомым?»[429]

Но стереотипы – вещь трудно преодолимая. Взгляды отечественной и западной аудиторий резко разошлись и в оценке костюмов главных героев. Именно в номинации «Лучший дизайн костюмов» картина была удостоена премий «BAFTA» и «Оскар». Были номинированы и «Лучшая работа художника-постановщика», и «Лучшая музыка», и «Лучший грим и укладка волос». Наши зрители (точнее, зрительницы), однако, были неумолимы и беспощадны. «Совершенно убогие костюмы. Не нужно быть знатоком и поклонником XIX века, чтобы понять, что то, во что одеты актеры, уступает в десятки раз костюмам снежинок у детей на новогоднем утреннике. Марли и ленты, в которые одето высшее общество, ставит под вопрос существование должности художника по костюмам как такового в съемочной группе этого фильма[430]. Безвкусица, которую мы видим на экране, настолько бьет в глаза, что появляются догадки об умышленном обезображивании героев. Жемчужные бусы, которые небрежно свисают с дохлой шеи Киры Найтли, напоминают гирлянду для елки (наверно, это намек на дату выхода фильма), а эквивалента по уродству ее алмазному ожерелью я даже в наших переходах не видела»[431].

Вот как пишет отечественный критик по поводу костюмов, интерьеров, антуража британской картины[432]: «Дамы на балу оголяли плечи, но не носили топики, как на современном пляже. Левин в тулупе с торчащим из-под мужицкого капелюха рыжим париком, похож на огородное пугало. Да и Вронский в мятой форме выглядит “не ахти”. Дворяне-графья шляются по затрапезным кабакам и кушают из тарелок общепита. Очевидно, так представляют в Англии высший свет России того времени. На трактир смахивает и столичный театр. Что-что, а театры того времени прекрасно сохранились и по-прежнему поражают своей роскошью. Взяли бы турпутевку, да побывали в Большом театре или, скажем, в Мариинском, да имели бы представление о том, что снимают. На натурных съемках киношники, видать, тоже сэкономили. Если в окне избы фото Исаакиевского собора – это Петербург, если собор Василия Блаженного – Москва. События разворачиваются на сцене в условных декорациях а-ля Театр на Таганке. Там тоже по оформлению сцены не угадаешь, какую пьесу играют: “Гамлет”, “Стенька Разин” или “Антимиры” А. Вознесенского. Хотя, однажды съемочная группа на природу таки выехала: снимали скит где-то на севере в роли дворянской усадьбы Левина. Что мы видим на этой картинке: почерневший сруб, печки-лавочки, лучок и пучки травок над печкой – вот и вся дворянская усадьба»[433].

Зрители не прощают неточностей, небрежностей, не принимают пресловутые «находки», далекие от романа Толстого, его эстетики и стилистики. Возмущаются тем, что Левин, приехавший из своей деревни в Москву свататься к Кити Шербацкой, при встрече со Стивой Облонским выглядит, как немытый, нечесаный, заросший бомж. Негодуют, какой эквивалент в картине нашла сцена интимной встречи Каренина и Анны, когда она вернулась домой из Москвы. «Алексей Александрович, вымытый и причесанный, с книгой подмышкой, подошел к ней. – Пора, пора, – сказал он, особенно улыбаясь, и прошел в спальню»[434]. Так в романе. В картине эта особенная улыбка была изображена наглядно и предметно. «Оказывается (Толстой об этом умолчал), у Алексея Александровича в хрустальной коробочке (ее несколько раз показывали крупным планом, уделяя ей особое внимание), хранился презерватив. Его тоже мельком показали. Он эту коробочку вытаскивал из шкафа, открывал и ставил на комод перед кроватью. Видимо, чтобы проветривался»[435].

Такое «осовременивание» не могло не вызвать протест у ценителей романа Л. Н. Толстого. Неужели актер, сыгравший Каренина (в данном случае Джуд Лоу), не мог бы мимикой, взглядом сказать Анне о своих супружеских намерениях, без демонстрации хрустальной коробочки и резинового изделия? Такая деталь воспринималась настолько чужеродно, что напрашивалось обобщение: напрасно иностранцы взваливают на себя труд экранизировать русскую классику. Но то же самое можно сказать и по адресу многих отечественных экранизаторов, небрежных в деталях, бегло читавших литературный первоисточник (или читавших не его, а только сценарий), увлекающихся отсебятиной и самовыражением, утверждая при этом, что снимают «один в один» и рассказывая про антикварную подлинность костюмов, обоев, мебели, убранства своих картин.

Что же касается британской «Анны Карениной», то сами слоганы картины: «An epic story of love» и «You can`t ask why about love» заявляют о ее магистральной линии – история любви мужчины и женщины, как бы внешне они ни выглядели: худыми или полными, блондинами или брюнетами. С этой точки зрения картина получилась сказочно красивой, без претензий на глубину, аутентичность, толстовскую мораль. Анна Каренина в исполнении Киры Найтли вообще кажется инициатором адюльтера, столь вызывающе она ведет себя во всех ситуациях. «Такой Каренину не играл никто – безбожно (во всех смыслах) уязвимой, по-настоящему роскошной, электризующей. Такая Каренина – это способ смахнуть пыль с поднадоевшей классики, снять шоры и на минутку себе представить, что было бы, если наша жизнь превратилась в театр»[436].

Кира Найтли так объясняла свое отношение к героине: «Мне было интересно ходить по лезвию бритвы между добром и злом. В определенные моменты я думала: “Я люблю тебя, Анна, но мне не нравится то, что ты сделала”. Анну есть за что осуждать, но, несмотря ни на что, ей невольно симпатизируешь, потому что понимаешь, что она впервые в жизни по-настоящему влюбилась, после того как вышла замуж в 18 лет. Мне было трудно играть эту роль, но очень интересно… Анна – самая сложная из всех наших героинь. И это большой вопрос о том, какие чувства вы испытываете к Анне… Говорят, что Толстой ее не любил, но мне в это не верится. Я думаю, что именно Анна отражает его мятущуюся душу больше, чем кто-либо другой. Для меня Толстой – это Анна. Но я, конечно, не специализируюсь на его творчестве, так что это больше эмоциональное видение, чем научное. Мы очень много говорили с Джо об Анне, и бывали дни, когда он восклицал: “Я ее ненавижу!”, и случались дни, когда я говорила: “Боже, я ее ненавижу”»[437]. И кстати о портретном сходстве актрисы с героиней Толстого: Кира Найтли явно не ориентировалась на романное описание Анны Карениной: «Когда я готовилась к этой роли, то увидела портрет женщины – она была худая, смуглая, кудрявая с миндалевидными глазами, и выглядела очень романтично и загадочно. И она запала мне в душу»[438].

VIII

Есть смысл сравнить две отечественные экранизации, созданные с дистанцией в сорок лет. Для участия в двухсерийном широкоформатном цветном фильме 1967 года (1 час 12 мин. – 1-я серия и 1 час 4 мин. – 2-я серия) Александра Зархи[439] был приглашен звездный состав актеров и на главные роли и на роли второго плана. Татьяна Самойлова, Василий Лановой и Николай Гриценко (Анна, Вронский, Каренин), а еще Ия Саввина (Долли), Юрий Яковлев (Стива), Анастасия Вертинская (Кити), Майя Плисецкая (Бетси), Лидия Сухаревская (Лидия Ивановна), София Пилявская (графиня Вронская) должны были обеспечить картине сокрушительный успех, что и случилось – по итогам киносезона 1968 года картина вышла в лидеры всесоюзного проката, собрав свыше 40 миллионов зрителей.

Сегодня, однако, работа А. Зархи по сценарию Василия Катаняна смотрится как картина, сделанная в беглом, пунктирном стиле, по сокращенной программе. Содержание романа уложено в ряд эпизодов, нанизанных один на другой, с чередованием по контрасту (сцена скачек перебивается сценой косьбы) и рваным монтажом; события сжимаются, сплющиваются, всё происходит слишком быстро и как-то торопливо, и получается, что Левин (Борис Голдаев), приехав в Москву свататься к Кити Щербацкой, делает ей предложение, едва увидев ее на катке; Анна становится любовницей Вронского едва ли не с первых встреч с ним в Петербурге, не дав хоть сколько-то времени побыть ему «тенью»; сам Вронский слишком быстро, за одну-две сцены как будто забывает о своей безумной любви и включает раздражение, холодность, жажду свободы.

Быть может, актерские работы полувековой давности и считались образцовыми, хрестоматийными, во всяком случае запоминающимися, но спустя полвека видишь в них много шаржа и нарочитости (Каренин, излишне противный, с высоким скрипучим голосом и барабанной походкой); бросается в глаза искусственность Анны – своей взвинченной, аффектированной театральной декламацией она словно бы подражает интонациям и манере Аллы Тарасовой; видна и неестественность Кити, нарушающей словно бы в приступе безумия все правила приличия на балу, когда Вронский предпочел ей Анну. Безупречной можно назвать только игру Юрия Яковлева – он естествен и органичен в каждом кадре, он и есть Стива Облонский, легкий, симпатичный повеса и отец семейства. Да еще Каренин, в страдальческих сценах, когда он исповедуется перед Долли, рассказывая со слезами, как ему плохо и тяжело: на миг он перестает быть занудой, чиновником и машиной: преображение его убедительно и вызывает подлинное сочувствие.

Вообще же сегодня этот фильм, как и вся кинодрама Анны советских времен (кстати, здесь героиня обошлась без опиумных капель и, стало быть, бросилась под поезд в здравом уме и с ясным сознанием, в сопровождении трагической музыки Родиона Щедрина), с невнятным Левиным, схематично-героическим Вронским и пустой хорошенькой Кити кажется всего лишь наброском, штриховой иллюстрацией к великому роману.

…В многочисленных телеинтервью и в прессе режиссер Сергей Соловьев с вызовом и несколько высокомерно заявлял, что западные режиссеры ничего не понимают про русскую семейную жизнь, и только русские мастера способны ее понять и воплотить на экране все прелести, соблазны и опасности законного брака и запретной любви. Но несмотря на то, что пятисерийная (250 мин.) «Анна Каренина», снятая Соловьевым (2009) с лучшими артистами своего поколении, получила приз Гильдии актеров России «За лучшую “Анну Каренину” в XXI веке на мировом экране», зрители картину не оценили.

Не очень понятно было, почему замысел новой «Анны Карениной» мыслился режиссером, как заключительная часть трилогии «Асса» (1987), которая будет восприниматься как одно целое с культовым фильмом. Какую связь видел режиссер между криминальной драмой, героиня которой, провинциальная медсестра, вступает в любовную связь с бандитским авторитетом, и классическим любовным романом Льва Толстого? Разве что в обеих картинах героинь должна была играть Татьяна Друбич (в «Ассе» ей 26 лет, как раз возраст Анны Карениной).

Экранизацию, однако, постигла нелегкая судьба. Многосерийная «Анна Каренина» была запущена в производство в 1993 году, были подобраны актеры и сшиты костюмы, но картина попала под секвестиро-вание государственного бюджета и законсервирована. Как только появлялись деньги, Соловьев возвращался к съемкам. В 1998 году страну постиг экономический кризис (Соловьев отказался от американского финансирования, так как ему было поставлено условие, чтобы фильм заканчивался благополучно, без железнодорожного скрежета и суицида. Режиссер, напротив, хотел кровавого финала с подробностями в кадре: отрезанная рука Анны, расчлененка, изуродованное тело, на которое будут смотреть станционные зеваки вместе с Вронским).

Анну Каренину должна была играть Ирина Метлицкая (Сергей Соловьев, видя в ней актрису, способную понять тончайшие движения женской души, берег для нее эту роль; пробы были успешны, она была утверждена на роль Анны, но процесс затягивался, а вскоре 35-летняя Метлицкая смертельно заболела и умерла). В итоге Анну сыграла Татьяна Друбич: в кадре актриса старше своей героини в два раза – играть молодую женщину, соблазненную красавцем-офицером, и рожать от него дочь, имея за плечами полвека, кажется, совсем не лучшее режиссерское решение.

На роль Вронского сначала был утвержден актер Андрей Руденский – в 1993-м ему было 34 года, но прибавление к ним еще 15 лет делало из него почти пятидесятилетнего ловеласа. Планировалось заменить его моложавым Сергеем Безруковым, он даже успел приступить к съемкам, однако предпочел главную роль в сериале «Есенин». Опять вспомним, что Анна называет Вронского за его сияющую молодость «офицером-мальчиком» (ему в романе 23 года). В картине Соловьева его играет 39-летний актер Ярослав Бойко, крупный статный мужчина; в интимной любовной сцене с Анной камера долго любуется его обнаженным телом (вид сзади), как бы давая зрителю разгадку, почему Анна так увлеклась этим далеко не мальчиком. Да и она совсем не девочка, особенно когда смотрит на своего возлюбленного неподвижным взглядом. Здесь сиятельный граф Вронский – купринский или чеховский ротмистр, из низов, но никак не аристократ с богатым родословным древом.

Сегодняшний зритель, выступающий на форуме «КиноПоиск», не скрывает своего разочарования и обманутых ожиданий.

«Как ни старался режиссер, изменяя образ в угоду авторской интерпретации Анны как нервической декадентки, как ни старалась Друбич, но вынужден признать, что эта замечательная красивая женщина является актрисой с очень ограниченным потенциалом, использованным ранее Соловьевым в иных фильмах. Для фильма очень рваного, сузившего книгу в два раза, непопадание с образом и кастингом главного центрального персонажа фатально»[440].

«Татьяна Друбич… Что сказать… Во всех фильмах, где я ее запомнил, она грешит с одним и тем же выражением лица… Хорошо то, что она даже не пыталась сыграть Самойлову в роли Анны… Над Друбич будет вечно возвышаться призрак Самойловой и торжествующе хихикать»[441].

«Я не увидела во Вронском-Бойко того блистательного кавалера, красавца-офицера, представителя золотой молодежи, что рисовал читателю Лев Толстой. Вронский Ланового сводил с ума одним взглядом, одним тембром голоса, а тут – непонятная мрачная личность, да еще говорит как-то невнятно, слоги проглатывает. Тень, которую Анна привезла с собой из Москвы, в прямом смысле слова. Разве это аристократ? И как Анна с таким занудой могла протянуть даже месяц?… Плывут Анна и Вронский в гондоле по венецианскому каналу, а закадровый голос говорит о том, как непозволительно счастливы и влюблены они были друг в друга во время их жизни в Италии. Что же видим на лицах актеров? Ничего! Сидящие статуи с пустым взглядом»[442].

И еще: «Про актеров вообще стоит сказать отдельно. Во-первых: они все ужасно, ужасно старые. Это не нормально, это позор и мрак, когда актеры старше своих героев на 20-30 лет, это отвратительно и убого. Я понимаю, что всем надоел набор: Безруков, Пореченков, Хабенский, Боярская… Но ведь есть и другие хорошие молодые актеры, да, они все наверняка хуже Абдулова и точно хуже Янковского, но они моложе, и с ними это все не было бы похоже на последний спектакль в доме Актера-пенсионера»[443].

Это высказывание следует пояснить. 50-летний Сергей Гармаш играет 32-летнего Константина Левина и за кадром читает текст от автора. В роли жениха Кити замечательный пожилой артист смотрится почти нелепо. Впрочем, и восемнадцатилетнюю Кити Щербацкую играет 36-летняя актриса Мария Аниканова, которая, таким образом, вдвое старше своей героини. Конечно, Аниканова выглядит молодо, она стройна и миловидна, но глаза опытной, много пережившей женщины сильно мешают видеть в ней восторженную девочку в своей первой, лучшей поре. Зрители (да и критики) не пропустили вопиющего несоответствия персонажей их экранным образам: «О старости Левина и странности Кити можно говорить часами… Константин, как книжный персонаж, умилял, восхищал, а в фильме он был лишь жалок и нелеп. А Кити? Чего стоит одна ее безумная и довольная улыбочка, выданная на предложение неудавшегося жениха? И куда при этом пропала ангельская книжная Кити?»[444]

Стиву Облонского, 34-летнего красивого, цветущего, влюбчивого мужчину, дышащего свежестью и здоровьем, играет (и это станет его едва ли не последней ролью) уже очень больной 54-летний Александр Абдулов: премьера фильма состоялась после смерти актера в 2008 году. «Жена стареется, а ты полон жизни», – сетует меж тем Стива, оправдываясь перед Левиным за свои измены. Но и 33-х летнюю Долли тоже играет 45-летняя актриса Елена Дробышева. Видимо, для того чтобы утвердить пожилого больного актера в амплуа записного волокиты, и была придумана несуществующая в романе примитивная до банальности сцена легкого флирта Стивы с камеристкой графини Вронской прямо на глазах сестры, как раз-таки приехавшей мирить его, неверного мужа, с женой, узнавшей о неверности. Зрители в этой связи беспощадны: «От “Анны Карениной” Соловьева пронзительно несет 90-ми, 90-ми XX века. Ими в фильме пропитано все: актеры, атмосфера, даже пленка, на которую все снято, видимо, также делалась в 90-х. В одном из первых же кадров Абдулов держит сигару и заигрывает со служанкой не как Стива Облонский, а как вор в законе из Nexta. И вообще все это кино выглядит как капустник на дне рождении у какого-нибудь нового русского или бандита из 90-х, на котором его друзья такие же бандиты и нувориши вдруг решили поиграть в Толстого»[445]. И еще одно зрительское мнение: «Стива, книжный красавец, в реальности [то есть в фильме] был критически стар и фантастически глуп… На такого мужчину вряд ли заглядывались бы молоденькие и прехорошенькие барышни»[446].

С исполнителем роли Алексея Каренина Олегом Янковским произошла та же возрастная история: сорокалетнего героя играет артист, которому 64 года. Но это, благодаря выдающемуся мастерству артиста, стало исключением из общего правила непопадания в образ: Каренин получился неожиданный – милый, добрый, нежный; так что даже непонятно, как можно было такому мужу предпочесть другого, брутального и мужланистого возлюбленного. В одном из своих интервью Татьяна Друбич говорила: «По моей версии, Анна любит своего мужа. А во Вронском видит молодого Каренина: потому они оба и Алексеи…»[447]

Имеет ли это признание что-нибудь общее с толстовским: «Зато во сне, когда она не имела власти над своими мыслями, ее положение представлялось ей во всей безобразной наготе своей. Одно сновиденье почти каждую ночь посещало ее. Ей снилось, что оба вместе были ее мужья, что оба расточали ей свои ласки. Алексей Александрович плакал, целуя ее руки, и говорил: как хорошо теперь! И Алексей Вронский был тут же, и он был также ее муж. И она, удивляясь тому, что прежде ей казалось это невозможным, объясняла им, смеясь, что это гораздо проще и что они оба теперь довольны и счастливы»[448].

Героиня не имеет власти над своими мыслями, но актриса ведь имеет над ними власть и говорит о своей версии наяву. Вряд ли Каренин поддержал бы фантазии Анны…

Сцены нежностей Анны с мужем непривычны для зрителя; трогательная забота Каренина о маленькой Ане, дочери его погибшей жены и Вронского, вызывает уважение к тому, в ком, оказывается, куда больше человечного, чем механистичного. Здесь он не человек-машина, не сухой презренный чинуша, заботящейся только о своей карьере, здесь виден страдающий муж, застигнутый врасплох предательством жены и не умеющий справиться со своей бедой. Янковский играет и по нотам романа и как будто сверх написанного текста, насыщая образ новыми красками, добывая из стандартного набора характеристик оттенки любви и жалости.

Олег Янковский, как и Александр Абдулов, не дожил до премьеры фильма. Приз за лучшую мужскую роль на кинофестивале «Созвездие» был присужден в 2009 году за роль Каренина ее исполнителю посмертно.

Татьяна Друбич: «Янковский сыграл гениально. Захватывает дух от его исполнения роли Каренина. Все акценты в фильме смещены в эту сторону… Большой человек, большой судьбы, большой карьеры, большого ума, большого внутреннего понимания того, как должно быть. И он делает все, как должно быть. Картина заканчивается не гибелью моей героини, она заканчивается Карениным… Из всех моих партнеров, с которыми доводилось сниматься, а это большие артисты, не в обиду и не в укор им будь сказано, с Олегом Ивановичем было проще всего. Саша Абдулов – удивительный партнер, он как футболист, всегда пас дает. Он командный и очень быстрый. Он много умел брать на себя, очень себя по-мужски вел. А Олег задавал такой уровень, что я не могла прийти, например, на съемку, не зная текста. С Сашей – импровизация, азарт, хулиганство, веселье. Олег Иванович – тоже очень остроумный человек, но другой, у него такой тонкий юмор, англичанин во всем, в манере одеваться, держаться, общаться. У него была очень высокая актерская школа, и рядом с ним нельзя было быть шпаной. Этот корсет, который на меня надевали в роли Анны, он и внутри меня существовал. Я себя часто неуверенно чувствую на площадке. Всегда помню, что я непрофессионал, по наитию многие вещи делаю. Сережа как-то не работает со мной как с профессиональной актрисой. Но Анна Каренина – это же не просто девочка в сложившихся обстоятельствах. Особенно рядом с мужем – Янковским. Надо было соответствовать…»[449]

Об игре Татьяны Друбич сказать этого, увы, невозможно. Слишком много нервозности, истеричности и немотивированного бешенства в сценах с мужем. Слишком много порошка морфия, который она потребляет ложками, увеличивая дозы, нарушая врачебные предписания. Слишком безобразные видения являются ей – мирное семейство из трех человек в купе поезда вдруг все они предстают перед ней совсем без одежд, и она в ужасе выбегает вон. Неясно, был ли этот кадр режиссерским решением – или таковы были художественные средства, предложенные актрисой. Говорит она хрипяще-шипящим голосом, будто курит сигареты одну за другой, и свою несправедливую фразу по завершению первой любовной сцены с Вронским («Какое счастье… ни слова больше…») она произносит не только с «отвращением и ужасом», но и с ненавистью к нему. К концу картины от обворожительной, волшебной женщины не осталось ничего; появляется существо фуриозное, неуправляемое, разрушающее все вокруг себя.

В стремлении добиться исторической достоверности картины, С. Соловьев, будучи коллекционером антиквариата, приносил на съемочную площадку предметы из своих коллекций; так же и Т. Друбич пожертвовала для съемок антикварную мебель из своей квартиры. Был к тому же приглашен талантливый каллиграф для стилизации под XIX век писем Анны и ее мужа. Съемки проходили в Ясной Поляне, в царскосельских дворцах и парках: все было подлинным и прекрасным. Многолетние усилия режиссера достойны и уважения, и сожаления, и сочувствия.

Но не декорации и не интерьеры делают успешной экранизацию классического романа.

IX

Не так давно пресса сообщила о завершении работы режиссера Ю. Грымова над художественным фильмом «Интимный дневник Анны Карениной» по роману Льва Толстого. На вопрос интервьюера – почему вдруг Каренина и почему вдруг роман Толстого – Грымов ответил: «Роман – современный. Каждая женщина, испытавшая сильную любовь, – уже Анна Каренина. В человеческих отношениях со времен Толстого ничего не изменилось – ни во взаимоотношениях людей: и те же мысли, и тот же грех. Сразу скажу – я осуждаю Анну Каренину за то, что она окончила жизнь самоубийством, оставив двух детей. Ей надо было разбираться не с мужчинами, а с собой. В нашем фильме финал толстовский – трагический – Анна Каренина попадает под поезд, точнее, электропоезд… Вероисповедание, национальность не имеют значения в таком вопросе, как любовь. Эта история могла случиться с Анной Карениной и в Индии, и на Филиппинах, и в Австралии…»[450].

Будто иллюстрируя мнение Грымова, зрители размышляют о новой (2013) двухсерийной (2 час. 54 мин.) экранизации романа, выполненной для итальянского телевидения четырьмя европейскими странами – Италией, Францией, Испанией, Литвой[451]. «Замечательный канадский режиссер – такой молодец – не испортил Толстого. Просто, талантливо, при этом – затягивает тебя. Редко какую экранизацию можно похвалить на 10. Начала смотреть из любопытства – еще одна Анна Каренина – не смогла оторваться до конца фильма. Ничего нет уникально русского, такого сермяжного, вся история прочитана как общечеловеческая – обо всех и во все времена. Актеры – все разных национальностей просто даже нельзя сказать, кто лучше…»[452]

И в самом деле, канадский режиссер Кристиан Дюге снял в роли Анны 32-летнюю итальянку Витторию Пуччини, в роли Алексея Вронского – 35-летнего чилийца Сантьяго Кабреру, в роли Каренина – 42-летнего немца Беньямина Задлера, в роли Кити Щербацкой – 23-летнюю француженку Лу де Лааж, в роли Левина – 36-летнего баварца Макса фон Туна, в роли графини Вронской – 58-летнюю испанку Анхелу Молину, в роли Долли – 42-летнюю итальянку Карлотту Натоли, в роли Стивы – 42-летнего итальянца Пьетро Сермонти. К этому разнообразию наций можно добавить польского композитора Яна Качмарека, художника-постановщика испанца Козимо Гомеса, литовского актера на роль слуги Стасиса Балтакиса. К этому списку стоит отнести и тот факт, что сцены фильма снимались в красивейших местах и аристократических дворцах по всей территории Литвы, что в течение восьми недель съемок в них участвовало 2000 человек массовки и более сотни коней, было использовано 30 карет, семь тонн искусственного снега, сшито 1200 костюмов, построен каток в 700 кв. метров, реконструированы 4 вагона поезда эпохи Льва Толстого и два локомотива. Из русских реалий остался лишь русский роман и имя его автора, которое значится в титрах в качестве соавтора сценаристов – итальянца Франческо Арланка и испанца Адриана Изкуэдро.

Из всего этого человеческого разнообразия, роскоши обстановки и богатства красок имеет смысл выделить центральную пару – Анну и Вронского, которые оба хороши так, что захватывает дух. Несомненно, они предназначены друг другу судьбой, и было бы страшной ошибкой, если бы их жизни никак не соприкоснулись. Сцены обольщения сыграны чилийским красавцем Сантьяго Кабрера столь убедительно, сила соблазна и волнение прекрасной сероглазой Анны столь велики, что зрителю остается лишь вздохнуть с облегчением, когда роковое свидание наконец происходит. Обставлено оно с большими дополнениями к роману: Анна занимается с сыном французским языком, когда посыльный вручает ей письмо от Вронского, в котором стоит одна строка – «Я сегодня один». Не откликнуться на призыв влюбленного мужчины с репутацией рокового соблазнителя она не смогла и помчалась к нему, как говорится, в чем была. Любовная сцена, снятая чувственно и одновременно целомудренно, – лучшее, что есть в картине; герои настолько переполнены счастьем и упоены любовью, что Анна игнорирует реплики из текста про «отвращение и ужас». У нее нет ни отвращения, ни ужаса, а есть только радость, приправленная испугом, – от которого Вронский ее быстро и умело избавляет.

Все остальное в итальянском минисериале – оригинальная вариация сюжета с Кити, которая, переживая измену Вронского, едет в Германию ухаживать за ранеными немцами; линия Левина, долго искавшего высокий смысл жизни и нашедшего его в банальной женитьбе; добротные, но сильно «помолодевшие» костюмы; роскошные дворцовые интерьеры, в которых якобы обитают герои Толстого, и узкие московские улочки, по которым они как будто передвигаются пешком, – при всех разночтениях и диссонансах заслуживает благодарности за почтительное отношение к русскому роману, столь пленительному для глаза и воображения европейского кинематографа.

Анна и Вронский – вот, кажется, ради кого снимался этот фильм, ради кого стоит его смотреть.

…Картину режиссера Светланы Проскуриной «До свидания мама» (без запятой перед «мама», 98 мин.), снятую в 2014 году на киностудии «Мосфильм»[453], называют в критике «Анной Карениной» на новом витке российской истории или «“Анной Карениной” без поезда». Трудно не заметить нарочитого (скорее, поверхностного) сходства с классическим русским романом. Хотя действие фильма происходит в наши дни, хотя герои пользуются современными гаджетами и летают самолетами, а героиня лечится в современном родовспомогательном учреждении, а не на дому, ассоциации с коллизиями толстовского романа слишком навязчивы. Героиню картины зовут Анна (Александра Ребено́к), ее мужа зовут Алексей (Даумантас Цюнис), у них есть сын дошкольник по имени Сережа и есть новый знакомый жены, которого она встретила на курорте, тоже Алексей, коневод, работающий на конюшне (Алексей Вертков). Муж встречает жену и сына в аэропорту, их машину догоняет другая, и ее водитель протягивает Анне свою визитку со словами «Звоните, если надумаете». Начало положено, а дальше события закручиваются по известному сценарию. Жена «надумала» и вот уже она вместе с мальчиком ездит на конюшню, где коневод обучает их верховой езде, потом ездит к нему одна, потом видится с ним в других местах и при других обстоятельствах. Муж начинает догадываться, следит за женой, убеждается, что жена ему неверна или близка к этому. Догадывается о назревающей драме и мальчик (когда догадается окончательно, выроет ямку на дачном участке и «похоронит» в ней игрушечную лошадку, подарок коневода). Жена мечется между двумя Алексеями, но отказаться от новой любви выше ее сил. Страстный роман с коневодом в разгаре. И когда ей сообщают по телефону, что его сбросила лошадь, правда выходит наружу. Тревожные сны мужа (конюшня, влюбленный коневод, жена в ночной рубашке скачет верхом на коне, но беспокоится, что голая), оказываются реальностью – дело зашло слишком далеко.

Когда после скачек, где толстовская Анна при виде падения Вронского с лошади повела себя неосмотрительно и решила открыть мужу правду, это выглядело в романе так: «Я была и не могу не быть в отчаянии. Я слушаю вас и думаю о нем. Я люблю его, я его любовница, я не могу переносить, я боюсь, я ненавижу вас… Делайте со мной что хотите»[454].

Сегодняшний монолог Анны много современнее – то есть грубее. «Я смотрю сейчас на тебя, а думаю о нем. Разбился он или нет, приедет он ко мне сегодня или нет. Представляешь? Видеть его хочу, Леша. Постоянно я хочу его видеть. Ты понимаешь? Я, знаешь, чего боюсь? Что он меня бросит, бросит и оставит… Что тебе от меня надо, а? (тут она срывается на крик). Так случилось, и всё! Я что ли этого хотела? Отстань от меня. Да, я шлюха, и мне это нравится. Я беременна».

Когда она родит девочку и тяжело заболеет той самой родильной горячкой, оба Алексея окажутся с ней рядом. Муж скажет: «Я ее не оставлю». Коневод – «Я не смогу без нее жить…» «Не живите», – оборвет коневода муж. Сцена рукопожатия и прощения не получилась. Выздоравливающая Анна задумывает побег и при первой возможности бежит с девочкой и ее отцом в неизвестные города и страны, ни с кем не попрощавшись и оставив Сережу на попечение мужа и няни.

Чем занята Анна до своего страстного романа с коневодом, неизвестно. Есть ли у нее образование, профессия, работа, занятия – тоже неизвестно. Зритель видит хорошую городскую квартиру, видит двухэтажную благоустроенную дачу на морском побережье (сосны, песок, северные фьорды), куда Анна уезжает с сыном, чтобы не жить с мужем; имеется толковая и усердная домработница, благодаря которой Анне не приходится трудиться по хозяйству – готовить еду, стирать белье, убирать комнаты, сажать цветы на участке. Она вся в чувствах и мыслях, переживаниях и ожиданиях. Она – мечтает о другой жизни; «я жить хочу», – говорит она подруге. По редким репликам может догадаться, что муж владеет неким бизнесом и иногда ездит к себе в офис. Появляется и соседка по даче Лида, выполняющая в картине функцию графини Лидии Ивановны из романа Толстого. Лида, не без задней мысли, пытается приобщить брошенного мужа и его сына к церкви, ездит с ними к святому источнику, внушает Сереже, что его мама умерла. А та возьми и вовсе не умри, а объявись и покажись мальчику. Но потом снова исчезает с коневодом и девочкой: как говорит няня – взяли билеты на самолет, не сказали куда, «а Сережу не взяли почему-то». Муж растерян, убит. «Вы что все от меня хотите? Вы зачем меня топчете? Вам что от меня надо? Я вам кто, груша боксерская? Отвечай мне, говори, не молчи», – говорит он сыну в слезах, трясет мальчика за плечи, и мальчик, взрослея на глазах, слезы отца утирает и плачет сам.

Все заканчивается ни шатко ни валко: без поезда, без суицида, без трагедии. У детей есть мать, она жива и живет с любимым мужчиной, который пока ее не бросил. Развода тоже пока нет – наверное, он никому не нужен, этот развод. Никого не волнует общественное мнение, и общественное мнение тоже не волнуется насчет Анны и ее положения (разве что Лида кривит губы при упоминании о непутевой женщине, но ее активность вокруг Алексея результата не дает), все могут ходить всюду, хоть в театр, хоть в оперу, хоть в цирк: это никого не касается.

Зрители так и не узна́ют, куда и на какой срок улетела Анна с коневодом и малышкой; что за человек этот коневод – в картине у него всего несколько фраз; непонятно, как устроится жизнь ее мужа и сына. И, конечно, совершенно не ясно, почему, не имея никаких препятствий, она оставила Сережу, не взяла его в новую жизнь: ведь страдания толстовской Анны – во многом из-за тоски по сыну, из-за невозможности жить с ним вместе, ведь и Вронский был как будто не против.

По поводу религиозного (скорее, псевдорелигиозного) финала картины мнения разошлись. Быть может, авторы фильма действительно думали о воцерковлении бедолаги мужа и мальчика как о выходе из житейской беды. Но вот мнение зрителя: «Отдельное разочарование – финал, подчеркнуто православно-религиозный. Странный, поскольку ничего в этом фильме не намекает, не ведет к такому развитию событий. Кажется, что эту инородную вставку взяли по чьей-то указке, услуживая чьей-то воле, поскольку фильм спокойно мог обойтись без нее. Вставка эта даже не про истинную веру, а про веру показательную, с рассуждениями на тему и омыванием в холодной воде. Не понятно, зачем эта линия в фильме про трагедию современных горожан, к которой церковь не имеет отношения»[455].

Светлана Проскурина не раз утверждала, что ее картина не имеет ничего общего с романом Толстого – совпадают только имена героев. Глядя на то, какое небольшое место занимает в ее фильме «Вронский», этому можно и поверить. Здесь коневод – условный соблазнитель и условный покоритель сердца Анны: она уходит от красивого, любящего, доброго, заботливого, всепрощающего мужчины в неизвестность, к мистеру икс, о котором картина так и не высказала ничего определенного (он как будто любит Анну, страдает и плачет в роддоме, сдает для нее кровь). Но почему он не настоял, чтобы Сережа уехал с ними? Был против? Невзлюбил мальчика? Фильм ответа не дает.

Реплика Анны: «Я жить хочу» – может означать только одно: она хочет чего-то иного, чем то, что есть, неизведанного, нового. «До свидания мама» – картина с более чем открытым финалом: во-первых, «до свидания», а не «прощай», во-вторых, поиски нового вряд ли ограничатся тренером по верховой езде, в-третьих, самокритичная реплика: «Я шлюха, и мне это нравится» – говорит о многом; не всякая женщина, порывая с мужем, отцом своего ребенка, скажет такое, даже если думает о себе именно так. Во всяком случае, толстовская Анна так сказать не могла бы.

В «Анне Карениной» без поезда отсутствует не только поезд, не только опиумные капли, но и линия Левина и Кити – то есть нет противовеса счастливого союза союзу несчастному. Есть разрыв внутри одной семьи, но какая из двух половинок обретет счастье, а какая останется навсегда несчастной – сказать трудно. Нет в этой картине ни «отмщения», ни «аз воздам».

X

Долгожданная отечественная экранизация романа Л. Н. Толстого, ставшая 33-й киноверсией главной любовной истории XIX века, вышла с убедительным подзаголовком при основном названии: «Анна Каренина. История Вронского» (2017)[456]. Жанр картины ее режиссер Карен Шахназаров определил тоже с новым акцентом: прежде всего это «военный роман», а уже потом драма. История несчастья, которая случилась в семье Карениных, всепоглощающая страсть жены к другому мужчине, адюльтер, любовное охлаждение мужчины, суицид запутавшейся женщины под колесами поезда, где она нашла свою смерть, желая отомстить любовнику и наказать его, – все это рассказано и показано глазами героя-любовника.

Художественного материала для осмысления истории Вронского строго по роману Толстого режиссеру, по-видимому, не хватило, поэтому было решено выйти за рамки текста и привлечь публицистическую повесть В. Вересаева «На японской войне» (в июне 1904 года писатель как врач запаса был призван на военную службу и вернулся с японской войны в начале 1906 года). На этой войне, которая в картине присутствует больше как декорация, чем как история, волею судеб (главным образом, волею режиссерского замысла) и очутился офицер Генерального штаба полковник граф Алексей Кириллович Вронский (Максим Матвеев), по ранению попавший в военный госпиталь. Здесь его считают важной птицей и потому вверяют заботам начальника госпиталя, Сергея Алексеевича Каренина (Кирилл Гребенщиков). Так сценарно обставляется случайная встреча Вронского с человеком, которого он знал в бытность его восьмилетним мальчиком и сыном любимой женщины, чужой жены. Но прошло тридцать лет, и теперь тридцативосьмилетнему доктору приходится лечить и выхаживать немолодого раненого офицера. Когда они услышали фамилии друг друга, разговора об общем прошлом было не избежать.

Каренин пришел к полковнику, которому накануне вытащил осколок из ноги, сообщить, что рана не опасна, кость не задета и он скоро поправится.

«– Я так и думал, что вы придете. Вы сын Анны?

– Да, я ее сын. Меня зовут…

– Вы, должно быть, не очень меня любите?

– Честно говоря, вы мне совершенно не нравитесь. В свое время хотел вас застрелить. Даже револьвер купил.

– Что вам от меня нужно?

– Я хотел бы знать о моей матери, зачем она это сделала?

– Зачем вам это?

– Когда-то я ненавидел ее. Даже презирал. Всю жизнь я знаю о матери только то, что говорили о ней люди, которые, в сущности, ее ненавидели. Я часто думаю о ней. Никак не могу понять, зачем она это сделала. Такая страшная смерть. Не могу понять.

– Почему вы знаете, что я скажу вам правду? Люди помнят то, что им удобно помнить. Да и не бывает в любви одной правды.

– Хорошо. Расскажите мне вашу правду.

– Тридцать лет прошло. Я помню этот день…»

И Вронский начинает вспоминать с конца их истории, когда на железнодорожной станции, в грязном сарае, он увидел растерзанное тело Анны.

Итак, первый же диалог полковника Вронского и доктора Каренина сразу определяет содержание и главные акценты картины: события прошлого показаны глазами Вронского; он вспоминает то и так, что и как ему удобно помнить, то есть в картине предложена его правда. В этом смысле совершенно понятно, почему в картине не нашлось места истории Левина и Кити – Вронскому нет до них никакого дела, почему муж Анны показан совсем сухо и однобоко, почему именно Анна (Елизавета Боярская) оказывается инициатором их любовных встреч. Он, конечно, за ней ухаживал, был даже ее тенью, но для первого любовного свидания роковой шаг сделала именно она, придя незвано к нему домой, чтобы, как она выразилась, «посмотреть дом». В его памяти – она, конечно, прелестна, загадочна, неотразима, но слишком активна, порой навязчива, часто агрессивна и безудержна. Он ей верен, но она его утомляет, загадка разгадана, хочется покоя и нормальной, упорядоченной жизни.

Полковник был, несомненно, прав, когда сказал, что не бывает в любви одной правды. Многие краски отношений Анны и Вронского, которые есть в романе (то есть показаны автором), в его рассказе потускнели и стерлись. На прямой вопрос доктора, любил ли граф его мать, Вронскому мучительно трудно ответить. У него вырывается страшное признание – Анна все еще жива, она не умерла тогда под колесами поезда, она где-то здесь, преследует, не отпускает его, а похороны ничего не значат. Анна – его навязчивая идея, морок, мучивший его всю жизнь, заставивший искать смерть на всех войнах, в которых участвовала Россия, и оставивший его навсегда одиноким: их дочь Аня умерла пяти лет, а его не пустили к ней на похороны.

Вопрос сына о матери – зачем она это сделала – на который не в силах ответить полковник, выглядит риторически: она погибла, ибо ощутила, что та любовь, та страсть, ради которой можно все отдать, всем пожертвовать, остыла, испарилась, и поделать с этим ничего нельзя.

Так ли об этом думал автор, так ли он отвечает на вопрос – зачем его героиня бросилась под поезд – отношения к картине не имеет. Режиссер Карен Шахназаров уполномочил актера Максима Матвеева сыграть «правду Вронского» так, как он, режиссер, ее видит. Зрителю представлена точка зрения одного из участников драмы, и это обстоятельство заранее обговорено. То есть пожилому полковнику Вронскому предоставлено право видеть историю своей любви так, как он ее хочет помнить. Любые претензии – Анна не такая, как в романе, он сам не такой, как в романе, муж ее не такой, как в романе – лишены смысла, ибо каждый помнит свою историю, как хочет. Режиссер выставил оборону против взыскательных критиков – не просто он сам «так видит», но его герой «так видит». Что называется, взятки гладки.

* * *

Столетняя история экранизаций великого романа Л. Н. Толстого не закончена и законченной никогда не будет: тема любви, хоть счастливой, хоть несчастной, вечно жива. Появляются новые Анны, со своими страстями и драмами, под другими именами, в ином времени. Ограничусь примером картины В. Бортко «О любви» (2017), где современная героиня, студентка петербургского инъяза, замужняя молодая женщина (Анна Чиповская), вступает в связь с женатым банкиром (Дмитрий Певцов) и изменяет мужу-китаисту (Алексей Чадов), рассчитывая, быть может, получить отсрочку по ипотеке. Измена вроде бы по расчету всколыхнула, однако, в ней нешуточную страсть, которую банкир разделяет с возлюбленной недолго. К счастью, все обошлось без суицида: банкир оказался порядочным человеком: покупает даме шикарную квартиру, потом турагентство, обещает обеспечить будущее их общего ребенка, но страсть быстро сходит на нет. Остаются: холодный расчет, обеспеченная жизнь, новые измены и вполне циническое отношение к себе и своим партнерам.

Героиня формулирует итог своей истории вполне внятно: «Любовь – это болезнь. Я стала другим человеком. Я сама определяю свою жизнь, что хорошо, что плохо, и ни от кого не завишу. Это мое тело, и я им распоряжаюсь так, как я хочу. Это моя душа, и она никому не принадлежит. Самое главное здесь – договор. Я его нарушила один раз. Что из этого вышло? Три разрушенные жизни. Хотя почему разрушенные? Все счастливы, по-своему. Правда, очень по-своему. Так что второй раз мы договор нарушать не будем»[457].

Героиня произносит этот монолог, выйдя обнаженной из ванны роскошного номера гостиницы «Астория», и ее бывший муж-китаист, с кем она в этот день разделила постель, пристально за ней наблюдает. Будущего за этим случайным свиданием не просматривается, и, уже выйдя из гостиницы, она говорит, обращаясь к молоденькому швейцару: «Больно, Петя, больно»[458].

Анны, брюнетки и блондинки, а также шатенки и рыжеволосые продолжают искушать и соблазнять, заставляют страдать и страдают сами. Слоган картины тот же, толстовский: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему».

Раздел V. Вечное и злободневное русской классики – в книгах и на экране

Глава 1. Фантом раскаяния Родиона Раскольникова в киноверсиях романа Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание»

Среди множества упоминаний в Священном Писании слова «раскаяние», в связи с названием главы имеет смысл процитировать самое из них существенное – то, когда раскаивается сам Господь.

«И увидел Господь, что велико развращение человеков на земле и что все мысли и помышления сердца их были зло во всякое время.

И раскаялся Господь, что создал человека на земле и восскорбел в сердце Своем.

И сказал Господь: истреблю с лица земли человеков, которых Я сотворил, от человека до скота, и гадов и птиц небесных, ибо Я раскаялся, что создал их» (Быт. 6; 5–7).

Среди различных толкований этих строк из книги Бытия встречается недоверие к качеству перевода – точно ли речь идет о Божественном раскаянии, правильно ли употреблен термин. Однако именно так звучит это место в двуязычной Иерусалимской Библии, где перевод на современный английский язык с древнееврейского оригинала отражает понимание данного текста современным иудаизмом. В Библии «Короля Джеймса» (начало XVII века), то есть в классической англоязычной версии Библии, также стоит глагол прошедшего времени repented (раскаялся).

Нечто вроде раскаяния звучит и в другом отрывке из книги Бытия:

«И сказал Господь в сердце Своем: не буду больше проклинать землю за человека, потому что помышление сердца человеческого – зло от юности его; и не буду больше поражать всего живущего, как Я сделал…» (Быт. 8; 21).

Это Божественное «не буду больше» уточняет понимание Божественного раскаяния как особого способа изменения неизменяемого, высшего выражения мысли о крайнем Божественном сожалении. Смысл раскаяния, таким образом, – в беспредельном сожалении, в сердечном рыдании и скорби от невозможности что-либо поправить.

Отрекался и раскаивался «в прахе и пепле» многострадальный праведник Иов (Иов. 42; 6) – отрекался от прежних узких убеждений и былой праведности, раскаивался в том, что в ропоте своем не понимал плана Господа.

Грешники, как об этом пишет Откровение Иоанна Богослова, ведут себя иначе: «И не раскаялись они в убийствах своих, ни в чародействах своих, ни в блудодеянии своем, ни в воровстве своем» (Отк. 9; 20–21).

То есть по-прежнему «мысли и помышления сердца их были зло во всякое время».

I

Обратимся к «Преступлению и наказанию». Этот роман часто называют главной книгой русской литературы, основополагающим текстом русской истории, в котором нет ничего случайного и произвольного. Если относится к «Преступлению и наказанию» именно так, трудно не увидеть центральное послание, которое содержится в романе, – о судьбе Родиона Раскольникова.

Известно, что замысел романа – о том, как студент решается убить и ограбить никчемную старуху, поправить тем свои семейные дела, после чего закончить университет, уехать за границу и всю жизнь быть честным человеком – этот замысел включал еще и мысль, что убийца с развитым сознанием непременно раскается и примет муки, «чтоб искупить свое дело»; и тогда «Божия правда, земной закон» возьмут свое[459].

Нет оснований сомневаться в высоком намерении Достоевского дать Родиону Романовичу шанс возродиться. Другое дело, удалось ли автору, метафорически говоря, вынуть из руки героя топор и вложить в нее крест[460]. Кажется все же, что не удалось – и не потому, что случилась художественная неудача, а потому, что автор был исключительно честным художником: вменить убийце, пролившему «кровь по совести», библейское чувство огромного сожаления о содеянном, было как раз против правды и земного закона.

Глагол «каяться», общеславянского распространения, имеющий индоевропейские корни, в возвратной форме приобрел смысл «осуждать себя», «сожалеть о содеянном», «сознавать вину». Слова «КАяться» и «КАзнить себя» имеют общее древнее происхождение.

Казнит ли себя Раскольников за содеянное? Никак нет, никогда на протяжении всего повествования.

Накануне признания Раскольников кричит сестре «в каком-то внезапном бешенстве»: «Преступление? Какое преступление?.. то, что я убил гадкую, зловредную вошь, старушонку процентщицу, никому не нужную, которую убить сорок грехов простят, которая из бедных сок высасывала, и это-то преступление? Не думаю я о нем и смывать его не думаю… Только теперь вижу ясно всю нелепость моего малодушия, теперь, как уж решился идти на этот ненужный стыд!.. Почему лупить в людей бомбами, правильною осадой, более почтенная форма?.. Никогда, никогда яснее не сознавал я этого, как теперь, и более чем когда-нибудь не понимаю моего преступления! Никогда, никогда не был я сильнее и убежденнее, чем теперь!.. Если бы мне удалось, то меня бы увенчали, а теперь в капкан!» (6; 400).

На суде Раскольников ведет себя нарочито, с «грубой точностью», отвечая, что явиться с повинною его побудило «чистосердечное раскаяние». «Всё это было почти уже грубо…» (6; 411) – замечает автор, не веря браваде подсудимого, видя в ней издевку над судебным процессом. И только недалекие судейские чиновники могли предположить, что у преступника, который не воспользовался ограбленным, пробудилось раскаяние, а может быть, проявилось и «несовершенно здравое состояние умственных способностей во время совершения преступления» (Там же).

И еще через полтора года, уже на каторге, он стыдится только того, что погиб «так слепо, безнадежно, глухо и глупо» (6; 417); его ожесточенная совесть не находит никакой особенно ужасной вины в происшедшем, кроме разве простого промаха. «И хотя бы судьба послала ему раскаяние – жгучее раскаяние, разбивающее сердце, отгоняющее сон, такое раскаяние, от ужасных мук которого мерещится петля и омут! О, он бы обрадовался ему! Муки и слезы – ведь это тоже жизнь. Но он не раскаивался в своем преступлении» (6; 417).

Он не раскаивался даже «для протокола», он признавал вину только в том, что не вынес своего шага, хотя ведь и заранее знал, что не вынесет. Он страдал от мысли, зачем после всего не убил себя, как Свидригайлов.

Даже и на последней странице романа, когда как будто «уже сияла заря обновленного будущего» (6; 421), «всё, даже преступление его, даже приговор и ссылка, казались ему теперь, в первом порыве, каким-то внешним, странным, как бы даже и не с ним случившимся фактом» (6; 422). Даже и как будто воскресший для любви к Соне, Раскольников не способен горько сожалеть о преступлении, не готов казнить себя, но готов простить себя; раскаяние для него недостижимо даже в фантомном усилии.

В пространстве романа «Божия правда и земной закон» сознанием Раскольникова не овладели и «свое не взяли», обещанная же история про великий подвиг тоже никогда не была написана. Раскольников романа – убийца, и это пожизненное клеймо. Кроме того, мы видели, каким на пути «протокольной» явки с повинной он бывал высокомерным и заносчивым; как всех поучал, как готовился к боям с Порфирием, хитрил с Разумихиным, «всем дышлом въезжал в добродетель» (6; 370) перед Свидригайловым. Как говорит всё угадавший про Раскольникова Порфирий Петрович, «убил, да за честного человека себя почитает, людей презирает, бледным ангелом ходит» (6; 348).

И главное. Нет у Достоевского великих грешников, которые возродились и всё себе простили. Вспомним муки «таинственного посетителя» из рассказа Зосимы: «Пошли дети: “Как я смею любить, учить и воспитать их, как буду про добродетель им говорить: я кровь пролил”. Дети растут прекрасные, хочется их ласкать: “А я не могу смотреть на их невинные, ясные лики; недостоин того”. Наконец начала ему грозно и горько мерещиться кровь убитой жертвы… кровь, вопиющая об отмщении. Стал он видеть ужасные сны» (14; 279).

Вот будущее Родиона в том случае, если совесть его напомнит о себе, и он потеряет покой и уверенность в своей правоте.

Убийство, даже и при раскаянии, и при наказании, необратимо – убитых не вернуть назад. Жертвы вычеркнуты из сознания Раскольникова: «старушонка вздор» (6; 211), о ней нет сожаления, к ней нет сострадания. Родя не видит в ней человека, а только принцип – и люто ненавидит ее. «Кажется, бы другой раз убил, если б очнулась!» (6; 212). И во сне он снова убивает ее, ударяя по темени раз и другой, а потом бешено колотит, изо всей силы. И почти не думает о Лизавете, «точно и не убивал» (Там же). И физически не выносит мать и сестру. И мечтает убить Порфирия или Свидригайлова, чувствует, что в состоянии это сделать «если не теперь, то впоследствии» (6; 342).

Раскольников, пытаясь объяснить Соне свое «предприятие», пытается вызвать сочувствие к себе: «Разве я старушонку убил? Я себя убил, а не старушонку! Тут так-таки разом и ухлопал себя, навеки!.. А старушонку эту черт убил, а не я…» (6; 322).

Но старушонку убил именно он, и именно убил. И Лизавету (про которую вовсе не помнит) убил тоже он. Но не в его привычках думать об убитых им людях, он себе важнее, чем убитые – и это главная улика его преступления, это – почерк убийства, это судьба убийцы, который не помнит своих жертв, не сожалеет о них, не молится о них. Раскольников прав только в одном – что он ухлопал себя навеки, и в какой-то миг ему дано осознать свою вечную погибель.

Надежда на искреннее раскаяние Раскольникова скорее характеризует Достоевского-христианина, чем его героя, отставного студента пусть и с высшими понятиями, но убившего свою душу и погубившего родную мать.

II

Достоевский-христианин знал про кающихся убийц и их статус перед Богом, кажется, всё. Поэтому как художник он так и не смог переступить через кровь Раскольникова и сочинить вдохновенную историю о спасенном и воскресшем для земной жизни преступнике, не захотел поставить читателя перед выбором – познать добро, любовь и веру через зло, падение и грех. История постепенного обновления человека, обещанная Достоевским в конце романа, не случилась: через три года был написан «Идиот», где жестокое и безжалостное убийство уже не нуждается в теории, а еще через три года – роман «Бесы», с его тринадцатью жертвами и цинизмом убийцы «по совести».

Судейские чиновники, изучив дело, недоумевали: «Раскольников не совсем похож на обыкновенного убийцу, разбойника и грабителя… тут что-то другое» (6; 411).

Что же это такое – что-то другое?

А то, что путь Раскольниковых в ХХ веке пошел не в сторону личного воскресения, а в сторону массового террора. У Раскольникова было разрешение «по совести» всего лишь на одно убийство, которое в один момент увеличилось вдвое (а может, и втрое, если Лизавета была беременна), а сорви случившийся здесь закладчик Кох дверной запор, так увеличилось бы и вчетверо. Убийство – занятие заразное, оно затягивает, как наркотик, оно опасно для души убийцы даже больше, чем для жертвы.

Раскольников цепко держится за свою «теорию», оправдывает злодеяние, видя в нем едва ли не доброе дело. Московский студент А. М. Данилов, который в январе 1866 года убил и ограбил ростовщика и его служанку, был красивым салонным франтом, лишенным каких бы то ни было рефлексий и теорий. Достоевский же гордился тем, что своим романом предвосхитил реальные явления. «Мы нашим идеализмом пророчили даже факты» (28, кн. 2; 329), – писал он А. Н. Майкову: при этом идеализм относился к образу Раскольникова, который все же волновался по поводу содеянного, а факты относились к студенту Данилову, который этих волнений не испытывал. Дело студента Данилова показало к тому же, что случай Раскольникова вовсе не одиночный и не исключительный, как об этом писала тогдашняя революционно-демократическая пресса: делу Раскольникова предстояло стать типическим, массовым явлением.

Спустя почти столетие, в ноябре 1960-го, Анна Ахматова говорила Лидии Чуковской: «Толстой и Достоевский верили, что мир можно исправить, что можно исправить людей. А мы уже не в силах верить. Достоевский знал, что убийца теряет способность жить. Раскольников, отняв жизнь у старухи и Лизаветы, сам лишился способности жить. Он не живет, он даже не ест, он только иногда бросается на кровать и спит одетый. А наши современники? Убивали – и жили всласть. Им это было нипочем. Вернутся домой утром – служба-то ночная, утомительная – вот и хочется, чтобы жена в новом халате, дочка с бантом в волосах… Они могут жить»[461].

Роман «Преступление и наказание» – именно об этом, и преступление студента Данилова, случившееся в те самые дни, когда рукопись романа Достоевского лежала в редакции «Русского вестника», тоже об этом. Революционеры, люди идейные, с обостренным чувством справедливости, которые шли на убийства по велению совести, так же, как Раскольников, не слишком мучились сожалениями и не казнили себя, ибо действовали согласно политической целесообразности.

«Их воскресила любовь» (6; 421), – сказано в эпилоге романа о Раскольникове и Соне. Но воскрешает ли преступника любовь к женщине до такой степени, чтобы направить его на путь подлинного, глубокого раскаяния? Ни Сергея Нечаева, влюбленного в дочь Герцена Тату и усиленно добивавшегося ее благосклонности, ни Андрея Желябова, нежно любившего свою гражданскую жену террористку Софью Перовскую (их отношения называли «романом-на-крови»), ни любвеобильного и трижды женатого фанатика террора Бориса Савинкова, ни многих других, проливавших «кровь по совести», любовь к женщинам не воскрешала, они не отказывались от терактов, тщательно планировали убийства и цареубийства, порой вместе со своими возлюбленными, считали свои злодеяния подвигами и умирали на эшафотах несломленными. Отечественная история показывает, что бомбист гораздо успешнее вовлекал любимую женщину в свое дело, чем любимая женщина отвлекала бомбиста от его преступного намерения[462].

«Раскольников, убивая старушку, совершает парадигматический жест, осуществляет Дело, к которому архетипически сводится Праксис, как его понимает марксизм, – пишет современный философ. – Дело Родиона Раскольникова – это акт русской Революции, резюме всех социал-демократических, народнических и большевистских текстов. Это фундаментальный жест русской истории, который лишь развертывался во времени после Достоевского, уготовляясь задолго до него, в загадочных первоузлах национальной судьбы. Вся наша история делится на две части – до убийства Раскольниковым старухи-процентщицы и после убийства. Но будучи мгновением призрачным, сверхвременным, оно отбрасывает свои сполохи вперед и назад во время. Оно проглядывает в крестьянских бунтах, в ересях, в восстании Пугачева, Разина, в церковном расколе, в смуте, во всей стихии, сложной, многоплановой, насыщенной метафизикой Русского Убийства, которая растянулась от глубин славянских первородов до красного террора и ГУЛАГа. Всякая занесенная над черепом жертвы рука была движима страстным, темным, глубоким порывом. Это было соучастие в Общем Деле, в его философии»[463].

Герой романа Достоевского полон презрения к древней заповеди «Не убий», он ее решительно отвергает, провозглашая революционный принцип «крови по совести». «Родион заносит две руки, два угловатых знака, два сплетения сухожилий, две руны над зимним ссохшимся черепом Капитала. В его руках грубый, непристойно грубый, аляповатый предмет. Этим предметом совершается центральный ритуал русской истории, русской тайны. Призрак объективируется, мгновенье выпадает из ткани земного времени. (Гете немедленно сошел бы с ума, увидев, какое мгновение на самом деле остановилось.) Две теологии, два завета, два откровения сходятся в волшебной точке. Эта точка абсолютна. Имя ее Топор»[464].

В современных философских интерпретациях Раскольников предстает как эпический герой, принесший в Россию новое слово и новое знамя. Он раскалывает голову капиталистической старухе, которая есть паук, плетущий сеть процентного рабства. Раскольников несет топор Свободы и Новой Зари.

Процитирую одно из наиболее радикальных высказываний: «Роман должен был бы закончиться триумфально, полным оправданием Родиона; преступление Раскольникова является наказанием для процентщицы. Объявлена эра Топора и пролетарской Революции. Но…В дело вступили дополнительные силы. Особенно коварным оказался следователь Порфирий. Этот представитель кафкианской юриспруденции и фарисействующий псевдогуманист начинает сложную интригу по дискредитации героя и его жеста в его собственных глазах. Порфи-рий подло подтасовывает факты и заводит Раскольникова в лабиринт сомнений, переживаний, душевных терзаний. Он не просто стремится засадить Родиона, но ищет подавить его духовно. С этой сволочью надо было бы поступить так же, как со старухой. “Проломи голову змею”. Но силы оставили героя…»[465]

День сегодняшний трактуется философами-радикалами как эпоха выродившейся Революции, как время гуманистического фарисейского слюнтяйства. «Порфирии проникли в партию и подточили основы эсхатологического царства советской страны. Отказались от перманентной революции, потом от чисток, потом Соня в лице позднесоветской интеллигенции опять заныла о своем глупейшем “не убий”»[466].

Адаптируя пророческий роман Достоевского к современным реалиям, интерпретаторы изыскивают виртуальную версию «Преступления и наказания», с совершенно иным концом. И там будто бы речь идет о России Конца Времен, о стране, где убийцы не каются, не казнят себя, не сожалеют о своих преступлениях, пытаются выдать их за доблесть и геройство.

Впрочем, «Преступление и наказание» – это роман не только о России. В июне 2011 года норвежец Андерс Беринг Брейвик 32-х лет за несколько часов убил 77 человек: сначала заложил бомбу в автомобиль в правительственном квартале Осло (погибло 8 человек), а потом отправился на остров Утойя, где во имя борьбы за чистоту расы лишил жизни шестьдесят девять студентов. Брейвик имел высшее образование, был членом норвежской масонской ложи «Святой Олаф», членом секретной организации «рыцарей-тамплиеров». Накануне теракта опубликовал «Декларацию независимости Европы–2083», направленную против мультикультурализма и разослал ее в тысячу адресов.

Брейвик признался в убийствах, но отказался считать их преступлением. Он назвал свои действия ужасными, но необходимыми, и категорически потребовал признать его вменяемым. Он не только не каялся и не казнил себя, но, находясь в трехкомнатной камере с телевизором, тренажерами, видеоиграми, книгами и газетами, подал в суд на норвежское государство за негуманное отношение к себе: «садисты», дескать, подают ему холодный кофе, еду, разогретую в микроволновке, часто досматривают, не разрешают общаться с другими заключенными. Этот суд Брейвик выиграл. Норвегию стали называть раем для маньяков. Надо полагать, норвежские судейские тоже решили, что Брейвик не похож на обыкновенного убийцу и тут что-то другое.

Спустя пятнадцать месяцев, осенью 2012 года, в Москве появился мужчина 29 лет, которого назовут «русским Брейвиком» и который тоже, прежде чем расстрелять семерых коллег по фармацевтической компании, опубликовал в социальной сети «ВКонтакте» текст, названый им «Мой манифест». «Я ненавижу человеческое общество и мне противно быть его частью! Я ненавижу бессмысленность человеческой жизни! Я ненавижу саму эту жизнь! Я вижу только один способ ее оправдать: уничтожить как можно больше частиц человеческого компоста. Это единственно правильное и стоящее из всего того, что каждый из нас может сделать в своей жизни, это единственный способ ее оправдать, это единственный способ сделать мир лучше… Поймите, что вы здесь лишние, вы – генетический мусор, которого здесь быть не должно, мусор, который возник случайно, в результате ошибки в эволюции, мусор, который должен быть уничтожен»[467].

За сутки на страницу Виноградова подписались более 1300 человек, а текст о ненависти к человечеству получил почти пять тысяч «лайков». Психиатр-криминалист, общавшийся с киллером, утверждал, что тот «давно вынашивал идеи, похожие на те, что вынашивал Раскольников, идеи, созвучные тем, что Брейвик вынашивал в Европе»[468]. Школьные учителя Виноградова рассказывали, как он любил природу, как спасал птиц, пострадавших от разлива нефти, как писал гениальные сочинения об экологии и окружающем мире, которые они читали со слезами на глазах[469].

Достоевский много раз повторял: хочешь переделать мир – начни с себя. Кажется, самое время переиначить формулу: хочешь уничтожить ненавистный мир – смело начинай с себя. Признай, что ты подлое насекомое, заяви своеволие и освободи от своего присутствия мир – как это сделали Свидригайлов, Кириллов и Ставрогин. Герой-бунтарь, возвращающий Богу билет на проживание в этом заблудшем мире, мог бы сказать себе с подобающим отчаянием: я – здесь лишний, я – генетический мусор, который возник случайно, в результате ошибки в эволюции, и потому должен быть сметен с лица земли. Вместо этого он говорит миру – вы здесь лишние, вы – генетический мусор. Про себя как частицу мусора он почему-то трусливо и малодушно забывает…

Схема крови по убеждению всегда одна и та же: сначала «теория» – манифест или декларация, потом акт, потом самооправдания и самореклама.

Осужденный к пожизненному заключению «московский стрелок», признанный вменяемым, отбывает заключение в колонии особого режима для пожизненно осужденных в городе Соликамск Пермского края, в трехместной камере, под присмотром психиатра, иногда жалуется, что в камере холодно.

«Родя, мы с тобой!» – пишут сегодня посетители на стене петербургской «каморки» Раскольникова. Число почитателей норвежского и русского киллеров перевалило уже за многие тысячи. В Дании, Швеции и Нидерландах были поставлены три пьесы по мотивам манифеста Брейвика. В Германии премьерный показ прошел в Веймарском национальном театре, его речь на судебном процессе была переведена на немецкий язык и вставлена в спектакль. Постановка пьес везде была сочтена оскорбительной и вызвала негодование среди родственников жертв, но к ним не прислушались… В очередь на интервью к террористу выстраиваются солидные издания Америки, Европы и России, и он сам отбирает себе собеседников.

Как видим, герой романа «Преступление и наказание» архетипи-чен и обладает собственной мощной энергетикой. Он архетипичен и в преступлении, и в наказании, и в нераскаянии, и в том, насколько заразителен его пример, и в том, как опасно его героизировать. Ведь даже после символического сна о трихинах, заразивших человечество, такого сна, который, казалось, должен был бы перевернуть сознание, Раскольников и не думает сожалеть о содеянном: «Да и что такое эти все, все муки прошлого! Всё, даже преступление его, даже приговор и ссылка, казались ему теперь, в первом порыве, каким-то внешним, странным, как бы даже и не с ним случившимся фактом» (6; 422). Это последняя страница романа, пятый абзац с конца.

Как архетип роман содержит символы, положенные в основу культуры и переходящие из поколения в поколение. Самый главный из них можно найти у М. А. Булгакова в «Собачьем сердце»: на преступление не идите никогда, против кого бы оно ни было направлено. Вот и Пор-фирий Петрович говорит об истории Раскольникова: «Тут дело фантастическое, мрачное, дело современное, нашего времени случай-с» (6; 348). Таким оно было прежде, таким оно остается и сегодня.

III

О судьбе Раскольникова не мог не задуматься и кинематограф – с первых лет своего существования. Обсуждение экранизаций и киноа-даптаций «Преступления и наказания» важно с нескольких принципиальных позиций.

– Какие страны и в какое время ХХ столетия проявили интерес к этому роману и чем он был вызван.

– В какое время переносилось действие романа или оно оставалось в своем историческом времени.

– В случае переноса действия в современность менялся ли сюжет картины и если менялся, то как он приспосабливался к современности.

– Менялись ли имена героев, место действия романа и другие реалии картины в случае ее экранизации не в России, а в других странах.

– Как обставлялось убийство или убийства, что есть убийство для жертвы и убийцы. Что есть раскаяние и как оно показано (или не показано) в экранизации.

– Как решался вопрос с эпилогом романа, то есть с перспективой обновления и возрождения Раскольникова в связи с возникшим чувством между ним и Соней Мармеладовой.

Первые немые картины-экранизации «Преступления и наказания» (из них шесть русских, две американские, одна итальянская) не сохранились, сведения о них крайне скудны. Первым, кто поставил фильм по знаменитому роману Достоевского, был русский режиссер Василий Михайлович Гончаров, один из пионеров российского кинематографа. О его «Преступлении и наказании» (1909) известно только то, что этот немой фильм существовал и, по всей вероятности, был черно-белым, короткометражным, и что экранизировались наиболее выигрышные моменты романа – в расчете на то, что зритель не может не знать его содержания. Как сообщают «Очерки истории кино», первое «Преступление и наказание» было втиснуто в 197 м. и шло на экране неполные восемь минут[470].

Сведения об остальных немых не сохранившихся (или ненайденных) картинах столь же отрывочны. Пять картин носили название оригинала, другие назывались: «Рассказ Мармеладова» (Россия, 1913), «Родион Раскольников» (Россия, 1919, реж. Иосиф Сойфер), «Раскольников (обитатель чердака)» (Россия, 1910-е годы). Роль Раскольникова в экранизации 1913 года (реж. Иван Вронский) сыграл Павел Орленев, который в 1898 году играл ее на сцене русских театров.

Отдельно следует сказать о немой картине «Раскольников», созданной основоположником экспрессионизма немецким режиссером Робертом Вине (1873–1938) (Германия, 1923)[471]. Она была снята в той же стилистике, что и его знаменитый «Кабинет доктора Калигари», вышедший на экраны тремя годами раньше – в 1920 году. То же пространство «кафкианского» стиля (хотя по содержанию и смыслу понятно, что место действия – Петербург): изломанные линии, кривые углы, гротескные декорации, искаженные пропорции. Такой город с его зловещей, пугающей атмосферой не мог не породить героя с искривленным сознанием и надорванной психикой. «Кабинет доктора Калигари» принято считать первым в истории кинематографа фильмом, где экран запечатлел измененное сознание героя, и можно понять режиссера, который вслед за убийцами-сомнамбулами взялся за Раскольникова с его экспрессивными метаниями и размахиванием топора. В результате эксперимента Роберта Вине экранизация романа Достоевского превратилась в фильм ужасов в исполнении мхатовских актеров – Григория Хмары (Раскольников), Аллы Тарасовой (Дуня), Михаила Тарханова (Мармеладов), Марии Крыжановской (Соня), Андрея Жилинского (Разумихин), Марии Германовой (Катерина Ивановна), Павла Павлова (Порфирий Петрович), Ивана Берсенева (мещанин) и др.

Из биографии Роберта Вине известно, что замысел картины возник у него в связи с огромным впечатлением от спектакля МХАТ во время гастролей этого театра в Германии. Потому Вине и пригласил в свой фильм мхатовцев – так в «Раскольникове» соединились традиции русской реалистической актерской игры с изобразительной стилистикой немецкого экспрессионизма.

Покосившийся, кривой дом № 15, в котором живет Раскольников, окружающие его скособочившиеся люди и их гротескные, уродливые гримасы, тьма, едва прорезаемая лунным светом или чахлыми фонарями, деформация везде и во всем – в этом мире, где царствует и правит зло, нет никакой надежды на спасение. В таких декорациях (художник Андрей Андреев) герой обречен на тяжелую интеллектуальную истерику, душевный хаос, моральную деградацию. Общую картину упадка дополняют выразительные титры: «Со вчерашнего дня бедному студенту есть не давали», «Он ничего не делает, целыми днями лежит на диване. Пусть и не ест»; «Раскольников был в раздражительном и напряженном состоянии, похожем на ипохондрию».

В картине много нарочитого, театрального: мимика актеров утрирована, подведенные черной тушью глаза расширены, и порой кажется, что они вылезают из орбит, жесты аффектированы и избыточны. Раскольников, которому в романе 23 года, в картине выглядит значительно старше: изможден, лицо изрезано глубокими морщинами (Георгию Хмаре в момент съемок было уже за сорок). Однако этот факт только усиливает экспрессию в поведении героя. Одна из самых впечатляющих сцен фильма – сон Раскольникова, в котором он снова и снова, с яростью и бешенством, ударяет старуху-процентщицу топором по голове, но топор ее не берет, удары – как с гуся вода, она нагло хохочет, и уродливое лицо ее двоится, множится, и вот уже старух пять и больше, и все хохочут, и все безобразны, и все непобедимы. В этом поединке Раскольников бездарно проиграл и себя погубил – выбежав от хохочущей старухи (сон все еще длится), он с ужасом видит, что его окружает злобная толпа, люди тычут в него пальцами, уличая в убийстве. Он изобличен, но сам еще не верит в это.

Тотальный проигрыш Раскольникова показан и во всех сценах с Порфирием Петровичем – подследственный, которого следователь усадил в центр полукруглого окна, оказывается будто в сотканной для него паутине, и выпутаться из нее шансов нет. Но желания признаться в содеянном тоже нет.

Сцены и линии, связанные со Свидригайловым, Лужиным, Разумихиным и даже Соней, сокращены до предела и присутствуют минимально – только ради Раскольникова и в слабой связи с ним; он – господин происходящего и один творит вселенную картины.

Итоговая сцена: Соня со скорбным лицом, в полуобмороке, закатывая глаза, стоит напротив здания полиции, куда в прострации, на ватных ногах входит Раскольников и тут же выходит; однако, увидев Соню, возвращается и выдавливает из себя признание. У него подкашиваются ноги, дрожат губы, голова клонится набок, он вот-вот грохнется в обморок. Наконец, из последних сил, говорит: «Это я… убил тогда старуху-чиновницу и сестру ее Лизавету топором и ограбил». Лицо запрокинуто, рот открыт, с огромным усилием он поднимает правую руку и крестится – жест, которого в романе нет. Быть может, этот символический жест и должен был заменить эпилог, который в картине отсутствует. В полицейском участке, на фоне обморочного Раскольникова, она и заканчивается. Раскаяние и обновление героя-убийцы оставлены на усмотрение зрителя.

На этом фильме закончилась эпоха немого кино для экранизаций «Преступления и наказания». Первый звуковой фильм по самому известному русскому роману был снят, к сожалению, не на родине, а в Америке.

Звуковой фильм австрийского режиссера Джозефа фон Штернберга[472] «Преступление и наказание», снятый в 1935 году на студии «A Columbia Production»[473], начинается эпиграфом: «Эта история могла произойти в любое время и в любом месте, везде, где человеческие сердца наполнены любовью и ненавистью, состраданием и страхом».

Ключевыми словами оказались здесь слова про время и место – события фильма вынесены из России и из времени русского романа и перенесены на американскую почву: история о Раскольникове снята как будто его современниками. Картина, однако, не уточняет, где и когда происходит действие. Реалии фильма, начиная с имен персонажей, приспособлены к восприятию американского зрителя, так что Родион стал Родериком, Дуня – Тоней (Антонией), Лужин – Лушиным, Сви-дригайлов – Гриловым, Порфирий Петрович – капитаном Порфирием, профессором (?).

Сюжет также существенно упрощен. Экранизации не понадобились важнейшие персонажи романа: сестра старухи-процентщицы Лизавета (одним убийством меньше), Мармеладов, Катерина Ивановна и множество второстепенных лиц. Соня, красивая молодая девица, здесь вовсе не проститутка, а всего только вертихвостка (как презрительно клеймит ее старуха-процентщица).

Но самое главное: Родерик в картине Штернберга – блестящий выпускник неназванного университета, выдающийся студент-юрист. В торжественной обстановке ученые мужи вручают ему диплом и присуждают академическую степень. «Мы вооружили вас всем, чем могли, – знаниями, дисциплиной, идеалами, всем тем, что мы ценим превыше всего, – говорит президент университета, обращаясь к выпускникам. – Больше нам дать нечего, только наши молитвы и надежды. Ваше будущее – в ваших руках, молодых и сильных. Ваши цели высоки, добивайтесь их, дерзайте, смелее вершите свою яркую судьбу». Родерику Раскольникову он адресует самые высокие похвалы: «За всю историю нашего учебного заведения мало кто мог бы сравниться с ним своим интеллектом, перед кем будущее открывало столько дорог». Мать Родерика и его сестра присутствуют на торжестве и не могут сдержать слез гордости, радости и счастья.

Но вот прошел год, и зритель видит подававшего большие надежды юриста опустившимся, в дырявых ботинках, рваной рубашке, мятом костюме. Невысокий, плотный, коренастый, несколько оплывший молодой человек выглядит неряшливо и немолодо (Петер Лорре). Правда, за ним числится статья, которая, оказывается, потрясла весь преступный мир: «Право на преступление», анонимно опубликованная в журнале «Current Review» («Современное обозрение»). В полицейских кругах не без иронии автора одной статьи называют писателем, но обшарпанная комната с портретами Наполеона и Бетховена, забитая и заваленная книгами, внушает мало почтения. Так же, как и многие, кто испытывает нужду в деньгах, он пользуется услугами старухи-процентщицы, закладывая грошовые вещи. Наблюдая скаредность и грубость старухи, Родерик ощущает к ней острую ненависть, вплоть до желания убить мерзавку. Ведь именно здесь, у старухи, по версии картины, Родерик знакомится с Соней, которая тоже пришла с закладом – миниатюрным изданием Библии, доставшейся ей от родителей.

Сюжетная редукция – сокращение, усечение, сведение сложного к простому – позволяет картине легко избавиться от множества боковых линий и персонажей романа, упростить отношения главных героев до пунктира. Увидев, как старуха фактически обобрала Соню, Родерик мстит за девушку. В ход идет – нет, не топор, это было бы слишком кроваво, слишком по-русски – а банальная буржуазная кочерга, взятая у привратника из напольной вазы. Подойдя сзади, юрист ударяет старуху по голове, и та падает замертво. А дальше – на него по очереди давят Порфирий и Соня, вынуждая сознаться и заявить на себя. Особых мук совести, сожалений, раскаяния не видно; все происходит обыденно: сирота Соня, хорошенькая, с ангельским личиком (Мэриэн Марш), признается Родерику в любви, а любовь такой девушки стоит многого. Родерик и Соня идут вместе к Порфирию (Эдвард Арнольд), уже успевшему поиздеваться над подозреваемым, и картинно просветленные глаза преступника, глядящего куда-то вдаль, должны, по-видимому, проиллюстрировать фразу из романа: «Их воскресила любовь».

Все легко и незамысловато, по-американски, без затей. Даже издатель, опубликовавший статью Родерика, жаждет продолжить сотрудничество и выплачивает ему огромный по меркам времени гонорар. Родерик его с удовольствием тратит и вскоре щеголяет в новых, с иголочки, костюмах и модных шляпах. Зачем вообще было убивать старуху?

Современного зрителя, однако, этой полусказкой не проведешь. Американское прочтение русской классики в данном случае не внушило доверия. «Перед нами – криминальная драма с религиозным пафосом в финале, – размышляют зрители, видя почти карикатурное поведение Раскольникова в кабинете Порфирия. – Это картина об успехе и убийстве, цене, которую человек готов заплатить за известность. Такая трактовка, конечно, уводит нас далеко от Достоевского… Роль Раскольникова играет Петер Лорре. Великий актер, прославившийся в фильмах Хичкока и Ланга, в роли Раскольникова смотрится более, чем бледно»[474].

Первая звуковая экранизация «Преступления и наказания» не стала шедевром.

Однако вскоре после американского эксперимента российский кинематограф все же напомнил зрителю о романе Достоевского.

Заголовок «Преступление и наказание» был использован М. Зощенко для комедии-водевиля, написанной им в 1933 году, по которому в 1940 году режиссером Павлом Коломийцевым, племянником писателя, был снят короткометражный (26 мин.) черно-белый звуковой фильм[475]. «Преступление и наказание» – и пьеса, и ее киноадаптация – не имели никакого отношения к истории Раскольникова: название иронически обыгрывало совсем другие сюжетные события – горестную историю ворюги и спекулянта, который вмиг, буквально за пару часов, лишился всего имущества, двухкомнатной квартиры и даже жены.

Итак, некий заведующий кооперативом Григорий Иванович Горбушкин (Игорь Ильинский), хорошо сознавая, сколько всего чужого он натащил в дом, сколько раз преступал закон, смертельно боится уголовного кодекса, согласно которому за воровство дают «высшую меру» с конфискацией. Об этом он как раз накануне прочитал в газете: «высшая мера наказания за расхищение народного имущества». Он буквально трясется от страха и за свою жизнь, и за свое добро. Жена Анна Васильевна (Мария Миронова) возражает: «А чего ты расхищаешь-то? Подумаешь! Раз в год какое-нибудь гнилье принесет и после этого газеты читать не может – ему высшая мера снится… Другие заведующие несут, несут, несут – ставить некуда… Немного домой принес – в этом пороку нету. Другие на сторону продают и то без криков газеты читают…»[476]

Что любопытно – домочадцы Горбушкина тоже ожидают для него ареста и конфискации, поэтому, когда за ним пришел красноармеец из прокуратуры, супругов охватывают паника и замешательство. Пришедший боец тем не менее ведет себя вежливо, предъявляет повестку и объясняет, что она от следователя: «Срочно. Гражданину Горбушкину… Прошу вас явиться для дачи свидетельского показания по делу Щукина. Следователь Кемин». Однако то обстоятельство, что хозяина вызывают как свидетеля и что это не арест, ни он сам, ни его жена усвоить не в состоянии – на воре шапка горит.

Горбушкин надевает на себя зимнее пальто (хотя дело происходит летом), жена Нюша собрала ему полную авоську снеди, и как только мужа увели, в ужасе звонит своему брату (Владимир Лепко). Всполошился и сосед Горбушкиных (Федор Курихин), зашедший в квартиру запросто, чтобы прикупить что-нибудь из вещей и заодно как-нибудь утешить соседку. Двое мужчин, алчных и нечистых на руку, начинают срочную операцию по распродаже всего имущества арестованного, как они предполагают, Горбушкина и, поскольку судьба его им неизвестна, оба называют бедную Нюшу «вдовой». Та не возражает. Тем временем Горбушкин приглашен в прокуратору всего только как свидетель, и лично ему пока ничего не грозит: преступление (воровство) пока что остается без наказания от государства.

О культурном и образовательном уровне персонажей ярче всего свидетельствует сцена продажи картин, которыми увешаны стены квартиры.

«Брат (в телефон). Але. Федор Палыч? Да, это я… Чего? Именно так. Кругом все продается. Полная спешная распродажа. Ну да, разная обстановка. Да, и шкапы. И картины, и картины. Чего? Чьих кистей? Каких кистей? Кистей? Кистей, кажись, нет. (Смотрит на картину.) Нету, картина без кистей. Ну, обыкновенная рама, и кистей, знаете, нету. Чего? А, это. (К сестре.) Он говорит: какие-то кисти.

Жена (сердито). Какие кисти? Нет у меня кистей.

Брат. – Але. Кистей у вдовы нету. Чего? Ах, это. А-а. (К сестре.) Он говорит: чьих кистей? Ну, какие мастера?

Жена. – Да какие кисти? Без кистей!

Сосед. – Нет, это так прежние буржуазные классы гуманно выражались: чьи кисти. Кто, одним словом, картины красил? Смех, ей-богу.

Жена. – А пес их знает, кто их красил.

Брат. – Фамильи. Он фамильи спрашивает. Только быстро отвечайте.

Жена. – Ай, я не могу про это думать… Этот, как его, на “ой” фамилия. Или, погоди, на “ух”…

Сосед. – Ахов? Чехов?

Брат (в телефон). – На “ух” фамилия начинается.

Жена. – Или, погоди, – на “ай”.

Брат. – На “ай” начинается. Айвазовский? Ну да, этот, Айвазовский. Одним словом, на одной картине чудная сухая березовая роща – метров сорок сухих березовых дров, а на другой, извиняюсь, простая вода. За рощу не меньше трехсот, а за воду – сговоримся. Значит, ждем вас, Федор Палыч».

«Враги человеку – домашние его» (Мф. 10; 36). Эта евангельская истина торжествует в комедии, правда, в совершенно ином, сугубо бытовом контексте и безотносительно к религии. Шурин Горбушкина действует исходя из своих соображений, как надо спасать сестру, зятя и их имущество. «Вы, сестра, не можете много понимать. Человек засыпавшись по такому важному делу. Неисчислимые убытки, может быть, государству нанесены. Тут нам с вами одной минуты зевать нельзя. Тут надо совершенно ударно провернуть. А которые придут – у вас и нет ничего. Жена в полной нищете на койке сидит… Да вы одеты-то как! Одеты-то вы как? Накрутили на себя, ну, ровно верблюд. А ну, оденьте темненькое платье победней. Остальное все продавайте…».

Нюша послушно надевает темненькое платье, похожее на вдовье, бедное и незавидное.

Но надежды на брата нет никакой – распродав все имущество сестры, он отрекается от родства. «Меня не упоминайте. Прямо, меня забудьте. Прямо, нет меня. Ай, ей-богу… Ах ты черт! Какое, скажут, родство, да пятое-десятое. Может быть, вам, сестра, замуж выйти? Слушайте, не можете ли вы быстро жениться, замуж выйти, а? Только быстро».

Ни с того ни с сего возникает новый конфликт: сосед, которого почти что силком заставили жениться на «вдове», протестует против продажи мебели, посуды и прочих вещей на сторону: ведь добро должно бы достаться ему даром, как приданое жены-соседки. Кроме того, ему, как он считает, должны вернуть деньги, которые он уплатил за купленные до женитьбы предметы обихода.

В этот щекотливый момент Горбушкин, полагая, что благополучно избежал и ареста, и конфискации, и высшей меры, возвращается с авоськой домой, радостно напевая: «Колокольчики-бубенчики звенят, звенят. / Про ошибки моей юности твердят…». В квартире разгром, которого он в первые минуты не замечает. Шурина как ветром сдуло, и расхититель вдруг обнаруживает, что конфискация-таки произошла: он разорен, опустошен, обманут. Наказание свершилось; наказаны все – и Горбушкин, и его глупая курица жена, и их сосед, новоиспеченный «муж жены», которого обвели вокруг пальца, и теперь им троим предстоят долгие разборки, ссоры, скандалы.

«Трое стоят, раскрывши рты», – так заканчивается пьеса, так заканчивается и фильм. Можно видеть, что оцепенение героев продлится недолго, и все трое пойдут к виновнику несчастья, брату Анны Васильевны, проныре и подлецу, как аттестует его Горбушкин; начнется длительный процесс – может быть, суд, может быть, мордобой, может быть, еще что-нибудь столь же нерадостное, но только не раскаяние, но только не горькое сожаление: у Горбушкина – что он ворует у государства, у его жены – что она поощряет мужа к хищениям и даже ставит ему в пример других, более оборотистых и удачливых приобретателей («Жена. Другие заведующие несут, несут, несут – ставить некуда. Горбушкин. А я не несу – я, по-вашему, розы нюхаю? Дура какая»), у соседа, что он падок на чужое добро и в безволии позволяет себя околпачить.

Психология дремучих мещан-обывателей чужда таким высоким переживаниям, как раскаяние, как сознание своей вины, как жалость и сочувствие к близким. Они испытывают более простые чувства: Горбушкин Ильинского испытывает самодовольство у себя дома, в окружении своей мебели, картин, самовара, висячей лампы под шелковым абажуром, и жуткий страх в прокуратуре при допросе; ликование при выходе оттуда (все обошлось!) и бешенство, когда обнаружил дома «конфискацию». Анна Васильевна Мироновой очень женственна, криклива, хитра, расчетлива и испугана. Брат в исполнении Лепко – проходимец из проходимцев, сосед (Курихин) одновременно и наивен, и глуп, и себе на уме, и тоже падок до чужого добра.

Стоит отметить, что в картине слегка изменен финал: она завершается не только ремаркой о раскрытых ртах трех героев, а утверждением брата, что такого проходимца, как Горбушкин, все равно скоро «заберут».

Картина, сколь бы идеологически невинной она ни казалась, на экраны в 1940 году так и не вышла: свободная сатира в СССР не одобрялась, поощрялись лишь развлекательные, а не обличительные фильмы; отсутствие в центре картины положительного героя лишало ее прокатной перспективы, самому Зощенко грозила опала и травля, которая нашла свое завершение в 1946 году выходом постановления ЦК ВКП(б) «О журналах “Звезда” и “Ленинград”», в котором писатель был назван «трусом», «пошляком», «подонком от литературы» и которое надолго поставило крест на его литературной жизни.

Метафорически фильм 1940 года по пьесе М. Зощенко можно условно интерпретировать и как «преступление» писателя против ожиданий власти, и как «наказание» его этой властью за политическую нечуткость к социальному заказу и политическому моменту.

IV

Спустя 21 год после американской звуковой экранизации, в декабре 1956 года на экраны вышел французский черно-белый звуковой полнометражный (107 мин.) художественный фильм-экранизация режиссера Жоржа Лампена по мотивам романа «Преступление и наказание» («Crime et Chatiment»)[477]. Действие романа перенесено во Францию конца 1940-х годов, все действующие лица картины – французы с французскими именами. В главных ролях были заняты: студент Рене Брюнель (Родион Раскольников) – Робер Оссейн, Лили Марселин (Соня Мармеладова) – восемнадцатилетняя Марина Влади, комиссар Галле (Порфирий Петрович) – Жан Габен. Петра Лужина авторы картины соединили с Аркадием Свидригайловым – персонажа по имени Антуан Монестье (в картине он пожилой хозяин антикварной лавки и плотоядный любитель молоденьких девушек) сыграл Бернар Блие.

С точки зрения тяжести преступления студенту Рене Брюнелю вышло «послабление» и «облегчение» – он был избавлен от тройного убийства: в руки ему дали не топор, а выкидной нож с длинным лезвием; он держит его в своей комнате, под матрацем, в салфетке из холстины. Этим ножом он и пырнул мадам Орвэ (ростовщица Алена Ивановна, 83-летняя актриса Габриэль Фонтан) спереди в грудь одним точным ударом, а не дважды по темени обухом топора, держа его двумя руками, как в романе. Зритель видит крупный план: недоверчивая и малоприятная старая дама (впрочем, очень аккуратно, с особым старомодным шиком одетая, живущая в нарядной, хорошо меблированной квартире) пытается открыть туго перевязанную коробочку с закладом и спрашивает, не украл ли он золотой крестик, который принес, а Рене сообщает, что студенты не воры, они, дескать, изучают римское право, потом гражданское, общественное – и на этих словах вынимает из кармана нож, тот легко раскрывается лезвием вперед, и направляет его на мадам. Она заслоняет рукой лоб, но Рене идет с ножом прямо на нее и, видя ее искаженное лицо с открывшимся от ужаса ртом, вонзает орудие убийства по самую, видимо, рукоятку. Отвратительное зрелище ее смертельного ранения зрителю показывают скупо, только ручеек темной крови вытекает из-под тела, которое убийца сразу же накрывает скатертью, сдернутой со стола; худые ноги мадам торчат из-под скатерти. Беременной же сестры у мадам нет, и убивать ее Брюнелю – по черепу, острием, прорубив всю верхнюю часть лба, почти до темени, как в романе, – к счастью, не пришлось.

Да и комната у Рене Брюнеля вовсе не похожа на гроб, подобно каморке Родиона Раскольникова: у парижского студента вполне сносное, приличное жилье, с широкой кроватью, чистым постельным бельем и легким светлым покрывалом, с тумбочкой, комодом, шкафом, письменным столом, а на нем тетради и книги; на окне белая тюлевая занавеска, по стенам – книжные полки, шкафчики с посудой и разнообразной утварью, раковина-умывальник, фотографии матери и сестры в рамочке на столе и портрет Наполеона на стене – символ успеха в достижении поставленной цели. Рене опрятно и прилично одет: классическое английское пальто (даффл-кот) с капюшоном и накладными застежками по моде своего времени, черные кожаные перчатки (испачкав их кровью мадам, он потом завернет опасную улику в бумагу и выбросит в реку), темный твидовый пиджак в мелкую клетку с водолазкой, аккуратная стрижка. Впечатления оборванца-бедняка он никак не производит, напротив, с виду – это ухоженный и благопристойный французский студент. При этом Брюнель отказывается от предложения приятеля, Жана Фарго (Разимихин, артист Жерар Блен), тоже студента, который раздобыл выгодную подработку на двоих – перевод английского детектива. Возражение Брюнеля принципиально: ему грезится, что есть другое, настоящее дело – преступление. Но преступление, особенно убийство, – это палка о двух концах, возражает Фарго. Однако Рене непреклонен: в Париже полно богатых и одиноких старух, а горбатиться над переводом не хочется. «Очнись», – советует ему приятель, – просто посмотри на фотографию матери и сестры».

Помимо стремления добыть одним махом много денег, у французского Раскольникова тоже есть своя особая теория, опубликованная в виде статьи в парижском журнале и подписанная первым инициалом – буквой Б. Опытный сыщик месье Галле, успевший прочитать статью и узнать, кто ее автор, полон догадок – и они становятся почти уверенностью, когда Брюнель приходит к квартире мадам Орвэ, дергает звонок, осматривается, заглядывает в квартиру этажом ниже, где в день убийства он прятался, – его непреодолимо тянет на место преступления. Здесь его и настигает комиссар Галле, здесь он и начинает разговор о пресловутой статье.

«– Автор делит людей на две группы; цель толпы, огромного числа людей – подчиняться. Зато гениальных людей, избранных не касаются никакие законы.

– Это я написал.

– Я знаю, поэтому рад нашей встрече. Мне очень хотелось бы знать, какие законы наш гений может игнорировать.

– Его миссия – восстать против законов, чтобы создать новые. Многие великие навязывали свои законы, чтобы пролилась кровь.

– А как распознать гениальность?..»

На вопрос комиссара у Брюнеля ответа нет.

Начинаются «угрызения совести» – Брюнелю действительно сильно не по себе, он жаждет выговориться, объяснить кому-нибудь свой поступок. Он открывает мучительную тайну молоденькой проститутке Лили Марселин – она каждую ночь стоит в ожидании клиентов на набережной, последняя на линии, дальше никого нет, порой простаивает всю ночь зря. Лили готова выслушать. В его путаных объяснениях много справедливого и честного: «Убил старуху одним ударом, при этом убил себя… Бог покинул меня… Убил в знак протеста против несправедливости… сделал это из малодушия. Как все, мог бы продолжать учебу, но из-за лени захотел вдруг всего сразу… Мог бы сказать, что хотел спасти сестру, которую люблю, но это тоже ложь. Может, я сумасшедший? Я всегда был безумцем, но теперь мое воображение вышло за пределы разума… Я убивал ее по очень ясным причинам, неопровержимым, но теперь я не знаю… Убил старуху, но не знаю, почему… Для преступления нужны двое – кто убивает и кто погибает… Но я буду бороться, буду отрицать… я выпутаюсь».

Лили полна решимости противостоять ему. «Ты потерял свою жизнь, Рене… Мы умерли еще при жизни». В двух словах она напоминает ему историю, слышанную в детстве, как Лазарь лежал в могиле и как пришел Иисус. «У каждого своя вера, – отвечает ей Рене. – Не хочу страдать из-за твоих идей».

Нет сомнения, что он действительно испытывает угрызения совести. Но так же очевидно, что совесть его молчит по поводу гибели мадам Орвэ – никаких сожалений. «Крыса, – говорит о ней Брюнель комиссару полиции, впервые встретив его в кафе по соседству. – Вчера жила, а сегодня сдохла». Ничего не шевельнулось в нем, когда молодой маляр после многочасового допроса четырьмя следователями признался в убийстве, которого не совершал, и теперь сидит в тюрьме. Брюнель почувствовал облегчение и обрадовался только тогда, когда Лили принесла ему пять тысяч долларов (крупная сумма по тем временам), которые подарил ей Лужин-Свидригайлов перед тем как застрелиться: теперь, полагает Рене, они с Лили могут ехать в Швейцарию, начать новую жизнь. Деньги – это и есть та удача, которой так не хватало Брюнелю: он хочет жить в полную силу, он обещает Лили, что не будет мешать ее вере в Лазаря и Иисуса, что если она не хочет с ним ехать, он уедет один, ибо Бог ничего хорошего для него не сделал.

Но – два соображения останавливают его. Первое Брюнель услышал от Лужина-Свидригайлова, когда тот приходил «подводить итоги»: «Мы выиграли, но оба убили ни за что… Угрызения совести для тех, кто потерпел крах». Он потерпел крах: «помогал» умереть своей жене, чтобы жениться на сестре Рене Николь (Улла Якобсон), но та отвергла его.

Брюнель сознает, что дерзнул убить, но при этом тоже потерпел крах, то есть не добился поставленной цели обогатиться, не смог воспользоваться ситуацией (10 миллионов франков мадам Орвэ так и остались лежать под матрацем и не дались ему в руки). Он понимает, что вел себя как дилетант, любитель, человек из толпы, а не как гений, избранник судьбы, кто привык не подчиняться общечеловеческому закону «не убий». Второе соображение он слышит от Лили: «Ты можешь уехать, но куда ты денешь старуху?.. Выбирай между мной и старухой».

Он выбирает Лили, хотя об убитой старухе не думает вовсе. Сопровождаемый девушкой, куда бы он ни шел, Брюнель приходит в полицейский участок к комиссару Галле и сознается, что убил он, а не маляр, и показывает главную улику – отцовские часы, заклад, которые забрал у мадам Орвэ, когда пришел к ней во второй раз (то есть когда убил ее). На него надевают наручники, сажают в тюремную машину, вслед смотрит Лили, счастливо крестится и роняет две крупные (глицериновые, как замечают скептические зрители, отмечавшие, насколько неестественно она выглядит в своей роли[478]) слезы. Жалкая и едва заметная улыбка тронула и губы Рене. Конец фильма.

Картина, как видим, освобождена от романного эпилога: неизвестно, как поведет себя и что будет чувствовать Брюнель на судебном процессе и в заключении, какой получит срок, поедет ли за ним в ссылку Лили, что будет с матерью Рене (Габи Морле), когда она узнает истинную причину загадочного поведения сына и его ареста, воскресит ли Рене и Лили их любовь, если она действительно случится («как мертвецы могут начать все сначала?» – прежде задумывалась Лили) и будет ли дарована им новая жизнь.

Картина, благодаря яркой игре Жана Габена, получилась не столько экранизацией романа-трагедии Достоевского, сколько типичным французским полицейским боевиком. К тому же французские авторы, начиная с режиссера и заканчивая гримерами и костюмерами, осовременившие русского Родиона Раскольникова, переместившие его из России во Францию и из XIX столетия в век XX, показали, какими благополучными («евростандарт») они видят студента, вроде бы задавленного бедностью, с его сосредоточенной тоской и мрачным возбуждением, а также молоденькую уличную проститутку из недавних, старуху-процентщицу, полицейского комиссара, каморку, которая находится под самой крышей.

Имеет смысл найти «десять отличий» между романом и фильмом, и найдя их, окажется, что в России всё совсем не так благообразно и всё гораздо тяжелее… Бедность по-русски имеет мало общего с бедностью по-французски, равно как и почерк преступления, обстоятельства и мотивы убийства.

Вот всего один пример такого отличия:

Русский Раскольников «был до того худо одет, что иной, даже и привычный человек, посовестился бы днем выходить в таких лохмотьях на улицу… Трудно было более опуститься и обнеряшиться; но Раскольникову это было даже приятно в его теперешнем состоянии духа» (6; 6, 25). Про Рене Брюнеля, одетого в модный даффл-кот, так не скажешь…

Напомню и то, как выглядела каморка Раскольникова: «Это была крошечная клетушка, шагов в шесть длиной, имевшая самый жалкий вид с своими желтенькими, пыльными и всюду отставшими от стен обоями, и до того низкая, что чуть-чуть высокому человеку становилось в ней жутко, и все казалось, что вот-вот стукнешься головой о потолок. Мебель соответствовала помещению: было три старых стула, не совсем исправных, крашеный стол в углу, на котором лежало несколько тетрадей и книг; уже по тому одному, как они были запылены, видно было, что до них давно уже не касалась ничья рука; и, наконец, неуклюжая большая софа, занимавшая чуть не всю стену и половину ширины всей комнаты, когда-то обитая ситцем, но теперь в лохмотьях и служившая постелью Раскольникову. Часто он спал на ней так, как был, не раздеваясь, без простыни, покрываясь своим старым, ветхим, студенческим пальто и с одною маленькою подушкой в головах, под которую подкладывал все, что имел белья, чистого и заношенного, чтобы было повыше изголовье. Перед софой стоял маленький столик» (6; 25).

V

Первый советский полнометражный (221 мин.) художественный черно-белый двухсерийный фильм-драма (режиссер Л. А. Кулиджанов, 1969 год)[479] зафиксировал эти реалии в полной мере. Режиссер, авторы сценария (Л. Кулиджанов и Н. Фигуровский), оператор (В. Шумский), художник (П. Пашкевич) максимально сблизили киноизображение с описаниями интерьеров и пейзажей в романе – так, каморка Раскольникова, показанная в картине, буква в букву совпадает с тем, какой она представлена в романе: такая же крошечная, жалкая, грязная и закопченная, с отставшими от стен обоями, колченогими стульями, пыльным столом и неуклюжей софой, мятым тряпьем вместо постельного белья. Стопроцентным можно назвать и попадание в «Петербург Достоевского» – здесь он мрачный, душный, пыльный, сырой, тесный, темный, болезненный. Зритель видит не фасад столицы Российской империи, а мрачную, трущобную изнанку «вымышленного» города – ветхие дома, темные переулки, грязные кабаки, нищету и человеческое падение. Этот город, кажется, способен убить в человеке все живое, довести его до крайности, даже до петли. Убогие, безжизненные питерские закоулки без красок и света, показанные в фильме, воспринимаются как точная рифма к «предприятию» Раскольникова – ничто так не способствует отвратительной «фантазии» Родиона Романовича и его роковой «пробе», как этот город, обитель сумасшедших и мертвых, город, нагоняющий тоску, бесконечную усталость, страх и безысходность.

Но неужели низкое качество жизни героя романа, его убогая каморка, действительно похожая на наспех сколоченный гроб, нищета городских углов и разлитая в них мрачная напряженность столь неотвратимо повлияли на жизненный выбор 23-летнего бывшего студента? Ведь бедных и несчастных в романе много, а убийца – только один он… Раскольников честен, когда признается Соне, что если бы убил чиновницу и ее сестру из-за мучительного голода, то был бы счастлив. «У меня сердце злое… Хотел Наполеоном сделаться, оттого и убил…» И он уже сжимал топор в руке, когда стоял перед дверью изнутри прихожей, с ужасом смотрел на прыгающий в петле крюк и с тупым страхом ждал, что тот выскочит – дверь изо всех сил дергал снаружи посетитель, пришедший сюда к назначенному времени. Не выдержи крючок бешеного напора, распахнись дверь – как бы поступил Раскольников? Была бы следующая жертва топора? Их за дверьми было уже двое… «Раскольников стоял и сжимал топор. Он был точно в бреду. Он готовился даже драться с ними, когда они войдут…» (6; 68).

Но те двое, что снаружи колотили в дверь, были безоружны. Пустил бы готовый драться Раскольников в ход свое несомненное преимущество – топор? Ведь деваться ему в тот момент было некуда. А если бы дверь распахнулась, и на пороге случайно оказалась Соня? Раскольников знал ее пока заочно, никогда не видел, слышал о ней от ее отца, зато она была знакома с Лизаветой, почти что дружила с ней и могла прийти сюда в гости или по делу – ведь как раз Лизавета принесла девушке Евангелие, то самое, которое позже Раскольников увидит в комнате Сони: она будет читать убийце главу о воскресшем Лазаре по книге, которую прежде получила от его жертвы… А Кох, первый из посетителей-закладчиков, кто дергал дверь, позже, когда опасность миновала (он, не дожидаясь дворника, сам отправился за ним), не сомневался: «Если б я там остался, он бы выскочил и меня убил топором» (6; 83). Спасшийся от неминуемой гибели Кох обеими руками крестился и русский молебен намерен был служить…

Вопросы о мотивах преступления Раскольникова и о том, как далеко он мог бы пойти в своем наполеоновском решении, – центральные в «Преступлении и наказании». На них пытались ответить лучшие актеры советского кино своего времени, по-настоящему звездный состав: Георгий Тараторкин (Раскольников), Иннокентий Смоктуновский (Порфирий Петрович), Ефим Копелян (Свидригайлов), Владимир Басов (Лужин), Евгений Лебедев (Мармеладов), Татьяна Бедова (Соня Мармеладова), Виктория Фёдорова (Дуня Раскольникова), Майя Булгакова (Катерина Ивановна Мармеладова), Инна Макарова (Настасья), Любовь Соколова (Лизавета).

Мотив угнетенной бедности как некоего рационального и социального оправдания преступления Раскольникова и в романе, и в картине Кулиджанова опровергается самым решительным образом. Единственный приятель Родиона Романовича, Дмитрий Разумихин (Александр Павлов) живет в такой же, как у Раскольникова, бедной, тесной съемной каморке под чердаком. Раскольников застает приятеля «в истрепанном до лохмотьев халате, в туфлях на богу ногу, небритого и неумытого» и в изнеможении валится «на клеенчатый турецкий диван, который был еще хуже его собственного» (6; 87). Но небритый и неумытый Разумихин, несмотря на истрепанный халат и продранный клеенчатый диван, сидел в своей душной каморке не праздно: он «занимался, писал».

Не имея родных, кто бы его содержал, Разумихин кормит себя сам, добывает заработок и готов поделиться им с другом-бедняком. «Видишь ли, – говорит он Раскольникову, – уроков и у меня нет, да и наплевать, а есть на Толкучем книгопродавец Херувимов, это уж сам в своем роде урок. Я его теперь на пять купеческих уроков не променяю. Он этакие изданьица делает и естественнонаучные книжонки выпускает, – да как расходятся-то! Одни заглавия чего стоят! Вот ты всегда утверждал, что я глуп; ей-богу, брат, есть глупее меня! Теперь в направление тоже полез; сам ни бельмеса не чувствует, ну а я, разумеется, поощряю. Вот тут два с лишком листа немецкого текста, – по-моему, глупейшего шарлатанства: одним словом, рассматривается, человек ли женщина или не человек? Ну и, разумеется, торжественно доказывается, что человек. Херувимов это по части женского вопроса готовит; я перевожу; растянет он эти два с половиной листа листов на шесть, присочиним пышнейшее заглавие в полстраницы и пустим по полтиннику. Сойдет! За перевод мне по шести целковых с листа, значит, за все рублей пятнадцать достанется, и шесть рублей взял я вперед. Кончим это, начнем об китах переводить, потом из второй части “Confessions” какие-то скучнейшие сплетни тоже отметили, переводить будем; Херувимову кто-то сказал, что будто бы Руссо в своем роде Радищев. Я, разумеется, не противоречу, черт с ним! Ну, хочешь второй лист “Человек ли женщина?” переводить? Коли хочешь, так бери сейчас текст, перьев бери, бумаги – всё это казенное – и бери три рубля: так как я за весь перевод вперед взял, за первый и за второй лист, то, стало быть, три рубля прямо на твой пай и придутся. А кончишь лист – еще три целковых получишь. Да вот что еще, пожалуйста, за услугу какую-нибудь не считай с моей стороны. Напротив, только что ты вошел, я уж и рассчитал, чем ты мне будешь полезен. Во-первых, я в орфографии плох, а во-вторых, в немецком иногда просто швах, так что всё больше от себя сочиняю и только тем и утешаюсь, что от этого еще лучше выходит» (6; 88).

В картине Разумихин говорит об этой «литературной халтуре» коротко: «На рынке у книгопродавца переводы с немецкого по шесть целковых за лист. Естественнонаучные изданьица – из “Исповеди” Руссо какие-то сплетни…»

Раскольников молча возьмет немецкие листки и три рубля, да тут же их и вернет: его неподвижная идея, его фантазия – «сразу весь капитал», а не копеечные заработки. В самом начале истории (фильм вполне добросовестно иллюстрирует самые значительные места романа) между Раскольниковым и кухаркой Настасьей происходит капитальный диалог:

«– А ты что, умник, лежишь как мешок, ничего от тебя не видать? Прежде, говоришь, детей учить ходил, а теперь пошто ничего не делаешь?

– Я делаю… – нехотя и сурово проговорил Раскольников.

– Что делаешь?

– Работу…

– Каку работу?

– Думаю, – серьезно отвечал он помолчав.

Настасья так и покатилась со смеху. Она была из смешливых и, когда рассмешат, смеялась неслышно, колыхаясь и трясясь всем телом, до тех пор, что самой тошно уж становилось.

– Денег-то много, что ль, надумал? – смогла она наконец выговорить.

– Без сапог нельзя детей учить. Да и наплевать.

– А ты в колодезь не плюй.

– За детей медью платят. Что на копейки сделаешь? – продолжал он с неохотой, как бы отвечая собственным мыслям.

– А тебе бы сразу весь капитал?

Он странно посмотрел на нее.

– Да, весь капитал, – твердо отвечал он помолчав» (6; 26–27).

Случай Разумихина – это серьезнейший укор автора романа своему главному герою, радикальная жизненная альтернатива: вытащить себя из нищеты можно никого не убивая и не грабя. Но это же был и случай Достоевского. «Трудно было быть более в гибели, но работа меня вынесла» (28, кн. 2; 235), – писал он жене в 1867 году, в разгар своего игорного падения, познав на своем опыте и запредельное отчаяние, и даже тот самый раскольниковский «цинизм гибели» (6; 74).

Экранизация «Преступления и наказания» образца 1969 года была сделана с полным уважением к роману-трагедии Достоевского, с тщательным отбором материала для сценария, с максимальным сохранением текста первоисточника, который и звучал в репликах персонажей, а не «отсебятина» сценариста или режиссера. Спустя почти полвека фильм смотрится как остросовременный – так что сегодняшний зритель искренне и взволнованно размышляет о судьбе Раскольникова.

Есть по меньшей мере две точки зрения на его жизненный выбор – идти путем, условно говоря, Разумихина и Достоевского, то есть честно и много работать, выбираться из нищеты, получать образование и становиться уважаемым человеком, полезным для общества; тогда-то и перестанешь быть тварью дрожащей, ветошкой, дорожной пылью. Слово зрителю: «Я прямо мечтала всегда, чтобы Разумихин или тот же Порфирий влепил бы ему (Раскольникову. – Л.С.) наконец затрещину, чтобы вставить ума. О боги, невыносимо видеть, как этот сопляк много о себе воображает. “Работай, сволочь!” – хочется ему сказать. Страха в нем много и озлобленности еще до убийства, а уж потом – одна сплошная истерика. И никакой ответственности ни за что, ни за мать, ни за сестру, ни за себя… да разве Разумихин в лучших условиях? Да в тех же. Но – небо и земля. Да, Тараторкин хорошо его сыграл. Эта его страстность, совершенно не томная, какая-то бестелесная, эти глаза… дикая, звериная зашуганность, метания слабой совести…»[480]

Есть и другой путь – о нем тоже с пристрастием размышляет еще один зритель. «Раскольников не хочет ни секунды оставаться в этом опустившемся и нравственно и материально – Петербурге, жить как нищий, считать копейки, видеть эту вечную клоаку жизни, в которую превратили Русь и Питер, как раз-таки полные противоположности Родиону Раскольникову – твари дрожащие, без высоких идеалов, без потребности сделать жизнь на Руси лучше! Эти господа не убивают ростовщиков, что вы, эти господа, и есть ростовщики! Те, кто вытягивает последнюю копейку из народа и погружают всех в нищету. А потом спокойно взирают на дела свои – как девушки идут на панель, а взрослые горбатятся за так, а молодых парней вся эта бесперспективность толкает на большую дорогу и браться за кистень! Раскольников же резко против! Ему невыносимо смотреть, как мучается народ от всех этих кровопийц! Он хочет остановить все это и вытащить народ из пропасти, даже если придется взяться за оружие и объявить войну тем, кто доводит до такого состояния его державу и превращает Россию в синоним к словам нищета, серость, безвыходность, убожество, зловоние! В страну, о которой поэт написал так: “Немытая Россия, Страна рабов, страна господ”. Вот против чего боролся Раскольников и был готов пойти на крайний шаг – броситься с топором наперевес против тех, кто как он считал, загнал Россию в этот безвыходный тупик. Так что это фильм скорей не о том, как убийца страдал муками совести, а о том, как молодой человек, студент, искал выход из всероссийского тупика, а то, что его поиски ничем не увенчались и он оказался на каторге как обычный преступник, коих тысячи, – это уже другой вопрос. В этом и был риск – возможность провала! Именно страх провала отделяет тварь дрожащую от того, кто право имеет. Раскольников преодолел его, и стал чем-то средним между теми и теми, но то что тварью дрожащей он быть перестал, – это точно. Потому как, в отличие от многих, он не смог равнодушно смотреть на беду народную и решил что-то предпринять, изменить, пусть даже так глупо. Вот почему мы все до сих пор возвращаемся к классике и к этому фильму! И почему многие сочувствуют этому бедному студенту! Потому что догадываются, что в действительности стояло за всем этим. И свести все к одному только убийству, это все равно что не знать истории России и не понимать классической литературы. О других персонажах не писал, потому что все они реакционеры, всех их устраивает такая убогая серая мрачная беспросветная жизнь, раз они ничего не делают, чтобы ее изменить, – от проститутки Сони до следователя Порфирия… И чему, собственно, все мы радуемся? Что единственный порядочный и нормальный человек во всем Питере – Раскольников – потерпел фиаско? И его погнали на каторгу? Так я не рад, что все так вышло! Не рад, что он стал убийцей. Я скорблю. Я радовался, если бы Раскольникову все-таки удалось спасти Россию от кровопийц и не стать при этом убийцей»[481].

Этот второй, альтернативный, путь развития судьбы петербургского студента, путь революционного насилия и террора, который отчетливо предвидел Достоевский и который так точно, хоть и простодушно, обозначил зритель, – самое неприятное, почти запретное для совокупной российской филологической и кинематографической мысли. От этого альтернативного пути большинство критиков отшатывается, берет ее в толстые скобки, не желая видеть пылающую красную стрелку, которая ведет от топора Раскольникова к топору всех русских революций. Потому слишком сильно порицать Раскольникова за двойное убийство, не хотеть замечать смягчающие и чуть ли не оправдательные обстоятельства, у нас как-то не принято – ибо это значит метить едва ли не в саму революцию и в революционеров, которых спустя несколько лет после «Преступления и наказания» под именем «бесов» покажет Достоевский в одноименном романе. Потому удобнее видеть в Раскольникове одиночную, исключительную фигуру, которая никак не может быть связана ни с русской революцией, ни с русскими революционерами, ни с массовым террором. Видеть в нем предтечу революционных бесов, опознавая их прародителя, – считается занятием ошибочным и предосудительным, почти что непристойным. Собственно, именно так и отнеслась к роману современная ему демократическая критика, увидевшая в Раскольникове вовсе не тип, а одиночное, исключительное или вовсе даже не существующее явление, а в его преступлении – банальное убийство с грабежом, частный случай.

Что же до советского кинематографа – как мог он обличать в Раскольникове революционера, а его наполеоновскую идею – как идею революционную, когда в течение десятилетий, с 1918 по 1996 год, страна праздновала день 7 ноября как главный государственный праздник и слагала гимны героям революции, многие из которых как раз и были убийцами по убеждению.

Если попытаться сравнить пресловутую статью Раскольникова, где изложена его теория «крови по совести» (читатель знает о статье совсем немного и то только в изложении Порфирия Петровича), с меморандумом Сергея Нечаева «Катехизис революционера», можно обнаружить поразительное сходство. Раскольников, когда оставил университет, написал за полгода до убийства (и подписал первой буквой фамилии) статью для одной из петербургских газет с условным заголовком «О преступлении…»; публикация состоялась позднее, за два месяца до «пробы». Порфирий Петрович, случайно прочитав статью, узнал у редактора газеты фамилию автора. Содержание статьи Раскольников анонсирует как «психологическое состояние преступника в продолжение всего хода преступления» (6; 198). Но следователя интересует та часть статьи, где «приводится некоторый намек на то, что существуют на свете будто бы некоторые такие лица, которые могут… то есть не то что могут, а полное право имеют совершать всякие бесчинства и преступления, и что для них будто бы и закон не писан…» (6; 199).

Порфирий Петрович уточняет: «Всё дело в том, что в ихней статье все люди как-то разделяются на “обыкновенных” и “необыкновенных”. Обыкновенные должны жить в послушании и не имеют права переступать закона, потому что они, видите ли, обыкновенные. А необыкновенные имеют право делать всякие преступления и всячески преступать закон, собственно потому, что они необыкновенные. Так у вас, кажется…» (Там же).

Раскольников вынужден пояснить следователю свою позицию.

1. «Необыкновенный» человек имеет право разрешить своей совести перешагнуть через препятствия, если исполнение его идеи (быть может, спасительной для человечества) того потребует. Если бы, например, открытия Кеплера и Ньютона потребовали человеческих жертв ста и более людей, мешавших этому открытию, то Ньютон имел бы право и даже был бы обязан устранить этих сто человек.

2. Все… великие люди, начиная с древнейших времен, были преступники, ибо, давая новый закон, нарушали древний и не останавливались перед кровью, если эта кровь могла им помочь.

3. Люди, по закону природы, разделяются на два разряда: на низший (обыкновенных) и на людей, имеющих талант сказать новое слово. Отличительные черты обоих разрядов довольно резкие: люди первого разряда живут в послушании, люди второго разряда – разрушители настоящего во имя лучшего будущего.

4. Если разрушителям, во имя своей идеи, надо перешагнуть через труп, через кровь, то они могут, по совести, дать себе разрешение (смотря по размерам идеи).

5. Масса никогда не признает за ними этого права и казнит их. Однако эта же масса спустя поколения поставит казненным памятники и будет поклоняться им. «Первый разряд всегда – господин настоящего, второй разряд – господин будущего. Первые сохраняют мир и приумножают его численно; вторые двигают мир и ведут его к цели» (6; 200–201).

6. Людей с новой мыслью, способных сказать новое слово, рождается мало, а гениев – единицы.

Спустя три года после появления романа «Преступление и наказание», в 1869 году, в Женеве был опубликован «Катехизис революционера» – устав революционной организации «Народная расправа», составленный С. Г. Нечаевым. Впервые в русской истории русские радикальные мыслители-макиавеллисты (Нечаев, Бакунин, Ткачев) сформулировали программу широкомасштабного террора с огромными человеческими жертвами ради «светлого будущего всего человечества». Будто что-то подобное носилось в воздухе, когда Достоевский сочинял историю о Раскольникове. Как в его теории, так и в теории Нечаева, люди делятся на разряды, и высший разряд – это разрушители, цель которых – наискорейшее и наивернейшее разрушение поганого строя. Разрушитель не должен жалеть тех, кто-то стоит у него на пути («Он не революционер, если ему чего-нибудь жаль в этом мире»[482]).

Любопытный диалог происходит между Раскольниковым и Разумихиным. Дмитрий Прокофьевич, возмущенный теорией приятеля, спрашивает: «Вот те-то, которым резать-то право дано, те так уж и должны не страдать совсем, даже за кровь пролитую?» Раскольников отвечает: «Зачем тут слово: должны? Тут нет ни позволения, ни запрещения. Пусть страдает, если жаль жертву… Страдание и боль всегда обязательны для широкого сознания и глубокого сердца» (6; 203).

Как очевидно из текста романа, Раскольников страдает не от того, что ему жаль жертву, а от того, что он не тянет на стопроцентного разрушителя, не дорос до него, ошибся в себе. «Катехизис» будет смотреть на не доросших до кондиции как на стройматериал. «У каждого товарища должно быть под рукою несколько революционеров второго и третьего разрядов, то есть не совсем посвященных. На них он должен смотреть, как на часть общего революционного капитала, отданного в его распоряжение. Он должен экономически тратить свою часть капитала, стараясь всегда извлечь из него наибольшую пользу. На себя он смотрит, как на капитал, обреченный на трату для торжества революционного дела. Только как на такой капитал, которым он сам и один, без согласия всего товарищества вполне посвященных, распоряжаться не может»[483].

Быть может, в остроге, на каторге, Раскольников и обретет настоящего революционного гуру, как это обычно и происходило в истории русского революционного движения, но пока что, оставаясь в одиночестве, без единомышленников и моральной поддержки, Раскольников предавался рефлексии. «Я это должен был знать, – думал он с горькою усмешкой, – и как смел я, зная себя, предчувствуя себя, брать топор и кровавиться! Я обязан был заранее знать… Э! да ведь я же заранее и знал!.. Нет, – те люди не так сделаны; настоящий властелин, кому все разрешается, – громит Тулон, делает резню в Париже, забывает армию в Египте, тратит полмиллиона людей в московском походе и отделывается каламбуром в Вильне; и ему же, по смерти, ставят кумиры; – а стало быть, и все разрешается. Нет, на этаких людях, видно, не тело, а бронза!» (6; 211).

Те люди, кто сделан из бронзы, кто уничтожит грань между революционными принципами и бытовой уголовщиной, подменят общечеловеческую мораль моралью революционной и появятся еще при жизни Достоевского. Они действительно не будут знать ни жалости, ни сострадания к своим жертвам, умышленным и случайным. Раскольников идет по этому же пути; сознавая свою слабость, горячо твердит про себя: «Старушонка вздор! старуха, пожалуй что, и ошибка, не в ней и дело! Старуха была только болезнь… я переступить поскорее хотел… я не человека убил, я принцип убил! Принцип-то я и убил, а переступить-то не переступил, на этой стороне остался… Только и сумел, что убить. Да и того не сумел, оказывается…» (6; 211). Он не жалеет убитую старушонку, он люто злится на нее – за то, что «из всех вшей выбрал самую наибесполезнейшую и, убив ее, положил взять у ней ровно столько, сколько… надо для первого шага, и ни больше ни меньше (а остальное, стало быть, так и пошло бы на монастырь, по духовному завещанию – ха-ха!)» (6; 211).

Он винит себя за слабость, презирает за убогий замысел, за мизерную фигуру жертвы, за все то, из-за чего остался «на этой стороне», то есть среди людей «обыкновенных», низшего сорта. Раскольникову, если ему повезет встретить революционного гуру высшего разряда, сделанного из бронзы, придется нелегко: такого, как он, «Катехизис» будет обламывать по своему лекалу: их, доктринеров-теоретиков, смелых на бумаге, «надо беспрестанно толкать и тянуть вперед, в практичные головоломные заявления, результатом которых будет бесследная гибель большинства и настоящая революционная выработка немногих»[484].

Поддастся ли Раскольников настоящей революционной выработке, войдет ли в число немногих – вот вопрос послекаторжного будущего Роди, достойный обсуждения. Сходная судьба ждала бы и Соню – по классификации «Катехизиса», она – «горячая, преданная, способная, но не наша, потому что не доработалась еще до настоящего бесфразного и фактического революционного понимания»[485]. Такую женщину, с ее религиозностью и человечностью, «и должно употреблять, как мужчин пятой категории»[486] – той самой, куда «Катехизис» отнес бы Раскольникова.

Возвращаясь к картине Л. Кулиджанова, стоит особо остановиться на ее концовке. Как и во французском фильме, где арест Рене Брюнеля после его признания в полицейском участке завершает киносюжет, так и советская экранизация не идет дальше – ни к эпилогу, ни к по-слекаторжной судьбе Раскольникова. Современные зрители, читавшие роман, недоумевают (речь идет о высказываниях трех-четырехлетней давности): «Упомянуть здесь стоит лишь о неожиданно обрезанной концовке, что, по-моему мнению, неоправданно. Ведь как же надежда Раскольникова на светлое будущее, оставленная Достоевским? Как же Соня Мармеладова, которая должна поставить героя на путь истинный, светлый путь? Все-таки такое произведение, как “Преступление и наказание”, не стоит своевольно сокращать подобным образом. Впечатление выходит двусмысленное, и предпочтение, как ни крути, отдается автору-родоначальнику»[487].

«В фильме, – пишет другой зритель, – не показано до конца, что же будет с остальными героями, как сложатся их судьбы. Не сказано, и что будет с Раскольниковым после его явки с повинной. Что будет после этого с матерью Родиона Романовича, с его сестрой. Как сложатся отношения Раскольникова и Сони. На всё это есть намеки, но право выбора остается за зрителем. А это очень, очень важно»[488].

«Единственное, чего не хватает фильму, – вторит общему впечатлению еще один зритель, – это завершения, эпилога. У Достоевского эпилог имеет очень важную роль в романе – он как бы дарит надежду Раскольникову на искупление, исцеление его страдающей души, некий “свет в конце тоннеля”. В фильме финал словно обрывается, поэтому оставляет немного двойственное впечатление»[489].

Зрители, выступающие под невнятными никами на форуме «КиноПоиск», и в самом деле взволнованы старой картиной. «Не должен был фильм заканчиваться там, где он заканчивается. У Достоевского “наказание” – это далеко не сам факт преступления и признания. Главное, по-моему, здесь другое, и у Достоевского это прослеживается во всех его романах – “просветление падшего героя”, осознание своей роли в этом мире, путь к вере и спасение души через веру. В фильме, к сожалению, этого нет. А как же Сонечка, которая следует за Раскольниковым на каторгу и помогает ему в итоге встать на этот истинный путь? А как же ее подвиг самопожертвования ради другого? Хотя, конечно, для нее это не жертва, а единственно возможный способ существования. Но могу быть во всем этом не права, все-таки фильм снимался во время неусыпного контроля со стороны Госкино»[490].

Свои подозрения насчет цензурного решения обойтись без эпилога высказывает еще один зритель. «Режиссер принял решение не отображать в сюжете фильма эпилог, который опять-таки воплощает идею о воскресении души. О любви Родиона Раскольникова к Сонечке не говорится напрямую, но блистательная игра Татьяны Бедовой и Георгия Тараторкина позволяет зрителю ощутить зарождающееся чувство на тонком, едва уловимом уровне – посредством взгляда, мимики, жестов, голоса… Любой зритель понимает, что в эпоху атеистических убеждений времен социализма реализация в произведениях массовой культуры идеи о воскресении души была бы недопустима»[491].

Зрительские вопросы озадачивают. Почему в картине Кулиджанова нет эпилога, столь значимого для романа Достоевского? Почему, напомню кстати, его нет и во французской картине с Робером Оссейном и Мариной Влади? Ведь у французов не было Госкино, на них не давила советская идеология…

Есть ли здесь какая-то внутренняя причина?

VI

Герой цветного полнометражного (93 мин.) дебютного фильма финского режиссера Аки Каурисмяки, поставленного по мотивам романа «Преступление и наказание» (1983)[492], финский аналог Родиона Раскольникова по имени Антти Рахикайнен (Маркку Тоикка), высокий красивый юноша со светлыми глазами, одетый, как и все вокруг, в джинсы и замшевую куртку, живет в неопрятной съемной комнате столичного Хельсинки в начале 1980-х. Прежде он учился в университете на юридическом факультете, но оставил учебу после гибели своей невесты в автокатастрофе и теперь работает в разделочном цехе на бойне – ежедневно ворочает и кромсает огромные туши, созерцает тонны сырого мяса, костей и литры крови, к зрелищу которой стал уже совершенно безразличен. Так же безразлично (и для зрителя непонятно почему) он идет после работы к некоему бизнесмену в день его пятидесятилетнего юбилея – позже окажется, что тот был виновником аварии, в которой погибла невеста, – и расстреливает его из пистолета. На лице юноши не дрогнул ни один мускул, он только растер между пальцев, будто попробовал наощупь, кровь с груди убитого. Никаких заявлений при этом он не сделал, никаких видимых эмоций не испытал, предварительных статей не писал, мыслей и теорий насчет убийства по убеждению не вынашивал.

Акт мести за погибшую невесту не сопровождается у Рахикайнена даже самой малой рефлексией, не то что истерикой: он лишь снял дорогие часы с руки убитого, вынул из его пиджака бумажник и сдал украденное в камеру хранения. Случайная девушка Ева (Айно Сеппо) – она как раз пришла помочь бизнесмену в подготовке к юбилейным торжествам – тоже ведет себя крайне странно: в полицию не сообщает, к убийце чувствует симпатию и уговаривает его совершить явку с повинной. Сыщики, заподозрившие бывшего студента в преступлении, начинают задавать ему коварные вопросы, и он постепенно теряет самообладание и решает донести на себя в полицию (хотя уже появился «Николка», готовый взять вину на себя).

Финские Раскольников, Соня, Порфирий Петрович, Свидригай-лов и все остальные копии не то что не дотягивают до оригиналов, но не будь у картины ее названия, скорее всего не были бы вообще опознаны таковыми. Но есть в картине нечто такое, что позволяет считать ее пусть не полноценной экранизацией, но интереснейшей интерпретацией.

…Тюрьма. Получивший срок финский убийца вызван из своей камеры на свидание: к нему пришла та самая девушка, свидетель убийства. Вот их диалог через барьер решеток.

«– Зачем ты пришла?

– Сказать тебе, что буду ждать.

– Восемь лет? Будешь ждать меня восемь лет? Я тебе признаюсь: неважно, кого я убил. Я убил вошь, и сам стал тварью дрожащей. Ведь число этих тварей постоянно, если только я не был этой тварью с самого начала, но это тоже не важно. Я хотел убить принцип, а не человека. Возможно, то, что я убил человека, это ошибка, и теперь все довольны. Все, в том числе и я.

– Нельзя так думать!

– Изоляция меня не пугает. Знаешь, почему? Потому что я всегда был один. Знаешь, что это значит? То, что я не хочу, чтобы ты меня ждала. Уходи и живи своей жизнью. Мы все рано или поздно умрем. А рая после этого не будет. Что-то другое, но не рай.

– Что ты такое говоришь?

– Пауки, или еще кто-нибудь. Откуда мне знать…»

Осужденный зовет охранника и просит увести его прочь от девушки, прочь от комнаты для свиданий. Он идет по длинному коридору к своей камере. Конец фильма.

Так был прочитан эпилог романа, такой вот прогноз будущего для героя-убийцы сделал финский режиссер: вместо раскаяния – самоутверждение в грехе; вместо воскрешения любовью – декларация одиночества; вместо надежды на спасение – видение пауков…

Кажется, ради этого эпилога и была снята картина.

Еще красноречивее в этом смысле американский психологический триллер режиссеров Тревиса Престона и Джеффа Кана «Потрясение» («Astonished», 1988), снятый в жанре «ассоциации» с романом «Преступление и наказание» и «отсылки» к его героине Соне Мармеладовой (Достоевский упомянут в титрах картины как «консультант по сюжету»). Некто Соня Иванова эмигрировала из Европы и живет в Нью-Йорке с гангстером-сутенером. Увидев, как ее сожитель избивает одну из проституток, она убивает его ножом, а заодно и случайную свидетельницу. Полиция, узнавшая о преступлении, добивается от Сони признания, но та ловко уворачивается от допросов и, не испытывая ни раскаяния, ни сожаления, бежит из США в Бразилию с местным певцом и счастливо живет с ним в Рио-де-Жанейро. Героиня (Лилиана Коморовска) будто воплощает намерение романного Сви-дригайлова помочь сбежать Раскольникову за границу и избегнуть наказания.

Спустя десятилетие, в 1998 году, появился еще один художественный полнометражный (87 мин.) американский фильм по роману Достоевского[493]. Его снял режиссер Джозеф Сарджент; сценаристом – наряду с Дэвидом Стивенсом – в титрах значился Федор Достоевский. Фабула романа использована здесь в форме краткого пересказа почти в полной мере, но вся картина построена как полицейский эксперимент следователя Порфирия Петровича (Бен Кингсли) над студентом-бунтарем Родионом Раскольниковым (Патрик Демпси).

…ПРОЛОГ. Санкт-Петербург, 1856 год. Из огромного как будто православного собора выходят самодержец Александр II в парадном мундире с супругой; их приветствует восторженная толпа – простолюдины, купцы, дворяне. Здесь же в толпе суетится некто в картузе и с револьвером. Как только Их Величества сели в карету и царский кортеж медленно двинулся, раздается выстрел – с лошади падает раненый офицер свиты, царь и царица пригнулись, но второго выстрела не случилось – стрелявшего скрутили полицейские. Здесь же рядом проходит митинг студентов в черных форменных тужурках; они держат плакаты «Свобода, равенство, братство», «Долой самодержавие» и выкрикивают лозунги: «Система должна умереть!». Вооруженные саблями конные казаки в черных черкесках хватают зачинщиков, и митинг разогнан.

Стрелявшего студента – им и оказывается Родион Раскольников – допрашивают в полиции.

«– Намеревались убить царя?

– Нет. Я не верю в анархию, я не верю во власть толпы. Она высмеяла меня, она не верит в мои идеи.

– Высмеяла вас? Ха-ха.

– Да, меня.

– Скажите нам, Родион Романович Раскольников, во что же вы верите?

– Я верю, что есть люди, которые рождены для великих дел, как Наполеон, Цезарь или Мухаммед.

– И вы один из них? Как Наполеон или Антихрист?

– Моя судьба помогать бедным, больным и страждущим. Я сделаю для них больше, чем общество.

– Тоже мне, святоша.

– Я же говорю: я не верю в анархию, во власть толпы. У нас должен быть лидер, сильный человек.

– Как вы?

– Может, и я. Вы не знаете, что я могу, на что я способен. Это несправедливо!»

Все это время за допросом наблюдает сквозь решетки некто, кто имеет право решать судьбы бунтарей-одиночек, Порфирий Петрович. «У него блестящая академическая успеваемость, – задумчиво произносит он. – Возможно, он еще посмеется последним. Отпустите его!»

Раскольникова отпускают, и наказание за покушение на жизнь императорской четы (но ведь был ранен офицер свиты!) – всего лишь исключение из университета на год. Выйдя из полицейского участка, Родион Романович дает наконец выход своему негодованию: «Вы только посмотрите на это, на это, на это, – он указывает приятелю Дмитрию Разумихину на нищих и убогих обитателей улицы. – Вся эта система продажна. Царь живет в роскоши и изобилии, а другие погибают от голода».

Итак, дело не в том, что город в американской картине – это якобы Петербург, а собор – это якобы православный собор. И не в том, что в 1856 году, когда короновался Александр II, на него не совершалось покушений. И даже не в том, что человека, стрелявшего в царя и ранившего офицера свиты, после допроса в полиции не отправляют на каторгу, а отпускают с незначительным поражением в правах. И также не в том, что ликующий народ на площади перед собором составляет не «чистая» публика, а бомжи, пьяницы, уродливые оборванцы, набожные кликуши, истово крестящиеся юродивые. Российскому зрителю хорошо известны подобные дешевые стереотипы многих западных экранизаций, а также грубое незнание русской истории и русской жизни времен Достоевского.

Дело в том, что донельзя искажен образ центрального персонажа. Его судьба поставлена с ног на голову: студент-бунтарь начинает с того, чем у Достоевского он скорее всего бы закончил – сначала стреляет в царя, а только потом, отпущенный на свободу, доказывает свою состоятельность убийством никчемной Алены Ивановны и сестры ее Лизаветы.

Дело также и в том, что Соня в картине (Жюли Дельпи) вполне сжилась с участью уличной женщины, и ей как бы даже нравится ее ремесло, так что когда к ней приходит Раскольников поговорить «по душам», она первым делом начинает раздеваться. «Нет, я не за этим», – смущенно поясняет Родя. При этом девушка истово молится на латыни, пьет водку большими глотками и щедро потчует гостя. «Если бы моя жизнь сложилась по-другому, и я не была бы шлюхой, я могла бы полюбить вас. Вы нежный и добрый». «Меня нельзя любить», – отвечает ей Родя.

Улицы киношного Петербурга застроены церквами и дощатыми сараями, на тротуарах не протолкнуться – везде попрошайки и проститутки, калеки и юродивые, здесь же выставлены столы, а на столах самовары, пьяный люд распевает песни под балалайку, а мутный Дмитрий Разумихин (Эдди Марсан) даже и танцует нечто вроде гопака. Все это должно, по-видимому, символизировать русский дух и русский мир.

Несостоявшийся цареубийца Раскольников в одной из бесед с Пор-фирием Петровичем – тот грамотно ведет игру на поражение, спрашивая у Родиона Романовича: «Может ли преступник быть спасен?» – горделиво утверждает: «Исключительный человек не нуждается в спасении».

На этой краеугольной мысли Раскольников стоит до самого конца. «Я бы пошла за вами на край света, если бы вы раскаялись», – говорит ему Соня. Но революционер Раскольников каяться не собирается. Понуждаемый Соней и выпитой вместе с ней водкой, он способен на признание в убийстве, но держится своего: «Я не жалею о содеянном и не позволю чувству вины взять верх».

ЭПИЛОГ. Сибирь. Раскольников на каторге. Конвойные им недовольны за то, что он мало и медленно работает, заключенные его травят, подозревают в шпионаже и как-то раз, напав вчетвером на одного, зверски, до полусмерти избивают. В бреду ему мерещится Соня в зеленом поле среди спелых подсолнухов. Очнувшись, он видит ее наяву.

«– Соня! Зачем вы…

– Молчите. Вы долго были без сознания. Я сказала вам, что пойду за вами на край света, если вы раскаетесь. И я сдержала свое слово.

– Уезжайте отсюда.

– Я сняла комнату в городе. И у меня есть работа здесь, в тюрьме. Я ухаживаю за больными. Мы больше никогда не расстанемся, любимый. Вы – мое искупление».

Она нежно целует его. Он молчит.

Звучит голос тюремного священника. «Давайте вознесем хвалу небесам в это пасхальное воскресенье за чудо, дарованное нам Всевышним. Это чудо воскрешения Господня, возрождения жизни, возрождения человечества. Кто мертв – родился заново, кто спал – пробудился ото сна навстречу новой жизни. Христос Воскресе!».

Заключенные, построившись для пасхальной службы, падают ниц и отвечают согласным: «Воистину Воскресе».

«Все грехи прощены», – заключает свою проповедь священник.

Соня простодушно принимает признание Раскольникова за раскаяние. Сама она нашла искупление в своем грехе, поехав за осужденным в Сибирь и внушив себе, что любит его.

Раскольникову «приписано» раскаяние как бы по умолчанию, на фоне коллективного пасхального настроения. Но сам он так и не сказал никогда, что сожалеет о содеянном, что отказался от своих идей, от своей исключительности, что нуждается в спасении и воскрешении. Едва очнувшись после долгого беспамятства, он был еще слишком болен и слаб, чтобы противиться принуждению быть как все.

Эпилог американского «Преступления и наказания» – едва ли не самая фальшивая нота этой грубой киноподелки.

Но зато какой контраст с американским фильмом представляет другая англоязычная двухсерийная картина (200 мин.) «Преступление и наказание» производства BBC Television Centre (Великобритания, 2002) режиссера Джулиана Джаррольда с блестяще одаренным Джоном Симмом, британским актером (в прессе его называют «неприлично талантливым») в роли Родиона Раскольникова[494]. С первых кадров он берет быка за рога: «Неужели я способен на это? Смогу ли я, смогу ли я, смогу ли я?» – спрашивает он себя, когда бежит в процентщице закладывать отцовские часы, чтобы разведать обстановку. Он живет на пределе искренности, пытаясь доказать себе, что да, сможет, дерзнет, и окажется, что и в самом деле сможет, способен, но сможет сделать что-то совсем не то. Ему, после совершения убийства, будут снится кошмары, будто он убивает старуху Алену Ивановну снова и снова, и будет в горячке шарахаться от этих снов, твердя, что убил злое и вредное насекомое, то есть убил правильно. На протяжении всей картины он будет доказывать себе, что виноват только в своей трусости и бездарности, в том, что не вынес даже первого шага, потерпел поражение. Он ни разу не вспомнит тот ужасающий момент, когда ему пришлось убить и Лизавету, не вовремя пришедшую сюда с тюком тряпья; умоляющим взглядом просила она пощады и в отчаянии подняла юбки, под которыми не было никакого белья, как бы надеясь откупиться от убийцы, предлагая ему единственное, что имела. Но в запале он не пощадил и ее.

Симм-Раскольников как никто сумел показать гибельный азарт убийцы, уже унюхавшего кровь, не умеющего остановиться и не владеющего собой. В душе убийцы бушует инстинкт самосохранения – он научится хитрить, изворачиваться, заметать следы. Он готов сдаться и донести на себя, поскольку о его преступлении узнал Свидригайлов и может сообщить в полицию. Но узнав, что Аркадий Иванович застрелился, раздраженно говорит Соне: «Зачем признаваться после смерти Свидригайлова? Не нужен мне больше твой крест!»

Он пойдет сдаваться в полицию, взятый в кольцо неопровержимых доказательств вины, под напором Сони и Порфирия. Но даже и под давлением Порфирия, который обещает смягчить наказание, если будет явка с повинной, Раскольников кричит: «Не надо мне вашей сбавки».

Как далеко это от глубокого сожаления в содеянном, от жалости к жертвам и искреннего раскаяния…

Фильм достоверен и сдержан в изображении Петербурга времен Достоевского – нет ни балалаек, ни фонтанов из водки, нет ни скопления уродов и уродств. Но зато как ощутима болезненная, мучительная, муторная атмосфера, сопровождаемая тревожной, надрывающей сердце музыкой, – в это пространство веришь как в подлинное, веришь и в то, что Раскольникову трудно и страшно.

Не побоялся режиссер BBC и Эпилога романа.

…Болотистая местность, лесоповал. Заключенные таскают тяжелые бревна, ступая по щиколотку в воду. Страшные, уродливые лица, лохмотья на плечах, почти беззвучная пантомима.

Появляется Соня (Лара Белмонт).

«– Ты бледна…

– Я болела, потому несколько недель не могла прийти.

– Я подумал, что ты одумалась и отказалась от затеи. Не сможешь ты семь лет так жить. Сможешь? Нашла себе работу?

– В городе очень мало белошвеек и почти нет модисток.

– Так ты стала необходимой?

– Для тех, кому нужны шляпки.

– Не только для них…»

Раскольников осторожно касается ладони девушки.

Молодые люди сидят рядом у воды спиной к зрителям и беседуют. Их лиц не видно. Всё в их жизни может повернуться и так, и эдак. Без гарантий, без страховки, без показных молебнов и скороспелых «обновлений». Финал открытый, максимально точный и честный.

VII

В совместном проекте США, России и Польши экранизация-адаптация «Преступления и наказания» (2002, 117 мин.)[495] израильского режиссера и продюсера компании Cannon Films Менахема Голана, где сценаристом в титрах значится он и Федор Достоевский, перенесена из середины XIX века в конец 80-х – начало 90-х ХХ столетия. Изменению подверглось не только время действия, но и его территория: вместо жаркого июльского Петербурга мы видим заснеженную Москву (видимо, по причине того, что теперь она столица Государства Российского). Режиссер, известный картинами в жанре научной фантастики, снял постперестроечную Москву как город болезненных контрастов: виды Кремля, сталинских высоток, мавзолея Ленина и смены военного караула возле него чередуются с грязными, запущенными коммуналками, их убогим бытом и нищим населением.

Картина свидетельствует: ничего не изменилось в России Достоевского за сто тридцать лет, разве что стало еще хуже. Родион Раскольников (здесь он бывший студент юридического факультета Московского университета, приехавший в столицу из российской провинции и ныне оставивший учебу), как ему и положено по сюжету романа, страдает от нищеты и социальной несправедливости. В мечтах своих он вынашивает план истребления жадной старухи-процентщицы – только теперь это уже не комплекс Наполеона; ныне его кумир – немецкий философ Фридрих Ницше, чей портрет в рамке висит на стене обшарпанной съемной комнаты в окружении обрывков грязных обоев. Родион Романович (Криспин Гловер) истеричен, фанатичен и за год до событий написал взрывоопасную статью под названием «Высшее существо», которую опубликовал в «Вестнике Московского университета»: ее читают родные и близкие, не всегда понимая, о чем же здесь идет речь. Экземпляр «Вестника» находится здесь же, в комнате Роди, его листают, изучают…

Но поразительно, что товарищ Роди, Дмитрий Разумихин, тоже студент (Мэтт Сервитто), из точки уже прожитой после Достоевского истории России воспринимает идею об «особенных людях», которые имеют право на преступление и даже на убийство, как очень знакомую: это ведь рифма к строкам песни «Германия превыше всего» – символу нацистской идеологии Третьего рейха, всемирно известному с момента прихода Гитлера к власти. «Übermensch» (сверхчеловек), – произносит Разумихин ключевое слово, кивая на портрет Ницше. Люди второй половины ХХ века, послевоенное поколение, понимают, что от идеи особенных людей до идеи особенных наций один короткий шаг. («Претенциозное эссе, – скажет о статье Раскольникова следователь Порфирий Петрович; здесь он фигурирует как полковник Министерства внутренних дел П. П. Иванов (Джон Хёрт). – Юноша напрашивается на неприятности».)

Мать Родиона Романовича, Пульхерия Александровна Раскольникова (Ванесса Рэдгрэйв), представленная здесь почему-то как «утонченная дама с Украины», трижды прочтет статью сына и поймет только одно: ее Родя – великий мыслитель, он будет ярчайшим светилом интеллигенции и деятелем государственного масштаба. В отличие от литературного первоисточника, где Пульхерия Александровна повреждается рассудком еще до судебного процесса, в картине Голана она выступает на суде в защиту сына и рассказывает трогательные истории из его детства.

Нищета и несчастья Катерины Ивановны Мармеладовой (Марго Киддер) усугублены: у нее не трое, как в романе, а пятеро голодных детей одного роста, она страшится даже думать об их будущем, видя вечно пьяным своего мужа; ей приходится рассчитывать только на Соню, с которой она, мачеха, постоянно дерется и ругается. Соня, пышноволосая длинноногая шикарно одетая блондинка (Эвиталь Дикер), совсем не тяготится своим занятием; ее клиенты – серьезные люди из мира бизнеса и криминала. Один из них, Петр Петрович Лужин (Ричард Линч), жених Дуни Раскольниковой (Софи Уорд), фигурирует как богатейший промышленник России; он встречается с Соней в дорогих отелях и в своем офисе, куда однажды к нему пришел Родион Романович и все понял про своего будущего зятя. («Приходится как-то выживать», – объясняет Соня Роде, хотя уровень ее выживания, судя по шикарному костюму и привычкам, очень даже завидный.) Фабрикант Лужин в буквальном смысле слова и в точных цифрах хочет купить Дуню, пообещав ее матери три миллиона рублей за сводничество (цифра не должна пугать своей огромностью – в стране инфляция). Пульхерия Александровна, державшая договор в тайне, смущается, когда цифра выплывает наружу, но смущается недолго – дело обычное, Дуня даже не обиделась на мать, ибо «утонченная дама» не может смириться с нищетой.

Подобных искажений, перекосов и киноляпов в картине столько, что всё не перечислить (ну, скажем, взятые у процентщицы вещи Родя зарывает в тающий снежный сугроб). Есть и более существенные изъяны: в картине вовсе не нашлось места для Свидригайлова – почему-то не понадобились ни он сам, участник важнейшего сюжета с Родей и Дуней, ни его деньги на сирот Мармеладовых, на перемену участи Сони, на ее дорожные расходы в Сибирь. Судя по такому режиссерскому решению, Соня мыслится как успешная в своей профессии дама, которая не нуждается в покровителе и его помощи.

Но самые интересные повороты экранизации-адаптации связаны с тем, как обставлены диалоги Родиона Романовича и полковника МВД П. П. Иванова. Один из них – весьма и весьма пикантный – происходит в одной из московских бань (Сандуны?); крупные чины МВД сидят в парилке, потом плещутся в бассейне, курят сигареты и запивают беседу шампанским (иные водкой); сюда же для профилактических внушений приглашены Раскольников с Разумихиным, и они тоже не чураются банных наслаждений и выпивки.

Вторая беседа происходит в милицейской конторе под портретом Ленина. Но самая впечатляющая – третья: та, где П. П. Иванов, придя на квартиру Раскольникова, объявляет ему, что доподлинно знает, кто убийца старухи-процентщицы и сестры ее Лизаветы: «Вы убийца! Вы и только вы».

Из душной комнаты Роди они выходят на улицы Москвы, идут по Большому каменному мосту, и Порфирий Петрович приводит подозреваемого к Кремлевской стене, где начинает склонять его к чистосердечному признанию.

«Не пренебрегайте жизнью. Каждый день – это сокровище. А Сибирь – это долгая смерть. Как можно не хотеть жить? Вы молоды, у вас все впереди. Если признаетесь, получите мало, обещаю. Признаетесь – освободитесь от своего личного ада. Боритесь за жизнь, юноша, не сдавайтесь».

Раскольников ему не верит: «Вы не знаете, что это я их убил. Вы не знаете, какой будет приговор». Но полковник настаивает: «Убили вы, я это знаю. Но вы не злодей. Вам есть, ради чего жить».

У мавзолея Ленина смена караула. Порфирий Петрович идет с Раскольниковым вдоль захоронений рядом с Кремлевской стеной и останавливается у одного из них.

«Вы знаете, кто здесь лежит? – полковник указывает на бюст Сталина. – Его деяния в миллион раз хуже ваших. Он так и никогда не раскаялся, не принял наказания, не обрел новую жизнь и искупление. А вам повезло. Посмотрите вокруг: Бог был изгнан отсюда более чем на 70 лет. Человек, здесь похороненный, ненавидел Бога. Он не давал своему народу прийти к Богу за милостью или прощением. Первый шаг на пути к прощению – отдать себя во власть правосудия. Вы не превыше закона. Вы не сверхчеловек. Вы не верите, но Бог вам поможет. Принятие наказания и делает из вас сверхчеловека. Уметь принять себя – это и есть быть сверхчеловеком… Подумайте, друг мой. Страдание очищает душу».

В монологе Порфирия Петровича, которого нет и не могло быть в романе, важно подчеркнуть два места.

Во-первых, есть злодеи, масштаб деяний которых поражает всякое воображение и не идет ни в какое сравнение с тем, что совершил Раскольников. Кроме того, такие злодеи – вечные персонажи мировой истории и не исчерпываются древностью. Парадоксально подтверждается правота рассуждений Родиона Романовича о том, что законодатели и установители человечества, начиная с древнейших, – Ликург Спартанский, Солон Афинский, Наполеон Бонапарт «и так далее, все до единого были преступники» (6; 200) и не останавливались перед кровью, если только кровь могла им помочь. Таким образом, в список Раскольникова Порфирий Петрович, персонаж современной экранизации, уверенно добавляет нераскаявшегося злодея Сталина, который точно подходит под категорию «особенно страшных кровопроливцев» (Там же). И самое главное: памятник злодею установлен в некрополе для особо выдающихся государственных деятелей, и это значит, что злодей, если воспользоваться термином Раскольникова, – «господин будущего» (Там же). Преступления гигантских масштабов преступника прославляют, может, даже в веках, а преступления микроскопические, с жертвами малыми и ничтожными, его только позорят, и тут уже вступает в действие закон.

Второй пункт монолога полковника – вопрос о раскаянии. Отдать себя во власть правосудия, признать свою вину – это только первый шаг на пути к прощению. Арест, суд, тюрьма, каторжные работы – далеко не эквивалент раскаяния, которое требует огромной духовной работы, отказа от убеждений, приведших к преступлению, суда над собой, сожаления о содеянном и жалости к жертвам. Только в этом случае можно надеяться на обновление и воскрешение.

Как обстоит дело с таким раскаянием Раскольникова в картине Голана?

Можно сказать, что здесь – вариант сильно облегченный. Монолог полковника впечатлил собеседника далеко не сразу – сначала Родя дерзко ответил, что слушал речь «из одного любопытства». Сдавшись правосудию, выступал на суде, «все больше и больше себя обвиняя», так что суд решил, что преступление было совершено в приступе помешательства. Порфирий Петрович честно признался, что выполнил обещание, данное Родиону, и «вмешался в дело, чтобы удостовериться, что все пройдет гладко, и лично передал судье небольшой подарок» (в фильме есть красноречивая сцена: следователь и судья идут по аллее парка и первый передает второму плотный красный конверт с «подарком»). Суд оглашает вердикт – «семь лет на вольном поселении с трудовыми работами». «Приговор был намного мягче, чем можно было ожидать за такое преступление».

Соня, как и ожидалось, поехала за Раскольниковым, устроилась на работу в тюремном лазарете, ухаживала за ним и смиренно ждала, пока он смягчится к ней, поймет и оценит ее чувства. Ждать ей пришлось едва ли не весь срок, но под конец лед тронулся: «Однажды воскресным утром, проспав почти сутки, Раскольников проснулся. Он стоял у окна и чудесным образом увидел Соню, стоявшую у своего домика, которая как бы чего-то ждала. Он почувствовал себя странно оживленным. Неужели это начало его выздоровления? Что-то пронзило в этот момент его сердце, и он вздрогнул».

В Эпилоге фильма звучит закадровый голос: «Раскольникову было 29 лет, когда его выпустили из тюрьмы. Как видим, жизнь дает шанс даже самым отъявленным преступникам. В Библии сказано, что тот, кто расплатился за свои грехи, чище того, кто не грешил вовсе».

Однако отсидеть в трудовом лагере положенный срок в ожесточении и неприязни ко всему миру и только под конец понять, что на воле есть верная и любящая женщина, – это еще не значит расплатиться со смертным грехом, «вопиющим к небу об отмщении за него», как такой грех традиционно называется; ведь речь идет об умышленном человекоубийстве, да еще совершенном по умственной теории и того более – «по совести».

Скостить Раскольникову срок помогло ходатайство Порфирия Петровича и его взятка судье. Но никакая взятка и никакое ходатайство не смогут облегчить совесть и память преступника, даже и отбывшего наказание, если не случилось у него подлинного раскаяния.

Фильм легко освобождает Раскольникова от настоящей расплаты, остановившись на этапе первого шага. Ссылка на Библию в таком случае беспомощно повисает.

…Черно-белую бразильскую драму «Нина» (режиссер Эйтор Далия, 2004, 84 мин.)[496] не без основания считают вольной экранизацией «Преступления и наказания» в готическом стиле. Молодой художнице-граффитчице (Гута Штрессер), которая подрабатывает официанткой в закусочной одного из бедных кварталов Рио-де-Жанейро, по ночам снятся и мерещатся страшные сцены, уродливые лица, окровавленные ножи и топоры. Свои жуткие фантазии она превращает в мрачные комиксы, переносит их на бумагу и постепенно сама теряет ощущение реальности.

Нина не чурается вечеринок с наркотиками, крепкими напитками и случайными одноразовыми связями, которые не оставляют в ее сознании никакого впечатления. Мир вокруг нее чудовищен и несправедлив, от хронического безденежья она часто голодает. Отвратительная, безобразная старуха Элалия (Мириан Муниз), у которой девушка снимает комнату, издевается над Ниной и грозится выгнать ее на улицу за неуплату. Тяжелая мутная жизнь, мрачная комната, гнетущая атмосфера, беспросветное одиночество и отчаяние приводят девушку, которая к тому же безрассудно бросила работу, к мыслям об убийстве мерзкой старухи.

Кошмарные видения одолевают Нину столь сильно, что путаются с действительностью. Ей чудится, будто она и в самом деле надела на голову донны Элалии полиэтиленовый пакет и сцепила его руками у горла старухи, пока та не задохнулась. Но поскольку мертвое тело продолжает хрипеть и кашлять, Нине чудится, что она еще и приложилась к нему топором.

На каком-то этапе картина, как и ее героиня, настолько теряют связь с реальностью, что даже зрителя вводят в заблуждение: девушка бегает от преследователей – полиции, соседей, соглядатаев – полагая, что она убийца. Это впечатление держится до тех пор, пока вменяемый пожилой доктор, много лет лечивший Элалию, не сообщит полиции, что причина ее смерти – сердечная недостаточность, заболевание, которым его пациентка страдала давно. Тогда-то и становится ясно, что девушка давно, а теперь и окончательно повредилась рассудком.

Третьим сценаристом, помимо Маркаля Акино и Эйтора Далии, стоит Федор Достоевский: то есть отсылка к русскому писателю и его роману сделана нарочито и осознанно. В Прологе картины проникновенный закадровый женский голос произносит монолог; это как бы эпиграф к картине.

«У меня есть теория, что люди делятся на две категории – обычные и необычные. Обычные люди всегда правильные, они живут в смирении, и их это устраивает. Необычные всегда создают что-то новое и разрушают старые законы и догматы. Первые принимают жизнь, какая она есть, вторые – меняют этот мир. Иногда они идут на убийство».

Монолог невидимки из бразильской картины – краткий пересказ статьи Раскольникова, которую, как мы помним, он излагает перед приятелем и следователем. Но какое отношение «теория» из фильма имеет к его героине, которая кроме мрачных граффити и комиксов в альбоме ничего нового не создает, старых законов не разрушает, мир не меняет и на убийство не идет, ибо давно невменяема и убийство ей только чудится, совершенно неясно. Какие счеты можно предъявить наркоманке, живущей в страхе и одиночестве и к тому же погрузившейся в мрак клинического безумия? Нина не подвластна ни правосудию, ни моральному кодексу, ни религиозной догме. Она обитает внутри своего сумасшествия. Сколько бы аллюзий из романа Достоевского ни использовать (а здесь и девушка-сумасбродка, и ее подруги-проститутки, и мерзкая жадная старуха, и ножи с топорами, и лошадка, над которой с громким хохотом издеваются богатые господа, дергая ее за поводья, привязанные к шее, ногам, хвосту), к проблематике «Преступления и наказания» картина имеет очень слабое отношение.

«Человек, сказавший “лучше быть везучим, чем хорошим”, зрит в корень жизни. Люди бояться признаться, как много в их жизни зависит от везения. Страшно подумать, сколько всего мы не в состоянии контролировать. В матче бывают моменты, когда мяч касается верха сетки и через доли секунды он упадет или вперед, или назад. Если повезет, он упадет вперед, и ты выигрываешь. А может нет – и ты проигрываешь».

Британский драматический триллер Вуди Аллена «Мачт поинт» (2005, 124 мин.)[497] открывается закадровым голосом главного героя, бывшего теннисиста-профессионала, Кристофера Уилтона (Джонатан Рис-Майерс), а ныне тренера по теннису в спортивном клубе для английской аристократии. Бедный парень из Ирландии, приехавший в Лондон на поиски лучшей жизни, «хочет что-нибудь сделать со своей жизнью, что-нибудь особенное, внести вклад». Ему крупно повезет – он познакомится с семейством богатых и влиятельных людей, подружится с сыном и дочерью хозяина дома и вскоре женится на девушке: родители, видя, как сильно их дочь Хлоя (Эмили Мортимер) влюблена в ирландца, одобрят этот брак и начнут двигать зятя по карьерной лестнице в высшем британском обществе.

«Матч поинт» – это еще и теннисный термин, означающий положение игрока, когда ему до победы не хватает одного мяча. Ударяясь о верхний край сетки, мяч подпрыгивает вертикально вверх – и все время падает так, как надо – теннисисту сказочно везет. Он получает престижную работу с хорошей зарплатой, положение в бизнес-сообществе, милую покладистую жену, полную разных благ обеспеченную жизнь. Везение – вот краеугольный камень картины; философия и практика жизни ее героев.

Размеренная, благополучная жизнь героя протекает на фоне прекрасной музыки: многие сцены фильма сопровождаются ариями из опер Верди, Доницетти, Бизе, Россини, а оперу герой-везунчик очень любит. Не чужд он и книг – и читает не что попало, а, например, «Преступление и наказание» – зрители видят в его руках издание русского романа в популярной серии «Pingvin Classics», а также «Кембриджский справочник по Достоевскому». «На днях у нас был очень занятный разговор о Достоевском», – сообщает хозяин дома своей дочери, желая подчеркнуть, что бывший спортсмен не чужд интеллектуальных запросов.

Однако при чем тут Достоевский? «Преступление и наказание» – роман вовсе не о способах достижения успеха, не о везении, не о богатых и успешных.

Дело в том, что всем и всегда везти не может. Везение одних происходит, как правило, за счет невезения других: мячик в игре всего один, и падает он только на одну сторону. Криса Уилтона сразила роковая страсть, наваждение – и не к кому-то извне, со стороны, а к невесте брата Хлои Тома (Мэттью Гуд). Нола (Скарлетт Йохансон) – американка из малообеспеченных, начинающая актриса, ходит показываться в лондонские театры и киностудии, но безуспешно. Хотя она сексуальна, притягивает мужчин как магнит, и Крис одержим страстью к ней, ей не везет. Отношения с Томом разладились, он встретил другую девушку, которая понравилась родителям, и Нола остается во власти женатого любовника. Но и с ним ей не повезло – он не намерен рушить ради нее свою семейную жизнь и карьеру; а когда Нола сообщила, что беременна, и начала давить на него, требуя порвать с Хлоей, то и вовсе обрекла себя на смерть.

Ему кажется, что он задумал идеальное убийство: нужно проникнуть с охотничьим ружьем тестя в квартиру к пожилой соседке Нолы и убить ее, затем разбросать по комнате вещи, похитить деньги, драгоценности и лекарства, чтобы все выглядело, как ограбление, дождаться Нолы и выстрелить в нее: убийство девушки должно выглядеть как расправа со случайным свидетелем. Крису удается остаться незамеченным и выбросить похищенные вещи в реку. Но и тут ему будет сопутствовать везение: обручальное кольцо убитой соседки с ее именем, ударившись о перила ограждения, упадет не в воду, а останется лежать на набережной: кольцо подберет наркоман, которого вскоре застрелят в бандитской разборке и в кармане которого оно будет найдено.

Полиция хотя и подозревает Криса (Нола, оказывается, вела дневник и писала об их свиданиях), не слишком усердствует в следствии: не узнала, что Нола была беременна, не установила, что отец будущего ребенка – Крис Уилтон, не опросила соседей и подруг Нолы, не провела обыск в доме Криса и его тестя (там и было бы найдено искомое ружье). Кольцо стало тем самым мячиком, который упал вперед и закрыл убийцу от правосудия.

Что это: непонятный сценарный провал или художественное решение режиссера – дать герою уйти от возмездия и не пустить полицию по его очевидным и отчетливым следам? Но ведь в этой картине режиссер и сценарист выступают в одном лице…

Преступление состоялось. Если не считать слов о мячике, герой решает свои проблемы просто, без всякой «теории»: ружье и два патрона. Бедному парню из Ирландии, который хочет сделать в жизни что-то особенное, годятся все средства. Главное – удача. Жертвы – основная и побочная – поменялись местами. Полиция сбита с толку. Порфирия Петровича, настойчивого, неподкупного, проницательного, среди полицейских не оказалось. Свалив двойное (на самом деле тройное!) убийство на наркомана, следователи (даже тот, что подогадливее) успокоились: дело будет считаться раскрытым.

Зачем в начале своего поприща Уилтон читает «Преступление и наказание»? Чтобы научиться у русского героя выбирать женщину и судьбу? Чтобы узнать способ, как бороться с житейскими неприятностями и препятствиями? Чтобы усвоить урок Раскольникова и не мучиться так, как он?

Нельзя сказать, что Крис, совершив убийство недавно еще страстно любимой женщины, остался совсем безучастным и полностью спокойным. Он и плакал, и мучился, и страдал – короткое время. Однажды даже ему явились его жертвы.

«Нола: – Крис?

Крис: – Нола? Это было непросто. Но когда пришло время, я смог нажать на курок. Никогда не знаешь, кто твой близкий человек, пока не наступит кризис. Хочешь запихнуть вину подальше под ковер и жить, как будто ничего не случилось. Приходится. Иначе она тебя сгубит.

Нола. – А как же я? Как же соседка?

Соседка. – Я не имела никакого отношения к этому жуткому роману. Меня можно было запросто убить как невинного свидетеля?

Крис. – Иногда невинных убивают, чтобы проложить путь к более грандиозному плану. Вы были косвенным ущербом.

Соседка. – Как и твой собственный ребенок?

Крис. – Софокл сказал: величайшее первое благо – совсем не рождаться.

Нола. – Готовься заплатить, Крис. Твои действия были неуклюжими, с массой изъянов. Как будто кто-то хотел, чтобы его разоблачили.

Крис. – Было бы уместно, чтобы меня арестовали и наказали. Было бы хотя бы малое подтверждение существования справедливости. Малая доля надежды на существование смысла».

Поразительно циничный разговор убийцы с призраками жертв – это, по сути дела, его внутренний монолог. Здесь нет ни жалости к жертвам (бывшей любимой женщине и собственному еще не рожденному ребенку), ни сожаления о своем ужасном преступлении. Ничего личного – одна житейская необходимость и «путь к грандиозным планам»: остаться на коне и двинуться дальше. Убийство Нолы – вина, спрятанная под ковер, убийство соседки – косвенный ущерб, для ребенка, по Софоклу, лучше и не рождаться. Мысль о том, что вообще-то ради справедливости можно самому пойти в полицию и сознаться, в голову не приходит. Кажется, что и не придет. Убийца, которому всегда везет, уходит и от правосудия, и от наказания, и от терзаний совести, не говоря уже о раскаянии. В этом финале – герой и его идеология предстают во всей своей безобразной наготе. Вряд ли стоит надеяться на торжество справедливости при виде его невеселой физиономии, когда Хлоя вернулась из роддома с их новорожденным сыном: семья счастлива, дядя младенца Том произносит ключевое напутствие племяннику: «Главное, чтобы ему везло». Шампанское, радостный смех, идиллия. Конец фильма.

Испытает ли когда-нибудь убийца Уилтон муки совести, превратится ли когда-нибудь его жизнь в нравственный ад, – все это остается за кадром. Мяч завис над сеткой и пока не перевалился назад.

VIII

В 2007 году постановщик ментовских стрелялок («Хроники убойного отдела», «Улицы разбитых фонарей») и русской «бондианы» («Агент национальной безопасности») Дмитрий Светозаров преподнес любителям классики новое «Преступление и наказание»[498]. К немалому смущению зрителей выяснилось, что сама по себе классика при перенесении ее на телеэкран отнюдь не гарантирует успеха. Как рентген, она высвечивает цели экранизаторов, меру их таланта, а также ту истину, что срастание с художественным примитивом никому не идет на пользу. Классический текст, у которого, за давностью лет, нет от кино охранной грамоты, держит глухую оборону.

Так, задолго до телепоказа «Преступления и наказания» авторами фильма было сделано немало заявлений об аутентичности «их Достоевского», о принципиальном отказе от собственных трактовок и решении следовать каждой букве великого романа. Из многочисленных интервью режиссера любознательный зритель мог узнать, каких усилий стоили им погоня за правдоподобием в каждой мелочи, установка на максимальную достоверность каждого кадра. Раздобыть древние, тяжелые, как кандалы, башмаки для Раскольникова. Найти полицейские полушпаги для эпизодических персонажей. Изготовить резиновые манекены старухи-процентщицы Алены Ивановны, о голову которой дубль за дублем герой будет разбивать топоры, и не бутафорские, а настоящие (точный слепок сделали с экспоната, находящегося в питерском музее Достоевского). Запастись тазиками с краской, имитирующей кровь разного цвета, и наблюдать, каким оттенком она потечет по гуммозной голове. Отыскать в Петербурге заветный островок – кусок улицы с булыжной мостовой и отсутствием примет цивилизации XXI века. Воссоздать шумовую атмосферу эпохи – без гудков машин и трамваев, звуков современной музыки, зато со звоном колоколов, цоканьем пролеток, трескотней экипажей, пением шарманок. И, наконец, пресловутые мухи (о них успели написать, кажется, больше, чем о главных персонажах картины): искусственно выведенные насекомые, впавшие в спячку (фильм снимали осенью), в специальных контейнерах привозились на съемочную площадку, запускались в кадр и взбадривались вентиляторами. И только диаметр водосточных труб, сокрушались продюсеры сериала, не соответствовал реальности: при Достоевском они были узкими, и менять их было никак невозможно.

Несмотря, однако, на значительные средства и силы, пошедшие на трехмесячную подготовительную работу, невзирая на «неслыханно долгий» по нынешним временам съемочный период (восемь серий за четыре месяца, то есть две недели на серию), фильм почему-то не впускал в себя, держал в стороне, не захватывал и не впечатлял. Напротив, раздражал и отталкивал. Главное, никак не удавалось узнать, опознать Раскольникова в этом невысоком худом юноше с нарочито экзотическим (римским? греческим?) профилем (Владимир Кошевой). Нет, одет он был правильно, как надо: грубые башмаки, старые лохмотья и та самая шляпа – «высокая, круглая, циммермановская, но вся уже изношенная, совсем рыжая, вся в дырах и пятнах, без полей и самым безобразнейшим углом заломившаяся на сторону» (6; 7). Потом стал понятен замысел режиссера. «Раскольников, – разъяснял в печати Светозаров, – ведь не русская, а целиком заемная фигура. Федор Михайлович находился под огромным влиянием французских романтиков – от Шатобриана до Виктора Гюго. В каком-то смысле Раскольников – это русский Жюльен Сорель. У Кошевого абсолютно европейское лицо. И это очень важно. Заемные идеи должен воплощать нерусский персонаж»[499].

Итак, новая экранизация «Преступления и наказания», дотошно воспроизводя антураж старого Петербурга, демонстрируя правдоподобие деталей, проигнорировала главное – то, чем отличается русский Раскольников от европейских растиньяков, искателей карьеры, богатства, положения в обществе. Уже на титрах фильма хор поет текст из монолога Раскольникова: «Кто много посмеет, тот и прав. Тот над ними и властелин». С этой неподвижной идеей сериальный Родион Романович и существует от первой до последней сцены. И дело здесь вовсе не только в эпилоге, пять страниц которого авторы фильма просто отказались читать, поставив финальную точку в том месте, где Родя все еще упорствует, где его ожесточенная совесть не находит «никакой особенно ужасной вины в его прошедшем, кроме разве простого промаху» (6; 417). Он и на каторге пытается разобраться в себе и в своем «поступке»: «“Ну чем мой поступок кажется им так безобразен? – говорил он себе. – Тем, что он – злодеяние? Что значит слово “злодеяние”? Совесть моя спокойна. Конечно, сделано уголовное преступление; конечно, нарушена буква закона и пролита кровь, ну и возьмите за букву закона мою голову… и довольно! Конечно, в таком случае даже многие благодетели человечества, не наследовавшие власти, а сами ее захватившие, должны бы были быть казнены при самых первых своих шагах. Но те люди вынесли свои шаги, и потому они правы, а я не вынес и, стало быть, я не имел права разрешить себе этот шаг”. Вот в чем одном признавал он свое преступление: только в том, что не вынес его и сделал явку с повинною. Он страдал тоже от мысли: зачем он тогда себя не убил? Зачем он стоял тогда над рекой и предпочел явку с повинною?» (6; 417–418).

Но дальше-то в романе идут те самые роковые пять страниц, в истинность и спасительность которых авторы фильма отказались верить. «Эпилог, – полагали они, – написан другим слогом, видно, что это было сделано впопыхах. Достоевский же писал на заказ, и, видимо, срок подходил к концу. Иначе как объяснить эпилог на нескольких страничках для такого большого романа»[500]. Поразительное дело: те самые авторы, которых Достоевский утомлял размерами своих романов («Федор Михайлович, как и большинство писателей его эпохи, страдал многословием. Мы сделали героев более лаконичными и практически сохранили все эпизоды и сюжетные линии романа», – жаловался Д. Светозаров на страницах газет[501]), забраковали эпилог «Преступления и наказания» как раз за его краткость!

Вопрос, почему кинематограф – искусство XX и XXI века – не хочет верить последним страницам романного эпилога, где Достоевский побуждает (заставляет?) героя-убийцу осознать глубокую ложь своих убеждений, сочиняет для него сон о неслыханно страшной моровой язве, охватившей человечество, и как будто толкает его на путь раскаяния, – это вопрос вопросов. Замысел романа, где Раскольников будет «принужден сам на себя донести… чтобы хотя погибнуть в каторге, но примкнуть опять к людям» (28, кн. 2; 137), был целиком выполнен в романе, но формальное признание в преступлении вовсе не есть истинное раскаяние и горькое сожаление о содеянном. Чистосердечное признание (у Раскольникова оно отнюдь не было чистосердечным и случилось «из-под палки») вовсе не равно чистосердечному раскаянию. Родя, когда кровь уже была пролита, тяжело переживал разрыв с родными и был наказан каторжными работами.

Но как же раскаяние? Действительно ли оно всего лишь «выдумка советского литературоведения»[502], как теперь это пытаются доказать поклонники сериала?

Многое перекошено в сериальном «Преступлении и наказании». Могучий красавец Свидригайлов (Александр Балуев), загримированный под Тургенева, почему-то сориентирован на «мучимого безверием» Достоевского. Но ведь Федора Михайловича, по его собственному признанию, «Бог мучил», а не его вечный антагонист… И вот Свидригайлов, духовно соединенный с Достоевским, предстает в картине романтическим героем, застрелившимся по причине любовного фиаско. Почему бы Дуняше и не полюбить этакого славного богатого барина, который облагодетельствовал сирот Мармеладовых и готов был помочь Роде бежать за границу? Почему бы такому Роде и не сбежать? У Достоевского же про бестиального Аркадия Ивановича в черновых материалах сказано: «Свидригайлов знает за собой таинственные ужасы, которых никому не рассказывает, но в которых проговаривается фактами: это судорожных, звериных потребностей терзать и убивать. Холоднострастен. Зверь. Тигр» (7; 164).

Конечно, каждый может относиться к центральной идее экранизируемого классического текста в соответствии со своими убеждениями. Но, заявляя, что «православие Достоевский себе придумал, потому что стоял перед свидригайловской пустотой» (цитирую фрагмент из интервью Светозарова[503]), режиссер радикально расходится с сутью романа. Брутальный убийца-неудачник, обозленный на весь белый свет, каким в фильме явлен Раскольников, так ничего и не понявший в тайне своего «первого шага», – слишком зауряден, чтобы на полтора столетия застрять в мировой литературе и на столетие пленить кинематограф. Такие убийцы, имя которым – легион, ничего не говорят ни уму, ни сердцу. Зря на такого Раскольникова тратит силы талантливый следователь-психолог (Андрей Панин) – его монологи обращены не по адресу, зря старается угодить товарищу вдохновенный Разумихин (Сергей Перегудов), зря колотится бедная Соня (Полина Филоненко) – что делать ей с Родей, который, выйдя с каторги, будет твердить прежнее: дурак был, что сознался? Или, потворствуя новым веяниям, она тоже заявит: дура была, что толкнула его принести в полицию повинную голову? Но кто знает, как на самом деле они поведут себя, когда каторга закончится? Финал романа открыт всем ветрам…

Почему авторы, увлеченные поиском аутентичных пуговиц, не увидели другого Раскольникова и другую историю? Может быть, потому, что Раскольников-Кошевой, лишенный нравственных рефлексий, одержимый одной лишь злобой, не способный ужаснуться содеянному, предвосхищает Петрушу Верховенского? А тот – тот уже играючи превратит тезис о крови по совести в принцип крови по политическому расчету и сделает из греха разделенного злодейства универсальный политический клейстер, который и соединит на время (только на время!) участников бесовского подполья.

ХХ век явил такие опыты нераскаянных массовых убийств, совершенных революционерами, террористами, борцами за самое разное «правое дело», что теоретическая и практическая способность убийц раскаяться приобрела неслыханную и небывалую проблематичность. Революционеры не каются, не ведают сожалений о содеянном, не знают жалости к своим жертвам, которые в их борьбе – щепки, мусор, двуногие твари. Кино как искусство ХХ века, быть может, первым зорко разглядело, что представляют собой убийцы по убеждению, и первым поняло, что они не ведают покаяния, ибо причисляют себя к разряду супергероев.

Стоит вспомнить в этой связи реалии спектакля Театра на Таганке в постановке Ю. П. Любимова (1979, автор инсценировки – Ю. Ф. Карякин). Тогдашний критик писал: «Спектакль строится как обвинительное заключение не столько по делу убийцы Раскольникова, сколько по существу его “проклятой мечты”… Маниакальная идея – предана публичному суду. Факт преступления указан и объявлен с самого начала, затем одно за другим отметаются все якобы смягчающие вину обстоятельства. Сострадание к Раскольникову в пределы спектакля проникнуть не может, даже тени симпатии к нему тут не возникает, а “пробудившаяся совесть” убийцы поставлена под вопрос и объявлена недостойной внимания. Режиссер сосредоточен на другом: на том, как самоутверждается и мечется в поисках аргументов идеология, согласно которой убийство – необходимо, преступление – разрешено. Сорвать все словесные покровы, такую идеологию драпирующие, высмеять любые ссылки на “русскую романтическую натуру”, будто бы заслуживающую – и после крови, и после убийства! – снисхождения или уважения, – вот нескрываемая цель Любимова, цель, к которой он идет напролом»[504].

В фойе театра, как помнится, была вынесена школьная парта, на которой грудой лежали настоящие школьные сочинения, собранные в московских школах (документ!). Ученики, авторы сочинений, Раскольниковым восхищались как романтическим героем. Для целей спектакля этот прискорбный факт был использован исчерпывающе. Когда в финале Родя (Александр Трофимов) зажигал свечи в руках убитых им женщин – их муляжные манекены пребывали тут же на сцене все время спектакля – появлялся Свидригайлов (Владимир Высоцкий) и свечи задувал, давая понять, что прощения не будет. Затем он выходил в центр сцены и громко восклицал: «Молодец Раскольников, что старуху убил. Жаль, что попался». И через паузу объяснял: «Из школьного сочинения».

Любимов избежал в своем спектакле и оправдания Раскольникова и снисхождения к нему. Он увидел его не сверхчеловеком, а недочеловеком. Театр на Таганке «не обещал ему искупления вины, не придавал значения проблескам пробудившейся совести, не предвидел раскаяния»[505].

…В 2012 году кинокомпания «Казахфильм» выпустила драму казахстанского режиссера Дарежана Омирбаева «Студент», основанную, как сказано в анонсах и в титрах, на романе Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание»[506]. Сценарий режиссер писал сам – так что снимал так, как хотел, и то, что хотел[507].

Действие картины перенесено в современный Казахстан. Герой, студент философского факультета алмаатинского университета (Нур-лан Байтасов), приехавший из провинции, снимает подвальную комнату у некой пенсионерки в доме на окраине города, страдает от безденежья, острой тоски и одиночества, ходит по улицам с остановившимся взглядом, вжав голову в плечи, а если и посмотрит на что-то или на кого-то через свои круглые очки, то только испуганно и исподлобья. Несправедливость торжествует и правит бал; злоба полыхает в сердцах людей; все блага мира на стороне сильных и богатых; бедных и слабых «просят не беспокоиться».

«Что плохого, что у нас в Казахстане появились миллионеры, миллиардеры, олигархи? – агитирует студентов на лекции молодая дама, преподаватель университета. – Мы должны гордиться этим и не завидовать. Каждый из нас должен стремиться стать успешным. Ведь современный капитализм дает нам все возможности. В современном мире побеждает тот, кто сильнее, кто выдержит конкуренцию и будет зарабатывать деньги. А слабые – они постепенно исчезнут. Конечно, их немного жаль, но таковы законы природы. Давайте посмотрим на животных. Там всегда сильный поедает слабого, и это наша с вами жизнь. 70 лет мы строили социализм, ходили, взявшись за руки. И что из этого получилось? Пришло время каждому понять, что к счастью приходят не толпой, как бараны. Каждый к нему приходит один, без сопровождения». Один из студентов ошеломленно спрашивает с места: «Но если конкуренция – основа жизни, то если довести эту мысль до логического конца, то возможно и убить конкурента. Я прав?»

Ответа нет: смена кадра и декораций. Герой фильма, казахский Раскольников, повсюду видит неприглядные картины жестокости и бесчеловечности.

Мальчик-официант нечаянно пролил чай на платье хорошенькой актрисы, снимающейся в рекламном ролике. Со словами: «Сейчас ты увидишь, что такое настоящее счастье» – она вызывает охранников своего богатого мужа, и те зверски избивают парня: все наблюдают, но никто не смеет и пикнуть.

Мужик стегает кнутом хилую лошадку, которая пытается вытащить из глубокой лужи застрявшую в ней легковую машину, привязанную к бедному животному канатом. Вся улица, взрослые и дети, сбегаются смотреть на волнующее зрелище. Лошадка задыхается, машина не сдвигается с места, загораживая проезд. Никто из уличных наблюдателей даже и не пытается прийти на помощь мужику, подтолкнуть машину и вытащить ее «всем миром»: этого «всего мира» нет: каждый здесь за себя и сам по себе. Проезжающие на иномарке «добрый молодец» с «красной девицей» постояли минуту-другую, но долго ждать не захотели: «добрый молодец» достает из багажника своей машины металлический предмет, похожий на кочергу, и одним ударом забивает лошадку насмерть. Девица молчит, зрители молча расходятся, мужик тупо держит в руке обрывок веревки, мертвая лошадка лежит на боку, закатив глаза.

По телевизору – где бы его не смотрел студент – идет бесконечный сериал о животных: как те нападают на слабых и пожирают их.

Постепенно созревает решение «что-то сделать».

Студент приходит к нужной ему подворотне и показывает знакомому барыге дедовский военный орден, и барыга вскоре приносит ему на обмен пистолет Макарова с тремя патронами. Зачем? Для каких целей? Однажды Студент видел, как в частной продуктовой лавочке, где он обычно покупает хлеб, хозяин отказался дать престарелой покупательнице продукты в долг: значит, наверное, здесь и нужно совершить «поступок». Купив буханку хлеба, он расстреливает в упор продавца (выпустив два патрона) и также случайную покупательницу, молодую женщину (третий патрон). Закрывшись изнутри, забирает из кассы деньги: их немного, лавка торговала самыми простыми харчами и обслуживала окрестных бедняков. Выжидает, пока вокруг будет пусто, и выходит незамеченным, оставив в лавке два трупа.

Все идет как будто по схеме романа Достоевского: есть бедный студент, есть плохой внешний мир и давящее окружение, вроде есть и мотив (отомстить? ограбить?), есть оружие, есть преступление. Схема продолжает работать и далее: Студент идет в лавку, где рабочие красят полы, и провоцирует их на странный разговор (убийцу, как и положено по Достоевскому, тянет на место преступления). Кроме того, в подворотне умирает некий бомж («Мармеладов»), и Студент идет к его семье и так же, как в русском романе, незаметно оставляет деньги на похороны. Дочь бомжа («Соня») горько плачет. Потом Студент идет к приятелю («Разумихин»), и тот читает ему свой текст: «Как человеку жить в современном мире? Нужна только пятая часть людей. Раньше спрашивали: кто ты? Теперь – сколько у тебя денег?»

Студент молча слушает и молча уходит. Улицы унылы, прохожие хмуры и неприветливы, жизнь бессмысленна, «поступок» не приносит облегчения.

Дома Студента ждут мать и сестра, неожиданно приехавшие его навестить, – этот ход романа Достоевского также понадобился картине, однако сюжет с родными прост и неприхотлив: нет здесь ни Свидригайлова, ни Лужина. А на лекциях студентов продолжают обрабатывать, и теперь на смену проповеднице капиталистических ценностей приходит «почвенник». «Это у англичан чем выше забор, тем лучше сосед; если ты такой умный, покажи мне свои деньги. Такая философия. А в наших степях это не пройдет, за ними стоит другая реальность – протестантизм, другой климат. На Западе каждый отвечает за себя. Но число психов растет. Отец женится на своей дочери, школьник покупает в магазине пистолет и расстреливает всю школу. В природе выживают сильные виды, исчезают слабые. Человек это осознает. Лао-цзы говорил: богатый человек не бывает честным, честный не бывает богатым. Почему? Да потому что у нас другое отношение к материи, к деньгам, другие отношения между людьми».

События фильма, однако, противоречат казахской версии почвенничества: и в этом климате, как оказывается, побеждают сильные, и в этом пространстве мальчик может приобрести пистолет, отдавая за него дедовский боевой орден, и в этой степной реальности оружие легко пускается в ход, и здесь отношение к деньгам руководит поведением, а человеческая жизнь не стоит ни гроша.

Казахский студент, как и его русский предшественник, не выдерживает тяжести своего бессмысленного «поступка» и идет к «Соне» объясниться. «Хотел я себя проверить – способен ли на настоящий поступок, или я только трус и болтун, как большинство людей. Задал себе такой вопрос – если б на моем месте были, например, политики, которые собираются бомбить очередную страну и знают, что там будут убиты сотни, тысячи людей, остановила бы их такая мысль? Смешной, детский вопрос. Там, этим дядям, такой вопрос и в голову не придет, у них, кто сильнее, тот и прав. Все остальное – сантименты. Вот и я хотел, чтобы в моей жалкой голове сантименты не появились. Появились. Раз я к вам пришел и выболтнул. Какую глупость я сейчас сморозил… Вы меня не выдадите? У меня, кроме вас, в городе, никого нет».

За дверью подслушивает маленькая девочка, сестра «Сони». Далее, как и подсказывает сюжетная канва романа, студент, понуждаемый «Соней», идет в полицию и доносит на себя сам. Срок, колония, «Соня» навещает его там, Студент протягивает ей руки сквозь стальные решетки. Маленькая девочка подросла, у нее в руках перевод на казахский «Преступления и наказания». Она читает вслух эпилог романа. Конец фильма.

Несомненно: Дамержана Омирбаева всерьез увлек и, по-видимому, убедил знаменитый русский роман. Убедил в том, что конфликт героя с жизнью – на все времена и происходит во всех климатических зонах. Однако в своих интервью он множество раз повторял, что пытался сделать свою собственную, оригинальную интерпретацию романа, а не его экранизацию или фотографию, и ни в коем случае не хотел быть копиистом и эпигоном. Он искренне полагал, что снял «свое кино», сосредоточившись на современности и на родных казахских реалиях. Кинокритики, писавшие о картине, советовали всем школьникам смотреть именно этот фильм, а не «буквальные», костюмные экранизации, далекие по времени от сегодняшней жизни.

Интерпретация, конечно, получилась: ибо налицо и другое время, и другое место действия, и другое название картины, и другие имена героев и героинь. Но в фильме именно что буквально, фотографически использована схема романа Достоевского, все сюжетные ходы «Преступления и наказания» – пути юноши от «преступления» до «наказания». Ничего «своего» в разработке сценария режиссер (он же и сценарист) «поймать» не смог. Костная система романа, его канва воспроизведены до подробностей, до деталей. Трудно было обойтись даже и без такого (на самом деле очень важного) эпизода, когда в дверь запертой изнутри лавки, где спрятался убийца и валяются на полу два трупа, стучит и рвется еще один претендент на пулю – водитель хлебного фургона. Так и в романе – соскочи дверной крючок старухиной квартиры и столкнись посетитель Алены Ивановны с Раскольниковым, не миновать бы ему топора. Правда, в пистолете казахского студента патронов больше не было.

Но вот что любопытно: новое время, другая страна, с иным климатом и менталитетом народа, а также дикий капитализм степного края ничего, как мы видим, не изменили в намерениях молодых людей «совершать поступки», то есть убивать и грабить, а потом сокрушаться из-за своей бездарности. В чем же тогда режиссерское «свое» в картине «Студент»?

Кажется, только в том, что мотив убийства, выбор жертвы и моральные издержки убийцы никак не стыкуются. Остается неясным: Студент хочет ограбить ради денег, а для этого убить, или убить из принципа («избавить мир от дрянного человека»), а попутно и ограбить (деньги, мол, всегда пригодятся). Но если цель, главным образом, убить, то почему был выбран скромнейший ларешник? Из-за того, что не отпустил продукты в долг? Так ведь никто никогда никому ничего не отпускает в долг, иначе разорится. Если задача – ограбить, то почему выбрана такая мизерная торговая точка? По знакомству? Что планирует Студент сделать с награбленным? Не видно, чтобы казахский герой намеревался осчастливить человечество, мысленно раздавая деньги беднякам. В отличие от ситуации с Раскольниковым, Студента ни в чем не подозревают, он остается вне поле зрения следствия, не видно и следователя; режиссер легко обошелся без линии «Порфирий Петрович – Родион Раскольников», чем крайне ослабил психологический стержень повествования. Замена ему не найдена, сюжет с «Соней» крайне скуп (здесь нет и не может быть евангельского или любого другого религиозного вкрапления); пунктирны и все сцены «после убийства». Студент страдает только из-за того, что его «настоящий поступок» осложнился «сантиментами», а лучше, чтобы их вовсе не было. Вот и все «раскаяние» Студента: сокрушительное разочаровался в себе – мол, не герой, слабак, ничтожество – проверка это выявила и подтвердила.

Студент в «Студенте» получился, к сожалению, бледной копией Родиона Раскольникова, разве что на сто пятьдесят лет моложе, другой расы и с другим гражданством. Человеческое измерение оказалось, к сожалению, пунктирным и поверхностным, схематичным и блеклым. Замах на авторскую интерпретацию романа Достоевского оправдался по части обстоятельств места и времени; но мотивы, образ действия героя, его характер остались подражательными и глубоко не освоенными.

Может быть, поэтому режиссер и не рискнул назвать картину, снятую по мотивам «Преступления и наказания», «родным» именем.

…Двадцать четвертое по счету «Преступление и наказание» («Crime and Punishment») возникло и появилось на корпоративном зрительском горизонте как нечаянная радость – тогда, когда книга была уже как будто закончена, отдана в издательство и даже сверстана. Тем временем, пока она готовилась к изданию, в С.-Петербурге, в музее Ф. М. Достоевского, проходили XLII Международные Достоевские чтения «Достоевский и мировая культура», где нам, участникам чтений, в качестве культурной программы была показана новая экранизация, снятая в 2016 году по мотивам великого романа и доехавшая до российских ценителей только осенью 2017-го.

Присоединиться к клубу почитателей Родиона Раскольникова на этот раз рискнула австралийская киностудия в Мельбурне «Apocalypse Films», предпослав своей картине выразительный эпиграф: «Не рассудок, так бес!» и не менее выразительный анонс: режиссер (он же и сценарист) картины Эндрю О’Кифф «воссоздает классический роман Достоевского в антиутопическом обществе, в котором образование становится новой валютой».

Действие картины перенесено не просто в современность – оно происходит сегодня, в неком среднестатистическом университетском кампусе, где-то на Западе (но не в России, и не в Австралии, как говорит с экрана режиссер в своем вступительном слове), среди вечного лета, где Новый год празднуется в окружении пышной зелени, после яркого солнечного дня. Герой – «Родя Раскольников, студент PhD», то есть аспирант, работавший над диссертацией, но вынужденно взявший академический отпуск. Начальные титры картины (она идет на английском языке без перевода, с русскими субтитрами) предуведомляют: «В городе, где университеты сами определяют стоимость обучения, высшее образование стоит больше, чем дома. Недоступное и элитное, высшее образование стало неосуществимо для большинства молодежи. Их семьи оказались в долгах, и они потеряли надежду на будущее. Уровень преступности на кампусе требует постоянного присутствия полиции».

Проблемы Роди (Ли Мэйсон), вставленные в этот контекст, заключаются в знакомом по роману Достоевского хроническом безденежье, которое неизбежно приводит его к университетскому ростовщику. Но здесь это не какая-то посторонняя кампусу жадная старуха-процентщица; это такой же студент, как и Родя, некий Алекс, обколотый татуировками, обкуренный наркоман с бегающим взглядом, сумевший создать жестокий бизнес, не знающий пощады. Что может нищий студент отдать в заклад такому ростовщику? Конечно, не старинный портсигар и не отцовские часы. Он приносит Алексу (и видит притон, где молодые люди и девицы курят травку и с энтузиазмом совокупляются) единственное свое имущество, собственно, орудие производства – компьютер. Алекс осматривает заклад, держа его на весу, готов принять, но предлагает сумму, впятеро меньшую, чем запрашиваемая. Родя понимает, что его бессовестно обсчитывают.

А тут еще на кампусе во многих местах и на дверях Родиной комнаты висят изображения Наполеона, и Родя то и дело мысленно декларирует приверженность своему кумиру, уговаривая себя ничего и никого не бояться и идти новым путем. Принцип разделения людей на обыкновенных и выдающихся преследует, как призрак, Родю, обитающего в темной, грязной комнате, с горами библиотечных книг и видеокассет, выстроенных в высокие столбики. Отвратительные университетские впечатления добавляют мрачности его настроению: на кампусе он встречает профессора Сазерленда (в роли Свидригайлова), своего научного руководителя, который спрашивает о ходе работы над диссертацией («Право на преступление»), но, не успев ответить, становится свидетелем пренеприятной сцены: три студентки в медицинских полумасках молча разбивают о лоб профессора, по всей видимости растленного типа, сырые яйца – студентки знают, что делают.

Чувствуя себя обманутым и ограбленным и убеждая себя, что он будет открыт новым путям, Родя решается. Топор (садовый инструмент), символ мщения, он легко крадет из университетской подсобки и прячет под летнее пальто. На 18-ой минуте двухчасовой картины он приходит к Алексу, просит его оценить наручные часы, которые тот не хочет брать.

АЛЕКС. Зачем ты пришел в нерабочее время?

РОДЯ. Ты ведь меня знаешь.

АЛЕКС. Я был всего на одной лекции. Мы не товарищи.

РОДЯ. Скажи только, сколько они стоят. Я их отнесу в другое место.

Как только ростовщик отвернулся, чтобы разглядеть часы на свету, Родя изо всех сил дважды ударяет его обухом топора по голове, а через минуту ударяет – уже острием топора и тоже по голове – подружку Алекса Лизу, студентку. Два трупа. Две лужи крови.

А далее, в течение полутора часов разворачиваются сцены из романа, адаптированные к реалиям западного кампуса: профессор Пор-фирий Петрович (Кристофер Банворт) выспрашивает профессора Сазерленда (Джон Орчик) о его аспиранте; некто Квинси (то есть Петр Лужин, жених сестры Роди – здесь ее имя Елена), гнусный тип, следит за своим будущим родственником Родей и видит, как тот подходит к веселому дому, где на крыльце стоит девица легкого поведения Соня Мармелад (Анна Сэмсон), студентка, подрабатывающая проституцией, и вручает ей какие-то деньги. Мать Роди и его сестра стараются успокоить Родю, но тот идет смотреть квартиру, где прежде жил Алекс, и интересуется лужей крови, которая была «вот здесь». Уборщица пугается подозрительного типа. Порфирий, который все давно понял про Раскольникова, играет с ним в кошки-мышки, дразнит его и доводит до исступления: «Вы как ребенок, который просит спички». Появляется и садовник, который бросает Роде: «Вы убийца», а потом, когда маляр берет вину на себя, приходит извиняться. Есть и эпизод с Квинси, который подло поступает с Соней, обвинив ее в краже денег. В общем, все происходит по канве романа – не пропущен, кажется, ни один из его важных сюжетных поворотов.

«Наполеон убивал, не задумываясь. Я хотел быть, как Наполеон». Это признание Роди, выговоренное вслух наедине с Соней, тесно сосуществует с начальными титрами картины о безденежье и безнадеге. А за стеной монолог Раскольникова подслушивает его научный руководитель, платя за прослушку хозяину веселого заведения: признание записывается на магнитофон – дань техническому прогрессу. Сазерленд весьма доволен услышанным, ибо как будто обрел «брата», но будет еще сцена неудавшегося обольщения сестры Роди и самоубийство профессора, будет и мучительный диалог Роди с матерью, которая не понимает, что происходит, а только чувствует, как надвигается ужас на их семью.

И, наконец, сияющий новогодними огнями большой город, праздничный фейерверк, под шум которого Родя кричит в толпе: «Я – убийца», и толпа отвечает ему радостным ревом. И финальная сцена у входа в полицейский участок: «Это я убил двух студентов топором». И лицо Порфирия крупным планом, серьезное и сосредоточенное, лишенное какого бы то ни было злорадства и самодовольства. В минутном эпилоге – бритое лицо Роди (до этого у него была полуседая борода) – с едва различимым намеком на духовное просветление.

В целом австралийская картина, несмотря на все ее расхождения с литературным источником, оказалась щедрой данью уважения русскому роману: она доверилась его автору и его героям, логике и психологии их поступков. Ей не слишком помешало ни осовременивание, ни переименование иных персонажей, ни перенос действия на другой континент. События картины начинаются 19 декабря и заканчиваются в новогоднюю ночь, продлившись 12 дней и уместив пунктирно почти все сюжетные линии, коллизии и конфликты картины.

Конечно, русским зрителям, особенно любителям «находить десять отличий», многое в австралийской ленте может показаться чужеродным – статус Раскольникова (PhD-студент) и Свидригайлов (профессор Сазерленд) в роли научного руководителя; значительное постарение центральных персонажей; наркоман ростовщик Алекс с подругой Лизой (вместо процентщицы Алены Ивановны и сестры ее Лизаветы); сцены в притоне и в борделе (Родя приходит к Соне Мармелад выяснять отношения прямо к месту и в самый момент ее «работы») и многое другое. Но таковы, по-видимому, издержки осовременивания, порой весьма рискованного художественного приема.

История Раскольникова, как показала новая экранизация по мотивам романа Достоевского, абсолютно интернациональна и может произойти везде и во всякое время. Но вот со всяким ли студентом, даже если он крайне беден, она может случиться? В этом все дело. Что нужно, чтобы студент (аспирант) университета, даже и поклоняющийся Наполеону, стал убийцей? Исследованию характера потенциального Раскольникова, всех мотивов его преступления и должна быть посвящена любая экранизация по роману «Преступление и наказание» (или по его мотивам).

А пока что первая австралийская киноадаптация самого известного романа Достоевского продолжает получать престижные номинации и призы прежде всего у себя на родине, а также в Канаде, США и других странах (лучший фильм, лучшая мужская роль, лучшая криминальная драма, лучший сценарий и др.)[508].

* * *

Подавляющее большинство экранизаций «Преступления и наказания», снятых за столетие в форматах «буквально», «по мотивам», «по ассоциации», «с отсылкой», режиссерами России, Европы, Азии и обеих Америк, при всех художественных различиях, сошлись в одном: судьба Раскольникова до сих пор «болит» кинематографу, и вылечиться от этой болезни в обозримое время вряд ли удастся. Слишком вписался герой в истекшее столетие, слишком точно рифмуется он с трагической судьбой века.

Оказалось, что войти в историю, если ты громкий убийца (чем больше скандальных подробностей убийства, тем вернее), куда проще и надежнее, чем если ты благонамеренный гражданин: в историю входят и остаются в ней надолго Раскольниковы, а не Разумихины. Читатели и зрители задумываются о том, что и как случится с парой Родион Раскольников – Соня Мармеладова, но им, как правило, нет дела до пары Дмитрий Разумихин – Дуня Раскольникова. К этой паре относятся как к случаю заурядному, обыкновенному, почти что посредственному. За 150 лет бытования «Преступления и наказания» Родя претерпел чудную трансформацию: в момент убийства и сразу после него он был «тварью дрожащей», но спустя время стал героем, который «право имеет». Яркое зло история помнит лучше и дольше, чем обыденное добро.

Героизация Раскольникова и ему подобных деятелей пошла полным ходом фактически сразу после появления романа, даже уже на фоне романа. «Русский вестник» еще не закончил печатание глав «Преступления и наказания», как в апреле 1866 года Дмитрий Каракозов, отчисленный из Московского университета за неуплату, как и Раскольников, стрелял в Александра II: бывший студент стал адептом индивидуального террора и считал, что убийство царя может послужить толчком для пробуждения народа к социальной революции. Каракозов, так сказать, «однокашник» Раскольникова, признав убийство (вслед за идеологом террора П. Зайчневским) нормальным средством достижения социальных и политических изменений, и открыл эпоху терроризма в России. Накануне покушения Каракозов, как то и принято у убийц по убеждению, распространял прокламации «Друзьям-рабочим!».

В конце 1870-х по России прокатилась кровавая волна террора: все тогдашние убийства – губернаторов, чиновников, офицеров, жандармов – осуществлялись «по совести», согласно убеждениям. В истории остались имена убийц, которых страна провозгласила героями; особенных почестей заслужили цареубийцы – и те, кто только покушался, и те, кто добился «результата». Провидческий гений Достоевского предсказал появление людей, из которых «всякий думал, что в нем в одном и заключается истина» (6; 420). Кажется, что сон о трихинах, которые поразили человечество, приснился не Раскольникову, а Достоевскому. Ведь Россия до сих пор продолжает славить и вымышленных романтиков Раскольниковых, и реальных героев террора Каракозовых, Каляевых, Желябовых, Кибальчичей. Никаких сведений об их раскаянии, сожалении, чувстве вины история не сохранила – они стояли перед судом и/или шли на казнь с гордо поднятой головой, имели (и имеют) массу сторонников и последователей. Стать убийцей и террористом оказалось наиболее быстрым и громким способом добиться славы и войти в историю. «На всех парах через болото» (10; 316) – как говорил Петр Верховенский, идеолог и практик этого занятия.

Воистину, «кто был никем…»

Глава 2. Задача и сверхзадача экранизации романа А. И. Солженицына «В круге первом»

На телевидении, в кино, как, впрочем, и в современном искусстве вообще, начинает действовать поколение, для которого память о смысле, термины “тема”, “идея”, “авторский стиль”, “вкус к слову”, представления об исторической фактуре той или иной эпохи отсутствуют настолько, что оно, это поколение, даже не подозревает о роковом изъяне своего бытия. «Они чуть не все такие – с полной расслабухой в головах, промытых мобильным музоном, отравленные болтовней в “блогах” и “чатах”, не способные ни на какую концентрацию, несчастные, инфантильные, обманутые, всем довольные, беспомощные и, боюсь, безнадежные “детки из клетки”»[509].

Образ поколения эпохи глобализации, точно нарисованный известным арткритиком Т. Москвиной, содержит всю симптоматику рокового недуга, который стирает личность как индивидуальность и перерождает человека в потребителя приколов и того, что прикольно. Других эпитетов для оценки действительности у него уже не осталось или еще не родилось. Внутренние ощущения «деток из глобальной клетки», человечков-клонов с промытыми мозгами, унифицированным сознанием и стереотипными художественными привычками, сам того не ведая, выразил бывший депутат Государственной думы от ЛДПР с сильно подмоченной репутацией А. Митрофанов: «Мир изменился. Тяжеловесные конструкции, проникновение в суть – это не темы современного человека. Сегодня у людей клиповое мышление. Не нудите и не тяните. Давайте особенность большого города с его динамикой»[510]. Уместно в этой связи привести вопросы обозревателя не «желтой», не молодежной, а серьезной правительственной газеты генеральному директору канала «Россия».

«Российская газета»: Скажите, взявшись делать сериал по роману Солженицына «В круге первом», неужели вы действительно рассчитываете на большой рейтинг?

«Россия»: Да, мы так считаем. Но кроме рейтинга у государственного канала есть еще и другие задачи – просветительские, воспитательные, образовательные.

«Российская газета»: Но вам не кажется, что само имя Солженицына может насторожить зрителя, оно ведь связано со слишком серьезным отношением к жизни (курсив мой. – Л.С.).

«Россия»: Я считаю, что А. И. Солженицын – великий русский писатель. Гениальный. И вы же понимаете, что это не только мое мнение. Так почему же нельзя поставить фильм по произведению такого писателя?»[511]

Слишком серьезное отношение к жизни воспринимается частью современной киножурналистики как непреодолимое препятствие для художественного творчества и, особенно, для художественного восприятия. Индустрия развлечений, захватившая телевидение, располагает к потреблению только легкого жанра, только стандартного продукта, лицензионного и сертифицированного. То же относится и к книжной продукции, которая перестает быть литературой и искусством. Новая, молодая литература ныне пишется, а может быть, и задумывается сочинителями таким образом, чтобы быстро, а лучше всего легко и сразу ее можно было забыть. Как продукты, на упаковке которых стоит срок годности: никак нельзя их употреблять, если дата просрочена. Как одежда и обувь (часы, машины), которые следует обновлять каждый сезон, не потому что они испортились или вышли из моды, а потому что стали символом благосостояния.

I

Уникальность ситуации с экранизацией легендарного «Круга»[512], написанного полвека назад, долго прорывавшегося, но так и не прорвавшегося в советскую печать, заключается не столько в творческой истории романа, приключениях его нескольких редакций, превратностях его публикаций за рубежом и т. д. Режиссеру фильма Глебу Панфилову, в отличие от абсолютного большинства экранизаторов классических произведений, пришлось иметь дело с классиком русской литературы ХХ века А. И. Солженицыным лично, вживую. При этом автор экранизируемого романа не только не отказался сотрудничать со съемочной группой, но по сути дела явился активнейшим участником творческого процесса. Он сам написал сценарий, сам озвучил закадровый голос «от автора», общался с актерами и режиссером на предварительных стадиях работы (Евгений Миронов, исполнитель роли Глеба Нержина, специально приезжал к писателю знакомиться и пытался «поймать» характерные черты своего героя), просматривал черновую версию фильма.

«Отделом технического и художественного контроля», экспертом, стал, таким образом, еще прежде телезрителя, автор романа: именно он принимал работу режиссера и съемочной группы. Панфилов, даже если бы и хотел, просто не мог исказить, сильно извратить мысль романа, уйти от него в эмпиреи творческого самовыражения и собственной фантазии. Но эта вынужденная позиция и обеспечила в конечном счете успех сериалу. Именно за близость к литературному первоисточнику прежде всего благодарили зрители создателей сериала. «Фильм близок к духу произведения. Оно не искажено, что редко происходит с сериалами. То есть это редкий вариант кино с советскими традициями, которые были так сильны раньше. Благодаря Панфилову эти традиции удалось не потерять»[513].

Конечно, тот факт, что Солженицын сам написал сценарий сериала, случай уникальный. Но в какой степени это обстоятельство связало руки режиссеру? Насколько он был свободен в своих интерпретациях, в актуализации конфликта? Не ставит ли автор-сценарист пределы режиссерской смелости? «Чересчур бережное перенесение текста на экран не оставило Панфилову выбора, превратило сериал в театр у микрофона. Он снял нестрашное кино про страшное время»[514].

На наш взгляд, однако, творческие амбиции режиссера, который был так или иначе связан авторским сценарием, не пострадали от невольной узды; ограничения по части самовыражения парадоксальным образом обеспечили творческую удачу режиссеру. «Круг» – роман с таким удельным весом, от которого отвыкла и сегодняшняя литература, и драматургия, уверенно господствующая в кино и на сцене. Стилистика диалогов «Круга» разительно отличается от беглости реплик в постановках, от споров, перепалок, подначек, насмешек, в которых каждая следующая стирает предыдущую. Споры «Круга» написаны писателем, у которого нет бутафорских слов, нет фальшивых звуков. «Панфилову позавидуешь, что у него такой сценарист. Панфилову не позавидуешь, потому что с таким сценаристом нельзя снять ничего проходного или импрессионистического. Все должно быть без обмана: снег – белый, лица – чистые, фигуры – крупные. Слова – Солженицына. Еще того, сорокалетнего, могучего, невероятного. Которым интересовались не как сейчас – те, кому он интересен, – а все. От генсека КПСС до бомжа. Потому что им нельзя было не интересоваться, Он входил в жизнь каждого, не спрашивая согласия. Говорил как Лютер: “На том стою и не могу иначе”. И важно было не “я”, и не “на том”, как стало впоследствии, а “стою!” Исключительно важно. И отзвук этого “стою!” слышен в речах нынешнего сериала»[515].

Считается, что тема репрессий на ТВ одна из самых нерейтинговых. Так, мини-сериал по рассказам Варлама Шаламова «Последний бой майора Пугачева», как утверждают телекритики, с треском провалился, несмотря на отличную игру актера Игоря Лифанова. «Не пошел» и мрачный, «кладбищенский» шедевр Алексея Германа «Хрусталев, машину!», перед показом которого на канале «Культура» режиссер специально попросил зрителей не выключать телевизор. Но зритель, по свидетельству того же неумолимого рейтинга, якобы не внял призыву и не вступил с режиссером в акт сотворчества и сопереживания. Теперь не только телевидение, но и сам телезритель бежит от мрачных, невыносимо тягостных впечатлений.

Фильм Панфилова, как и роман Солженицына, воспринимается сегодня не как произведение на тему репрессий или как обличение советского тоталитаризма. «Антисоветская тема меня совершенно не волнует – я считаю ее исчерпанной. Меня интересует тема человека, человеческого выбора, который совершают люди любого поколения. Мне чрезвычайно интересен сам автор и его прототип – Глеб Нержин. Мне интересен человек, который, пройдя через недра ГУЛАГа, стал лауреатом Нобелевской премии, да еще пережил эмиграцию и вернулся в Россию. Плетью обуха не перешибешь – а он перешиб. Это величайшая и удивительная победа человека – и над самим собой, и над тем, что его мучило и томило, и над тем, что его окружало. Поэтому для меня это книга глубоко оптимистическая»[516]. Панфилов снимал фильм о судьбе писателя и о проблеме выбора каждого человека. Глеб Нержин, как и Солженицын, выбрал лагерь вместо шарашки, потому что (писатель не раз это повторял) топит не море, а лужа. Проблема выбора – главная в жизни, и поэтому этот роман в глазах Панфилова никогда не потеряет своей актуальности.

Итак, человеческий выбор политзаключенных, а не изображение сталинских приспешников, стал темой фильма. Здесь – весьма важное признание режиссера, особенно если учесть ту моду на показ политической элиты, «ближнего круга» вождей, которую демонстрирует сегодня документальное кино, расхватавшее, кажется, уже всех персонажей сталинской эпохи – кремлевских жен и подруг, кремлевских детей и т. п. Последнее слово в потоке киноархивных сенсаций – за картинами, впервые открывшими массовому зрителю подоплеку «дружеских» связей людей искусства, науки и литературы с НКВД и партийной верхушкой: именно эти связи, по версии сегодняшних документалистов, стали источником драмы многих художников и артистов (Маяковского, Бабеля, Есенина и т. д.). «Наша телевизионная кремлениада, – самокритично пишет автор сюжетов о «женах, детях и подругах» Лариса Васильева, – выглядит как нескончаемая мыльная опера, где смешались “Дети Арбата”, “Московская сага”, передачи Николая Сванидзе, Леонида Млечина, Алексея Пиманова… Одни и те же актеры главных ролей кочуют из сериала в сериал, усиливая впечатление одного и того же произведения»[517].

К тому же полвека назад, когда был написан роман Солженицына, острота «антисоветчины», смелость крамольных высказываний заслонили первым читателям все остальные его достоинства. Прежде всего замечательно выписанные характеры – от Сталина до последнего заключенного шарашки, привилегированной тюрьмы, где отбывали срок, трудясь по своей профессии, ученые, инженеры, специалисты, все те, кому удалось закрепиться в первом, самом легком для выживания круге ада сталинских лагерей. Эти яркие характеры дали актерам счастливую возможность сыграть свои лучшие роли. Глеб Панфилов удачно избежал общих мест (примитивной, уличной антисоветчины) и не стал подгонять сюжет солженицынского романа под замысел о сталинском политбюро или номенклатурной элите, не поставил в центр сериала «портрет вождя» или «формулу власти». Главным в его фильме стали люди, собранные в сталинской шарашке, советские политзаключенные, узники пресловутой Пятьдесят Восьмой; их судьбы, их лица, их свободный дух. «Целая плеяда совершенно замечательных, ярких людей, образы которых можно назвать решающей удачей сериала. Актерский ансамбль превосходен, характеры покоряют психологической достоверностью. Смотришь и испытываешь чувство абсолютной реальности, невыдуманности этого удивительного, почти неправдоподобного братства, которое спаяно не только тисками судьбы (хотя и с ее подачи), сколько свободным духом этих людей. Людей очень разных, порой непримиримых в своем мировоззренческом антагонизме. Но – неизменно бескорыстных и честных в своем духовном выборе. Они поражают прежде всего самим уровнем своей духовной и нравственной жизни, достоинством, порядочностью, безоглядной верностью свободному тюремному товариществу. Уверен: ключ к фильму именно здесь, во встрече с этими поразительными людьми. Именно здесь происходит главный диалог фильма с сегодняшним зрителем»[518].

Автор процитированной рецензии, известный критик Игорь Виноградов, готов был видеть в людях шарашки, способных жить и действительно живущих теми высшими ценностями, которые и делают из человека – человека, воплощение национальной идеи. Ибо «если основной корпус верхнего слоя общества, который называют его политической, культурной и деловой элитой, не будет состоять из людей такого же калибра, как Нержин или Сологдин, Бобышев или Валентуля, если именно такая – честная, не зобом своим озабоченная, а действительно национально-ответственная элита не сменит ту верхушечно-корпоративную братию, что превратила государственную жизнь в лихорадочную спецоперацию по запихиванию страны в ее бездонный корпоративный карман, – если этого не случится, то не только никакого “гражданского” общества в России не будет и никакого, по Солженицыну, “сбережения народа” не произойдет, – самой России не будет»[519].

Режиссер воспринял и освоил центральную метафору Солженицына: все советское общество – тюрьма. Эта метафора тщательно обыгрывается в фильме: инженер-полковник Яконов, начальник шарашки, получает удар кулаком в лицо от министра Абакумова, а тот каждую минуту ждет зуботычин от Сталина. Последовательно реализован и солженицынский парадокс свободы: именно в тюрьме ведутся вольные разговоры, немыслимые и непредставимые на воле, где люди разучились не только свободно говорить, но и не смеют свободно думать.

Этот парадокс заставляет думать в направлении, выходящем далеко за пределы проблем сериального кинематографа и экранизации классики. Есть ли в сегодняшнем российском обществе люди соответствующей духовной вменяемости и нравственной подлинности, такие, как те, которых сплотила полвека назад сталинская шарашка? Если они есть, но рассеяны поодиночке, могут ли они соединиться для совместного исторического действия? Оценивают ли они современную реальность как очередную историческую шарашку?

Фильм, способный пробудить в зрителе такие вопросы и вызвать подобный отклик, должен был обладать уникальными свойствами и особенностями. Речь идет прежде всего о творческой манере режиссера, известного своими предыдущими глубокими, проблемными работами. «Он позволил себе дерзость, которую многие его коллеги и критики сочли трусостью, – остался верным манере, что выработал много лет назад, снимая “Прошу слова” и “Тему”. Она, как мы помним, состояла в спокойном, методичном вглядывании в героя, в ситуацию, в обстоятельства, в идеологические клише. Вглядывание было столь терпеливым и сосредоточенным, что люди неожиданно для себя открывались до дна. Установочные идеологемы обнаруживали свою абсурдность, а хаотичные обстоятельства послушно выстраивались в логическую цепочку. То же самое и здесь: режиссер идет от героя к герою, не стесняя себя временем и крупностью плана»[520]. Манера пристального вглядывания позволила художнику увидеть каждого персонажа шарашки как единицу суверенной личности, понять роскошь дружбы, которая, оказывается, только и возможна в застенке, где з/к, самые несвободные люди, могут свободно думать о человеческом достоинстве, о судьбах мира и научно-технического прогресса, о вере и бессмертии. Свободная мысль свободных людей в закрытой секретной спецтюрьме № 16 только и может интеллектуально и морально противостоять всесильной Системе. А на воле торжествуют доносы, страх, подлость, пресмыкательство; там, на воле, то есть за стенами тюрем и лагерей, свободы не осталось.

II

Весьма показательны критерии, по которым оценивалась экранизация романа А. И. Солженицына «В круге первом». Критикам и зрителям, как правило, прежде всего было важно, насколько точно передан образ эпохи. Образы истории сталинских лет запечатлелись у разных людей по-разному, в соответствии с их опытом и переживаниями, с жизнью их семей и объемом страданий, но критерий – у всех один: насколько верно фильм (и роман) отражает время. Потому так разнятся оценки. «“В круге первом” очень хорошее кино. Точно передано время. Прекрасная игра актеров. Изумительно читает свой текст Сол-женицын»[521]. «Что касается достоверности деталей, то по рассказам тех, кто в “шарашке” сидел, – показаны точно»[522]. «Я помню то время, и для меня это не просто художественное произведение, а напоминание о той истории, которую сейчас не знают. То, что я вижу на экране, – это хорошо, интересно, убедительно»[523]. «К этому фильму память обращается вновь и вновь. Его вспоминаешь буквально по кадру. Он – сама жестокая, обжигающая правда подавления личности тоталитарной системой, ужасу которой противостоит человек, способный остаться духовно свободным даже в этом аду. В каждом слове, жесте, интонации правдивы выдающиеся актеры Инна Чурикова, Евгений Миронов, Андрей Смирнов, Игорь Кваша, Роман Мадянов и весь замечательный актерский ансамбль. Покоряет и побуждает к раздумьям звучащий за кадром голос самого Солженицына. Он помогает осмыслить историю страны глубоко и многосторонне, не переписывая ее»[524]. В оценке известного искусствоведа обращают на себя внимание ключевые слова: правда, правдивы, осмысление истории страны.

«Сериал несравненно слабее книги, там нет страшной правды тех лет, свидетелем которых я был, – считал, вопреки мнениям большинства, художник Илья Глазунов. – Как будто иностранцы снимали нашу жизнь! Министр госбезопасности Абакумов крестится в присутствии Сталина, который, очевидно, тоже был религиозный, как и все русские?.. Голливуд продакшн! Герои шарашки порой напоминают персонажей Тургенева и Куприна. Хочется, как Станиславский крикнуть: “Не верю!” Запомнилась Чурикова. Она единственная создала образ из той эпохи»[525].

Однако с оценками известного художника спорит исполнитель роли Абакумова Роман Мадянов. Его видение исторической личности высшего сталинского чиновника не может не вызывать уважения, притом что историзм для него действительно ключ к прочтению романа Солженицына. «Этот человек (Абакумов. – Л.С.) с четырьмя классами образования прошел всю номенклатурную лестницу и дошел до министерского поста. Он создал СМЕРШ, который идеально работал всю войну. Нужно было играть не человека, а роль личности в истории»[526]. Режиссер сериала, Глеб Панфилов, советовал актеру не думать о физических данных прототипа, его росте и фактуре. Роль всесильного министра актер сформулировал (и исполнил) весьма впечатляюще. «Он – человек системы. Прекрасно все понимал. У него были блестящие мозги. Он держался крепко. Понимал прекрасно: если не он, так его. И он держал под контролем мощную организацию. Вот почему появилась гиря в его руке: это мощная здоровая личность, он занимался спортом. Прием с гирей нашелся в ходе репетиций: мой герой читает глазами документы, а подспудно гирю в руках “качает”. В то же время он испытывал страх перед поездками в Кунцево, на Ближнюю дачу. Мне хотелось показать и его силу, и человеческую слабость: он боялся Сталина, хотя во всех других ситуациях был очень смелым. Но тучи над ним сгущаются, в конце фильма показаны времена, когда Берия все же берет верх над Абакумовым»[527].

Даже те, для кого Абакумов фигура незаурядная, спорили с исполнителем, исходя из критерия подлинности. А. Кандауров, депутат ГД: «Попытка выставить дебилом Абакумова кажется мне неправомерной. Абакумов был блестящим профессионалом и неординарным человеком, потому и сделал такую блестящую карьеру. Он же был одним из самых демократичных руководителей КГБ. В сериале Абакумов кондовый и простоватый. И люди, и слова в фильме какие-то ненастоящие. Фильм вообще не отражает эпоху. Здесь все какое-то киношное, несмотря на кажущееся стремление к достоверности, вроде и мундиры правильные, и платья на дамах по тогдашней моде, а видно, что все пошито в мосфильмовских цехах. Не только костюмы – отношения здесь “бутафорские”. Актеры не очень понимают, что играют. Та эпоха была гораздо страшнее и величественнее, чем в фильме»[528].

Имеет смысл процитировать фрагмент воспоминаний штатного сотрудника марфинской шарашки (вольного) К. Ф. Калачева. «В. С. Абакумов – мужчина скорее высокого, чем среднего роста, плотного телосложения, полное смуглое овальное лицо, хорошо посаженная голова. Хорошо сидит плотно облегающий серый костюм, говорит ровным спокойным голосом. В общем, в данной ситуации (то есть в приватном ночном разговоре с вольным штатным сотрудником секретного института. – Л.С.) производил на окружающих впечатление интеллигентного человека. Такого впечатления, что он способен на крайнюю жестокость к людям, не создавалось»[529].

В фильме выпукло представлена психология и анатомия власти. По мнению большинства критиков, Сталин в исполнения Игоря Кваши неудачен, нелеп. Критерии: перебрали с оспинами на лице, представили карикатурным параноиком, особенно в сцене, когда ему сообщают о предательстве дипломата. «Доведя Сталина до немотивированной истерики, которой, кстати, в романе нет, экранизаторы ущемили не только историческую, но и художественную правду»[530]. В романе Сталин забыл, зачем вызвал ночью Абакумова, и вспомнил только после ухода министра, и для памяти записал в календаре: секретная телефония. А в телеверсии – все наоборот: Сталин ничего не забыл, и Абакумов сам, в порыве служебного рвения, вдруг сообщает ему о звонке анонимного дипломата в посольство США. Сталин воет, всхлипывает, кричит, угрожает, стучит кулаком по столу, а Абакумов спиной выходит в дверь. Потому и возникает вопрос: чего так сильно испугался Сталин в декабре 1949 года, если за четыре месяца до этого, в августе 1949-го СССР произвел свой первый испытательный взрыв атомной бомбы? Почему его так сильно заботила судьба агента Коваля, если советская разведка успешно разрабатывала многих западных ученых, работавших над атомным проектом?

Но вот сцена, когда Абакумов после страшной нервотрепки у Сталина кулаком разбивает подчиненному (бывшему зэку, а ныне начальнику шарашки Яконову) нос, сделана, как считают почти все писавшие о фильме, изумительно. Ибо именно так и осуществлялась рабочая иерархия шарашек: кто-то кому-то на каком-то звене просто квасит нос, чтобы остальным лучше «думалось и работалось». И здесь на первый план выступают такие качества, как подлинность, убедительность, правдивость, адекватность первоисточнику.

Сериал «В круге первом» отличается от прочих сериалов, даже и не уступающих ему ни по художественности, ни по серьезности, своей нацеленностью на документальность и достоверность. В «Круге» дела обстоят так не потому, что так захотел романист-сценарист, а потому что так все и происходило в действительности: то есть Панфилову верят и доверяют. Зрители той возрастной категории, для которой климат Москвы и страны конца 40-х знакомы по личному опыту, автоматически отмечают: что совпадает, а что не совпадает с их собственным ощущением времени, с их впечатлениями, с их исторической памятью. Они задаются вопросом, знали ли они, что находилось и кто находился на окраине Москвы, в старинной усадьбе? Чем там занимаются люди, что они делают, как живут, а главное, кто они? Зрители вглядываются в уличные московские пейзажи, рассматривают обстановку студенческого общежития, разглядывают внутренность зимнего автобуса так, будто вспоминают свое собственное прошлое – молодость или детство.

Известно, что в павильонах Мосфильма были построены застенки Лубянки и знаменитая «шарашка». Натурные съемки проходили в Подмосковье и на Валдае, где находится бывшая дача Сталина – точная копия исторической кунцевской дачи. Создатели фильма приложили немало усилий для воссоздания исторической атмосферы романа. Особое внимание уделяли образу Сталина. Удалось получить несколько предметов, принадлежавших вождю, – чайные приборы, чашку, чайник, сахарницу Ленинградского фарфорового завода с гербом СССР, юбилейную монету в 50 крон, выпущенную в Чехословакии к 70-летию Сталина, подлинник стенографического отчета с XV съезда ВКП(б), за хранение которого можно было получить срок. Создатели фильма видели в этой подлинности мелочей верность образу.

Один из первых упреков Панфилову по части подлинности событий и достоверности фактуры возник у зрителей, когда они разглядели, во что одеты персонажи шарашки – в джинсу. Казалось, в фильме допущен страшный ляп. Но выяснилось, что эта немаловажная деталь была предусмотрена. Глеб Панфилов: «Американцы в 1945–1946 гг. завезли в нашу страну не только тушенку, но и джинсу. Этот факт не я придумал, так было на самом деле, и так было в книге. Более того, я сам все детство проходил в джинсовом пальто и джинсовых штанах. Помню, какого красивого цвета индиго они становились после третьей стирки. У нас во дворе все мальчишки в джинсе бегали. Ткань красивая, яркая, а главное – практичная очень. Мы выросли из нее быстрее, чем она сносилась. Ну, а уж дефицитной она стала значительно позже»[531].

И вот еще одно из не лишенных основания нареканий по части достоверности: не мог чиновник МИДа знать государственной тайны такого уровня и тем более не мог произнести ее по телефону – он был бы разъединен немедленно чекистом, сидящим на входных и выходных звонках в иностранные посольства. Но и это нарекание легко снимается: эпизод звонка, вошедший в роман, взят из реальности – об этом свидетельствует не столько роман «В круге первом», сколько документальные мемуары Льва Копелева «Утоли моя печали»: шарашечник Копелев (прототип Льва Рубина) был тем самым специалистом по секретной телефонии, кому поручили в Марфино идентифицировать голос звонившего и дали на многократное прослушивание магнитофонную запись звонка дипломата в посольство: то есть дипломат (в реальности не Володин, а Иванов) действительно звонил, агент Коваль действительно существовал, звонок действительно был принят в посольстве, прослушан чекистами и засечен в полном объеме, а не пресечен сразу.

Принцип достоверности применен режиссером ко всем реалиям фильма. Здесь много верных исторических деталей – газеты, юбилейная монета, книги, блокноты в кадре; все это не бутафория, а настоящие предметы того времени. Даже приемник, собранный Нержиным, – настоящий. Режиссер придерживался точки зрения, что нельзя врать даже в мелочах. В этом момент истины фильма, его кредо.

Один из самых впечатляющих эпизодов экранизации – маленькая роль зэка Бобынина в блистательном исполнении Андрея Смирнова. В фильме сцена точно следует тексту романа. Мрачный арестант и гениальный инженер Александр Бобынин проходит в лубянский кабинет министра госбезопасности Абакумова, не задерживаясь, и садится, не здороваясь. Он прекрасно знает, что хозяин кабинета – всесильный шеф МГБ, но ведет себя подчеркнуто независимо, нарочито грубо. В его следственном деле – фронт, плен, работа в КБ немецкого авиазавода, где он так же не поприветствовал Геринга, а затем – Салехард, бригада усиленного режима каторжного лагеря. Зэку с 25-летним сроком бояться нечего, у него отнято все: жена, дети, родители, свобода.

Критика единогласно отмечала основное качество игры артиста: достоверность. «Андрей Смирнов предельно достоверно сыграл это бесстрашие отчаяния, ненависть к своим мучителям и, шире, ко всему бесчеловечному режиму. Его герой, лишенный всего, уже не подвластен палачам в погонах – и потому свободен. И полон достоинства»[532]. Секрет убедительности образа, созданного Андреем Смирновым, – в точности исторической памяти артиста. Он не раз говорил о влиянии отца, писателя С. С. Смирнова, автора книги «Брестская крепость». Память о писателе, о его книге постепенно стерлась из отечественных СМИ; выросло целое поколение, которое не знает, не имеет понятия, что был такой человек, была такая книга, такая крепость и такой трагический эпизод начала Второй мировой войны.

Между тем в 50-е годы С. С. Смирнов нашел живых героев Брестской крепости, рассказал об их судьбах, вернул доброе имя тысячам фронтовиков, попавших в плен и обвиненных в измене. Однако книга (за которую автор получил Ленинскую премию) не избежала репрессий: по указанию Суслова набор был рассыпан, и два десятилетия «Брестская крепость» не издавалась. Андрей Смирнов, снявший «Белорусский вокзал», одну из лучших лент на военную тему, тоже испытал цензурные гонения. «С большим трудом и потерями “пробил” “Белорусский вокзал”. Пока снимал, картину четыре раза останавливали. Пришлось внести значительные изменения в изумительный сценарий»[533].

Таким образом, судьба заключенного Александра Бобынина – это не полет фантазии и не виртуальный эксперимент; образ сложился из драматических историй защитников Брестской крепости, послевоенных судеб фронтовиков в «Белорусском вокзале», собственного опыта борьбы актера и режиссера с цензурными и идеологическими рогатками. Успех актерской работы обеспечила подлинность жизненного материала и достоверность пережитого.

О достоверности критика писала, имея в виду и общую оценку фильма. «Точный вкус, чистота и единство стиля, крепкая режиссерская рука. О том, насколько она необходима даже одаренным актерам, нам поведал Безруков в провальной роли Есенина. А здесь почти физически ощущаешь, как режиссер выжимает все, на что способны актеры. Так сыграв в таком фильме, они не зря прожили свою профессиональную жизнь. Подкупает давно забытая бережность не только к тексту автора, но и к отечественной истории. После тани-дуниной-московско-саговой пошлятины как глоток чистой воды после тухлой сивухи. Ведь то была трагедия, перед которой меркнет и Шекспир. Будто само время с какой-то космической силой скрутилось в воронку, утянув за собой миллионы судеб»[534].

Нелишне будет сказать в этой связи, что фильм-экранизация «В круге первом» (телекомпания «Вера» и ГТК «Телеканал Россия») получил приз телевизионной прессы «Телевизионное событие года» ТЕФИ–2006 «За обращение к трагической теме отечественной истории и за экранное воплощение прозы Александра Солженицына». А сам А. И. Солженицын – ТЭФИ за лучший сценарий. Как бы не относиться к этому факту (нуждается ли писатель в такого рода наградах, были ли у него равные соперники и т. п.), все же это добрый знак: поклон телевидения в сторону большой литературы. Несомненно одно: складывается ситуация, при которой общероссийское телевидение, которое редко кто хвалит, считает своим долгом улучшить свою интеллектуальную репутацию за счет классической литературы – потому что за счет лицензионных ток-шоу, игр на деньги и т. п. – оно эту репутацию безнадежно теряет.

III

Любопытно, что недолго продержавшееся молодежное ток-шоу на канале «Культура» «Большие» в одной из своих программ пробовало обсудить актуальнейшую тему: «Как научиться не переписывать историю». Эта задача стоит ныне перед всей культурой, литературой, историческим кинематографом, где отечественная история то и дело подвергается пластической или радикальной хирургии. Стандарты тенденциозного или политкорректного истолкования истории, грубые анахронизмы, произвольное обращение с документом и подтасовка фактов, сплющивание или растягивание исторического времени, смещение центра событий в сторону исторической периферии, выпячивание случайного в обход закономерного, манипулирование историческими персонажами, использование реальных исторических лиц в вымышленных, искажающих историческую реальность обстоятельствах, – все эти черты художественной культуры, плывущей по течению, вслед за худшими образцами «Голливуд продакшн», нашли отражение в отечественных сериалах и экранизациях последних лет.

История страны и мира, а также судьбы известных, крупных, прославленных личностей дают беспредельный простор для манипулирования, псевдоисторического вздора, надуманных или просто выдуманных коллизий, различных передергиваний и подмен. На этом поле царит постмодернистская конструкция: историческая правда никому не важна, главное, чтоб было интересно.

Одиозные «Бедная Настя» и «Фавориты любви» (сшитые американскими сценаристами) брались переиначить русскую историю конца XVIII и начала XIX века, выставив эпоху Павла I, Александра I, Наполеона как арену для водевильных и амурных приключений императрицы Елизаветы Алексеевны (супруги Александра I) и князя Адама Чарторыйского. Сценарий в этих сериалах написан людьми, не владеющими ни пером, ни профессией, ни элементарными знаниями. Такое освоение русской истории не оправдано даже с позиций Александра Дюма и его мушкетерских приключений: в конце концов Дюма, при всем своем вольном обращении с историей Франции, создал яркие характеры, запоминающиеся образы, выпукло представил двор и придворных, обрисовал политические интриги, расставил ясные акценты, родив эффект «истории по Дюма», обладающей цельной картинкой и интеллектуальным ракурсом. Примитивным, провальным стал сериал «Есенин»: снимавшийся по малограмотной, любительской книге Безрукова-отца, потому что играть поэта дали звезде «Бригады» Сане Белому, Безрукову-сыну. Есенин в этом сериале только что не киллер, как Саня Белый, все остальные бесчинства он совершает, меняя костюмы и антураж. Литературные первоисточники в данных случаях (как и во многих других) были крайне ничтожны, и ничто, включая крупные бюджеты и звездный состав артистов, не могло спасти эти кинопроекты от провала.

Иное дело экранизация солженицынского «Круга». Первоклассный литературный источник с его огромным интеллектуальным, политическим, художественным потенциалом дал импульс общественному интересу и широкому обсуждению. Эффект экранизации заключался не столько в высоких рейтингах, не столько в том, что после фильма зритель побежал в книжные магазины и стал читать роман в метро, не столько в огромном количестве рецензий, обзоров и откликов, сколько в общественном резонансе «Круга». История создания романа, атомный проект на Западе и в СССР, история «шарашек» и связанных с ними научных изысканий, реальные прототипы героев романа и их судьбы, исторические личности в романе и их достоверность, образ Сталина в романе и процессы десталинизации в СССР, тенденции возрождения сталинизма в постсоветском обществе, сталинские «пятна» в современной России, качество демократии и ее генетическая связь с тоталитарным прошлым страны, мир криминала и население сегодняшних тюрем – вот неполный перечень тем, которые обсуждались в печати и на телевидении в связи с показом фильма. Зачастую фильм служил лишь отправной точкой для подобных обсуждений.

«Сейчас нашим режиссерам нужно снимать уже не “В круге первом”, а “В круге втором”. Потому что мы всё ближе к центру ада. Новая тоталитарная система демократии – чем она отличается от сталинского строя?! Для меня – ничем. Бордели, игорные дома, а рядом нищие роются на помойках… Речи патриарха прерываются рекламой средств от перхоти. Ребенок, выйдя из метро, видит на книжном развале рядом с томиком Лермонтова порнографический журнал. Это не свобода»[535].

По многим приметам, правда героев «Круга» в восприятии современного зрителя воспринималась не как аксиома, а как теорема, которая нуждалась в доказательствах. Поток разоблачений, громкие публикации из секретных архивов в 1990-е годы, при всей значимости исторического ликбеза, через который прошло общество, кажутся иногда дымовой завесой для общественного и государственного распада и тотального разграбления страны.

Фильм о событиях трех дней 1949 года в марфинской шарашке поразительно завязан на сегодняшнюю реальность и живо перекликается с современностью. «Фильм очень современный, настолько, что мне даже страшно», – призналась Инна Чурикова[536]. Об этом же говорили и писавшие о фильме критики. И. Петровская: «Пока наши парламентарии на сессии ПАСЕ отказываются осудить преступления тоталитарных режимов, а иные участники теледискуссий (типа “цель оправдывает средства”), Панфилов с Солженицыным в убедительной художественной форме демонстрируют эти преступные “средства” во всей их красе, заставляя зрителей думать, сравнивать, примеривать мысли и поступки героев фильма на себя»[537].

Фильм вызвал новую волну старого спора о необходимости покаяния. Исполнитель роли Сталина в сериале Игорь Кваша утверждал, что мысль о необходимости покаяния он вложил в работу над образом Сталина как основополагающую. «Это мой протест против всего того, что и сейчас тихой сапой протаскивается в защиту Сталина. Плохо, что в стране не произошло того, что должно было: покаяния. Мы прожили многие десятилетия с чудовищным, бесчеловечным режимом. Вроде он разрушился, но не было катарсиса, не произошло общественного очищения. Я считаю, необходим суд над тем строем… Сказать в полный голос о преступлениях против собственного народа, осудить их раз и навсегда – в этом есть насущнейшая потребность»[538].

У этой точки зрения, как оказалось, имеются сильные оппоненты. «Демократическая конъюнктура говорит: русские должны покаяться, прежде чем шагнуть в новое капиталистическое будущее. Но мы – жертвы. Нам не в чем каяться! А палачи никогда не признают своей вины!»[539]. Одни вовсе не считают Германию страной, совершившей глубокое, необратимое покаяние: в сегодняшней Германии появляются люди, которых тянет вступиться за Гитлера, которые утверждают, что он был великий человек, что благодаря ему страна добилась огромных успехов. Что Гитлер принял Германию полуразрушенной и униженной, а через какое-то время превратил ее в железный кулак и завоевал Европу. Аналогично работает эта модель в России в отношении Сталина: по данным социологических опросов, 52 % (а то и 75 %) населения одобряют деятельность Сталина, не стесняясь публичности, утверждают, что при нем страна переживала лучшее свое время. С другой стороны, существует убеждение, что от России невозможно требовать такого же покаяния, как от Германии, потому что в отличие от Германии она уничтожала не страны Европы, не завоеванные народы, а своих, себя. Меры покаяния для убийцы и самоубийцы неравны. И в самом деле – чья вина глубже и страшнее – тирана, объявившего соседние народы врагами, или тирана, для которого врагом был свой собственный народ?

И вот самая крайняя позиция. Александр Проханов: «Фильм “В круге первом” встраивается в один ряд с другими продуктами телеиндустрии – от передач Сванидзе до выступлений Жириновского. Это не произведение искусства, а попытка демонизации всего советского. Образ Сталина на фоне трагических судеб узников просто карикатурен. Для чего это делается? Жизнь в России такова, что люди начинают оглядываться на предыдущий период, ностальгировать по былому величию страны. Вот пропагандистская машина ТВ и занимается промыванием мозгов, чтобы народ не слишком затосковал по прошлому»[540].

Об актуальности фильма (и романа!) написано немало. «Разве устарела проблема выбора, с которой сталкиваются герои Солженицына? Разве мы не выбираем, с кем нам быть – с жертвами или с палачами, с гонимыми или с гонителями? И разве Россия перестала считаться страной “рабов и господ”?» – так комментирует Инна Чурикова вопрос об актуальности «Круга»[541].

«Проблема сталинизма остается актуальной и больной для нашего общества, – считает Марк Захаров. – Опросы показывают, что многие так и не поняли, каким было наше тоталитарное прошлое, что оно значило для нашей истории, как его трактовать – с положительной или отрицательной точки зрения. Отсюда и возникают всевозможные споры о культе личности, о сносе или восстановлении памятников советским руководителям. Чем больше народ будет получать информации из книг или художественных фильмов, тем быстрее он сделает нужные выводы»[542].

Фильм настолько органично вписался в современную жизнь, что не она ему ставит вопросы, а он ей. Зритель убежден, что речь в фильме идет не о борьбе с призраками, не о разоблачении того, чего давно нет, но о том, что есть. Глеб Панфилов всегда чувствовал потенциал современности «Круга» – бурное течение жизни неизбывно, несмотря ни на какие перемены, содержало в себе зерно будущих вопросов. И в тот момент, когда режиссеру удалось реализовать мечту тридцатилетней давности, оказалось, что реальность не только не изжила проблем полувековой давности, но обострила их еще больше, хотя и с другими акцентами.

Сегодня в стране нет репрессивного аппарата и системы ГУЛАГа. Людей не сажают за политические убеждения и доносы не имеют хождения – не востребованы карательными органами. Но известно при этом, что тюрьмы и камеры переполнены, заключенные живут в чудовищных условиях. Вопрос: кто там сидит, если криминальный мир (бандиты, маньяки, насильники и убийцы), судя по отчетам телевизионной криминальной хроники, гуляет на свободе? Примерно в то самое время, когда показывали «Круг», шел и сериал «Зона»: условия содержания заключенных и весь этот мир блатных выглядели настолько страшнее сталинской шарашки, что многие зрители и критики сравнили шарашечный быт с пионерским лагерем. На фоне мафиозно-ментовской телепродукции, с ее воровской лексикой, специфическими правилами, криминальными разборками, морем крови и пальбой, отношения между зэками сталинской шарашки и их конвоирами кажутся верхом деликатности и умеренности.

Как будто в стране нет спецтюрем-шарашек, где работают ученые и изобретатели. Однако идея сколотить спецНИИ из з/к, совершивших экономические преступления (олигархов, строителей финансовых пирамид, коррупционеров и просто аферистов), чтобы их потенциал был востребован на пользу экономике страны, уже не раз встречалась в печати.

Сопоставление той действительности и сегодняшней реальности – актуальный план анализа фильма, не навязанный авторами, а возникающий естественно и спонтанно. «Насколько возможно такое сейчас? Насколько мы – они, те? И какие те – зэки или конвой? В какой степени мы-они готовы капитулировать – или, наоборот, какая мера нашего сегодняшнего мужества? Чего мы стоим в крайних ситуациях?»[543]

IV

Другой такой фильм-экранизацию, который столь сильно затрагивал бы современную жизнь, так неожиданно, парадоксально ее актуализировал, охватывая огромный пласт реальности, а не только истории, назвать трудно, если не невозможно. Центральный конфликт фильма – пресловутый звонок Иннокентия Володина – яркое тому подтверждение. Здесь тугой узел противоречий и поле раздора, здесь прочерчиваются те самые границы патриотизма, о которых когда-то писали демократ Герцен и несогласные с ним писатели патриотического направления.

Надо ли любовь к родине распространять и на всякое ее правительство?

Как относиться к правительству, если оно губит родину и является по своей сути врагом своему народу?

Как совместить любовь к родине с ненавистью к власти и ее вождям?

Как соотносится ненависть к власти с большевистской тактикой, успешно примененной Лениным в условиях Первой мировой войны, о поражении своему правительству? Не повторяется ли в ситуации «звонка Володина» тот же самый стандарт, только с обратным знаком?

Экспресс-опрос, проведенный радиостанцией «Эхо Москвы» в рамках программы «Рикошет» по интерактивным телефонам, показал, что 64 % опрошенных считают персонаж романа А. Солженицына «В круге первом» Иннокентия Володина героем, в то время как 36 % считает его предателем. (Всего в ходе опроса за 5 минут на радиостанцию «Эхо Москвы» поступило 3839 телефонных звонков.)

Фильм, вслед за романом, поставил неожиданные, весьма неудобные вопросы. Как сопереживать персонажу Дмитрия Певцова, молодому советскому дипломату Иннокентию Володину, позвонившему в американское посольство, чтобы сообщить о намерении советского разведчика украсть у американцев чертежи атомной бомбы? Мог ли звонок, приуроченный в романе к декабрю 1949 года, изменить что-либо в ситуации с бомбой, если в СССР к этому моменту уже было проведено успешное испытание своего атомного оружия? Как квалифицировать поступок дипломата, даже если учесть тот факт, что СССР был в то время тоталитарной державой? Как относиться к тому факту, что Володин не только пытался помешать Сталину в его «атомных планах», но и сдал другому государству «своего» разведчика, секретного агента?

Кажется, эти вопросы более всего будоражат и волнуют образованного, культурного зрителя (равно как и сегодняшнего читателя Солженицына). Та двойственность, если не сказать двусмысленность, которая стоит за феноменом «звонка», разделила телеаудиторию на непримиримые и в общем почти враждебные лагеря. Звонок Володина оказался лакмусовой бумажкой, проверкой: кто с «предателем», а кто с «героем». Еще до начала демонстрации фильма самые доброжелательно настроенные зрители, те, которые радовались, что вот-вот окунутся в мир крупных людей и значительных мыслей, в страшную атмосферу позднего сталинизма, побаивались одной-единственной сюжетной линии романа. Насколько убедительно будет мотивирован безумный поступок молодого дипломата Иннокентия Володина, его роковой звонок в американское посольство? Роковой, конечно, не для страны или режима, которым такой звонок уже не мог повредить, а для самого дипломата. «Тут материя деликатная, – считает Ю. Кублановский. – Что ни говори, а это предательство наших разведчиков, пусть даже из высоких соображений – не допустить Сталина до новейших военных секретов, которые он мог бы использовать для следующего витка тоталитарной экспансии»[544].

Имеет смысл привести высказывание физика А. А. Бриша, одного из конструкторов первых советских атомных бомб, на шарашке не сидевшего, репрессиям не подвергавшегося, но режим секретности познавшего. «Мы любили свою страну и всё готовы были для нее сделать. Увлеченный научным поиском человек сам себя может заточить сильнее любого режима. Не могу найти объяснения поступку преуспевающего дипломата, который звонит в посольство США, чтобы выдать человека, помогающего своей стране. Есть в этом какая-то историческая неправда. Люди в моем окружении, которых я помню, были исключительно доброжелательные, никакого озлобления не было… Подобный шаг в моем понимании был абсолютно не характерен для ученых того времени. И, главное, ничем не мотивирован: недовольство и предательство понятия из разных этических категорий»[545].

Приведем еще ряд высказываний. «Как сегодня оценивать поступок Иннокентия Володина, решившего помешать созданию атомной бомбы в Советском Союзе? То есть того паритета в мире, который способствовал сохранению мира многие и многие годы. Сегодня-то мы прекрасно знаем, чем оборачивается самоуверенное и самодовольное американское сверхдержавие – бомбардировками Сербии, оккупацией Афганистана, войной в Ираке»[546]. «По мнению автора и экранизаторов, выходит, что патриотическое чувство должно иметь форму некоего флюгера и менять свой вектор в зависимости от политических условий. ‹…› Разве патриотизм не глубокое сокровенное чувство, которое формируется с детства? Как его можно корректировать в связи с политической конъюнктурой? А ведь герои романа и сериала именно так и мыслят! Иннокентий Володин и Глеб Нержин приходят к выводу: атомная бомба должна быть у американцев, но никак не в СССР, так как коммунисты тут же её взорвут. Позиция внятная, но крайне странная. Они убеждены в миролюбивом характере Запада даже после Хиросимы и Нагасаки, после знаменитых заявлений в Фултоне. Сегодня нам легче рассуждать об этом, ибо известно, что наличие ядерного оружия у двух мировых систем служило надежным средством сдерживания в международных отношениях. Дальнейшее показало, что Америка – не богадельня и не благотворительный фонд, а жестокий и эгоистичный хищник, простирающий свои интересы повсюду. Нержин и Володин оказались плохими пророками. Они ошиблись в своих геополитических прогнозах. При этом работали на подрыв мощи собственной страны»[547]. «Декабрь 1949 года. Что было тогда в реальной, а не в вымышленной истории? В августе СССР провел первое испытание свой атомной бомбы, что, как ни странно, сделало мир более безопасным: планируемый США с 1948 года ядерный удар по СССР в итоге не состоялся. Поэтому главный сюжетный посыл сериала – телефонный звонок советского дипломата в американское посольство – воспринимается как предательский шаг»[548].

Приверженцы взгляда на героев «Круга» как на предателей исходят из положения, что автор романа полвека назад не мог знать траекторию развития общества в последующие десятилетия. Ему и его героям казалось, что сталинский режим вечен, и в этом было их рыцарское служение демократическим идеалам. Но смерть Сталина, крушение ГУЛАГа, ХХ съезд и оттепель вырастили шестидесятников, которые в 90-х годах смогли совершить глобальный переворот и развалить СССР. «Благодаря последовательной деятельности этих донкихотов и бессребреников в пыльных шлемах в стране был утвержден миропорядок, который отдал львиную долю государственных богатств узкой кучке. Деньги, нефть, газ, лес, умы и красота потекли на Запад. Народ, как и всегда, остался в стороне от этой дележки. Так за эти принципы боролись Нержин и его команда? Этот вопрос застыл на устах зрителей сериала. Авторы не решились на него ответить»[549].

Есть и еще более радикальные точки зрения. «Там, где по замыслу автора, у зрителя должно возникать сочувствие к “гражданину мира” Володину, пытавшемуся выдать американцам советских разведчиков, возникает только брезгливость и отвращение. Когда товарищ Сталин в ярости называл его “иудой” и говорил, что “этого предателя мало повесить”, большая часть зрительской аудитории была с ним согласна, даже если и не испытывала симпатии к “вождю народов”. Рассуждения о том, что коммунисты, получив атомную бомбу, развяжут войну, звучат абсолютным бредом. Как вообще можно было такое говорить после Хиросимы и Нагасаки? Преклонение перед гуманизмом Запада выглядит смешным и наивным. Идеи, которыми подпитывались поколения советских диссидентов, сегодня абсолютно исчерпали себя и в сериале предстали карикатурой, злой пародией, в которую волей-неволей превратилось теледействие»[550].

«Звонок Володина» дал еще один свежий повод «разобраться» с Солженицыным самым грубым и беспардонным его критикам. Приведу лишь одно подобное высказывание. «Экранизация произведения, главным идейным содержанием которого является предательство интересов собственного государства, является ничем иным, как очередной идеологической диверсией, направленной на подавление морального духа русского народа и его национально-исторического самосознания. Кому это нужно? Спросите у тех, кто финансировал этот позорный антироссийский и, соответственно, антирусский, проект. ‹…› Большинство даже столичной публики с омерзением отшатнулось от того человеконенавистнического смрада, которым повеяло с телеэкранов. Отныне всем режиссерам, актерам, техническому персоналу, задействованным на съемках этого сериала, придется жить с сознанием того, что они принимали участие в одной из самых гнусных диверсий против собственной страны»[551].

Специально отметим, что исполнитель роли Иннокентия Володина Дмитрий Певцов не казнит своего героя, но и не оправдывает. «Он поступил так, как считал правильным в тот момент. После кто-то назовет это подвигом, кто-то изменой»[552], – говорил Певцов о Володине, которого считает наивным, честным и порядочным парнем. Для Певцова Володин человек, у которого есть только один выход. «Я не прокурор своему герою, скорее адвокат, и не могу сказать однозначно, предатель он или герой. Ну, не может он в этой ситуации поступить иначе! Чтобы восстановить равновесие в себе, уйти от душевного разлада, он совершает этот поступок, приведший к мучительной смерти… Прав он или нет – судить зрителям». И еще одно уточнение: «Что касается ситуации Володина, собственно, человек занимается спасением себя. Если бы он этого не сделал, очевидно, он разрушился как личность. И что было бы дальше – самоубийство или алкоголизм?.. Это была попытка спасти самого себя, заставить сделать глоток чистого воздуха. И это для меня самое главное. Я опускаю политические аспекты, патриотизм и так далее. Что касается меня самого, то мне в таких ситуациях не хотелось бы оказываться»[553].

В глазах части аудитории Иннокентий Володин – человек, балансирующий на грани между предательством и подвигом. Он готовится предать родину, а в результате – либо загубить в застенках ГУЛАГа свою молодую, веселую, легкую жизнь, либо все-таки вырваться за границу и там войти в роль спасителя мира, раздавая интервью журналистам и пожиная плоды скандальной известности. Он колеблется между крайне благородными и крайне карьеристскими поступками, а потому пребывает в полном смятении. Он слабый человек с большими, но невнятными амбициями. Он загадочен: то ли мир спасает, сообщая американцам о попытке Советов завладеть секретом атомной бомбы, то ли готовит себе посадочную площадку за границей.

Демократическая линия защиты Володина состоит в утверждении, что дипломат своим поступком однозначно спасал цивилизацию (в противовес линии, согласно которой Солженицын художественными средствами оправдывает предательство). «На фоне сериала уже и не поймешь, что правильно. Предашь свою деспотию – Паритет нарушишь; создашь ей водородную бомбу – Паритет соблюдешь. Простор для экзистенциальных наблюдений безбрежен»[554].

Неопределенность, амбивалентность оценок в поведении центрального персонажа, «экзистенциальный простор» для интерпретаций, за которым кроется простое непонимание материала, – самый серьезный дефект этой экранизации. Фильму (и режиссеру, и исполнителю роли И. Володина Д. Певцову, который так и не понял, кто же на самом деле его герой) не удалось найти в романе ответ на вопрос, неизбежно возникающий при обсуждении поступка дипломата Володина. Фильм не прочертил ни линию защиты, ни линию обвинения, ни линию понимания, не прошел с писателем, автором романа, весь путь исследования поступка этого героя, не имел в руках сколько-нибудь убедительной художественной мотивации «звонка». Дефект чтения стал дефектом понимания, обернувшись изъяном всей конструкции.

Между тем и в романе, и в исторической реальности имеются объяснения и звонку, и возможной его мотивации. В романе сын героя Гражданской войны и барышни из «бывших» находит архив покойной матери. Письма художников 1910-х годов, связки «Мира искусства», имена писателей и философов, доселе не знакомых, воздействуют на Володина как откровение. «Иннокентий понял, что был обкраден до сих пор… Открыл, что он дикарь, выросший в пещерах обществоведения, в шкурах классовой борьбы»[555]. Это новое понимание мира, страны и общества иначе расставляет приоритеты, рождает иное отношение к привычным ценностям своего круга. Володин теряет чувство слитности с властью и ее интересами: интересы власти, интересы страны, интересы человека оказываются не синонимами, между ними уже нет знака равенства. Путь к звонку – это путь политического самоопределения человека, для которого рухнуло единство мира, распались все его связи. Предатель он или герой? Ответ зависит от политической оптики: эту оптику должны были так или иначе избрать для себя постановщики фильма.

Выбор з/к Нержина-Солженицына – не участвовать в поимке шпиона, не включаться в математическую каторгу ради вооружения и укрепления преступного режима – имел свою логику, равно, как и поведенческая стратегия другого з/к, Копелева-Рубина, убежденного коммуниста, считавшего, что сталинская система «в корне» справедлива, ибо «закономерна», имела свою. По Льву Копелеву, создавая фоноскопию, он трудился для страны против ее врагов: позиция кристально-ясная, простая, этически удобная и в первом приближении – сугубо патриотическая. Однако такой патриотизм, как правило, не озабочен моральной рефлексией – не думает, например, об ответственности ученого за судьбу своего открытия. Безответственный патриотизм близорук, узколоб и непрозорлив – мысль о том, в чьи руки может попасть сверхмощное оружие и с какой целью оно может быть использовано, редко когда приходит ему на ум. Резонное опасение – не покроет ли всю Европу (а то и весь мир) колючая проволока ГУЛАГа в случае, если тоталитарный режим монопольно завладеет атомной бомбой, – не тревожит воображение и совесть такого патриота. Его девиз известен – кто не с нами, тот против нас, его политическое сознание не видит различия между государством и страной, между страной и ее вождем, отождествляя Партию и Ленина, Родину и Сталина, которые, по мнению радикально заблуждавшегося поэта, были близнецами-братьями.

Но вспомним: в разгаре была Вторая мировая война, немцы дрались под Сталинградом и рвались на Кавказ, а гениальные немецкие физики почему-то не торопились вооружить Гитлера атомной бомбой. Когда в апреле 1945 года ведущие ядерщики Третьего рейха: Отто Ганн, Вернер Гейзенберг, Карл Фридрих фон Вейцзеккер, Макс фон Лауэ и другие – оказались у американцев в плену, выяснилось, что эти ученые всячески тормозили разработку фашистской ядерной бомбы, остужая рвение преданных нацизму коллег. Почему они не спешили дать вождю Третьего рейха сверхмощное оружие? Потому что они были ответственными людьми, а не национал-патриотами, и понимали, что может сделать с человечеством их бесноватый фюрер, получи он в ходе войны атомное оружие. Поистине, это был заговор физиков против фашизма!

В надежде опередить физиков фюрера в августе 1942-го стартовал американский «манхэттенский проект» – тогда была еще неясна судьба германского «уранового проекта». Весьма важно, однако, другое: как только ученые-ядерщики поняли, что фюрер остался без бомбы, они охладели к своему детищу. Альберт Эйнштейн, «отец физики», изгнанный фашистами из Германии в 1933-м, по инициативе многих ядерщиков-антифашистов в августе 1939-го подписал письмо президенту США Франклину Д. Рузвельту с пожеланием установить постоянный контакт между правительством и группой физиков, ведущих исследования над цепной реакцией в Америке. Однако после войны Эйнштейн заявил: «Если бы я знал, что немцам не удастся достичь успеха в создании атомной бомбы, я бы никогда и пальцем не шевельнул»[556]. Он просил президента США заморозить разработку атомной бомбы за ее полной ненадобностью. Но Рузвельт умер, не успев ответить на письмо, а новый президент просьбой ученых пренебрег. Пока фантом фашистской А-бомбы грозил стать реальностью, задача, которую решали физики «манхэттенского проекта», истолковывалась как «патриотическая». Ситуация кардинально изменилась, когда фантом рухнул. Несмотря на возражения большинства авторов проекта, американской военной машине не терпелось продемонстрировать бомбу на «живых объектах». И случилось то, чего ядерщики, работавшие на США, никак не ожидали.

Когда в августе 1945 года американцы сбросили атомные бомбы на японские города Хиросиму и Нагасаки, Эйнштейн был потрясен: не фашистский режим Гитлера, а государство – оплот демократии первым разработало и первым пустило в ход оружие массового поражения. «Не следует забывать, что атомные бомбы были сделаны в Соединенных Штатах в качестве предупредительной меры против применения атомного оружия (в случае его создания) немцами. А сейчас мы перенесли к себе и хорошо освоили недостойные приемы наших врагов в последней войне»[557].

В атомном пламени над Японией многие европейские ученые с ужасом увидели плоды своих трудов и своих научных побед. Читая в газетах описания чудовищных разрушений в Хиросиме, ученые в Лос-Аламосе, где под руководством Роберта Оппенгеймера и Энрико Ферми осуществлялся «манхэттенский проект», задавали себе вопрос: могут ли они по совести сложить с себя моральную ответственность за эти бедствия и взвалить ее на военное командование? «Многим хотелось куда-то спрятаться, – вспоминала Лаура Ферми, жена ученого, – или бежать от всего этого. Громкие обвиняющие голоса раздавались во многих странах мира, и это заставляло ученых еще больше терзаться угрызениями совести. В католической Италии папа вынес осуждение новому оружию»[558].

Ученые Лос-Аламоса испытывали чувство вины, одни сильнее, другие слабее, но это чувство было общим для всех. Иные из физиков приходили к заключению, что нельзя было создавать атомную бомбу, что следовало прекратить работы, как только стало ясно, что бомба осуществима. Были ли эти физики патриотами США, страны, укрывшей их от нацизма? Были ли непатриотичными терзания ученых, опасавшихся, что могущественная сила атома, выпущенная на волю, зависит отныне от нелепой случайности или от власти беспощадной злой силы? Сначала было страшно, что бомбу сделают немцы, теперь страшно, что ее сделали мы – так чувствовали многие ученые. В тот момент, когда атомная бомба была использована против безоружного населения Хиросимы, многих ученых начала тяготить работа физика. Они начали стыдиться своей профессии.

Именно поэтому многие выдающиеся физики Европы и Америки на свой страх и риск стали сотрудничать с советской разведкой – после Хиросимы оставлять США (и кому угодно другому) монополию на атомное оружие было сверхопасно. Они не были национал-предателями и не сочувствовали Сталину, они понимали, что наличие бомбы у СССР лишит США возможности применить ее снова на «живом объекте».

Когда советский атомный проект вступил в завершающую стадию, выдающийся датский физик Нильс Бор дал советской разведке стратегическую информацию о том, какой тип бомбы можно быстрее довести до испытания на полигоне. Между Бором, Ферми, Оппенгеймером и Сцилардом была неформальная договоренность делиться секретными разработками по атомному оружию с кругом ученых-антифашистов левых убеждений.

В контексте истории атомной бомбы вопросы патриотизма имеют, как видим, две стороны. Немецкие физики «антипатриотично» не дали Гитлеру атомную бомбу, ученые Лос-Аламоса «антипатриотично» лишили США монополии на сверхоружие. Нет никаких сомнений, что, обладай Сталин подобной монополией, он бы не побрезговал атомной атакой. Потому так «антипатриотично» ведет себя, при всей спорности поступка, романный персонаж Солженицына дипломат Иннокентий Володин. Потому сам себя «списал» с райского острова Глеб Нержин. Потому Солженицын «антипатриотично» считает недопустимым своими руками и мозгами вооружать Сталина и предпочитает райской шарашке этап в неизвестность. «Бомбу надо морально изолировать, а не воровать, – заявляет Нержин Рубину в романе, принципиально отказываясь от совместной ловли анонимного дипломата. – Оставьте мне простору, не загоняйте на баррикады»[559].

Кроме того, постановщикам фильма следовало разобраться с проблемой «хронологии» шпионского сюжета и реальной действительности, то есть с тем, запоздал звонок Володина или не опоздал. Если внимательно читать текст романа, станет очевидно, что предполагаемая шпионская операция направлена не на добывание секрета по созданию атомной бомбы, а на попытку получить «важные технологические детали производства атомной бомбы». Как справедливо пишет американский исследователь творчества Солженицына А. Климов, возражая А. Латыниной (считающей, что «звонок» запоздал), «после создания действующей модели атомной бомбы ядерщики еще годами разрабатывали возможные технические детали, связанные, к примеру, с вопросами физической величины и массы этого устройства. Первые бомбы были многотонными монстрами, и только со временем физики научились изготавливать ядерные заряды, пригодные для артиллерийских снарядов и торпед»[560]. Иными словами, реальный шпион Коваль вполне мог охотиться за информацией такого рода после испытания первой советской бомбы, так что повода для принципиальных возражений реально-историческому аспекту повествования нету.

Весь этот объем смыслов, определяющий центральный выбор главных персонажей, не был увиден экранизаторами ни в романе, ни в реальной истории. Спор вокруг «звонка», а главное, обвинения в адрес Володина, Солженицына и Панфилова, – следствие интеллектуальной непроработанности сюжетной коллизии, недодуманности конфликта, следствие облегченного чтения.

То есть подножка (или, как сейчас говорят, подстава) фильму.

V

По согласному мнению телекритиков, у фильма Глеба Панфилова не просто высокий рейтинг, у него – качественная аудитория, в гражданском и эстетическом отношениях. Это прежде всего зрители старшего поколения: те, у кого родители, деды сидели, те, кто помнит смерть Сталина, те, кто в самиздате читал роман Солженицына. Им страшно вспоминать леденящую атмосферу, которая царила в России после войны. Они готовы вдумываться в сериал и в нагруженные серьезными смыслами диалоги героев. Для тех, кто в ТВ ориентируется на прекрасных нянь, адъютантов любви и новых русских бабок, такой сериал не потянуть ни по умственным силам, ни по нравственным затратам. «Осмысленный сериал для взрослых людей» – так назвали «Круг» молодежные газеты.

Зритель образованный и начитанный более всего был взволнован теми потерями, которые понесла экранизация по сравнению с романом. Зрители молодые, не читавшие роман и впервые открывшие для себя имя знаменитого автора (преподаватели российских вузов то и дело сталкиваются с обстоятельством, что вчерашние школьники ничего не знают ни о самом Солженицыне, ни об «Архипелаге ГУЛАГ»), искренне волновались за судьбу его героев. После сериала к Е. Миронову, по его рассказам, подходили подростки и, волнуясь, спрашивали, что же будет дальше с Глебом Нержиным?

Интересный эффект произвело столкновение во времени двух сериалов – «Золотого теленка» на Первом канале и «Круга» на Втором. Наряду с большим неудобством для зрителей, которые должны были смотреть одно, а второе записывать, или переключаться с канала на канал, состязание картин оказалось большим подарком для телекритиков: большинство из них легко и с видимым удовольствием ушли от серьезного и содержательного анализа сериалов, отписавшись упоминанием пикантных подробностей со съемочных площадок и рейтинговых состязаний телеканалов. Редкие, фактически единичные рецензенты смогли использовать параллельный показ сериалов как возможность понять единую суть «шарашки» и «вороньей слободки», извлечь из навязанного телеканалами сопоставления дополнительный смысл. Хотя ведь рифма «Золотого теленка» и «Теленка», который «бодался с дубом», напрашивалась сама собой. По всем отзывам, Глеб Нержин во мнении народном переиграл Остапа Бендера. Самостоянье человека оказалось предпочтительней «тысячи сравнительно честных способов отъема денег». Сериал Глеба Памфилова, в попытке пойти против течения, против моды, против устоявшихся стереотипов, шаблонов и политкорректных стандартов, в целом устоял и переиграл «Золотого теленка».

Однако телеканал, который запустил проект, идти против течения явно побоялся. Несмотря на все заверения о величии литературы и общественно-гражданском значении сериала, «Россия» отнеслась к сериалу прежде всего как к товару, который надо продать подороже. Гламурная раскрутка фильма вступила с самим фильмом в резкое стилистическое противоречие. Роскошные баннеры в центре Москвы с зазывными шутовскими прописями типа: «Миронов идет по этапу», «Певцов раскрыл секретного агента» («Певцов разоблачил шпиона»), «Чурикова ждет мужа из тюрьмы»; листовки в почтовых ящиках с изображением персонажей; специальная газета, выпущенная к премьере фильма (29 января 2006) и датированная 29 января 1949 года, – все это рекламное изобилие резало глаза и вызывало ощущение нарочитости, невсамделишности пафосных слов производителей по поводу их высоких намерений. Создавалось впечатление (еще до просмотра, до знакомства с фильмом), что его продюсеры и спонсоры сами не очень-то верят в силу художественного слова Солженицына, в силу таланта съемочной группы, в возможности экранизации такого романа, сами боятся серьезности его смыслов и хотят во что бы то ни стало облегчить зрителю задачу восприятия рекламной шумихой, в основе которой трюк, анекдот, шутовство. Достаточно сказать, что более половины статей и рецензий о «Круге» использовали в своих заголовках вышеупомянутые трюкаческие прописи: не надо думать над заголовком, не надо относиться к фильму более серьезно, чем это ныне принято на ТВ, – шутовской заголовок даже и в серьезной аналитической рецензии дает эффект кавычек, этакий прищур и присвист. Подобный эффект наблюдался и в случае с рекламой «Идиота»: значительная часть критический рецензий и откликов ухватилась за готовые анонсы типа «Идиот приходит в каждый дом».

Избыточная, навязчивая, агрессивная реклама сбивала зрителей с толку. По какому этапу идет Миронов? В фильме (и в романе) никакого этапа нет; этап начинается за пределами сюжета, когда Нержин-Миронов уходит с Марфинской шарашки в лагерь. Драматические картины шарашечного быта, окруженные жирными вкраплениями рекламного гламура, вызывали эстетическую оторопь и – недоверие: культурные, просветительские, гражданские намерения канала-производителя им самим были поставлены под сомнение. Массированная рекламная атака, обрушенная на головы телезрителей, – самая большая стилистическая подножка этой экранизации.

Глава 3. Балы русской литературы как территория любви и смерти

Слово «бал», как утверждает «Этимологический словарь русского языка»[561], заимствовано из французского языка через польское посредство в Петровскую эпоху. На латыни «танцевать», «прыгать» будет «ballare», на древнефранцузском – «baller». На славянских языках (польском, чешском, словенском и др.) бал – это bal. Историки культуры связывают слово «бал» еще и с немецким языком, где «ball» переводится как «мяч». Якобы в старину в Германии существовал обычай, когда на Пасху сельские девушки с песнями обходили дома своих подруг, недавно вышедших замуж, и дарили каждой по маленькому мячику, набитому шерстью или пухом. Замужняя подруга, в свою очередь, должна была нанять музыкантов и устроить вечеринку с танцами и угощением – количество таких вечеринок (балов), таким образом, зависело от числа молодоженов в селе[562].

Но это были балы («мячи») для сельского простонародья. Другое дело – пышные празднества при дворах царствующих особ. Первый такой бал, о котором сохранились документальные свидетельства, случился 17 июля 1385 года в городе Амьене (северная Франция) в день бракосочетания французского Карла VI (Безумного) с Изабеллой Баварской. Со временем балы стали любимым развлечением придворной знати всех стран Европы. Детально разработанный бальный церемониал включал: строгий порядок следования танцев (полонез, вальс, мазурка, котильон, полька, кадриль); неукоснительное соблюдение правил придворного этикета; возрастные ограничения для танцующих на придворных балах; хорошо обученные танцам молодые дворяне и дворянки с безупречными манерами (до XVIII века балы были исключительной привилегией этого сословия); роскошь нарядов и пышность обстановки; оркестр или ансамбль музыкантов (танцы под фортепьяно балом не считались). Балы должны были заканчиваться ужином, а часто – и концертом приглашенных артистов, певцов и музыкантов, живыми картинами, любительскими спектаклями.

Допетровская Россия балов не знала. Принадлежа исключительно европейской традиции, балы были принесены на русскую почву Петром Великим для смягчения нравов и в директивном порядке. Прообразом дворянского бала стали ассамблеи – празднования, введенные в культурную жизнь русского общества как одна из форм досуга. 25 ноября 1718 года был издан Указ Петра I об ассамблеях, где был обозначен регламент и этикет поведения: посещение ассамблей для дворян и их жен было строго обязательным (за этим неусыпно следил «царь балов» граф П. И. Ягужинский, который после каждой ассамблеи просматривал список приглашенных и вычислял уклонившихся). Царский гнев могло вызвать и робкое поведение гостей, когда они жались по углам, молча глазели друг на друга и не выказывали признаков веселья. По этому указу женщины впервые получили право посещать общественные собрания, а вход на ассамблею становился доступен для каждого прилично одетого человека, за исключением слуг и крестьян.

Наряду с Указом об учреждении ассамблей был издан и Указ «О достоинстве гостевом, на ассамблеях быть имеющем» – он касался одежды, обуви, интимной гигиены гостей, их обращения с дамами, культуры еды и питья. Приведу часто цитируемый фрагмент: «Яства употреблять умеренно, дабы брюхом отяжелевшим препятствий танцам не чинить. Зелье же пить вволю, доколе ноги держат. Кады откажут – пить сидя. Основные силы береги на конец, ибо, приняв на посошок, можешь не сдюжить и до палат не добраться. Лежащему не подносить – дабы не захлебнулся, хотя бы и просил. Захлебнувшемуся же слава! Ибо сия смерть на Руси издревле почетна есть»[563].

Русское общество под руководством Петра I прилежно училось беседовать, развлекаться, танцевать…

Прошло всего полстолетия. Екатерина II, в правление которой балы и особенно балы-маскарады достигли истинного великолепия и поражали даже французов, считавших, что превзойти балы в Версале невозможно, любила повторять: «Народ, который поет и пляшет, зла не думает»[564]. На балах не только танцевали (хотя это всегда было главным): балы ценились за чудеса и мгновения волшебства, как в сказке «Золушка»; балы общественные и частные становились местом знакомств и встреч, ухаживаний и признаний, демонстрации красоты и роскоши, дружеских разговоров и дипломатических свершений. Дворяне, состоявшие в тайных союзах, на балах обсуждали свои взгляды, находили единомышленников. На балах занимались благотворительностью – в пользу неимущих и недужных.

Балы в частных домах уже не подчинялись слишком строгим правилам, однако бальные аксессуары – веер, сумочка, перчатки (дама без перчаток считалась неодетой), бутоньерка для кавалеров, бальная книжечка, куда заносились имена пригласивших девушку мужчин, – не отменялись ни при каких обстоятельствах, равно как и светлые открытые бальные платья из шелка, газа, кисеи, кружев, которые должны были приоткрывать ступни до щиколоток, то есть быть чуть короче, чем это было обычно принято: длина платья указывала опытному ухажеру, собирается ли дама танцевать.

(Стоит вспомнить, как спешно горничные Наташи Ростовой, Мав-руша и Дуняша, принялись перед первым балом барышни укорачивать ее платье: ведь бальные кавалеры могли ошибочно принять Наташу за не танцующую. «Дело стояло за Наташиной юбкой, которая была слишком длинна; ее подшивали две девушки, обкусывая торопливо нитки. Третья, с булавками в губах и зубах, бегала от графини к Соне; четвертая держала на высоко поднятой руке все дымковое платье…

– Воля твоя, – с отчаянием в голосе вскрикнула Соня, оглядев платье Наташи, – воля твоя, опять длинно! Наташа отошла подальше, чтоб осмотреться в трюмо. Платье было длинно.

– Ей-богу, сударыня, ничего не длинно, – сказала Мавруша, ползавшая по полу за барышней. – Ну, длинно, так заметаем, в одну минуту заметаем, – сказала решительная Дуняша, из платочка на груди вынимая иголку и опять на полу принимаясь за работу»[565].)

Балы были явлением сезонным – сезон же длился с Рождества до последнего дня Масленицы и возобновлялся уже после Великого поста. «На балах звучала духовая музыка, танцевали менуэт, контрдансы, русские потешные пляски, польские и английские танцы. В залах горели тысячи свечей. Лестницы были устланы дорогими коврами, теснились тропические растения в кадках, а из специально устроенных фонтанов струилась душистая вода. К ужину обыкновенно подавали редкие тогда в России ананасы, экзотические персики, виноград, свежую клубнику, огромных рыб и дорогие вина со всего света. В особых комнатах курили, играли в шахматы и шашки. На подобных торжествах чаще всего проходили светские дебюты молодых людей и девушек, которые только начинали выезжать в свет»[566].

I

Бальные встречи рождали любовные истории, вдохновляли поэтов и романистов, давая им завораживающие сюжеты.

Много шума в светском обществе обеих российских столиц наделала история женитьбы Алексея Константиновича Толстого, троюродного брата Льва Николаевича, на Софье Андреевне Бахметевой, ради поэта покинувшей мужа. В юные годы у Софьи случился роман с князем Григорием Николаевичем Вяземским, она забеременела. Мать Бахметевой упрекала князя, что тот тянет с женитьбой. Брат Софьи вызвал князя на дуэль и был убит. Софья вне брака родила дочь, которую оформили как племянницу, дочь другого брата. Страдая от упреков родных, Софья вышла замуж за гвардейского офицера Льва Миллера – племянника Екатерины Львовны Толстой, сестра которой была матерью Федора Ивановича Тютчева. Счастья этот брак не принес, супруги подолгу жили раздельно и мало общались.

Зимой 1850–1851 года Софья Андреевна Миллер познакомилась с Алексеем Константиновичем Толстым. Завяжется бурный роман, она уйдет от мужа. Тот долго не будет давать развода, против этой связи резко станет возражать и мать Толстого. Софья Миллер и Алексей Толстой останутся любовниками на долгие годы. Когда же развод будет получен, мать Толстого заявит, что постыдному и неравному браку не бывать. Старая графиня чинила препятствия, но все было напрасно: Софья Андреевна стала для Алексея Толстого близким человеком и музой. Пара в конце концов обвенчалась, несмотря на пересуды в обществе. Их брак стал самым ярким периодом в жизни и творчестве Толстого. Всю свою любовную лирику он адресовал именно ей. В середине 1870-х Софья Андреевна уже вдовствовала, держала в своем петербургском доме на Шпалерной литературный салон, пользовалась репутацией светской дамы громадного ума и образования – читала на многих европейских языках, отменно музицировала, считалась знатоком мировой литературы и тонким ценителем искусств. Ее гостем часто бывал и Ф. М. Достоевский.

«Встретив моего отца, – писала дочь Достоевского, знавшая от матери историю отношений графини с Ф.М., – она поспешила пригласить его к себе и была с ним очень любезна. Отец обедал у нее, бывал на ее вечерах, согласился прочесть в ее салоне несколько глав из “Братьев Карамазовых” до их публикации. Вскоре у него вошло в привычку заходить к графине Толстой во время своих прогулок, чтоб обменяться новостями дня. Хотя моя мать и была несколько ревнива, она не возражала против частых посещений Достоевским графини, в то время уже вышедшей из возраста соблазнительницы. Всегда одетая в черное, с вдовьей вуалью на седых волосах, совсем просто причесанная, графиня пыталась пленять лишь своим умом и любезным обхождением»[567].

Прошлое графини С. А. Толстой, ее скандальная юность, громкий адюльтер, внебрачная связь и нашумевший в свете развод нисколько не смущали Достоевского. Непринужденный, благородный тон, царивший в салоне графини Толстой, ее нежное и чуткое сердце привлекали многих выдающихся людей. «Это была женщина громадного ума, очень образованная и начитанная. Беседы с ней, – вспоминала и жена писателя, А. Г. Достоевская, – были чрезвычайно приятны для Федора Михайловича, который всегда удивлялся способности графини проникать и отзываться на многие тонкости философской мысли, так редко доступной кому-либо из женщин… Федор Михайлович, так часто раздражаемый в мужском обществе литературными и политическими спорами, очень ценил всегда сдержанную и деликатную женскую беседу»[568]. Светские дамы охотно поверяли ему свои тайны, видели в нем опытного советчика. «Федор Михайлович с сердечною добротою входил в интересы женщин и искренно высказывал свои мнения, рискуя иногда огорчить собеседницу. Но доверявшиеся ему чутьем понимали, что редко кто понимал так глубоко женскую душу и ее страдания, как понимал и угадывал их Федор Михайлович»[569].

А началась вся история с памятного бала-маскарада зимы 1850–1851 года: 33-летний Алексей Толстой по долгу придворной службы отправился в Петербургский Большой театр на новогодний бал-маскарад, сопровождая туда наследника престола, будущего царя Александра II, чьим товарищем для игр он был выбран еще в детстве. Там, на балу, и произошла встреча поэта с дамой, перевернувшая его жизнь. Они танцевали; лицо незнакомки скрывала маска; он видел только ее печальные серые глаза, пышные пепельные волосы, стройную изящную фигуру, слышал густой низкий голос. Прощаясь, она взяла визитную карточку поэта и пообещала, что их знакомство вскоре непременно продолжится. Есть версия, что той же ночью Алексей Константинович написал стихотворение (спустя 27 лет оно ляжет в основу одного из самых известных русских романсов, созданных П. И. Чайковским):

Средь шумного бала, случайно

В тревоге мирской суеты,

Тебя я увидел, но тайна

Твои покрывала черты.

Лишь очи печально глядели,

А голос так дивно звучал,

Как звон отдаленной свирели,

Как моря играющий вал.

Мне стан твой понравился тонкий

И весь твой задумчивый вид,

А смех твой, и грустный и звонкий,

С тех пор в моем сердце звучит.

В часы одинокие ночи

Люблю я, усталый, прилечь –

Я вижу печальные очи,

Я слышу веселую речь;

И грустно я так засыпаю,

И в грезах неведомых сплю…

Люблю ли тебя – я не знаю,

Но кажется мне, что люблю!

Спустя несколько дней Толстой получил от незнакомки приглашение и незамедлительно прибыл по указанному адресу. «На этот раз вы от меня не ускользнете!»[570] – сказал, по свидетельству биографа, Алексей Константинович Толстой, входя в гостиную «маски», Софьи Андреевны Миллер.

Бал-маскарад зимы 1850–1851 года оказался для поэта, для его музы и для русской лирической поэзии счастливым балом…

II

Не всегда, однако, героям русской литературы на балах улыбалось счастье, хотя их было более чем достаточно.

Что нового покажет мне Москва?

Вчера был бал, а завтра будет два[571].

О московских балах с досадой говорит Чацкий, они ему претят, как и весь уклад патриархальной (старорежимной) московской жизни. Совсем иначе думает Молчалин: известная всей Москве Татьяна Юрьевна, дама-покровительница московской молодежи, обходительная, милая, добрая и простая, как раз-таки славится своими балами:

Балы дает нельзя богаче,

От рождества и до поста,

И летом праздники на даче.

Ну, право, что бы вам в Москве у нас служить?

И награжденья брать и весело пожить?[572]

На домашнем балу у Фамусова гости сплетничают, злословят, клевещут и все же танцуют с величайшем усердием. Чацкий же занят обличением всего и всех. Бал не задался; маски сброшены – с Софьи, с Молчалина, с Чацкого. Недовольны гости:

Ну бал! Ну Фамусов! Умел гостей назвать!

Какие-то уроды с того света,

И не с кем говорить, и не с кем танцевать[573].

Недовольна престарелая графиня-бабушка, шамкая и шепелявя беззубым ртом:

Поетем, матушка, мне прафо не под силу,

Когда-нибуть я с пала та в могилу.

Но не только старуха-графиня тяготиться балом – моложавый Платон Михайлович Горич, подкаблучник, «муж-мальчик, муж-слуга, из жениных пажей», сетует в унынии на свою горькую долю – таскаться по танцевальным вечерам и состоять на часах при супруге.

Наташа-матушка, дремлю на ба́лах я,

До них смертельный неохотник,

А не противлюсь, твой работник,

Дежурю за полночь, подчас

Тебе в угодность, как ни грустно,

Пускаюсь по команде в пляс.

…………………………………………….

Бал вещь хорошая, неволя-то горька…[574]

Как тяжелую светскую обязанность, почти неволю, воспринимает балы и Репетилов:

Что бал? братец, где мы всю ночь до бела дня,

В приличьях скованы, не вырвемся из ига…[575]

Рассыпалась в прах мечта Чацкого – любимая им женщина, именно на балу, распустила слух о его сумасшествии: он слышит, как Павел Афанасьевич Фамусов кричит дочери:

Побойся Бога, как? чем он тебя прельстил?

Сама его безумным называла![576]

Чацкий прозревает только в самом конце комедии, догадываясь об интриге, затеянной вокруг него:

Безумным вы меня прославили всем хором.

Вы пра́вы: из огня тот выйдет невредим,

Кто с вами день пробыть успеет,

Подышит воздухом одним,

И в нем рассудок уцелеет.

Вон из Москвы!..[577]

Бал превращается одновременно и в социальную драму, и в семейный скандал. Фамусовская Москва, в лице, например, московского генерал-губернатора князя Голицына, сочла комедию пасквилем на Москву и оскорблением всего русского дворянства. Современники Грибоедова много писали о нетерпеливости и заносчивости Чацкого. Комедия «Горе от ума», помимо всего прочего, поставила вопрос, который придется решать многим поколениям обличителей, – то ли место бальная зала, чтобы произносить сатирические монологи.

Веское слово об этом принадлежит А. С. Пушкину, который прочитал «Горе от ума» в январе 1825 года по рукописи, привезенной ему И. И. Пущиным в ссылку в Михайловское. Вскоре Пушкин писал П. А. Вяземскому: «Читал я Чацкого – много ума и смешного в стихах, но во всей комедии ни плана, ни мысли главной, ни истины. Чацкий совсем не умный человек – но Грибоедов очень умен»[578]. В письме к А. А. Бестужеву того же времени мнение Пушкина о Чацком было еще выразительнее: «В комедии “Горе от ума” кто умное действующее лицо? Ответ: Грибоедов. А знаешь ли, что такое Чацкий? Пылкий, благородный и добрый малый, проведший несколько времени с очень умным человеком (именно с Грибоедовым) и напитавшийся его мыслями, остротами и сатирическими замечаниями. Всё, что говорит он, – очень умно. Но кому говорит он все это? Фамусову? Скалозубу? На бале московским бабушкам? Молчалину? Это непростительно. Первый признак умного человека – с первого взгляду знать, с кем имеешь дело, и не метать бисера перед Репетиловыми и тому подобными»[579].

Еще резче рассуждал о Чацком В. Г. Белинский (1840): «Что за глубокий человек Чацкий? Это просто крикун, фразер, идеальный шут, на каждом шагу профанирующий все святое, о котором говорит. Неужели войти в общество и начать всех ругать в глаза дураками и скотами значит быть глубоким человеком?…Это новый Дон-Кихот, мальчик на палочке верхом, который воображает, что сидит на лошади… Глубоко верно оценил эту комедию кто-то, сказавший, что это горе, – только не от ума, а от умничанья. Искусство может избрать своим предметом и такого человека, как Чацкий, но тогда изображение долженствовало б быть объективным, а Чацкий лицом комическим; но мы ясно видим, что поэт не шутя хотел изобразить в Чацком идеал глубокого человека в противоречии с обществом, и вышло Бог знает что»[580].

Умный, но бешеный – так говорили современники о Чацком. Впрочем, очень скоро Белинский изменил свою точку зрения. Позднейшие критики предпочитали относиться к Чацкому как к лицу возвышенному и героическому (А. Григорьев), который бился головой о каменную стену и был святым безумцем. А. И. Герцен, характеризуя Чацкого как революционера и декабриста, писал: «Его выслушивают молча, так как общество, к которому он обращается, принимает его за сумасшедшего – за буйного сумасшедшего – и за его спиной насмехается над ним»[581]. Тех же мыслей в отношении героя «Горя от ума» придерживался и Н. П. Огарев: «Вспоминая, как в то время члены тайного общества и люди одинакового с ними убеждения говорили свои мысли вслух везде и при всех, дело становится более чем возможным – оно исторически верно. Энтузиазм во все эпохи и у всех народов не любил утаивать своих убеждений, и едва ли нам можно возразить, что Чацкий не принадлежит к тайному обществу и не стоит в рядах энтузиастов»[582].

Говорить мысли вслух везде и при всех… Эта привычка (обычай, манера) энтузиастов-обличителей были предметом острейшей полемики на протяжении всего XIX столетия.

Восторженно говорит о комедии и о роли Чацкого, как ее исполнял Андрей Версилов, герой романа Ф. М. Достоевского «Подросток», Аркадий Долгорукий. «Я попал в театр в первый раз в жизни, в любительский спектакль у Витовтовой; свечи, люстры, дамы, военные, генералы, девицы, занавес, ряды стульев – ничего подобного я до сих пор не видывал. Татьяна Павловна заняла самое скромное местечко в одном из задних рядов и меня посадила подле. Были, разумеется, и дети, как я, но я уже ни на что не смотрел, а ждал с замиранием сердца представления. Когда вы вышли, Андрей Петрович, я был в восторге, в восторге до слез, – почему, из-за чего, сам не понимаю. Слезы-то восторга зачем? – вот что мне было дико во все эти девять лет потом припоминать! Я с замиранием следил за комедией; в ней я, конечно, понимал только то, что она ему изменила, что над ним смеются глупые и недостойные пальца на ноге его люди. Когда он декламировал на бале, я понимал, что он унижен и оскорблен, что он укоряет всех этих жалких людей, но что он – велик, велик!.. Я в первый раз видел сцену! В разъезде же, когда Чацкий крикнул: “Карету мне, карету!” (а крикнули вы удивительно), я сорвался со стула и вместе со всей залой, разразившейся аплодисмен-том, захлопал и изо всей силы закричал “браво!”»[583].

Но вот рассуждения другого персонажа Достоевского – бедняка, бывшего крепостного, Ивана Шатова из романа «Бесы» (подготовительные материалы): «Чацкий и не понимал, как ограниченный дурак, до какой степени он глуп, говоря это («к перу от карт и к картам от пера». – Л.С.). Он кричит: “Карету мне, карету!” – в негодовании потому, что не в состоянии и сам догадаться, что можно ведь и иначе проводить время хотя бы и в Москве тогдашней, чем к перу от карт и к картам от пера. Он был барин и помещик, и для него, кроме своего кружка, ничего и не существовало. Вот он и приходит в такое отчаяние от московской жизни высшего круга, точно кроме этой жизни, в России и нет ничего. Народ русский он проглядел, как и все наши передовые люди, и тем более проглядел, чем более он передовой. Чем больше барин и передовой, тем более и ненависти – не к порядкам русским, а к народу русскому»[584]. Разумеется, мнение о Чацком как об «ограниченном дураке» принадлежит всего лишь персонажу. Но имеет смысл сопоставить мнение разночинца Шатова с мнением автора романа, Достоевского. Они – автор романа и герой романа – единомышленники, во всяком случае в этом вопросе. «Комедия Грибоедова, – пишет Достоевский в «Дневнике» за 1881 год, то есть за месяц до смерти, – гениальна, но сбивчива:

Пойду искать по свету…

То есть где? Ведь у него только и свету, что в его окошке, у московского хорошего круга, не к народу же он пойдет. А так как московские его отвергли, то, значит, “свет” означает здесь Европу. За границу хочет бежать.

Если б у него был свет не в московском только окошке, не вопил бы он, не кричал бы он так на бале, как будто лишился всего, что имел, последнего достояния. Он имел бы надежду и был бы воздержаннее и рассудительнее.

Чацкий – декабрист. Вся идея его – в отрицании прежнего недавнего, наивного поклонничества. Европы все нюхнули, и новые манеры понравились. Именно только манеры, потому что сущность поклонничества и раболепия Европе та же»[585].

Мысль о Чацком и его поведении в «свете» занимала, вернее, волновала Достоевского давно. В «Зимних заметках о летних впечатлениях» он пишет: «Вспомните Чацкого. Это и не наивно-плутоватый дед, это и не самодовольный потомок, фертом стоящий и всё порешивший. Чацкий – это совершенно особый тип нашей русской Европы, это тип милый, восторженный, страдающий, взывающий и к России, и к почве, а между тем все-таки уехавший опять в Европу когда надо было сыскать,

Где оскорбленному есть чувству уголок… –

одним словом, тип совершенно бесполезный теперь и бывший ужасно полезным когда-то. Это фразер, говорун, но сердечный фразер и совестливо тоскующий о своей бесполезности. Он теперь в новом поколении переродился, и мы верим в юные силы, мы верим, что он явится скоро опять, но уже не в истерике, как на бале Фамусова, а победителем, гордым, могучим, кротким и любящим. Он сознает, кроме того, к тому времени, что уголок для оскорбленного чувства не в Европе, а, может быть, под носом, и найдет, что делать, и станет делать… Не понимаю я только одного: ведь Чацкий был человек очень умный. Как это умный человек не нашел себе дела? Они все ведь не нашли дела, не находили два-три поколения сряду… Так вот не понимаю я, чтоб умный человек, когда бы то ни было, при каких бы ни было обстоятельствах, не мог найти себе дела… Однако ж Чацкий очень хорошо сделал, что улизнул тогда опять за границу: промешкал бы маленько – и отправился бы на восток, а не на запад… Поколение Чацких обоего пола после бала у Фамусова, и вообще когда был кончен бал, размножилось там, подобно песку морскому, и даже не одних Чацких: ведь из Москвы туда они все доехали»[586].

Герой пьесы на балу у Фамусова и тот же герой в ситуации, когда был «кончен бал», судьба героя и судьбы целого поколения «после бала» стали предметом дискуссий всей отечественной литературы позапрошлого столетия. Дискуссии эти, теперь уже далеко не бальные, не закончены.

III

Свое отношение к тому, как вести себя на балах и танцевальных вечерах, стоит ли выступать под звуки вальса и мазурки с обличениями танцующей публики, Пушкин выразил не только в письмах по поводу комедии Грибоедова – но вполне выразительно и эмоционально запечатлел в «Евгении Онегине».

Не дай мне бог сойтись на бале

Иль при разъезде на крыльце

С семинаристом в желтой шале

Иль с академиком в чепце![587]

Иными словами, бал (и даже разъезд после бала) – не место для ученых дискуссий с кем бы то ни было и о чем бы то ни было. Балы, на взгляд поэта, существуют для других целей, и в «Евгении Онегине» им посвящено немало строк и строф. Пример бального «служения» явил еще отец Евгения:

Служив отлично-благородно,

Долгами жил его отец,

Давал три бала ежегодно

И промотался наконец[588].

Сам Евгений, став завсегдатаем балов («Три дома на вечер зовут: / Там будет бал, там детский праздник»), знал в них толк, «легко мазурку танцевал и кланялся непринужденно». Таким же любителем бальных

удовольствий был и сам поэт, разделявший в молодости все увлечения своего героя:

Во дни веселий и желаний

Я был от балов без ума:

Верней нет места для признаний

И для вручения письма…

…………………………………..

Увы, на разные забавы

Я много жизни погубил!

Но если б не страдали нравы,

Я балы б до сих пор любил.

Люблю я бешеную младость

И тесноту, и блеск, и радость,

И дам обдуманный наряд…[589]

Вслед за Онегиным Пушкин мчится сквозь ночь в ямской карете, подъезжает к великолепному дому, взлетает стрелой по мраморным ступеням в бальную залу.

Расправил волосы рукой,

Вошел. Полна народу зала;

Музыка уж греметь устала;

Толпа мазуркой занята;

Кругом и шум и теснота;

Брянчат кавалергарда шпоры;

Летают ножки милых дам;

По их пленительным следам

Летают пламенные взоры,

И ревом скрыпок заглушен

Ревнивый шепот модных жен[590].

Вместе с полусонным героем (а Петербург уже проснулся и живет своей обычной трудовой жизнью) поэт отправляется домой. Назавтра – все то же самое:

Но, шумом бала утомленный

И утро в полночь обратя,

Спокойно спит в тени блаженной

Забав и роскоши дитя.

Проснется за полдень и снова

До утра жизнь его готова,

И завтра то же, что вчера[591].

Но из всех развлечений света балы прежде всего наскучили герою – как и светские сплетни, как и красавицы, как и дружеские пирушки. Русская хандра и болезнь дядюшки, чреватая скорым наследством, погнали Онегина в деревню, где вскоре выяснилось, что и там скука та же –

Хоть нет ни улиц, ни дворцов,

Ни карт, на ба́лов, ни стихов[592].

Окажется, однако, что бал (который тут внезапно приобретет черты развлечения рокового, фатального), настигнет Онегина и в деревне. Вместе с Ленским он приглашен к соседям, по случаю именин их старшей дочери Татьяны. Уже случилось ее письмо к нему, и его объяснение с ней, и ехать ему крайне не хочется:

«Но будет куча там народу

И всякого такого сброду…»[593]

Для Ленского это было знаменательное время – весело тянулись дни счастливых ожиданий, он был уверен, что любим и что Ольга, как и он, восторженный жених, предвкушает «тайны брачныя постели и сладостной любви венок».

Свадьба была назначена через две недели после именин Татьяны.

За столом Онегин оказался напротив Татьяны и не мог не видеть ее крайнего смущения, ее полуобморочного состояния.

Чудак, попав на пир огромный,

Уж был сердит. Но, девы томной

Заметя трепетный порыв,

С досады взоры опустив,

Надулся он и, негодуя,

Поклялся Ленского взбесить

И уж порядком отомстить[594].

Ждать пришлось долго – пока кончился праздничный обед, чай и не заиграла музыка: флейта и фагот.

Подходит к Ольге Петушков,

К Татьяне Ленский; Харликову,

Невесту переспелых лет,

Берет тамбовский мой поэт,

Умчал Буянов Пустякову,

И в залу высыпали все.

И бал блестит во всей красе[595].

«Кружится вальса вихорь шумный…», и наступает вожделенный миг – время мести.

К минуте мщенья приближаясь,

Онегин, втайне усмехаясь,

Подходит к Ольге. Быстро с ней

Вертится около гостей,

Потом на стул ее сажает,

Заводит речь о том, о сем;

Спустя минуты две потом

Вновь с нею вальс он продолжает;

Все в изумленьи. Ленский сам

Не верит собственным глазам[596].

Далее он танцует с невестой друга вальс, затем мазурку, во время которой шепчет ей на ухо пошлый мадригал и жмет руку (а лицо Ольги разгорается самолюбивым румянцем), затем – к ужасу и ревнивому негодованию Ленского – приглашает на «бесконечный» котильон.

Итак, главные бальные танцы безотказно отданы другу жениха, а не жениху, которому были обещаны, и это равносильно измене невесты накануне свадьбы.

Не в силах Ленской снесть удара;

Проказы женские кляня,

Выходит, требует коня

И скачет. Пистолетов пара,

Две пули – больше ничего –

Вдруг разрешат судьбу его[597].

Ревнивой тоской охвачена Татьяна, двойным коварством потрясен Ленский. И вот вызов на дуэль, и в дело уже вмешался опытный дуэлист, поединок неминуем (хоть Онегин и сознает свою вину), и пролилась кровь: первой бальной жертвой стал Ленский…

Этот, казалось бы, мирный деревенский бал в один миг стал территорией измены и предательства, неизбежного следствия светских предрассудков и женского легкомыслия.

«Еще одно нас разлучило… / Несчастной жертвой Ленской пал…» – напишет Онегин спустя годы Татьяне; и очевидно, что она, помимо других известных причин, не смогла переступить через гибель того, кто мог бы стать ей братом.

Петербургский свет, куда снова попадет Онегин (как Чацкий «с корабля на бал»[598]) будто отомстит ему за тот, деревенский, кровавый бал – отомстит и накажет. Фигуры поменяются местами, цвет столицы и моды образцы соберутся теперь в богатом доме княгини Татьяны, неприступной богини, законодательнице зал, и ее мужа, важного генерала. Сохнуть и страдать, тосковать и сходить с ума, пылать страстью и изнемогать – теперь станет участью Онегина. Но его безумные сожаления останутся безответными; месть Татьяны (если ее отказ любить любимого можно считать местью) должен был ранить его куда больнее и сильнее, чем любые легкие измены во время танцевальной вечеринки.

IV

События повести А. С. Пушкина «Пиковая дама» происходят, как ни покажется неожиданным такое наблюдение, на фоне великосветского бала – в том смысле, что бал служит опорным пунктом сюжета, основной частью его маршрутов. Старая графиня, героиня повести, при всех своих немощах, – была непременной посетительницей и участницей балов. «Она была своенравна, как женщина, избалованная светом, скупа и погружена в холодный эгоизм, как и все старые люди, отлюбившие в свой век и чуждые настоящему. Она участвовала во всех суетностях большого света, таскалась на балы, где сидела в углу, разрумяненная и одетая по старинной моде, как уродливое и необходимое украшение бальной залы; к ней с низкими поклонами подходили приезжающие гости, как по установленному обряду, и потом уже никто ею не занимался. У себя принимала она весь город, наблюдая строгий этикет и не узнавая никого в лицо»[599].

Туалет графини, когда она собирается на бал, – предмет пристального наблюдения автора:

«Старая графиня *** сидела в своей уборной перед зеркалом. Три девушки окружали ее. Одна держала банку румян, другая коробку со шпильками, третья высокий чепец с лентами огненного цвета. Графиня не имела ни малейшего притязания на красоту, давно увядшую, но сохраняла все привычки своей молодости, строго следовала модам семидесятых годов и одевалась так же долго, так же старательно, как и шестьдесят лет тому назад»[600].

Пристальный взгляд фиксирует и момент выезда старухи:

«Наконец графинину карету подали. Германн видел, как лакеи вынесли под руки сгорбленную старуху, укутанную в соболью шубу, и как вослед за нею, в холодном плаще, с головой, убранною свежими цветами, мелькнула ее воспитанница»[601].

И с той же пристальностью автор следит за тем, как – после бала – графиня возвращается домой и как ее раздевают горничные; эту картину вынужденно созерцает и незваный свидетель.

«Карета подъехала и остановилась… В доме засуетились. Люди побежали, раздались голоса и дом осветился. В спальню вбежали три старые горничные, и графиня, чуть живая, вошла и опустилась в вольтеровы кресла… Графиня стала раздеваться перед зеркалом. Откололи с нее чепец, украшенный розами; сняли напудренный парик с ее седой и плотно остриженной головы. Булавки дождем сыпались около нее. Желтое платье, шитое серебром, упало к ее распухшим ногам. Германн был свидетелем отвратительных таинств ее туалета; наконец, графиня осталась в спальной кофте и ночном чепце: в этом наряде, более свойственном ее старости, она казалась менее ужасна и безобразна»[602].

Бедная воспитанница графини Лизавета Ивановна, «пренесчастное создание», поддавшись пламенным письмам соблазнителя и позволив ему беспрепятственно проникнуть в дом графини, бывает на балах только как ее компаньонка. «В свете играла она самую жалкую роль. Все ее знали и никто не замечал; на балах она танцевала только тогда, когда не хватало vis-a-vis, и дамы брали ее под руку всякий раз, как им нужно было идти в уборную поправить что-нибудь в своем наряде»[603]. Если же ее и приглашали завидные кавалеры, то совсем не ради нее: «В самый тот вечер, на бале, Томский, дуясь на молодую княжну Полину ***, которая, против обыкновения, кокетничала не с ним, желал отомстить, оказывая равнодушие: он позвал Лизавету Ивановну и танцевал с нею бесконечную мазурку. Во все время шутил он над ее пристрастием к инженерным офицерам, уверял, что он знает гораздо более, нежели можно было ей предполагать, и некоторые из его шуток были так удачно направлены, что Лизавета Ивановна думала несколько раз, что ее тайна была ему известна»[604].

Время бала и особенно время после бала становятся соучастниками заговора против старой графини. Лизавета Ивановна, полагая, что назначает тайное ночное свидание молодому человеку в своей комнате, не догадывается, что прокладывает ему дорогу к спальне старой графини.

«Сегодня бал у ***ского посланника. Графиня там будет. Мы останемся часов до двух. Вот вам случай увидеть меня наедине. Как скоро графиня уедет, ее люди, вероятно, разойдутся, в сенях останется швейцар, но и он обыкновенно уходит в свою каморку. Приходите в половине двенадцатого. Ступайте прямо на лестницу. Коли вы найдете кого в передней, то вы спросите, дома ли графиня. Вам скажут нет, – и делать нечего. Вы должны будете воротиться. Но, вероятно, вы не встретите никого. Девушки сидят у себя, все в одной комнате. Из передней ступайте налево, идите всё прямо до графининой спальни. В спальне за ширмами увидите две маленькие двери: справа в кабинет, куда графиня никогда не входит; слева в коридор, и тут же узенькая витая лестница: она ведет в мою комнату»[605].

Однако целью молодого человека была вовсе не комната воспитанницы; его волновала спальня графини. И вот цель достигнута.

«Как и все старые люди вообще, графиня страдала бессонницею. Раздевшись, она села у окна в вольтеровы кресла и отослала горничных. Свечи вынесли, комната опять осветилась одною лампадою. Графиня сидела вся желтая, шевеля отвислыми губами, качаясь направо и налево. В мутных глазах ее изображалось совершенное отсутствие мысли; смотря на нее, можно было бы подумать, что качание страшной старухи происходило не от ее воли, но по действию скрытого гальванизма. Вдруг это мертвое лицо изменилось неизъяснимо. Губы перестали шевелиться, глаза оживились: перед графинею стоял незнакомый мужчина»[606].

Незнакомый мужчина, попросив, а потом и потребовав у графини назвать ему три карты, которые, по легенде, всегда выигрывают, не получил ответа.

«– Старая ведьма! – сказал он, стиснув зубы, – так я ж заставлю тебя отвечать…

С этим словом он вынул из кармана пистолет. При виде пистолета графиня во второй раз оказала сильное чувство. Она закивала головою и подняла руку, как бы заслоняясь от выстрела… Потом покатилась навзничь… и осталась недвижима.

– Перестаньте ребячиться, – сказал Германн, взяв ее руку. – Спрашиваю в последний раз: хотите ли назначить мне ваши три карты? – да или нет?

Графиня не отвечала. Германн увидел, что она умерла»[607].

Поездка на бал и нечаянное ночное свидание после бала окончатся для старой графини смертью, а для ее обманутой воспитанницы обернутся горьким раскаянием: «Эти страстные письма, эти пламенные требования, это дерзкое, упорное преследование, всё это было не любовь! Деньги, – вот чего алкала его душа! Не она могла утолить его желания и осчастливить его! Бедная воспитанница была не что иное, как слепая помощница разбойника, убийцы старой ее благодетельницы!..»[608]

Бал, обман, убийство… Знаковая, почти что неизбежная триада.

V

Первая строфа повести в стихах Е. А. Баратынского «Бал» – ровесницы и грибоедовского «Горя от ума», и пушкинского «Евгения Онегина» – начинается с описания московского бального вечера, такого же, как и все подобные вечера, ибо для знатных бар, жителей богатой и праздной столицы, «одно веселье на уме, / одно занятие – банкеты». Носят ли они фраки или мундиры, женаты они или пока только хотят жениться, им не лень хоть каждый день усердно вальсировать и волочиться.

«Глухая полночь. Строем длинным, / Осеребренные луной, / Стоят кареты на Тверской / Пред домом пышным и старинным. / Пылает тысячью огней / Обширный зал; с высоких хоров / Гудят смычки; толпа гостей, / С приличной важностию взоров, / В чепцах узорных, вычурных, / Ряд пестрый барынь пожилых / Сидит. Причудницы, от скуки, / То поправляют свой наряд, / То на толпу, сложивши руки, / С тупым вниманием глядят. / Кружатся дамы молодые, / Не чувствуют себя самих; / Драгими камнями у них / Горят уборы головные; / По их плечам полунагим / Златые локоны летают; / Одежды легкие, как дым, / Их легкий стан обозначают. / Вокруг пленительных харит / И суетится, и кипит / Толпа поклонников ревнивых, / Толкует, ловит каждый взгляд: / Шутя несчастных и счастливых / Вертушки милыя творят»[609].

Героиня повести, княгиня Нина, богатая и знатная замужняя дама, слишком не похожа ни на грибоедовскую Софью, ни на пушкинскую Татьяну. Это Клеопатра, Мессалина, новая Медея.

Страшись прелестницы опасной,

Не подходи: обведена

Волшебным очерком она;

Кругом ея заразы страстной

Исполнен воздух! Жалок тот,

Кто в сладкий чад его вступает:

Ладью пловца водоворот

Так на погибель увлекает!

Беги ее: нет сердца в ней!

Страшися вкрадчивых речей

Одуревающей приманки;

Влюбленных взглядов не лови:

В ней жар упившейся Вакханки,

Горячки жар – не жар любви.

Княгиня легко воспламенялась и так же легко остывала, ее любовная горячка длилась один миг, любовь сегодняшнего дня с трудом доживала до завтрашнего утра, мечта ее гасла, сладкое видение оборачивалось досадным обманом.

Но вот жрице любви, опытной и умелой, судьба посылает человека, на которого ее чары долго не действуют. И даже когда ей удается наконец возбудить в любимом мятежное волненье, вдохнуть в него жар ответного чувства, их согласное счастье длится очень недолго, и никакие ухищрения, никакие роскошные наряды и иные приманки на него не действуют. Тщетно Нина пытается прогнать мрачную тоску своего возлюбленного, его тяжелую печаль. Тщетно она надеется изгнать из его сердца прежнюю любовь, в которой он, наконец, признался, и тогда душу Нины ранит жгучая ревность такой чудовищной силы, что, придя на пышный московский бал и увидев своего возлюбленного вместе со счастливой подругой, Нина не выдерживает.

«Она явилася на бале. / Что-ж возмутило душу ей? / Толпы ли ветреных гостей / В ярко-блестящей, пышной зале / Беспечный лепет, мирный смех? / Порывы ль музыки веселой, / И, словом, этот вихрь утех, / Больным душою столь тяжелой? / Или насмешливо взглянуть / Посмел на Нину кто-нибудь? / Иль лишним счастием блистало / Лице у Ольги молодой? / Чтоб ни было, ей дурно стало, / Она уехала домой».

Блестящий бал, который явил Нине невыносимый облик «лишнего счастья» на сияющем лице соперницы, отравил демонической героине не только роскошное бальное удовольствие, но и саму жизнь: приехав домой, она приняла яд. В блистательном наряде, в богатых перьях и жемчугах, нарумяненная мертвая красавица сидела в своей спальне перед золотой иконой и печальной лампадой.

Неукротимая вакханка, познавшая бешенство страстей, сама платит по счетам судьбы. «Посланник рока ей предстал…»

VI

Совершенно зловещими предстают бальные события и в драме М. Ю. Лермонтова «Маскарад» (1835). Герой драмы, Евгений Арбенин, – в прошлом прожженный игрок и шулер, многих разоривший и наживший тьму врагов. Прошлое его более чем туманно, репутация – более чем спорная.

Женился и богат, стал человек солидный,

Глядит ягненочком, – а право, тот же зверь…

Мне скажут: можно отучиться,

Натуру победить. – Дурак, кто говорит;

Пусть ангелом и притворится,

Да черт-то всё в душе сидит…[610]

Арбенин бросил игорное ремесло, ибо слишком в нем преуспел, изучил все его тонкости, видит насквозь лица игроков, их карты и шансы: игра, лишенная тревог и волнений, утратила для него былой интерес.

Однако ему, самонадеянному знатоку человеческих пороков и тайных сердечных струн, испытавшему «все сладости порока и злодейства», привыкшему побеждать, предстоит потерпеть крупнейшее поражение – проигрыш в такой игре, где отыграться невозможно.

Он едет на Невский проспект в маскарад, в великосветский дом барона Энгельгардта[611], где устраиваются аристократические костюмированные балы-маскарады и где постоянно бывает Николай I.

А там – среди масок – правят интрига и зависть, клевета и злословие, яд ревности и мести. Посетители маскарада, как и его центральная фигура, князь Звездич, все на одно лицо:

Ты! бесхарактерный, безнравственный, безбожный,

Самолюбивый, злой, но слабый человек;

В тебе одном весь отразился век,

Век нынешний, блестящий, но ничтожный.

Наполнить хочешь жизнь, а бегаешь страстей.

Всё хочешь ты иметь, а жертвовать не знаешь;

Людей без гордости и сердца презираешь,

А сам игрушка тех людей[612].

Здесь от чужого злословия страдают все поголовно и никто не может удержаться от злых речей как по адресу приятеля, так и по адресу недруга. Люди беспощадны друг к другу – и больше всего преуспели в занятии наживать врагов.

Арбенин: – Говорят, у вас жена красотка…

Шприх: – Ну-с, что ж?

Арбенин (переменив тон): – А ездит к вам тот смуглый и в усах? (Насвистывает песню и уходит.)

Шприх (один): – Чтоб у тебя засохла глотка… Смеешься надо мной… так будешь сам в рогах[613].

Арбенин не успеет оглянуться, как клевета и злословие съедят и его жизнь так же легко, как он сам играючи распоряжается честью и жизнью окружающих. Честь, отданная всем на поруганье, – живой и ходкий товар. Поверить другому, довериться кому-нибудь самому – крайне опасно; душа наивная и простодушная ничем не защищена. Женщина рискует признаться в любви мужчине, если только ее лицо скрыто под маской:

Вы недовольны… мало вам того,

Что я люблю вас… нет! вам хочется всего;

Вам надо честь мою на поруганье,

Чтоб, встретившись со мной на бале, на гулянье,

Могли бы вы со смехом рассказать

Друзьям смешное приключенье

И, разрешая их сомненье,

Примолвить: вот она… и пальцем указать[614].

Какой, однако, комплимент Евгению Онегину, который ведь тоже мог ославить доверчивую Татьяну, разгласив на всю округу ее признание, дать читать ее письмо всякому, кто пожелает: Петушкову, Буянову, гусару Пыхтину, всем ее потенциальным женихам. Но Татьяна как раз чувствовала, что защищена чувством чести своего избранника («и смело ей себя вверяю»). Она и в финальной сцене скажет ему: «Я знаю: в вашем сердце есть / И гордость, и прямая честь».

Не то в «Маскараде»: персонажи драмы не обременены тяготами чести, и остается загадкой, почему Нина, чистая, непорочная женщина, «созданье слабое, но ангел красоты», скрыла от мужа, что едет в маскарад. Желание развлечься? Авантюризм и поиски приключений? Обычное легкомыслие? Странно и то, что побывав в одном доме, на одном бале, супруги Арбенины не узнали друг друга, а если и узнали – не окликнули и не подошли, а ведь Евгений был без маски.

Что стоило бы вам

Сказать об этом прежде. Я уверен,

Что мне тогда иметь позволили бы честь

Вас проводить туда и вас домой отвезть[615].

Ведь даже баронесса Штраль, и та понимает, как опасно даме одной пускаться в столь опасное приключение, как бал-маскарад:

Как женщине порядочной решиться

Отправиться туда, где всякий сброд,

Где всякий ветреник обидит, осмеёт…[616]

Итак, дама в маске (баронесса Штраль) подбирает с пола бальной залы неизвестно кем потерянный браслет и тут же дарит чужое украшение как свое князю Звездичу, в которого тайно влюблена, но боится огласки и не доверяет ему.

И правильно, что не доверяет: Звездич даже и не подумал, что тайну доверившейся ему дамы, кто бы она ни была, надо хранить; напротив, уже в следующую минуту князь, в порыве тщеславного мужского хвастовства, показывает браслет Арбенину, и тот, пусть не сразу, но вскоре опознает в беглом браслете одно из парных украшений, подаренных им Нине.

Но не зря печать проклятья лежит на жизни Арбенина: исполненный презрения к людям, он как никто подвержен влиянию злых и враждебных сил и предан своей тяжелой, черной старине. Обнаружив отсутствие второго браслета на руке жены и услышав от нее, что браслет потерян, он впадает в неистовство, подозревая, что заочно осмеян коварным соперником, игрушкой маскарада, и своей неверной женой. Он, который так много раз обманывал всех и вся, не может поверить в невинность невиновного.

Потерянный в маскараде браслет Нины Арбениной, найденный баронессой Штраль и тут же подаренный князю Звездичу, становится козырной картой для светских интриганов. Князь Звездич, полагая, что дама, вручившая ему на бале браслет, – это Нина, поскольку вскоре увидел у нее такой же, пытается соблазнить ее, но получает отпор. Никакого другого чувства, кроме желания отомстить «скромнице», отрекшейся от подарка, у него не возникает. Близкая подруга Нины, баронесса, затеявшая игру, запускает в уши сплетника злостный навет и советует князю продолжить с успехом начатое предприятие.

Мне будто слышится и смех толпы пустой,

И шепот злобных сожалений!

Нет, я себя спасу… хотя б на счет другой,

От этого стыда, – хотя б ценой мучений

Пришлося выкупить проступок новый мой!..[617]

Сплетня о любовной связи Нины с князем Звездичем, в руки которого попал браслет, подаренный ему баронессой, а та нашла его на паркете в маскараде, распространяется, как лесной пожар. Механизм клеветы прост и примитивен: у автора клеветы и у всех ее распространителей есть корыстный мотив; им выгодно опорочить Нину – чтобы отомстить Арбенину за насмешливые намеки (Шприху), чтобы «спасти себя за счет другой» (баронессе Штраль), чтобы отомстить Нине за ее несговорчивость (Звездичу), чтобы насладиться унижением Арбенина (Казарину, дружку по прошлым кутежам), чтобы дать свершиться справедливому суду над Арбениным и по давнему острому чувству ненависти к нему (Неизвестному).

«Он приучен к злодейству» – такую свою репутацию Арбенин оправдает до конца. «Прочь, добродетель, я тебя не знаю, / Я был обманут и тобой, / И краткий наш союз отныне разрываю…» Арбенин награждает князя Звездича, своего воображаемого соперника, публичной пощечиной, не давая ему возможности ни дать сдачи, ни стреляться на дуэли.

За сплетнями следуют оскорбления, круговой обман, лживые обвинения, и никакие признания и запоздалые раскаяния не в силах спасти положения и остановить маховик убийства. В действие вступает яд: ослепленный ревностью и жаждой мести, Арбенин уже на очередном бале всыпает жене отраву в мороженое; так второй бал становится территорией расправы. Арбенин сходит с ума, узнав о невиновности Нины. Пестрый маскарад жизни «большого света» стал судьей и мстителем. Еще не зная, что умирает, Нина клянется никогда не ездить в маскарады, но ей это уже и не придется.

Жизнь как бал –

Кружишься – весело, кругом всё светло, ясно…

Вернулся лишь домой, наряд измятый снял –

И всё забыл, и только что устал[618].

Стоит добавить: больше тридцати лет «Маскарад» не пускали на сцену – цензура хотела, чтобы вместо «прославления порока» автор продемонстрировал «торжество добродетели», «примерно наказал» своего героя и чтобы «супруги Арбенины помирились».

Ничего из этого не вышло.

VII

Помимо балов, столичных и деревенских, расцветали балы в губерниях, ибо «где губернатор, там и бал, иначе никак не будет надлежащей любви и уважения со стороны дворянства»[619]. Павел Иванович Чичиков, герой «Мертвых душ», ездит по губернским балам для полезных знакомств и хозяйственных сделок. Там, как правило, все обходилось мирно: «Дуэли, конечно, между ними не происходило, потому что все были гражданские чиновники, но зато один другому старался напакостить, где было можно, что, как известно, подчас бывает тяжелее всякой дуэли»[620].

В «Мертвых душах» можно прочесть единственное в своем роде описание дамских бальных нарядов, исполненное тонкой иронии и знанием дела. «Дамы тут же обступили его блистающею гирляндою и нанесли с собою целые облака всякого рода благоуханий: одна дышала розами, от другой несло весной и фиалками, третья вся насквозь была продушена резедой; Чичиков подымал только нос кверху да нюхал. В нарядах их вкусу было пропасть… Талии были обтянуты и имели самые крепкие и приятные для глаз формы (нужно заметить, что вообще все дамы города N. были несколько полны, но шнуровались так искусно и имели такое приятное обращение, что толщины никак нельзя было приметить). Все было у них придумано и предусмотрено с необыкновенною осмотрительностию; шея, плечи были открыты именно настолько, насколько нужно, и никак не дальше; каждая обнажила свои владения до тех пор, пока чувствовала по собственному убеждению, что они способны погубить человека; остальное все было припрятано с необыкновенным вкусом: или какой-нибудь легонький галстучек из ленты, или шарф легче пирожного, известного под именем “поцелуя”, эфирно обнимал шею, или выпущены были из-за плеч, из-под платья, маленькие зубчатые стенки из тонкого батиста, известные под именем “скромностей”. Эти “скромности” скрывали напереди и сзади то, что уже не могло нанести гибели человеку, а между тем заставляли подозревать, что там-то именно и была самая погибель. Длинные перчатки были надеты не вплоть до рукавов, но обдуманно оставляли обнаженными возбудительные части рук повыше локтя, которые у многих дышали завидною полнотою; у иных даже лопнули лайковые перчатки, побужденные надвинуться далее, – словом, кажется, как будто на всем было написано: нет, это не губерния, это столица, это сам Париж!»[621]

Но для Павла Ивановича этот бал оказался роковым. «Чтоб вас черт побрал всех, кто выдумал эти балы! – говорил он в сердцах. – Ну, чему сдуру обрадовались? В губернии неурожаи, дороговизна, так вот они за балы! Эк штука: разрядились в бабьи тряпки! Невидаль, что иная навертела на себя тысячу рублей! А ведь на счет же крестьянских оброков или, что еще хуже, на счет совести нашего брата. Ведь известно, зачем берешь взятку и покривишь душой: для того чтобы жене достать на шаль или на разные роброны, провал их возьми, как их называют. А из чего? чтобы не сказала какая-нибудь подстёга Сидоровна, что на почтмейстерше лучше было платье, да из-за нее бух тысячу рублей»[622].

Главная досада, однако, была не на сам бал, а на случившийся здесь скандал. Чичиков внезапно увлекся 16-летней губернаторской дочкой, только что выпущенной из института, и пренебрег всеми прочими дамами, а те не то что не простили ему флирта с девицей, а немедля заклевали изменщика. К тому же явился пьяный Ноздрев и закричал на всю залу: «А! Херсонский помещик! Много ли мертвых наторговал?»

Бал обрушил репутацию Чичикова. «Как вихорь взметнулся дотоле, казалось, дремавший город!»[623], а очнувшиеся горожане задумались: кто он такой, этот Чичиков? И ответили сами себе: делатель фальшивых ассигнаций, злодей, собравшийся похитить губернаторскую дочку; причина смерти прокурора и виновник приезда нового генерал-губернатора. Все разом перестали его принимать и избегали встреч с ним.

Напуганный и удрученный своим провалом Чичиков должен был бежать из города.

VIII

…В русской классике нет ничего более поэтического, чем описание петербургского бала 31 декабря 1810 года у екатерининского вельможи Нарышкина, первого бала Наташи Ростовой, на котором ожидался сам государь Александр I. Роскошный дом на Английской набережной, съезд гостей, мундиры мужчин, наряды дам, приготовления в доме Ростовых, белые дымковые платья Наташи и Сони, волнение обеих девушек и тур вальса, который Наташа танцевала с Андреем Болконским, одним из лучших танцоров (и лучших женихов) своего времени, а потом еще и котильон, и другие танцы, с другими кавалерами, и так весь вечер. «Она была на той высшей ступени счастья, когда человек делается вполне добр и хорош и не верит в возможность зла, несчастья и горя»[624].

Но зло, несчастье и горе не замедлили себя ждать. Сначала тайная помолвка с отсрочкой свадьбы на год, затем отъезд князя Андрея за границу и грустное ожидание его возвращения; страхи Наташи, что она за год состарится, и дурной прием графа Ростова и его дочери у старого князя Болконского. И, наконец, Анатоль Курагин, едва познакомившись с которым, она поняла, что погибла безвозвратно. Дело ее гибели довершил бал у графини Элен Безуховой и вальс с ее братом. Первый бал Наташи был чист и прекрасен; бал у распутной сводницы Элен год спустя уничтожил чистоту и красоту первой молодости. Бал в Москве против бала в Петербурге, вальс против вальса, Анатоль Курагин против Андрея Болконского, обаятельный женатый негодник против влюбленного, но крайне сдержанного и серьезного жениха. «Глядя ему (Курагину. – Л.С.) в глаза, она со страхом чувствовала, что между им и ею совсем нет той преграды стыдливости, которую всегда она чувствовала между собой и другими мужчинами. Она, сама не зная как, через пять минут чувствовала себя страшно близкой к этому человеку. Когда она отворачивалась, она боялась, как бы он сзади не взял ее за голую руку, не поцеловал бы ее в шею. Они говорили о самых простых вещах, а она чувствовала, что они близки, как она никогда не была с мужчиной»[625].

Вскоре невеста князя Андрея, раздавленная и опозоренная, попытается отравиться мышьяком.

…Московский бал, куда Кити Щербацкая уговорила пойти Анну Каренину, коротко гостившую в доме брата, принес обеим женщинам сокрушительные перемены. Кити с замиранием сердца ждала мазурки и объяснения с Вронским. «Ей казалось, что в мазурке все должно решиться. То, что он во время кадрили не пригласил ее на мазурку, не тревожило ее. Она была уверена, что она танцует мазурку с ним, как и на прежних балах, и пятерым отказала мазурку, говоря, что танцует. Весь бал до последней кадрили был для Кити волшебным сновидением радостных цветов, звуков и движений»[626]. Но вот она оказалась вблизи от Анны, танцующей с Вронским. «Она видела, что Анна пьяна вином возбуждаемого ею восхищения… Каждый раз, как он говорил с Анной, в глазах ее вспыхивал радостный блеск, и улыбка счастья изгибала ее румяные губы. Она как будто делала усилие над собой, чтобы не выказывать этих признаков радости, но они сами собой выступали на ее лице… Весь бал, весь свет, все закрылось туманом в душе Кити»[627].

На мазурку Вронский пригласил Анну, и та спросила: разве вы не танцуете с княжной Щербацкой? Спросить-то Анна спросила, но танцевать мазурку с Вронским согласилась.

Накануне бала Кити отказала Левину, искавшему ее руки, потому что верила во Вронского. Теперь она убеждалась, что несчастье ее свершилось. «Весь бал, весь свет, все закрылось туманом в душе Кити. Только пройденная ею строгая школа воспитания поддерживала ее и заставляла делать то, чего от нее требовали, то есть танцевать, отвечать на вопросы, говорить, даже улыбаться. Но пред началом мазурки, когда уже стали расставлять стулья и некоторые пары двинулись из маленьких в большую залу, на Кити нашла минута отчаяния и ужаса. Она отказала пятерым и теперь не танцевала мазурки. Даже не было надежды, чтоб ее пригласили, именно потому, что она имела слишком большой успех в свете, и никому в голову не могло прийти, чтоб она не была приглашена до сих пор. Надо было сказать матери, что она больна, и уехать домой, но на это у нее не было силы. Она чувствовала себя убитою»[628].

Кити видела, что Анна и Вронский чувствуют себя наедине в этой полной зале. «Она (Анна. – Л.С.) была прелестна в своем простом черном платье, прелестны были ее полные руки с браслетами, прелестна твердая шея с ниткой жемчуга, прелестны вьющиеся волосы расстроившейся прически, прелестны грациозные легкие движения маленьких ног и рук, прелестно это красивое лицо в своем оживлении; но было что-то ужасное и жестокое в ее прелести. Кити любовалась ею еще более, чем прежде, и все больше и больше страдала. Кити чувствовала себя раздавленною, и лицо ее выражало это. Когда Вронский увидал ее, столкнувшись с ней в мазурке, он не вдруг узнал ее – так она изменилась… “Да, что-то ужасное, бесовское и прелестное есть в ней”, – сказала себе Кити»[629].

Этот бал разрушил любовь Кити, сделался для нее символом измены мужчины и предательства женщины. Анна уже на следующий день после бала, перед отъездом из Москвы, осознала, что с ней случилось, и повинилась перед Долли. «Ты знаешь, отчего я еду нынче, а не завтра? Это признание, которое меня давило, я хочу тебе его сделать, – сказала Анна, решительно откидываясь на кресле и глядя прямо в глаза Долли.

И, к удивлению своему, Долли увидала, что Анна покраснела до ушей, до вьющихся черных колец волос на шее.

– Да, – продолжала Анна. – Ты знаешь, отчего Кити не приехала обедать? Она ревнует ко мне. Я испортила… я была причиной того, что бал этот был для нее мученьем, а не радостью. Но, право, право, я не виновата, или виновата немножко, – сказала она, тонким голосом протянув слово “немножко”.

– О, как ты это похоже сказала на Стиву! – смеясь, сказала Долли.

Анна оскорбилась.

– О нет, о нет! Я не Стива, – сказала она, хмурясь. – Я оттого говорю тебе, что я ни на минуту даже не позволяю себе сомневаться в себе, – сказала Анна. Но в ту минуту, когда она выговаривала эти слова, она чувствовала, что они несправедливы; она не только сомневалась в себе, она чувствовала волнение при мысли о Вронском и уезжала скорее, чем хотела, только для того, чтобы больше не встречаться с ним.

– Да, Стива мне говорил, что ты с ним танцевала мазурку и что он…

– Ты не можешь себе представить, как это смешно вышло. Я только думала сватать, и вдруг совсем другое. Может быть, я против воли…

Она покраснела и остановилась.

– О, они это сейчас чувствуют! – сказала Долли.

– Но я бы была в отчаянии, если бы тут было что-нибудь серьезное с его стороны, – перебила ее Анна. – И я уверена, что это все забудется и Кити перестанет меня ненавидеть.

– Впрочем, Анна, по правде тебе сказать, я не очень желаю для Кити этого брака. И лучше, чтоб это разошлось, если он, Вронский, мог влюбиться в тебя в один день.

– Ах, Боже мой, это было бы так глупо! – сказала Анна, и опять густая краска удовольствия выступила на ее лице, когда она услыхала занимавшую ее мысль, выговоренную словами. – Так вот, я и уезжаю, сделав себе врага в Кити, которую я так полюбила. Ах, какая она милая! Но ты поправишь это, Долли? Да?»[630]

Волнение Анны при мысли о Вронском, понимание, что она все же «немножко» виновата в своем бальном успехе, густая краска удовольствия от мысли, что Вронский влюбился в нее в один день, сам ее отъезд из Москвы раньше срока свидетельствовали о многом. Дальнейшее развитие событий зависело от Вронского, от которого она на самом деле и бежала. Вечером, в поезде Анна еще пыталась себя уговорить, что ничего особенного не случилось. «Она перебрала все свои московские воспоминания. Все были хорошие, приятные. Вспомнила бал, вспомнила Вронского и его влюбленное покорное лицо, вспомнила все свои отношения с ним: ничего не было стыдного. А вместе с тем на этом самом месте воспоминаний чувство стыда усиливалось, как будто какой-то внутренний голос именно тут, когда она вспомнила о Вронском, говорил ей: “Тепло, очень тепло, горячо”. “Ну что же? – сказала она себе решительно, пересаживаясь в кресле. – Что же это значит? Разве я боюсь взглянуть прямо на это? Ну что же? Неужели между мной и этим офицером-мальчиком существуют и могут существовать какие-нибудь другие отношения, кроме тех, что бывают с каждым знакомым?»[631]

Тщетно она пыталась уговорить себя. Не прошло и часа, как и ей, и Вронскому, и метели за окнами поезда все стало ясно: словно что-то толкнуло ее выйти из вагона на остановке «подышать»: Вронский был тут как тут. «Не раз говорила она себе эти последние дни и сейчас только, что Вронский для нее один из сотен вечно одних и тех же, повсюду встречаемых молодых людей, что она никогда не позволит себе и думать о нем; но теперь, в первое мгновение встречи с ним, ее охватило чувство радостной гордости. Ей не нужно было спрашивать, зачем он тут. Она знала это так же верно, как если б он сказал ей, что он тут для того, чтобы быть там, где она.

– Я не знала, что вы едете. Зачем вы едете? – сказала она, опустив руку, которою взялась было за столбик. И неудержимая радость и оживление сияли на ее лице.

– Зачем я еду? – повторил он, глядя ей прямо в глаза. – Вы знаете, я еду для того, чтобы быть там, где вы, – сказал он, – я не могу иначе…

Весь ужас метели показался ей еще более прекрасен теперь. Он сказал то самое, чего желала ее душа, но чего она боялась рассудком. Она ничего не отвечала, и на лице ее он видел борьбу.

– Простите меня, если вам неприятно то, что я сказал, – заговорил он покорно. Он говорил учтиво, почтительно, но так твердо и упорно, что она долго не могла ничего ответить.

– Это дурно, что вы говорите, и я прошу вас, если вы хороший человек, забудьте, что вы сказали, как и я забуду, – сказала она наконец.

– Ни одного слова вашего, ни одного движения вашего я не забуду никогда и не могу…

– Довольно, довольно! – вскрикнула она, тщетно стараясь придать строгое выражение своему лицу, в которое он жадно всматривался»[632].

Как на бале во время мазурки, так и на полустанке по дороге из Москвы в Петербург ее оживленное сияющее лицо, ее радостное волнение, неудержимый блеск глаз сказали Вронскому намного больше, чем ее «правильные» слова. Он безошибочно чувствовал, что она, как и он, «немножко виновата», и знал, чего добивается, и был уверен, что добьется. Они оба ожидали счастья, и в этом ожидании поначалу «не было ничего неприятного и мрачного; напротив, было что-то радостное, жгучее и возбуждающее… Не вспоминая ни своих, ни его слов, она чувством поняла, что этот минутный разговор страшно сблизил их; и она была испугана и счастлива этим»[633].

Дома, в Петербурге, она, в искреннем стремлении обрести всегдашнюю твердость и безупречность, еще раз попробовала проанализировать, что же с ней случилось в Москве. «Вронский сказал глупость, которой легко положить конец, и я ответила так, как нужно было. Говорить об этом мужу не надо и нельзя. Говорить об этом – значит придавать важность тому, что ее не имеет»[634].

Она старательно убеждала себя, что все, происшедшее с ней на бале и после бала, на железной дороге, было ничтожными случаями светской жизни и что ей ни перед кем, ни перед собой стыдиться нечего.

Но так было только самое первое время. По непреодолимому влечению Анна стала ездить к княгине Тверской, где могла встретить Вронского и испытать волнующую радость. Вронский же бывал везде, где только мог встретить Анну, и говорил ей, когда мог, о своей любви. «Она ему не подавала никакого повода, но каждый раз, как она встречалась с ним, в душе ее загоралось то самое чувство оживления, которое нашло на нее в тот день в вагоне, когда она в первый раз увидела его. Она сама чувствовала, что при виде его радость светилась в ее глазах и морщила ее губы в улыбку, и она не могла затушить выражение этой радости»[635].

Вскоре она поняла, что встречи с ним, его «преследования» не только не неприятны ей, но что они составляет единственный настоящий интерес ее жизни.

Московский бал стал прологом ее роковой страсти и безвременной гибели.

…Для студента провинциального университета из рассказа Л. Н. Толстого «После бала» прием у губернского предводителя, хлебосольного богача и камергера, в последний день масленицы, оказался таким же жестоким обманом, как и для юной княжны Щербацкой. Хотя… танцевал студент отменно, был красив, удачлив и всецело предан танцевальным вечерам и балам. Да и бал в тот раз был чудесный: «Зала прекрасная, с хорами, музыканты – знаменитые в то время крепостные помещика-любителя, буфет великолепный и разливанное море шам-панского»[636].

Весь вечер, пьяный от любви к милой Вареньке Б., юноша танцевал до упаду – «танцевал и кадрили, и вальсы, и польки, разумеется, насколько возможно было, всё с Варенькой. Она была в белом платье с розовым поясом и в белых лайковых перчатках, немного не доходивших до худых, острых локтей, и в белых атласных башмачках». Он видел только ее высокую стройную фигуру в белом платье, ее сияющее лицо и ласковые глаза. «Не я один, все смотрели на нее и любовались ею, любовались и мужчины, и женщины, несмотря на то, что она затмила их всех. Нельзя было не любоваться. По закону, так сказать, мазурку я танцевал не с нею, но в действительности танцевал я почти все время с ней. Она, не смущаясь, через всю залу шла прямо ко мне, и я вскакивал, не дожидаясь приглашения, и она улыбкой благодарила меня за мою догадливость. Когда нас подводили к ней и она не угадывала моего качества, она, подавая руку не мне, пожимала худыми плечами и, в знак сожаления и утешения, улыбалась мне. Когда делали фигуры мазурки вальсом, я подолгу вальсировал с нею, и она, часто дыша, улыбалась и говорила мне: “Encore”. И я вальсировал еще и еще и не чувствовал своего тела».

Когда в третьем часу ночи студенту удалось станцевать еще одну мазурку с Варенькой и пригласить ее на кадриль после ужина, она подарила ему перышко из своего веера. Счастливец только взглядом смог выразить свой восторг и благодарность: «Я был не только весел и доволен, я был счастлив, блажен, я был добр, я был не я, а какое-то неземное существо, не знающее зла и способное на одно добро. Я спрятал перышко в перчатку и стоял, не в силах отойти от нее».

Под конец бала студент восхищенно смотрел, как его Варенька танцует мазурку со своим отцом, красивым, высоким, статным полковником с серебряными эполетами. «Лицо у него было очень румяное, с белыми a la Nicolas I подвитыми усами, белыми же, подведенными к усам бакенбардами и с зачесанными вперед височками, и та же ласковая, радостная улыбка, как и у дочери, была в его блестящих глазах и губах. Сложен он был прекрасно, с широкой, небогато украшенной орденами, выпячивающейся по-военному грудью, с сильными плечами и длинными, стройными ногами. Он был воинский начальник типа старого служаки, николаевской выправки».

Полковник оказался отличным танцором. «Дождавшись начала мазурочного мотива, он бойко топнул одной ногой, выкинул другую, и высокая, грузная фигура его то тихо и плавно, то шумно и бурно, с топотом подошв и ноги об ногу, задвигалась вокруг залы. Грациозная фигура Вареньки плыла около него, незаметно, вовремя укорачивая или удлиняя шаги своих маленьких белых атласных ножек. Вся зала следила за каждым движением пары. Я же не только любовался, но с восторженным умилением смотрел на них. Особенно умилили меня его сапоги, обтянутые штрипками, – хорошие опойковые сапоги, но не модные, с острыми, а старинные, с четвероугольными носками и без каблуков. Очевидно, сапоги были построены батальонным сапожником. “Чтобы вывозить и одевать любимую дочь, он не покупает модных сапог, а носит домодельные”, – думал я, и эти четвероугольные носки сапог особенно умиляли меня. Видно было, что он когда-то танцевал прекрасно, но теперь был грузен, и ноги уже не были достаточно упруги для всех тех красивых и быстрых па, которые он старался выделывать. Но он все-таки ловко прошел два круга. Когда же он, быстро расставив ноги, опять соединил их и, хотя и несколько тяжело, упал на одно колено, а она, улыбаясь и поправляя юбку, которую он зацепил, плавно прошла вокруг него, все громко зааплодировали».

Любовь к Вареньке затопила сердце студента, а к ее отцу, с его самодельными сапогами и ласковой, как у Вареньки, улыбкой, он испытал необыкновенное – восторженное и нежное чувство. После ужина юноша танцевал с любимой Варенькой кадриль, был бесконечно счастлив, его счастье росло с каждой минутой и переполнило все его существо. Это была вершина его любви – и он резонно опасался, чтобы что-нибудь не испортило его счастья.

Предчувствие этого «чего-нибудь» за замедлило себя ждать. Юноше оставалось пережить несколько предрассветных часов, когда он, в обаянии воспоминаний, лежал в своей комнате и держал в руках подаренное ему перышко от веера и одну перчатку, вспоминая ласковые глаза Вареньки и все сказанные ею слова. Он все еще видел ее танцующей в паре с отцом и невольно соединял их обоих в одном нежном, умиленном чувстве.

Но какой же ужас охватывает влюбленного студента, когда после счастливой бессонной ночи он выходит прогуляться по улице и слышит звуки флейты и барабана. В его душе все еще звучит мотив мазурки, но здесь, на улице, утреннюю тишину нарушает какая-то другая, жесткая, дурная музыка.

А дальше, двигаясь по направлению звуков, юноша видит множество черных фигур: «Солдаты в черных мундирах стояли двумя рядами друг против друга, держа ружья к ноге, и не двигались. Позади их стояли барабанщик и флейтщик и не переставая повторяли всё ту же неприятную, визгливую мелодию».

То страшное, что приблизилось к студенту через несколько минут, был оголенный по пояс человек, привязанный к ружьям двух солдат, которые вели его. Сценой расправы над беглым солдатом-татарином руководил высокий военный в шинели и фуражке, фигура которого показалась студенту знакомой. «Дергаясь всем телом, шлепая ногами по талому снегу, наказываемый, под сыпавшимися с обеих сторон на него ударами, подвигался ко мне, то опрокидываясь назад – и тогда унтер-офицеры, ведшие его за ружья, толкали его вперед, то падая наперед – и тогда унтер-офицеры, удерживая его от падения, тянули его назад. И не отставая от него, шел твердой, подрагивающей походкой высокий военный. Это был ее отец, с своим румяным лицом и белыми усами и бакенбардами».

Под звуки барабана и флейты провинившегося солдата гнали сквозь строй и били палками по спине, а он только всхлипывал: «Братцы, помилосердствуйте». Но братцы не милосердствовали – румяный полковник, несколько часов назад ловко танцевавший мазурку с красоткой дочерью, зорко следил, чтобы солдаты как можно сильнее били беглеца. Его спина представляла собой «что-то такое пестрое, мокрое, красное, неестественное, что я не поверил, чтобы это было тело человека».

И еще одну дикую сцену довелось увидеть студенту.

«Вдруг полковник остановился и быстро приблизился к одному из солдат.

– Я тебе помажу, – услыхал я его гневный голос. – Будешь мазать? Будешь?

И я видел, как он своей сильной рукой в замшевой перчатке бил по лицу испуганного малорослого, слабосильного солдата за то, что он недостаточно сильно опустил свою палку на красную спину татарина.

– Подать свежих шпицрутенов! – крикнул он, оглядываясь, и увидел меня. Делая вид, что он не знает меня, он, грозно и злобно нахмурившись, поспешно отвернулся. Мне было до такой степени стыдно, что, не зная, куда смотреть, как будто я был уличен в самом постыдном поступке, я опустил глаза и поторопился уйти домой… На сердце была почти физическая, доходившая до тошноты, тоска, такая, что я несколько раз останавливался, и мне казалось, что вот-вот меня вырвет всем тем ужасом, который вошел в меня от этого зрелища. Не помню, как я добрался домой и лег».

После пережитого ужаса студент уже не мог и не захотел поступить в военную службу, как собирался прежде, и не только не сделал военной карьеры, но и вообще нигде не стал служить. Любовь с того зловещего утра тоже пошла на убыль и потом совсем сошла на нет. Когда он видел Вареньку, ему тотчас вспоминалась сцена расправы на площади и ее румяный «режиссер».

Маски были сброшены, и жизнь влюбленного студента, увидевшего изнанку своего любовного увлечения, радикально переменилась после памятной бальной ночи.

VIII

«Бал гувернанток», изображенный в романе Ф. М. Достоевского «Бесы», имеет мало общего с классическими бальными развлечениями. Во-первых, задуманный женой губернатора праздник по подписке в пользу гувернанток губернии, включал весьма пеструю программу: литературное утро, с полудня до четырех, потом бал с девяти вечера на всю ночь, то есть почти сутки. Во-вторых, праздник планировался как торжество демократии: любой горожанин за три рубля мог купить билет и насладиться событием. В-третьих, цена билета многим внушила мысль о богатом даровом завтраке с шампанским. В-четвертых, губернаторша лелеяла надежду на серьезные денежные сборы в пользу гувернанток. В-пятых, праздник потребовал от посетителей немалых издержек. «Многие из среднего класса, как оказалось потом, заложили к этому дню всё, даже семейное белье, даже простыни и чуть ли не тюфяки… Почти все чиновники забрали вперед жалованье, а иные помещики продали необходимый скот, и всё только чтобы привезти маркизами своих барышень и быть никого не хуже»[637]. В-шестых, все заранее исполнились негодованием к устроителям и страстно ожидали скандала. «Непомерно веселит русского человека всякая общественная скандальная суматоха»[638].

Хроникер подробно расскажет про этот «позорной памяти день». Сумасшедшая давка у подъезда, множество пьяных, которые дерзко бранились, не обнаружив буфета; изумление «чистой» публики, то есть дам, разодетых в шелка и бархаты, и мужчин в мундирах и орденах, при виде городской шпаны; опоздание губернаторской четы и, наконец, наглое стихотворение местного стихотворца, адресованное гувернанткам и прочитанное с эстрады бесстыжим бальным распорядителем с бантом: «Учишь ты детей сопливых / По-французски букварю / И подмигивать готова, / Чтобы взял, хоть понмарю!.. / Но теперь, когда, пируя, / Мы собрали капитал, / И приданое, танцуя, / Шлем тебе из этих зал, – / Ретроградка иль жорж-зандка, / Всё равно, теперь ликуй! / Ты с приданым, гувернантка, / Плюй на всё и торжествуй!»[639]

Развязность стихов скандализировала публику; очевидно было, что устроители «торопились беспорядком», и даже кучка безобразников опешила и замолкла; впечатлительные дамы были на грани обморока, наиболее почтенные посетители ушли из залы.

Литературное чтение по программе оказалось еще хуже и закончилось полной катастрофой. На бале (его вечерней части) не появилось ни единого семейства из высшего круга, остался только мелкотравчатый люд и городские безобразники. Совершенно провалилась «кадриль литературы» – «трудно было бы представить более жалкую, более пошлую, более бездарную и пресную аллегорию»[640]. «Выгнать всех мерзавцев, которые смеются!» – кричал губернатор. «Публику ругать нельзя», – с издевкой отвечали ему из толпы. Вдруг в окнах стал виден пожар – горела большая окраина. «Нас и собрали тут нарочно, чтобы там поджечь!»[641] – раздался истошный женский крик. Началась давка на выходе, люди выскакивали на улицу без теплой одежды.

Праздник закончился тем, что музыкантов избили, буфет разгромили и снесли, пили без памяти, плясали камаринского без цензуры, комнаты изгадили, заночевали в залах, в мертво-пьяном состоянии, на бархатных диванах и на полу, со всеми последствиями. Поутру их вытащили за ноги на улицу. Тем и кончилось празднество в пользу гувернанток губернии.

Наутро оказалось, что пожар был рукотворный, и, как выразился обезумевший губернатор, «Если что пылает, то это нигилизм… Для зажигания домов употребили гувернанток… Пожар в умах, а не крышах домов»[642]. Меж тем, под звуки праздничного оркестра сгорели не только дома, но и трое горожан, причем сначала они были зарезаны и ограблены.

Благотворительный бал для гувернанток губернии оказался циничным прикрытием общественных безобразий и зверских преступлений.

IX

…Зимний благотворительный бал в дворянском собрании в пользу процветания дешевых столовых, изображенный в рассказе А. П. Чехова «Анна на шее», избежал «достоевских» ужасов и прошел с блеском. Царицей бала стала героиня рассказа, 18-летняя бесприданница Анна, которая за короткое время своего брака с богатым, скупым и нудным стариком успела испытать смертную тоску и унижения. Уважать его, тем более любить было крайне затруднительно. «Это был чиновник среднего роста, довольно полный, пухлый, очень сытый, с длинными бакенами и без усов, и его бритый, круглый, резко очерченный подбородок походил на пятку. Самое характерное в его лице было отсутствие усов, это свежевыбритое, голое место, которое постепенно переходило в жирные, дрожащие, как желе, щеки. Держался он солидно, движения у него были не быстрые, манеры мягкие»[643].

И этот пухлый чиновник с подбородком как пятка и маленькими глазками после венчания вместо веселого свадебного бала и ужина, вместо танцев и музыки предложил новобрачной поездку за двести верст в монастырь на богомолье и поминутно повторял, что в браке самое главное – религия и нравственность. Она же волновалась от мысли, что «этот человек может каждую минуту поцеловать ее своими полными, влажными губами и что она уже не имеет права отказать ему в этом. Мягкие движения его пухлого тела пугали ее, ей было и страшно, и гадко». Она чувствовала себя виноватой, обманутой и смешной, боялась ему перечить, робела при нем есть и за обедом часто оставалась голодной; и тем более ничем не могла помочь сильно пьющему вдовому отцу и двум младшим братьям-гимназистам. Она страдала молча и только натянуто улыбалась, когда ее «грубо ласкали и оскверняли объятиями, наводившими на нее ужас»[644].

Бал в дворянском собрании, где она своей юной красотой и шармом затмила всех дам, стал реваншем – она будто мстила за свою бедную юность, за брак с противным стариком, которого отныне можно было открыто презирать и третировать. К тому же она быстро поняла, вернее, угадала, что близость старого мужа не только не унижает ее, а, напротив, создает вокруг нее атмосферу пикантной таинственности, которая так нравится мужчинам. На балу она убедилась, что создана для шумной, блестящей жизни с музыкой, танцами и поклонниками.

Вскоре она забыла обо всем и всех. Отец спивался, братья голодали, домашний скарб распродавался за долги, а она каталась на тройках, ездила с богатым поклонником на охоту, играла в одноактных пьесах, ужинала в ресторанах, домой приходила среди ночи или под утро. Стремительное превращение милой молодой девушки в разгульную эгоистичную бабенку оказалось слишком тягостным последствием первого в ее жизни счастливого праздника.

X

Трудно не увидеть, как сильно отличается роман Андрея Белого «Петербург» от классической русской прозы XIX столетия. Причем отличается не только за счет индивидуального стиля поэта-символиста, создавшего новаторскую, ритмизованную прозу. «Петербург» – это роман о русской революции вообще и русской революции 1905 года, в частности, то есть роман XX столетия, с теми новыми смыслами, на которые литература предыдущего века только намекала, о которых пророчествовала и которые предвидела – но не испытала.

В центре «Петербурга» – драма интеллигентского сознания в эпоху революции, через которое преломляются реальные приметы событий 1905 года – митинги, демонстрации, казаки, расстрелы. Интеллигент-аристократ и его взаимоотношения с революционной партией – тема из «Бесов» – становится и здесь одним из главных сюжетных ходов романа[645]. За три десятилетия, прошедшие после событий «Бесов», единичные явления приобрели массовый характер, болезнь зашла вглубь и захватила столицу Российской империи.

Но балы-маскарады не перевелись и в то грозное время: так же, как в предшествующие два столетия, кружились вальсирующие маски, заводили знакомства, флиртовали, интриговали.

«Выходили в зал из передней какие-то ангелоподобные существа в голубых, белых, розовых платьях, серебристые, искристые; обвевали газами, веерами, шелками, разливая вокруг благодатную атмосферу фиалочек, ландышей, лилий и тубероз; слегка опыленные пудрой их мраморно-белые плечики через час, через два должны были разгореться румянцем и покрыться испариной; но теперь, перед танцами, личики, плечи и худые обнаженные руки казались еще бледней и худей, чем в обычные дни; тем значительней прелесть этих существ как-то сдержанно искрами занималась в зрачках, пока существа, сущие ангелята, образовали и шелестящие и цветные рои веющей кисеи; свивались и развивались их белые веера, производя легкий ветер; топотали их туфельки. Раздавались звонки.

Бодро в зал из передней входили какие-то крепкогрудые гении в туго стянутых фраках, мундирах и ментиках – правоведы, гусары, гимназисты и так себе люди – усатые и безусые, – безбородые – все; разливали вокруг какую-то надежную радость и сдержанность. Неназойливо они проникали в блестящий газами круг и казались барышням гибче воска; и глядишь – там, здесь – пуховой легкий веер начинал уже биться о грудь усатого гения, как доверчиво на эту грудь севшее бабочкино крыло, и крепкогрудый гусар осторожно начинал с барышней перекидываться своими пустыми намеками; с точно такою же осторожностью наклоняем лицо мы к севшему невзначай нам на палец легкому мотыльку. И на красном фоне золототканого гусарского одеяния, как на пышном восходе небывалого солнца, так отчетливо просто выделялся слегка розовеющий профиль; набегающий вальсовый вихрь скоро должен был превратить слегка розовеющий профиль невинного ангела в профиль демона огневой»[646].

Маскарад обнаруживает свою способность к зловещим превращениям: невинного ангела – в огненного демона, бальное сообщество – в митинговую лавину, бальный этикет – в тайные знаки заговорщиков, домино в багровом атласе – в лужицу крови, струйку конфетти – в выпущенный из пистолета заряд, маски и паяцы – в их тень. И все как один посетители бала остерегаются домино в кровавом атласе: «Красный цвет был эмблемой Россию губившего хаоса»[647].

Балы, как и весь город, как и вся страна, чреваты потрясениями: атласное домино цвета крови распугало всех посетителей, тревожная атмосфера скандала разогнала всех по домам. Призрак бомбы мутит разум. Оставаться в бальной зале страшно.

«Добродушный хозяин с угнетенным, растерянным видом подходил то к тому, то к другому с анекдотиком; наконец, сиротливо окинул он опустевающий зал, сиротливо окинул толпу шутов, арлекинов, откровенно советуя взором избавить блиставшую комнату от дальнейших веселий.

Но арлекины, сроившись в пеструю кучечку, вели себя неприличнейшим образом. Кто-то наглый вышел из их среды, заплясал и запел:

Уехали фон Сулицы,

Уехал Аблеухов…

Проспекты, гавань, улицы

Полны зловещих слухов!..

Исполненный предательства,

Сенатора ты славил…

Но нет законодательства,

Нет чрезвычайных правил!

Он – пес патриотический –

Носил отличий знаки;

Но акт террористический

Свершает ныне всякий[648].

Террор, ставший к концу XIX века явлением обыденным и почти рутинным, к началу XX столетия «организовался»: бомбист мог танцевать на балу в кровавом домино, а потом – через час или через день – взорвать в чьем-нибудь кабинете бомбу, по заданию своей организации. В «Петербурге» именно на маскараде домино получает записку, в которой ему (Аблеухову-сыну) предлагается убить сенатора, Аблеухова-отца, взорвав бомбу в его кабинете. При этом партия, зная, что сын ненавидит отца (и значит, по ее расчету, хочет и готов его убить), оставляет за сыном три пути: убийство, самоубийство и арест, и сын уже догадывается, что бомба давно находится в квартире сенатора.

Но герой событий 1905 года еще найдет в себе силы сказать непреклонное «Нет». Справившись с собой, одолев страшное ощущение, «будто тебя терзают на части, растаскивают члены тела в противоположные стороны: спереди вырывается сердце, сзади, из спины, вырывают, как из плетня хворостину, собственный позвоночник твой; за волосы тащат вверх; за ноги – в недра»[649], – Аблеухов понимает, что он пережил Ужас.

Бомба в квартире сенатора хоть и взорвалась в положенное ей время, но не погубила его. Бомба, тикающая в утробе России, могла взорваться от любого неосторожного движения, от любого случайного прикосновения. И те, кто так ненавидел Россию, кто желал ей сгинуть и пропасть, пророчествуют: «Будут, будут кровавые, полные ужаса дни; и потом все провалится; о, кружитесь, о вейтесь, последние дни!»[650]

Бал-маскарад из романа Андрея Белого стал последним балом русской литературы последних дней старой России. В конце 1917 года, предчувствуя гибель классической культуры, в стихотворении «Кассандре», адресованном Анне Ахматовой, Осип Мандельштам писал:

И в декабре семнадцатого года

Всё потеряли мы, любя;

Один ограблен волею народа,

Другой ограбил сам себя…

Когда-нибудь в столице шалой

На скифском празднике, на берегу Невы

При звуках омерзительного бала

Сорвут платок с прекрасной головы[651].

XI

Советская власть надолго исключила из литературных сюжетов сцены бальных торжеств – Первая мировая война, Октябрьская революция, война Гражданская, уничтожение классов, которые были инициаторами бальных развлечений. Пролетарские поэты относились к балам скептически. Напомню стихотворение В. Маяковского конца 1920 года «О дряни»: «Вылезло из-за спины РСФСР мурло мещанина… / Опутали революцию обывательщины нити. / Страшнее Врангеля обывательский быт… Эх, и заведу я себе тихоокеанские галифища, / чтоб из штанов выглядывать как коралловый риф! А Надя: “И мне с эмблемами платья. Без серпа и молота не покажешься в свете! / В чем сегодня буду фигурять я на балу в Реввоенсовете?!”»

Тем не менее бал – богатейший, роскошнейший – в Москве 1930-х годов все-таки прошел и дал уникальный материал для главного русского романа ХХ века о любви – «Мастера и Маргарита». 23 апреля 1935 года в личной резиденции американского посла Уильяма Буллита Спасо-Хаусе состоялся прием в честь признания Соединенными Штатами Америки Советского Союза; этот прием подвиг Булгакова переписать главу романа, известную под названием «Великий Бал у Сатаны». На «Фестиваль весны» были приглашены человек пятьсот – в их числе чета Булгаковых, Михаил Афанасьевич и Елена Сергеевна.

Для «Весеннего фестиваля» в Спасо-Хаус из Московского зоопарка привезли несколько горных коз, десяток белых петухов и медвежонка. В зале приемов был сооружен искусственный лес из березок, установлен вольер для фазанов, попугайчиков и зябликов. Обеденный стол украсили тюльпанами и листьями цикория, зеленеющими на влажном войлоке; композиция должна была имитировать лужайку. Был выписан оркестр из Праги. В центре большого зала, под огромной люстрой, соорудили фонтан из шампанского. Елена Сергеевна вспоминала о шашлыках, красных розах и тюльпанах из Голландии, красном французском вине, которое лилось рекой.

Бал у Воланда явился кульминацией в судьбе Мастера и его подруги, переломом их жизни. Впервые в русской литературе героиня романа ради любви согласилась прийти в гости к знатному иностранцу-холостяку и стать не просто королевой – хозяйкой бала. Для этого она изменила свою человеческую природу и стала ведьмой, а для участия в торжестве не оделась, а донага разделась. Узнала, что она пра-прапраправнучка одной из французских королев, жившей в XVI веке. Использовала колдовскую силу для расправы с врагами своего возлюбленного. Очутилась в атмосфере сверхъестественного события и бесконечно расширенного пространства. Подверглась сатанинскому ритуалу – дала омыть себя человеческой кровью. Добровольно и сознательно отдала душу дьяволу и хлебнула крови убитого при ней человека из чаши Сатаны. Гостями на балу стали скелеты во фраках и нагие дамы в перьях и драгоценностях – бывшие отравители, убийцы, доносчики, шулеры, фальшивомонетчики, наушники, предатели, шпионы, висельники, сводницы, тюремщики, палачи и растлители. После бала ужинала в компании Сатаны Воланда. За бальные заслуги ей разрешили избавить детоубийцу от вечных мучений и вернули любовника из дома скорби. Вместе с любимым приняла смерть от дьявольской силы.

Итак, ночь на бале у Сатаны стоила героям романа земной жизни и дала покой за ее пределами. Это была самая высокая цена, которую когда-либо платила женщина, чтобы спасти свою любовь. В заключение приведу слова автора романа: «Кто сказал, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык!»

* * *

Прежде чем балы вошли в сюжеты русских классических текстов и стали их неотъемлемой – и почти всегда трагической – частью, прошло более ста лет. Октябрьская революция, упразднившая балы и отметившая свое столетие, так и не смогла стереть эти праздники из памяти русского общества. Ныне Россия с увлечением вспоминает свое дворянское прошлое, в том числе возрождая балы. Снова входят в моду Балы дебютанток – состоятельные семейства выводят в свет своих сыновей, а главное, дочерей: молодые люди знакомятся, общаются, танцуют, снимают праздники на фото и видео, выкладывают снимки в Интернет. Публика их разглядывает, обсуждает наряды девиц, перспективы отношений и, может быть, и свадеб. Но сколько должно пройти времени, чтобы новые бальные сюжеты вошли в ткань современной художественной литературы, предсказать чрезвычайно трудно. Еще труднее предсказать, как именно балы вновь войдут в русскую словесность.

Хотя время сегодня движется много быстрее, чем 300 или 200 лет назад…

В ноябре 2018 года исполнится 300 лет празднику, устроенному в России Петром I его знаменитым Указом.

Глава 4. Бальные коллизии русских романов в экранных проекциях

Из обширного перечня произведений русской классики, начиная с сочинений А. С. Грибоедова и включая М. А. Булгакова, большинство были экранизированы, и не по одному разу. И в каждой экранизации сюжет бала и бальной истории – это та составляющая, от которой никто из постановщиков (за очень редким исключением) никогда не избавлялся и которую никто не пытался урезать – настолько она оснащает и обогащает кинокартину. Бал для художественного фильма – это красивейшее и одновременно тревожное музыкальное и танцевальное зрелище, где актеры в роли танцующих персонажей могут показать свою стать и пластику, костюмы и прически, в конечном счете – свое мастерство. Им приходится многое совмещать в одном кадре, в одной сцене: ведь они не просто танцоры, танец для них – это возможность выразить отношение к тому или к той, с кем она или он кружатся в паре. Бал – это квинтэссенция интриги художественного произведения, начало или завершение любовных коллизий, проверка намерений и чувств танцующих.

Бальные перипетии более чем многие другие сцены раскрывают замысел экранизации, выявляют характеры, желания и страсти танцующих.

Обратимся к фактам.

I

В экранизации 1952 года спектакля Малого театра «Горе от ума» (постановка П. М. Садовского) для Центральной студии телевидения[652] бала в привычном понимании этого слова фактически нет. Меньше минуты экранного времени потрачено на то, чтобы под звуки вальса (играет не оркестр, как положено на балах, а невидимое фортепиано) несколько пар, кружась, плавно скрылись со сцены. Оно и понятно: Софья, приглашая Скалозуба в гости на вечер, разъясняет программу встречи:

София

Вы вечером к нам будете?

Скалозуб

Как рано?

София

Пораньше, съедутся домашние друзья,

Потанцевать под фортепияно, –

Мы в трауре, так балу дать нельзя[653].

Но вместо танцевального вечера, вернее, на его жалком фоне, домашним друзьям Фамусова пришлось поучаствовать в фарсе: все вместе они разыгрывают сочиненную Софьей клевету о сумасшествии Чацкого. Уродливые, глухие старухи и клоунского вида разновозрастные мужчины с энтузиазмом подхватывают сплетню о повреждении ума у человека, который им сильно не нравится. Не нравится, впрочем, поделом – так он навязчив в своих обличениях; так не уместен он в бальной зале. Ему бы сдержаться, умерить свой пыл, вспомнить, что прибыл он сюда для других целей. Его ведь в дом Фамусова позвала любовь, сюда он явился прямо с дороги, не заехав домой. Но с первой же минуты торопится Александр Андреевич наградить насмешкой и отца Софьи, и ее дядюшку, и ее тетушку, и общих знакомцев, и Молчалина, и даже танцмейстера Гильоме.

А предмет его любви, к кому он скакал «и день и ночь по снеговой пустыне», Софья Фамусова, в ответ на этот шквал нападок, с досадой спрашивает его, «человека-змею»:

Хочу у вас спросить:

Случалось ли, чтоб вы смеясь? или в печали?

Ошибкою? добро о ком-нибудь сказали?

Хоть не теперь, а в детстве может быть[654].

Тон был задан; не вышло ни любви, ни прежней дружбы, ни праздника с танцами, о чем и говорит при разъезде гостей крайне недовольная вечером графиня-внучка. Незамужней великовозрастной внучке, конечно, больше бы хотелось танцевать с молодыми кавалерами, а не выслушивать, как уродливые старики и старухи поносят какого-то приезжего, который к тому же ни с кем не танцует. Да и странно было бы видеть его вальсирующим: Чацкий в исполнении М. И. Царева (здесь артисту уже около пятидесяти), игравшего эту роль еще в театре Мей-ерходьда в 1937 году, а потом еще и много лет спустя, – выглядит как автомат для произнесения монологов, как резонер-декламатор. В его любовь к 17-летней (по пьесе) Софье поверить трудно, ибо исполнительнице этой роли, актрисе И. А. Ликсо, здесь хорошо за тридцать, а выглядит она, особенно на крупных планах, еще старше. Какой любви хочет этот поживший и изрядно помятый мужчина от этой видавшей виды женщины? Почему эта упитанная дама в свои солидные лета еще не замужем и только невестится? Как быть с анонсами картины, которые излагают содержание комедии о молодом дворянине Александре Андреевиче Чацком, после трехлетнего отсутствия возвратившемся из-за границы к своей возлюбленной (а ей тогда было всего четырнадцать), с кем они выросли вместе и с детства любили друг друга?

Фильм-спектакль представил не столько комедию, сколько памфлет, с большой дозой сатиры и сарказма, где уместными кажутся только «великие старухи Малого театра»: Е. Д. Турчанинова (княгиня), В. Н. Рыжова (графиня бабушка), В. Н. Пашенная (Хлёстова), ну и, конечно, блистательный К. А. Зубов (Фамусов). Зрелище московского общества – гостей Фамусова – ярче, чем даже текст комедии Грибоедова, доказывает правоту А. С. Пушкина, считавшего, что монологи Чацкого перед скопищем уродов и бесполезны и бессмысленны, как бисер перед свиньями, то есть перед глупцами, невеждами, мракобесами. Чацкий-Царев показывает на сцене Малого театра (а вслед за театром и на киноэкране) не ум свой, а неумную и неуемную бестактность.

Как говорится, умный умничать не станет.

Двухсерийный фильм «Горе от ума» (1977), снятый опять-таки по спектаклю Малого театра образца 1975 года, четверть века спустя после предыдущего, и теперь уже в постановке М. И. Царева[655], выглядит лиричнее, как-то даже душевнее: бывший Чацкий (Царев) отныне играет Фамусова, и куда убедительнее, чем 25 лет назад играл Чацкого. Понятно, что актер в роли отца взрослой дочери может быть в каких угодно летах, лишь бы только не мальчик и не юноша. Фильм в целом смотрится свежее и моложавее, хотя артисту Виталию Соломину в роли Чацкого 36 лет, артистке Нелли Корниенко в роли Софьи – 39, а не 17. Зато Евгения Глушенко, которая была принята в Малый театр на роль Лизаньки сразу после окончания Высшего театрального училища имени М. С. Щепкина (курс Михаила Царева), ослепительно хороша и молода в свои 25 лет.

В. Соломин показывает совсем другого Чацкого, нежели его знаменитый предшественник: он мягок, ребячлив, наивен; свои обличительные монологи произносит без ярости и гнева, что называется, не брызгая слюной. С ним и Фамусов ведет себя мягче, по-отечески, всегда памятуя, что имеет дело с сыном (пусть и непутевым) своего покойного друга. Ему и Софья без особого раздражения выговаривает за несдержанность:

Зачем же быть, скажу вам напрямик,

Так невоздержну на язык?

В презреньи к людям так нескрыту?

Что и смирнейшему пощады нет!.. чего?

Случись кому назвать его:

Град колкостей и шуток ваших грянет.

Шутить! и век шутить! как вас на это станет![656]

Гости Фамусова – а среди них много молодых женщин и мужчин – танцуют с увлечением, бал не бал, но танцевальный вечер (звучит чудесный вальс Е. Крылатова) получился вполне, с перевесом, правда, в разговорный жанр. Может быть, поэтому напряженный конфликт в доме Фамусова и травля Чацкого – выглядят не столь оголтело и надрывно: музыка и впрямь смягчает ожесточенность нравов. Старики не так безнадежно стары и глупы, женщины не так безнадежно пошлы. И когда старуха Хлёстова (Е. Гоголева), свояченица Фамусова, пытается вступиться за оклеветанного Чацкого («А Чацкого мне жаль. / По-христиански так, он жалости достоин. / Был острый человек, имел душ сотни три…», защита получается вполне искренне и даже сердечно.

Фарс, гротеск, карикатура – всего того, чего было в избытке в картине 1952 года, здесь резко поубавилось, приобрело вполне приемлемые очертания, и даже прежний совершенно пародийный Репетилов (Н. Светловидов), крики и вопли которого доходили до истерических припадков, здесь выглядит почти нормально (Н. Подгорный). Хотя, если вслушаться, то станет понятно: вот кто настоящий сумасшедший, свихнувшийся, как он сам признается, на почве вульгарной политической болтливости. «Вам искренно признаюсь / Такой же я, как вы, ужасный либерал! / И от того, что прям и смело объясняюсь, / Куда как много потерял», – говорит ему мошенник и плут Загорецкий.

Танцевальный вечер, отчасти смягчивший нравы приглашенным гостям и «приезжему» Чацкому, явно пошел всем на пользу: монологи звучат мягче, живее, естественней. Права была Екатерина II, утверждавшая, что народ, который поет и пляшет, зла не думает.

Замечу все же, что нет и скорее всего не может быть такого спектакля или фильма, где бы в числе танцующих и поющих был бы Чацкий. Не его стезя, не его поприще. А что бы ему тоже не потанцевать? Пригласить на вальс Софью, пусть и под фортепиано? Проявить себя умелым танцором и кавалером? Может быть, она взглянула бы на него иначе? А то ведь филиппики, гнев, яростные публичные и приватные речи мало способствуют ответному любовному чувству 17-летней девицы, которая увлечена дамским угодником Молчалиным (в картине его играет Б. Клюев, статный красавец с римским профилем). Танцевать на балах и танцевальных вечеринках не зазорно; этому занятию предавались лучшие кавалеры России (они же лучшие танцоры), кстати, современники Чацкого, такие же умные и образованные, как он. Фиаско, которое потерпел Чацкий в глазах Софьи и в представлении гостей ее дома («Все гонят! все клянут! Мучителей толпа»), не случайно: на протяжении всего дня он азартно вызывал огонь на себя – своими насмешками, своей дерзостью и резкостью. Его надежда найти в мире место, «где оскорбленному есть чувству уголок», во многом, если не целиком, зависит от него самого.

II

Какой бы ни была экранизация «Евгения Онегина», немой или звуковой, когда бы она ни была сделана, в 1911 году (дата создания первой немой картины по роману в стихах А. С. Пушкина режиссера Василия Гончарова) или сто лет спустя, где бы она ни была произведена, в России или за рубежом, снята ли была по тексту романа или по либретто оперы, – сцены двух балов в ней так или иначе будут присутствовать – настолько важную роль оба эти бала играют в судьбах героев. Так, либретто оперы, написанное П. И. Чайковским и К. С. Шиловским по роману в стихах, включает сцены бала как обязательные:

«Действие второе. Картина первая. Бал в доме Лариных: празднуются именины Татьяны. Молодежь танцует. Онегина, привыкшего к столичным торжествам, тут раздражает все – старомодные наряды гостей, их провинциальные танцы, сплетни и пересуды… Свое раздражение он переносит на Ленского: “Зачем приехал я на этот глупый бал? Я не прощу Владимиру услугу эту!” Весь вечер Онегин танцует с Ольгой, наслаждаясь ревностью и страданием друга. Оскорбленный Ленский требует объяснения и в ответ на спокойный, иронический тон Онегина, в пылу негодования, вызывает его на дуэль.

Действие третье. Картина первая. Бал в одном из аристократических домов Петербурга. В числе приглашенных князь Гремин – ветеран русских войн, благосклонно принятый царским двором. Здесь на великосветском празднике встречает он Онегина, своего старого друга, только что вернувшегося из-за границы. Онегин несколько лет не был в Петербурге; он не знает, что Гремин женат. “Давно ли?” – “Около двух лет”. – “На ком?” – “На Лариной Татьяне”.

Гремин представляет друга своей жене. Онегин поражен: он с трудом узнает в этой светской, полной благородства и достоинства даме прежнюю девочку, которой он когда-то читал нравоучения. “Увы, сомненья нет, влюблен я! Влюблен, как мальчик, полный страсти юной!” – с волнением признается себе Онегин»[657].

В советском полнометражном цветном художественном фильме-опере «Евгений Онегин», поставленном в 1958 году на киностудии «Ленфильм» режиссером Романом Тихомировым по одноименной опере П. И. Чайковского[658], сцены двух балов – деревенского и петербургского – занимают в общей сложности 32 мин. экранного времени из 100 мин. картины (без титров), то есть ее третью часть. Праздник в честь именин Татьяны Лариной в имении Лариных длится 22 мин. и имеет полное право носить название бала: большая для деревенской усадьбы танцевальная зала, в которой только танцуют; военный оркестр на хорах, множество молодых девиц, одетых по провинциальной моде; толпы молодых военных в парадных мундирах; в кругу танцующих не менее двадцати пар.

Дамы в восторге:

Вот так сюрприз!

Никак не ожидали

Военной музыки!

Веселье хоть куда!

Пожилые помещики признательны отменному развлечению:

В наших поместьях не часто встречаем

Бала веселого радостный блеск.

Только охотой себя развлекаем:

Люб нам охотничий гомон и треск.

В центре внимания гостей – вальсирующие Онегин (Вадим Медведев, поет Евгений Кибкало) и Татьяна (Ариадна Шенгелая, поет Галина Вишневская). Фильм-опера гораздо рельефнее показывает причины нарастающего раздражения и даже озлобления Онегина: о нем судачат дамы-сплетницы, и весьма нелицеприятно: «Ну, женишок!.. Как жалко Танюшу!.. Возьмет ее в жены… И будет тиранить… Он, слышно, игрок!» Окончив танцевать, Онегин медленно проходит через зал, прислушиваясь к разговорам, и не слышит о себе ничего хорошего:

Он – неуч страшный, сумасбродит,

Он дамам к ручке не подходит,

Он – фармазон, он пьет одно

Стаканом красное вино!

Онегин раздосадован:

И вот вам мненье!

Наслушался довольно

Я разных сплетен мерзких!

Поделом мне все это!

В романе Онегин рассержен уже по одному тому, что попал на пир огромный и усажен напротив бледной и трепещущей Татьяны. Сцена бала в картине добавляет причины негодования:

Зачем приехал я

На этот глупый бал? Зачем?

Я не прощу Владимиру услугу эту!

Буду ухаживать за Ольгой,

Взбешу его порядком!

В романе Татьяну на первый вальс пригласил не Онегин, а Ленский (Игорь Озеров, поет Антон Григорьев); Онегин же танцует не с Татьяной, а сразу с Ольгой, и только с ней. В фильме Онегин подходит к Ольге (Светлана Немоляева, поет Лариса Авдеева) одновременно с Ленским, но Ольга почти демонстративно игнорирует Ленского и с энтузиазмом отвечает на приглашение Онегина.

Онегин (Ольге)

Прошу вас!

Ленский (Ольге)

Вы обещали мне теперь!

Онегин (Ленскому)

Ошибся, верно, ты!

(Ольга танцует с Онегиным.)

Ленский (про себя)

Ах, что такое!..

Глазам не верю!.. Ольга!..

Боже, что со мной!..

В фильме Онегин хмур, молчалив и нелюбезен с Татьяной, с Ольгой же улыбчив, разговорчив и галантен. Ольга хохочет, лицо выражает удовольствие. За ней и за Онегиным ревниво наблюдает Ленский и страдальчески – Татьяна. «Он очень мил», – скажет Ленскому об Онегине очарованная Ольга. Все вальсы, все экосезы она танцует только с ним. «Зачем вы так жестоки со мной?» – горько упрекает ее Ленский.

Для Онегина это развлечение от скуки, для Ленского – драма всей его жизни, непримиримая дуэльная ситуация. Кульминация наступает, когда начинается котильон, обещанный Ольгой Ленскому. Но она наказывает жениха за ревность и отказывает ему. Распорядитель бала подводит к Онегину двух барышень Лариных, Онегин выбирает Ольгу и, танцуя с ней, наслаждается эффектом. Ему кажется, что мщение свершилось, цель достигнута. Ленский публично, в самых резких выражениях («бесчестный соблазнитель, я презираю вас»), требует сатисфакции, бросает Онегину перчатку, и тот ее вынужден поднять. Ссора необратима, дуэль неизбежна.

Кинематографическая версия бала гораздо более жесткая, чем романная. Язык кино во много раз усилил ссору друзей, Ольгу выставив бездушной (а не невинной) кокеткой, которая неспособна понять мучения ревности жениха. Теперь она для него – «точно демон, коварна и зла». Онегин сознает, что пошутил слишком небрежно, но сделать уже ничего не может. «Посмотрим, кто кого проучит», – угрожает ему Ленский.

Фильм оставил без внимания «промежуточный» московский бал в Собрании – ярмарку невест, куда Татьяну привезли «показывать», где гремели галоп, мазурка, вальс и где с нее не сводил глаз «какой-то важный генерал». Далее – по умолчанию – сватовство генерала и его женитьба на Татьяне.

Но вот Онегин возвратился из странствий. Действие происходит в Петербурге, в роскошном дворце на берегу Невы. Онегин входит по богатой мраморной лестнице в парадную залу с колоннами, гремит оркестр, танцевальные пары двигаются в торжественном церемониальном полонезе. Дамы в изысканных светлых платьях, мужчины во фраках и в мундирах, в лентах и орденах. Онегин хмуро наблюдает, оглядывается по сторонам, едва кланяется знакомым лицам, смотрит в лорнет, скучает и – не танцует.

И вдруг… В прекрасной гордой даме, вошедшей в зал под руку со статным немолодым генералом, он узнает прежнюю Татьяну и ослеплен видом этой величавой, небрежной законодательницы зал. Фильм усиливает интригу и острый драматизм сцены: муж Татьяны (Иван Петров, поет он же) доверчиво признается Онегину, своему кузену, что любит жену безумно, что с ней к нему вернулись и жизнь, и молодость, и счастье. Слушать исповедь влюбленного мужа Онегину непереносимо. Бал большого света заставил Онегина иначе взглянуть на свою деревенскую соседку, а ныне блистательную княгиню. Представленный Татьяне, он едва смог совладать с собой, и собственно, бальная история для них обоих на этом закончилась. Оба покидают дворец – она с мужем, он в одиночестве, но то обстоятельство, что дама сердца замужем, что ее муж – друг и родня, очарованный своей женой, нисколько не останавливает безумца, и он немедленно предпринимает дерзкую атаку – в фильме она куда более выразительна, чем в романе, и почти ультимативна:

Не можешь ты меня отринуть,

Ты для меня должна покинуть

Постылый дом, и шумный свет,

Тебе другой дороги нет!

Но атака захлебнулась. Слова: «Ты жизнь свою напрасно сгубишь! / Ты моя, навек моя» – на Татьяну не подействовали. Она осталась тверда в своем решении.

Глубоко в сердце проникает,

Его отчаянный призыв.

Но, пыл преступный подавив,

Долг чести суровый, священный

Чувство побеждает!

Онегин отвергнут. Счастье, которое, может быть, и было возможно, оказалось несбыточным. Первая реакция Онегина – самолюбиво эгоистическая: «Позор!.. Тоска!.. / О жалкий, жребий мой!»

В фильме-опере Онегин предстает тем, кем он показал себя в бальной истории с Ленским: бесчестным соблазнителем, беспощадным интриганом, для которого не существуют ни законы дружбы, ни узы родства.

Автор романа был куда милосерднее и сочувственнее к своему герою, чем авторы либретто.

…Британско-американский фильм «Онегин» режиссера Марты Файнс – единственная экранизация, не связанная с оперой П. И. Чайковского, а поставленная по роману в стихах Пушкина в жанре вольной интерпретации[659]. Однако вольности не искажают сюжет, они лишь добавляют ему красок и деталей: стихи передаются прозаическими репликами; Евгений Онегин (Рейф Файнс), сын младшего брата почившего дяди, Николая Андреевича Онегина, 1768 года рождения, имеет отчество Васильевич и получает в наследство: дядину усадьбу о двадцати окнах Покровское Псковской губернии, 500 душ крепостных, три деревни, заливные луга у реки Сороть, дом в Москве близ Крестовоздвиженской церкви. Наследство богатое. Столичная жизнь Онегина расцвечена сценами, которые в романе стоят за скобками: Онегин повесничает, предается любовным утехам, посещает танцовщиц и куртизанок, хотя понимает, что более они ему «не по средствам».

Сцена деревенского бала, куда Онегин явился с намеренным опозданием, совмещает собственно бальное развлечение с объяснением Онегина: видя, что Татьяна (Лив Тайлер) вышла из залы и движется по дороге к дальней беседке, он идет за ней, и там, в крохотном домике, среди садового инвентаря, звучит его «отповедь». Изложенная прозой («я не создан ни для любви, ни для брака; брак ведет к скуке, разве о таком будущем вы мечтали?»), она воспринимается суровее и жестче. «Вы прокляли сами себя», – говорит ему Татьяна, убедившись, что «чувств» у него к ней нет.

Вернувшись в залу, протанцевав с Ольгой (Лена Хеди) вальс («На сопках Маньчжурии») и вскружив ей голову, он продолжает «мстить» Ленскому (Тоби Стивенс).

«Ленский: Что ты делаешь? Ты соблазнил мою невесту.

Онегин. Если б я захотел, это было б нетрудно. Твоя невеста юна и ветрена». Ольга действительно в этот момент самозабвенно танцует с неким веселым гусаром.

Но слышать такой «комплимент» в адрес Ольги ее жениху было невыносимо. Последовал вызов, который здесь сформулирован иначе, чем в романе и опере: «Вы оскорбили честь моей возлюбленной». Бал в британской картине усугубил вину Онегина: он не только легко соблазнил невесту друга, но еще и унизил ее в глазах жениха. Исход дуэли неизбежно трагичен.

Великосветский бал в роскошном петербургском дворце, куда приезжает Онегин после долгих странствий, – это бал во дворце князя N. (Мартин Донован) и его жены Татьяны Лариной, ныне княгини N. Она – хозяйка дворца, и это новое обстоятельство в бальной истории. «В честь давнего знакомства подарите мне следующий танец», – просит Онегин у нее, едва поздоровавшись. «Я не танцую», – холодно отвечает статная красавица княгиня. «Она никогда не танцует», – комментирует отказ жены князь.

Это ключевая сцена: знак подан публично. В ней разгадка их судьбы – но Онегин, все еще находясь в обаянии письма прежней Татьяны, которое он сохранил и теперь перечитывает, преследует ее своей запоздалой любовью. «Чего вы ищете? Мгновения триумфа? Мимолетной интрижки? К чему эта перемена? Почему вас потрясает встреча со мной?» – высказанные прозаически, слова Татьяны категоричны и ранят больнее. «Оставь меня и никогда больше не приходи. Прощай навсегда».

Понятно, что он не посмеет больше показаться ей на глаза. Бальный отказ получил в этом случае статус закона.

III

Первая экранизация повести А. С. Пушкина «Пиковая дама», то есть немая короткометражная (15 мин.) черно-белая картина Петра Чардынина 1910 года[660], была ориентирована скорее на либретто М. И. Чайковского одноименной оперы П. И. Чайковского, чем на литературный оригинал. Премьера оперы состоялась в конце 1890 года, а события ее отнесены в конец XVIII века, так что все персонажи носят пудренные парики и костюмы своей эпохи. Воспитанница старой графини Лиза в опере – ее внучка, а не воспитанница, наследница и невеста князя Елецкого, знатного и богатого вельможи. Однако не жених владеет ее сердцем, а незнакомец, в глазах которого «огонь палящей страсти»[661].

Бальная история героев картины также подчинена оперному либретто. В доме богатого сановника проходит костюмированный бал – танцуют пастухи и пастушки, веселятся гости, но молодому офицеру Германну (Павел Бюрюков) не до веселья. Только появление Лизы (Александра Гончарова) дает ему шанс сблизиться с ней и проникнуть в дом ее бабушки, старой графини (Антонина Пожарская). Лиза очарована страстным поклонником, назначает ему свидание и вручает ключ от дома, где она живет вместе с бабкой. Далее все движется по роковому сценарию: графиня отказывается назвать три карты, Германн угрожает ей пистолетом, старуха умирает от разрыва сердца, призрак графини называет офицеру три карты, Лиза никак не может поверить, что была всего лишь средством, а когда поняла, что ее возлюбленного интересуют только карты, бросается в канал и погибает. Обдернувшись в игре (вместо заветного туза выскочила вдруг проклятая дама пик) и разом проиграв все свое состояние, закалывается Германн.

Бальное знакомство, вопреки литературному первоисточнику, где Лиза, удостоверившись в нечестных намерениях Германна, благополучно выходит замуж за благородного и порядочного господина, а Герман всего только сходит с ума, – заканчивается двумя самоубийствами. Кинематограф на заре своего развития стремился усугублять финалы историй и превращать мелодраму в трагедию.

Шесть лет спустя после чардынинской картины свою «Пиковую даму», тоже, разумеется, немую и черно-белую, но уже полнометражную (80 мин.) с обширными титрами, снял Я. Протазанов (здесь он режиссер и сценарист)[662], пригласив на роль Германна Ивана Мозжухина. Автора картины в пушкинской повести волновала, кажется, только карточная история – тайна графини и трех «верных» карт графа Сен-Жермена, выигрывающих кряду. Поэтому сценарий Протазанова не включил эпизоды, сколько-нибудь отклоняющиеся от мистики загадочных тройки, семерки и туза: сцена бала длится секунды – старой графине ритуально целуют руки бальные завсегдатаи, отдаленно слышны звуки мазурки, но Лиза, бедная воспитанница графини (Вера Орлова) с Томским не танцует и их «мазурочной болтовни», где речь идет о военном инженере с лицом Наполеона и душой Мефистофеля, нет, – как нет и эпилога, в котором сообщается о судьбе девушки. Зато сцены молодости графини, ее интриг, ее романов, запойной карточной игры, таинственных встреч с графом Сен-Жерменом представлены с возможной полнотой и обставлены с подобающей роскошью.

«Пиковая дама» Я. Протазанова стала легендой дореволюционного немого кино, наряду с «Николаем Ставрогиным» и «Отцом Сергием», этой выдающейся кинематографической трилогии, где в главных ролях снялся Иван Мозжухин: задачу режиссера, в частности, «Пиковой дамы» – показать, как человек сходит с ума на почве игорной мании – артист выполнил блистательно. Все остальное было для него, по-видимому, излишним.

Советский полнометражный (100 мин.) цветной художественный фильм-опера, поставленный на киностудии «Ленфильм» в 1960 году режиссером Романом Тихомировым по одноименной опере П. И. Чайковского[663], точно следует либретто и отличается большой пышностью, богатыми костюмами и интерьерами, не говоря уже о голосах певцов и игре артистов. Олег Стриженов в роли Германна (поет Зураб Анджапаридзе) угрожающе красив, демонически мрачен и никак не уступает Ивану Мозжухину.

Бал, поражающий роскошью, поистине действующее «лицо» картины. Здесь, на бале, Лиза (Ольга Красина, поет Тамара Милашкина) решается накануне свадьбы оставить своего жениха князя Елецкого и бежать с Германном, буквально приворожившим ее: едва ли не на глазах князя она передает Германну записку, в которой вызывает его на свидание в сад и там вручает ключ от потайной двери, через которую он сможет попасть в спальню графини, а оттуда в ее комнату. Девушка хочет всецело принадлежать любимому, но тот решает, что сама судьба толкает его к ногам графини и к ее тайне. Здесь, на бале, он встречается глазами с графиней, оба вздрагивают – их действительно связал рок. Таинственный голос произносит за спиной Германна: «Смотри, любовница твоя!»

Бал, исполненный коварства, сводничает, разлучает, угрожает, предрекает беду, обманывает, сводит с ума, доводит до самоубийства.

«Ну, времена, повеселиться толком не умеют… / Что за манеры, что за тон», – произнесет старая графиня, вернувшись с бала и предавшись воспоминаниям своей молодости за минуту до того, как будет смертельно напугана и упадет бездыханная. «Не я тебе была нужна, а карты», – крикнет Лиза перед тем как бросится в реку и утонуть.

В фильме «Пиковая дама», поставленном на киностудии «Ленфильм» Игорем Масленниковым в 1982 году[664] с текстом от автора, который читает, играет, представляет Алла Демидова, бальная тема присутствует косвенно: фразой из повести о графини, бывавшей на всех великосветских балах как «уродливое и необходимое украшения бальной залы», красивым бальным нарядом Лизы (Ирина Дымченко), пышным желтым платьем, шитым серебром графини (Елена Гоголева), ее чепцом, украшенным розами, и ее напудренным париком. Та минута, когда в кадре промелькнула бальная зала, две-три танцующие пары и графиня в креслах, была наполнена «мазурочной болтовней» Томского (Виталий Соломин), в которую напряженно вслушивается Лиза, ибо в легком светском монологе Томского она услышала что-то такое об инженерном офицере, от чего заледенела. «Я думаю, что на его совести по крайней мере три злодейства».

Лизавете Ивановне придется вспомнить эти слова, когда Германн сообщит ей о смерти графини и о том, что стал ее убийцей – в четвертый раз: Она получила опасный сигнал на бале во время «бесконечной» мазурки, но, пока танцевала, не придала ему значение. Очевидно: если бы отнеслась серьезно, могла бы остановить убийство. «Коли вы найдете кого в передней, то вы спросите, дома ли графиня, – велела она Германну в письме, написанном еще до мазурки на бале. – Вам скажут нет, – и делать нечего. Вы должны будете воротиться. Но, вероятно, вы не встретите никого». Значит, достаточно было приказать швейцару обыскать дом. Но Лизавета Ивановна предвкушала тайное свидание наедине, и по сути дела спровоцировала убийство.

Хотя бал сведен здесь к минутной сцене, бальная болтовня оказывается пророчеством, которое реализуется сразу после бала.

Если бал в произведениях русской классики очень часто становится местом, где обманывают, интригуют, злословят, подсыпают яд, вызывают на дуэль и убивают, то почему же ничего подобного нет в современной картине Павла Лунгина «Дама пик» (2016)[665], снятой по канонам психологического триллера с использованием сюжета повести Пушкина? Наверное, потому, что вместо бальных развлечений, которые были неотъемлемой частью жизни людей большого света и отрадой скромных обывателей губернских городов и даже уездов, территорией любви и смерти артистов оперы из картины Лунгина стали игорные дома, где крутится колесо рулетки, идет большая карточная игра, выигрываются и проигрываются огромные деньги, ставится на кон сама жизнь.

Сюжет оригинальный – оперный спектакль, снятый внутри фильма: оперная дива Софья Майер (Ксения Раппопорт) с мировой известностью после долгих лет эмиграции возвращается в Россию с намерением поставить оперу «Пиковая дама» на сцене, где когда-то пела. Что сделать, чтобы спектакль стал событием сезона, чтобы стареющей звезде удалось удержаться на достигнутых когда-то оперных вершинах (в молодости она пела партию Лизы, ныне согласна на старую Графиню)? Чтобы все актеры проснулись знаменитыми, чтобы мечты о славе и больших гонорарах стали и для них реальностью? И как новичку получить роль, о которой он напряженно мечтал? А получив, наконец, роль одержимого игрока, как вжиться в нее и не только сыграть, но стать им?

Артистами, и маститыми, и начинающими, владеют призраки прошлого и демоны настоящего, они одержимы алчностью, ненавистью и завистью – к тем, кто моложе, или к тем, кто богаче, или к тем, кто талантливее. Натуры азартные, жаждущие славы и богатства, они пускаются во все тяжкие. Достаточно упомянуть, что покровитель и спонсор оперной дивы, миллионер и, по-видимому, ее бывший любовник (Игорь Миркурбанов), – владелец подпольного казино, которое и есть той самой территорией любви и смерти («Ваша тетя потрясающая женщина, но может убить, легко», – объясняет он племяннице Софьи Лизе (Мария Курденевич). В пространстве игорных заведений надеется амбициозный певец Андрей (Иван Янковский) стать настоящим Германном, то есть не просто вжиться в эту роль, но самому стать одержимым игроком. «Что наша жизнь? Игра!.. – поет он с полным знанием дела. – Ловите миг удачи, / Пусть неудачник плачет / Кляня, кляня свою судьбу».

Для Андрея игра на сцене, игра в подпольных казино и игра со смертью в жизни – все слилось воедино. Он и сам перестал понимать, кто он, артист в роли Германна или реальный Германн, игрок, у которого три или больше злодейств на душе; перестал разбирать, где опера, где карточный фараон, а где его действительная жизнь. Он знает только одно: надо идти к своей цели, ступая по головам и по судьбам, сметая все на своем пути, никого и ничего не жалея, ни с кем и ни с чем не считаясь. Но точно так же с ним поступает и оперная дива, которая легко смутила и привычно соблазнила его, ворвалась в его жизнь и сломала ее – ради один раз сыгранной им роли на одном лишь спектакле; она из таких режиссеров, кто любым запрещенным способом сумеет заставить актера извлечь нужный для спектакля звук. «Она, – трактует свою героиню П. Лунгин, – игрок, для нее игра – гораздо круче любого другого занятия. И как страстный игрок она хочет выиграть. Еще она – режиссер и мечтает создать спектакль не только на сцене, но и в жизни»[666].

Вместо шумного бала в дворцовых залах – закрытый игорный дом и бандитский притон. Вместо мазурки – колесо рулетки и фараон. Вместо котильона и вальса – разбивание силой голоса электрической лампочки под потолком в окружении мафиозных физиономий, которые за такое удовольствие хорошо платят. Вместо мирового турне с постановкой «Пиковой дамы» – русская рулетка в подпольном заведении китайцев, уголовных авторитетов.

Молодой певец так и не понял, что петь Германна в опере и быть им наяву невозможно: божественный дар не простит измены искусству и будет потерян навсегда. Или «настоящий» Германн убьет оперного Германна. В одном из своих интервью Ю. П. Любимов рассказал прекрасную историю, как Лоуренс Оливье снимался в одном фильме с Дастином Хоффманом. «Были тяжелые съемки, Хоффман еле живой, а Лоуренс сидит спокойный, курит сигару, пьет виски со льдом. Хоффман спрашивает: “Дорогой лорд, скажите, как вы так можете? У меня совершенно нет сил, а вы свежи, каким вы секретом владеете?” – “Дорогой мой, а вы не пробовали – играть?”. Это и о русской актерской душе, о наших артистах, которые один раз сыграют, а наутро он приходит, хрипит: “Ты что, пива выпил?” – “Нет, темперамент захлестнул!” А за границей тебя просто выгонят, и будешь безработным. Тот же Лоуренс Оливье играл восемь Отелло в неделю!»[667]

Так и «настоящий» Германн: сыграл премьерный спектакль и в финальной сцене, где вместо выигрышного туза у него в руке оказывается роковая, то есть проигрышная, дама пик («Ваша дама убита!» – злорадно говорит ему банкомет), он полоснул себя по горлу острым краем разбитого стеклянного бокала – убить себя не сумел, но связки свои перерезал и голоса себя лишил навсегда.

Это и есть русская «Пиковая дама» («Дама Пик») XXI века.

IV

Две экранизации лермонтовского «Маскарада», снятые с дистанцией в сорок четыре года (1941 и 1985), по-разному интерпретировали драму центрального героя, Евгения Арбенина. В картине Сергея Герасимова, посвященной столетию гибели М. Ю. Лермонтова, с Николаем Мордвиновым в роли Арбенина[668], акцент сделан на человеческой неблагодарности, мужской страсти и женском легкомыслии, ревности и – самое главное – мести. Молодой повеса князь Звездич (Михаил Садовский), спасенный Арбениным от ужасного проигрыша, начинает волочиться за женой своего спасителя и не чувствует в том никакого неудобства. Нина Арбенина (Тамара Макарова), скрывшая от мужа, что провела полночи на бале-маскараде, том самом, куда поехал и он, попадает в неприятную историю, случайно обронив один из своих парных браслетов. Случайно же браслет находит ее подруга, баронесса Штраль (Софья Магарилл), и дарит его, как свой, князю Звездичу, в которого тайно влюблена. Князь показывает Арбенину браслет, похваляясь своей победой, и, увидев вскоре на руке Нины такой же, подозревает, что подарок получен именно от нее. Интрига закручена. Арбенин, полагая, что коварно обманут и женой, и ее любовником, начинает мстить всем и каждому. Месть по роковой ошибке – главная тема экранизации.

Иначе увидел эту историю Михаил Козаков, поставивший «Сцены из драмы “Маскарад” М. Ю. Лермонтова» и сыгравший роль Евгения Арбенина[669]. Конечно, все происходит по сценарию: бал, танцующие маски, браслет, интрига, ревность, месть. Но внимание Козакова приковано к Арбенину – профессиональному карточному игроку и шулеру, и в еще большей степени – к самой игре, к тому самому злосчастному фараону, жертвой которого стал пушкинский Германн, а часто становился и сам поэт.

Драма Лермонтова открывается ремаркой: «За столом мечут банк и понтируют». Банкомет и понтеры, зеленое сукно стола, нераспечатанные карточные колоды, мелки и цифры, колдовское очарование игры, сплетение случайностей, хоровод возможностей и везение, которое предстает как мистическая работа неких высших сил. Гофман, Бальзак, Пушкин, Лермонтов, Достоевский, Лев Толстой, Некрасов пытались проникнуть в царство случая, в заповедный мир единственного шанса, который перевернет жизнь игрока. Фараон – самая простая из азартных карточных игр, то есть игра фатальная, для которой не нужны мастерство, расчет, хладнокровие, а нужны везение, удача, счастье. Как и рулетка – колесо фортуны. С конца XVII века в фараон играла высшая европейская знать, спуская в одночасье огромные состояния. Игроки ставили на кон не только деньги, драгоценности и имущество, движимое и недвижимое; писатели-игроки ставили рукописи своих сочинений, музыканты – рояли и скрипки. Старик из рассказа Лермонтова «Штосс» поставил на кон свою единственную красавицу-дочь.

Фараон запрещали, потом разрешали, потом снова запрещали. Времена менялись, а игра оставалась, и в XIX веке правила ее были донельзя просты: один из игроков (банкомет) держит и мечет банк. Другие игроки (понтеры, или понтировщики) делают ставку («куш»). Понтеры выбирают по одной карте из своих колод и делают на нее ставку; банкомет начинает прометывать свою колоду направо и налево. Если карта понтера ляжет налево от банкомета, то выиграл понтер, если направо – то банкомет. Мысль о возможности найти твердые математические формулы для выигрыша, освободить игру от власти случая, владела игроками все то время, что существовала игра.

Арбенин когда-то был завсегдатаем и ветераном игорных заведений, но ныне легкомысленно полагает, что можно выйти из игры, забыть прошлое и зажить вне игры. «Сцены» воспроизводят те фрагменты драмы, которые относятся к игорной истории Арбенина (он называет себя «инвалидом» фараона):

Я здесь давно знаком; и часто здесь, бывало,

Смотрел с волнением немым,

Как колесо вертелось счастья.

Один был вознесен, другой раздавлен им,

Я не завидовал, но и не знал участья:

Видал я много юношей, надежд

И чувства полных, счастливых невежд

В науке жизни… пламенных душою,

Которых прежде цель была одна любовь…

Они погибли быстро предо мною,

И вот мне суждено увидеть это вновь[670].

Но оказывается, что совсем выйти из игры карточному шулеру невозможно: зловещее прошлое напомнит о себе, или напомнят о себе жертвы шулерской игры.

В «Сценах» Михаила Козакова выбраны как раз те эпизоды, которые настойчиво напоминают Арбенину о его прошлом. «Смотри во все глаза», – слышит он от одного из наблюдающих за игрой: стало быть, шулерская братия не перевелась. «Играешь?» – спрашивает Арбенина старый приятель, Афанасий Казарин, тоже опытный картежник (Армен Джигарханян). «Нет. Утих», – отвечает Арбенин. Если в картине Герасимова игроки за карточным столом показаны все сплошь как клоуны и шуты, то здесь, у Козакова, это люди серьезные, проницательные, не знающие жалости. Такие, как и сам Арбенин.

Но чтобы здесь выигрывать решиться,

Вам надо кинуть всё: родных, друзей и честь,

Вам надо испытать, ощупать беспристрастно

Свои способности и душу: по частям

Их разобрать; привыкнуть ясно

Читать на лицах чуть знакомых вам

Все побужденья мысли; – годы

Употребить на упражненье рук,

Все презирать: закон людей, закон природы.

День думать, ночь играть, от мук не знать свободы,

И чтоб никто не понял ваших мук.

Не трепетать, когда близ вас искусством равный,

Удачи каждый миг постыдный ждать конец

И не краснеть, когда вам скажут явно:

«Подлец!»[671]

«Годы употребить на упражненье рук…» – в этой строке суть шулерского навыка Арбенина, секрет его нынешнего богатства. Так что когда он садится за стол с зеленым сукном, обещав отыграться в пользу князя Звездича (Игорь Костолевский), один из игроков говорит другому:

Берегись – имей теперь глаза!..

Не по нутру мне этот Ванька-Каин,

И притузит он моего туза[672].

С «почетной» репутацией Ваньки Каина, знаменитого московского вора, удалого разбойника, легендарного героя воровских приключений, садится Арбенин играть вместо князя – и, разумеется, отыгрывается. Дошлый Казарин хорошо понимает этот характер: в душе старого игрока сидит зверь, и победить натуру невозможно.

Арбенин не скрывает от молодого и наивного князя, что проиграть он не мог: шулера («мастера») не проигрывают. В том кругу, где Арбенин свой, действуют жесткие правила. Их предельно ясно выражает Казарин, игрок и философ игры.

Что ни толкуй Волтер или Декарт –

Мир для меня – колода карт,

Жизнь – банк; рок мечет, я играю,

И правила игры я к людям применяю[673].

Арбенин-Козаков исповедует ту же философию и, как игрок с большим стажем, нечистый на руку («мастер», «мастак»), он применяет правила игры и к своей жене (Евгения Симонова), не сомневаясь в ее в измене и коварстве. Арбенин-Козаков исходит из мысли, что честных и чистых людей не бывает. И как прежде Арбенин был неумолим, безжалостно разоряя партнеров по фараону, так и теперь он неумолим, убивая подозреваемую в неверности жену. Не помогают ни ее мольбы, ни ее слезы, ни крики о помощи.

Но когда страшная ошибка вышла наружу, терпит крах не только Арбенин-шулер; терпит крах вся шулерская философия: мир – совсем не колода карт, во всяком случае не совсем колода карт; он куда сложнее и многозначнее, а жизнь – не банк; и если применять правила игры к людям, можно обдернуться. Козаков и сыграл Арбенина, который, обдернувшись, перепутал туза с пиковой дамой: был всего только карточным шулером, а стал убийцей-отравителем. Казарин, утверждая, что в нем нет ничего святого, спросит: «Вы человек иль демон?» И тот ответит: «Я? – игрок!»[674] Однако ответ был верен только до того момента, как он всыпал Нине яд в мороженое. Убив ее, он утратил даже это звание, сколь бы сомнительным оно ни было. Игрок заигрался и доигрался.

Лермонтову был всего 21 год, когда он написал «Маскарад»; Козакову – 46 лет, когда он поставил «Сцены» с Арбениным. Поэт гениально угадал, что бывших шулеров не бывает и что, перенеся в жизнь правила фараона, применяя их к близким и любимым людям, неминуемо обдернешься. Козаков, с высоты своего опыта, эту истину мастерски воплотил в кинодраму, создав подлинный шедевр.

V

Одна из первых экранизаций «Мертвых душ» была снята режиссером Михаилом Швейцером в пяти сериях (385 мин.) в жанре сатирической трагикомедии[675]. Чичиков (Александр Калягин), губернские дамы (Лидия Федосеева-Шукшина, Инна Чурикова и др.) играют Гоголя в «натуральную величину», то есть с большими преувеличениями, пародируя и окарикатуривая своих героев. И, конечно, ярче всего это проявилось в сценах, связанных с губернским балом (4-я серия): как дамы покупают себе шляпки и ткани на платья, и как они прихорашиваются, и какими тяжкими трудами горничные зашнуровывают им корсеты, и как они лихо выплясывают галоп. Стараются все: ведь прошел слух, что Павел Иванович Чичиков – миллионщик.

Но Павел Иванович легкомысленно упустил из виду, что, будучи всеобщим любимчиком, он не должен отдавать явного предпочтения ни одной из дам. И слаб человек: увидев кукольной красоты губернаторскую дочь, совсем еще девочку, только что выпущенную из института (Ирина Малышева), он неприлично обомлел, всех оставил и устремился навстречу хорошенькому ангелу. Разумеется, за такой проступок он тотчас был наказан: девица, слушая его россказни, зевала и интереса к миллионщику никакого не проявляла; прочие же дамы затаили не просто обиду, а мстительное желание расквитаться. «Есть такие вещи, которые женщины не прощают даже миллионщикам», – таков был приговор дам приятных во всех отношениях и дам просто приятных.

Разъяренные дамы, не простившие миллионщику измены, бросились бунтовать, и через полчаса город N. был решительно взбунтован. Сцены «бунта» полны ярости и мести; лица дам в нарядных шляпках искажены судорогой – предвкушением расправы над «смиренником», о котором сначала они сами распустили было слух, что он диво как хорош, а потом догадались, что он и вовсе не хорош, а даже, наоборот, совсем плох. Живым человеком, а не мертвой душой, пусть и авантюристом, мечтающим о чиновничьей синекуре при таможенном царстве с его необозримыми возможностями, предстает здесь один только Чичиков, потерпевший крушение и вынужденный бежать из города; остальные – маски, бездушные, холодные, уродливые. Истинными мертвыми душами выглядят в картине как раз те, с кем Чичиков хочет совершить сделку.

В чем разница между поэмой «Мертвые души» и одноименной экранизацией в жанре сатирической трагикомедии? В том, по-видимому, что при переводе классического сочинения Гоголя на язык кино авторам понадобились более резкие краски, сгущенные гротескные тона, пародийные и нарочито карикатурные образы. Все преувеличено, все – слишком. Сказывается общая тенденция советского времени изображать досоветское российское прошлое в самых мрачных тонах. Мрак Гоголя усиливается советскими идеологическими стереотипами о «темном царстве». Акцентируются мрачные стороны жизни, ужасы крепостничества и купечества, царской и чиновничьей власти, действуют универсальные идеологические шаблоны («салтычиха» как синоним помещичьего строя, как его собирательный образ). Кинематографу не нужно было даже угадывать, что от него ждут, когда оно берется изображать прошлое своей страны, – идеологические установки работали по умолчанию.

Впрочем, хорошо известны популярные высказывания, часто принимаемые за правду, в которых эти шаблоны и стереотипы легко и красиво опровергаются. Народную артистку СССР А. А. Яблочкину, прожившую почти столетие, однажды спросили, как она представляет себе коммунизм. Она ответила: «Прекрасная жизнь, как до революции».

Но вот артисты МХАТа в спектакле «Мертвые души», поставленном в 1932 году К. С. Станиславским и В. Г. Сахновским (инсценировка М. А. Булгакова по одноименной поэме Н. В. Гоголя), изображают совсем другую жизнь. В 1960-м Леонид Трауберг снял черно-белый фильм по этому спектаклю[676], и надо сказать, ничего «прекрасного» не обнаружил: то же утрированное безобразие, те же маски, то же клоунское поведение всех без исключения губерских чинов. Дамы на балу как-то особенно уродливы, и губернаторская дочка, которой неосмотрительно должен был увлечься Чичиков (Владимир Белокуров), тем лишь хороша, что от одного вида Ноздрева (Борис Ливанов) надолго упадет в обморок. Чичикову же испортит репутацию всеобщего любимца не столько она, сколько буян Ноздрев, который громогласно откроет секрет диковинной и непостижимой для местных обывателей негоции приезжего. Бал и грандиозный ужин на несколько десятков персон стал убедительным аргументом для окончательного разоблачения и падения Чичикова. В «черно-белой» галерее помещиков не осталось ничего белого; и если авторы знаменитой экранизации ставили своей задачей не увидеть ни в ком и ни в чем ничего человеческого, то они ее выполнили с блеском.

Остается вопрос – входило ли это и в задачу Н. В. Гоголя? Вспоминается надпись на памятнике писателю работы скульптора Н. Томского: «Великому русскому художнику слова Николаю Васильевичу Гоголю от Правительства Советского Союза».

Но, кажется, не только от советского правительства и советского кинематографа Гоголю полагались памятники, где бы писатель и его герои выглядели бы мрачнее мрачного, темнее темного. В новые времена, когда кинематограф освободился от цензуры худсоветов, министерств и ведомств, все, связанное с Гоголем, стало смотреться еще гуще и страшнее.

Осенью 2005 года телекомпания НТВ показала российский телесериал «Дело о “Мертвых душах”», снятый по мотивам сразу нескольких произведений Гоголя: «Мертвые души», «Ревизор», «Записки сумасшедшего», «Шинель», «Вий», «Нос» и др.[677]. Сценарий 8-серийной картины с подзаголовком «Фантазии по произведениям Гоголя» написал Юрий Арабов, поставил ее Павел Лунгин, обозначив синтетический жанр фильма: комедия, драма, приключения, мистика. В главных ролях снялись лучшие современные артисты – Павел Деревянко, Константин Хабенский, Сергей Гармаш, Роман Мадянов, Нина Усатова, Инга Оболдина, Виктор Вержбицкой, Даниил Спиваковский, Александр Абдулов; было много забавных, выразительных эпизодов.

Но в чем суть картины, в которой перемешаны в неравных пропорциях столь разные сочинения Гоголя? Передать дух Гоголя, свойственный его творчеству в целом? Накрепко повязать писателя не столько с мистикой, сколько с чертовщиной? Если это так, то цель была достигнута.

Анонс картины сообщает: «Молодой чиновник по имени Шиллер отправляется в город N. провести расследование. Обычное, на первый взгляд, дело оборачивается для следователя серьезным испытанием. С первых минут появления молодого человека в городе, его начинают преследовать таинственные происшествия»[678].

Шиллер Иван Афанасьевич (Павел Деревянко), выполняющий функции дознавателя, который должен найти в городе N. скрывающегося от следствия мошенника Павла Ивановича Чичикова (Константин Хабенский), очень скоро начинает вести себя как Хлестаков, чему весьма способствуют негодяйский губернатор из «Ревизора» Антон Антонович Сквозник-Дмухановский (Сергей Гармаш) и все его отвратное окружение, людишки исключительно дурные и преступные, циничные и подлые – ни одного человеческого лица. Фантасмагория, абсурд, небывальщина, мрак и сумятица, суеверия и темнота – таков климат города N. с его никогда не просыхающими лужами на всех улицах, по которым привольно прогуливаются гуси и свиньи. Царство дури, тупости и безобразий, символом которого стал вкопанный на краю самой большой городской лужи верстовой столб с указателями: «Рим, Париж, Москва, Лондон, С.-Петербург, Пекин». Косное население ежедневно этот столб откапывает, распиливает, выбрасывает на дорогу (с этого действа начинается каждая серия). Время от времени жители задаются вопросом: «Кто придумал этот город?», «Кто придумал этот народ?» Ибо народец здесь такой, что только поставят в городе какой-нибудь памятник, так они нанесут под него всякого мусора, нечисти и дряни. В городе царит продажность, злокачественное мздоимство, тотальное воровство и убеждение, что еще не родился такой человек, который бы не брал взятки. И еще одна мысль не дает покоя иным светлым головам: народ глуп, пьян и дерзок; надо заменить этот народ на любой другой.

Образ русской провинции (а не только отдельно взятого города) показан в картине как воплощение идиотизма и мерзости жизни: свиньи полощутся в городских лужах, свиные рыла восседают в кабинетах, дурь навечно поселилась в головах, так что зрелище правильнее было бы назвать «Дело о мертвых душах и живых мертвецах». «Благородное собрание» говорит о себе само: «Содомская палата». Гоголевские глупые рожи и дух «гоголианства» усилиями режиссера превращены в скопище уродов и человеческих пороков, в крысиные морды и мерзкие хари; сатира и гротеск – в фарс, стеб и бредни сумасшедших, бытовая комедийная чертовщина – в страшное дьявольское наваждение, и дьяволом выступает как раз оборотень Чичиков, скупающий мертвых душ, негодяйски меняющий облик, мимикрирующий под дознавателя Шиллера. И это уже, конечно, не мир Гоголя, это мир Лунгина.

Разумеется, «Дело о “Мертвых душах”», с его микстом из всего Гоголя, не могло обойтись без сцены губернаторского бала – и, как почти во всех случаях, эта сцена (из 6-й и 7-й серий) наполнена специфическим смыслом. На бале-маскараде «в честь поминовения почившего прокурора» (так значится в пригласительном билете) должна якобы состояться помолвка губернаторской дочери с Шиллером; ожидаются также «негры из Тамбова», танцы под оркестр и множество иных развлечений. Но на самом деле губернатор и его свита готовят западню для слишком ретивого дознавателя – арест, тюрьму и в конечном счете физическое устранение («шпок» – как об этом выражаются спецы из ближнего губернаторского круга). То есть помолвка на бале – это крючок, на который рассчитано поймать и уничтожить «жениха». Но и «жених» не так-то прост: на свою якобы помолвку он за шиворот приволакивает почтмейстера Шпекина (Роман Мадянов), обнаружив, что тот регулярно вскрывает депеши, адресованные в Петербург и подменяет их другими, лестными для местного начальства. А это уже вскрытие государственной переписки, должностное преступление.

Бал, таким образом, становится территорией криминальных разборок, а оркестр, которому велено «жарить так, как будто страшный суд идет», должен заглушать звуки потасовки. Ко всему помещик Собакевич (Александр Семчев), знающий цену властям города («губернатор – разбойник, его люди – казнокрады, и все они хуже Каина») намерен продать Шиллеру за большие деньги секрет мертвых душ, который, оказывается, не содержит никакой мистики и чертовщины, а есть чисто коммерческая тайна.

Обещанные «негры из Тамбова» не бале-маскараде у губернатора так и не появились.

VI

Одиннадцать экранизаций «Войны и мира» вместе с тридцатью двумя экранизациями «Анны Карениной» дали кинематографу в общей сложности пятьдесят четыре бальных эпизода – ведь Наташа Ростова танцевала не на одном, а на двух балах. Однако ее первый бал помнят все; о нем пишут девочки в школьных сочинениях, культурные символы и исторический контекст этого бала анализируют культурологи и историки литературы, музыкальные реалии исследуют музыковеды и музыкальные критики, спецификой танцев озабочены хореографы и балетмейстеры. Второй бал Наташи, когда год спустя она, все еще помолвленная невеста Андрея Болконского, поддается роковому соблазну и страстно отвечает на столь же страстное, но лукавое увлечение тайно женатого князя Анатоля Курагина, – этот бал обычно бывает смазан, затушеван и отодвинут на периферию киноповествования.

Три первые экранизации «Войны и мира» в российском немом короткометражном кинематографе (две чардынинских и одна протазановская) вошли в историю кинематографа благодаря актерским работам звезд немого кино – в картине 1913 года в роли Андрея Болконского снялся Иван Мозжухин, в картине 1915 года – блистали Вера Каралли и Витольд Полонский, еще одну Наташу Ростову воплотила Ольга Преображенская.

И только спустя сорок лет за толстовскую эпопею взялся Голливуд, предложив режиссеру Кингу Видору снять цветной полнометражный (208 мин.) фильм по роману Толстого, а супругам Одри Хепберн и Мелу Ферреру сыграть Наташу Ростову и Андрея Болконского[679]. Выбор актрисы на роль Наташи попал в десятку – женщина экзотической красоты, тонкого обаяния и неотразимой притягательности, Одри Хепберн «вытащила» из прелестной толстовской героини не только очевидное – яркую живость характера, романтичность, отвагу и высокое нравственное чувство. Актриса обнаружила в Наташе Ростовой безоглядную женскую страстность, готовность рискнуть и своей девичьей честью, и своим будущим, и репутацией семьи – ради мгновенного любовного увлечения.

Наташа уже почти год помолвлена с Андреем Болконским; он – после того памятного, первого в ее жизни прекрасного бала, стал ездить в дом, говорить волнующие слова. Она видит, что нравится ему и что он милый, умный, серьезный, значительный, при этом чувствует себя при нем стесненно и зажато; временами ей даже страшно: чужой человек вдруг стал ей кем-то совсем близким. Ей кажется, что, конечно же, она его любит; она честно ждет, когда пройдет этот проклятый, невыносимый год ожидания свадьбы. Ведь за этот год она может состариться, и ей будет уже не восемнадцать, а все девятнадцать, и это ужасно. К тому же жених (и это очень хорошо понимает мать Наташи, графиня Ростова (Лиа Зайдль) никак не соответствует взрывному темпераменту дочери: вместе они – лед и пламень. Мел Феррер как раз и играет такого несколько «деревянного» Андрея Болконского: Наташа огнем своих огромных черных глаз зажгла в нем что-то новое, неизведанное, этого нового хватило, чтобы признаться в любви и сделать предложение, но не хватило, чтобы невеста думала о нем днем и ночью. Тем более «деревянный» Андрей не смог стать преградой для увлечения таким пылким повесой, каким был Анатоль Курагин (Витторио Гассман).

Первый бал Наташи (как он показан в картине Кинга Видора) – это бал ее девичьего тщеславия: она была замечена, она не пропустила ни одного танца, ее приглашали лучшие кавалеры, бал имел «правильное» продолжение, то есть сватовство главного танцевального партнера. Второй бал – в доме графини Элен Безуховой (Анита Экберг), приватный, почти что интимный – это нечто совершенно другое. Наташа, во-первых, не понимает, что против нее действует своднический заговор сестры и брата Курагиных, во-вторых, она не в состоянии увидеть, что Анатоль к ней не просто внимателен, не просто не сводит глаз, а буквально преследует ее, идет за ней из комнаты в комнату, из залы в залу, что выходит далеко за рамки светского поведения. Поразительно, что этого не видят ни отец Наташи, граф Ростов (Бэрри Джонс), ни ее кузина Соня (Мэй Бритт).

Неотразимый 33-летний красавец Витторио Гассман, которого в те времена называли «немецким князем итальянского кино», выступает здесь в роли беспощадного охотника, который знает, что желанная добыча уже у него в руках, и который уверен, что сметет все преграды на своем пути. Тот факт (о котором брат и сестра Курагины отлично знают), что Ростова – помолвленная невеста и что ее жених – князь Болконский, герой Аустерлица, только усиливает азарт и преградой для Анатоля не является: будь это преграда, девушка вела бы себя иначе и близко никого бы не подпустила к себе. Курагин же, опытнейший ловелас, ясно видит, что темная, могучая страсть уже начинает овладевать маленькой графиней и что ему остается сделать последний шаг.

Второй бал Наташи Ростовой в доме графини Безуховой, где ее, невесту князя Андрея, жарко обнимает и страстно целует распутный обольститель Курагин, – этот бал разбудил ее чувственность и показал, что «деревянные» поцелуи Болконского и огневые ласки Курагина – суть разные вещи, ничего общего между собой не имеющие, и что между нею и князем Курагиным нет никаких нравственных преград.

Потому-то, отвечая на упреки высоконравственной и добродетельной кузины: «Ты видела его всего три раза… отчего он не ездит в дом», Наташа – Одри Хепберн истерически кричит, захлебываясь слезами: «Мы любим друг друга… Я жить без него не могу… Никого не люблю, кроме него… Он властелин, а я раба».

Никакого другого мужчину молодая графиня Ростова, узнавшая, как это – «быть рабой», не смогла бы назвать своим «властелином»: ни князя Андрея, даже если бы он залечил свои раны и они бы поженились, ни тем более Пьера Безухова (в картине Кинга Видора его сыграл Генри Фонда), который в конце концов станет ее мужем. Но автор романа и автор экранизации (каждый в своей манере) дали любимой героине познать это «рабское» состояние, пусть только в его начальной стадии. Кстати, в американской картине именно Пьер, которому Соня рассказала о готовящемся увозе Наташи, не допускает похитителей приблизиться к дому и к запертой на ключ девушке и перехватывает карету; именно Пьер спасает ситуацию и открывает Наташе правду о Курагине, который, как известно только узкому кругу родственников и ближайших друзей, регулярно выплачивает своей тайной польской жене компенсацию за молчание.

И стоит задуматься о трех репликах в адрес пристыженной Наташи – в американской картине они воспроизведены точно по тексту.

Первая – от Андрея Болконского, когда он, оскорбленный изменой и отказом Наташи, холодно, зло и неприязненно говорил Пьеру: «Я говорил, что падшую женщину надо простить, но я не говорил, что я могу простить. Я не могу». Потом резко закричал: «Да, опять просить ее руки, быть великодушным и тому подобное?.. Да, это очень благородно, но я не способен идти sur les brisées de monsieur (по следам этого господина)»[680].

Вторая – от толстого и неуклюжего Пьера, который приехал к Наташе с упреками в душе и «старался презирать ее»; но вдруг у него вырвалось: «Ежели бы я был не я, а красивейший, умнейший и лучший человек в мире и был бы свободен, я бы сию минуту на коленях просил руки и любви вашей»[681].

И, наконец, третья реплика, когда к тяжело раненному Андрею, жившему после измены невесты со злобой в душе и с намерением отомстить князю Курагину, едва только он найдет его, приходит Наташа и со слезами просит прощения. «Я люблю тебя больше, лучше, чем прежде, – сказал князь Андрей, поднимая рукой ее лицо так, чтобы он мог глядеть в ее глаза»[682].

Незадолго до этого князь Андрей увидел рядом с собой своего врага и соперника Курагина, раненного в бою, страдающего от боли и страха при виде своей отрезанной ноги.

Опыт страданий показал всем им, как можно и нужно прощать.

…Первая звуковая экранизация «Войны и мира» американского производства, которая имела шумный мировой успех и множество наград (три номинации на премию «Оскар», премию «Золотой глобус», две номинации на премию BAFTA и др.), сильно озадачила советских кинематографистов: почему же это главный русский роман масштабно экранизирован не на родине, а на чужбине. Задача снять добротную русскую картину по классическому роману Толстого была объявлена делом государственной важности и национального престижа. Стоит процитировать обстоятельную рецензию кинокритика об уязвленном чувстве советских зрителей, подкрепленном правительственным желанием догнать и перегнать Америку: «Ведь в области космоса, термоядерной бомбы и балета тогда это удалось, а вот добротная экранизация знаменитого на весь мир романа Льва Толстого сначала была сделана американцами при участии итальянцев. И в 1959 году лента “Война и мир” Кинга Видора с немалым успехом демонстрировалась в СССР (31,4 млн. зрителей, 2-е место среди заграничных картин – как это ни забавно, сразу же после “Колдуньи”, вольной французской версии “Олеси” Александра Куприна – и общее 10-е место по итогам года, кстати, недалеко от занявшей пятую строчку в таблице “Судьбы человека”, режиссерского дебюта Сергея Бондарчука). Так что совпали устремления постановщика и важный государственный заказ: ответить американцам более величественной киноэпопеей по сравнению с лишенной исторического фона и даже несколько камерной любовной “беллетристикой по-голливудски”, которой являлась версия Видора»[683].

Государственная задача – усилиями режиссера Сергея Бондарчука – была успешно решена; шесть лет работы, колоссальный по тем временам бюджет, лучший из возможных актерский состав – Вячеслав Тихонов, Ирина Скобцева, Анастасия Вертинская, Олег Табаков[684] – сделали свое победное дело: главный приз Московского международного кинофестиваля и «Оскар» за лучший фильм на иностранном языке (1969).

Величественной киноэпопея «Война и мир» стала не только благодаря масштабным батальным сценам и богатому историческому фону.

Масштабным было все – костюмы, парики, интерьеры, все пространство картины – от барских усадеб до крестьянских изб и охотничьих угодий. Масштабной, величественной и изумительно достоверной стала и сцена первого бала Наташи 31 декабря 1810 года – размаху этого бала не было и до сих пор, кажется, нет равных в отечественном (а может быть, и в мировом кинематографе). Огромный зал был выстроен в самом большом павильоне «Мосфильма» и роскошно декорирован под парадные залы Зимнего дворца для сезонных больших балов. Для украшений всех помещений были использованы богатейшие музейные коллекции, не менее сотни танцующих пар в парадных военных мундирах всех родов войск и в роскошных дамских бальных платьях двигались в торжественном полонезе, потом в вальсе, потом в мазурке, галопе, польке.

Молоденькая дебютантка из балетного училища Людмила Савельева, которую с великим трудом утвердили на роль Наташи Ростовой, должна была не просто почувствовать себя героиней Толстого, но и соперничать с Одри Хепберн в решающих сценах. Но – российскому зрителю трудно было не оценить, как достоверно сыграла актриса страх потеряться на грандиозном бале, трудно было не увидеть неподдельную муку ее глаз, пока не случилось счастье и она не затанцевала; трудно было не заметить мгновенного преображения испуганного выражения ее лица в радостное ликование.

Вячеславу Тихонову, сыгравшему князя Андрея, сильно соперничать с Мелом Феррером, кажется, не пришлось: он выказал почти ту же деревянную сдержанность, что и американский артист. Тихонов играет еще более скованного князя Андрея, сознающего свою взрослость и серьезность, так что слова Наташи: «Я умру, дожидаясь года» – не находят в нем никакого отклика. Покровительственный тон, назидательность, уместная разве что при общении с детьми, и эта многократно прозвучавшая мольба Наташи «Не уезжайте» вслед карете, увозящей жениха, не оставляют никаких иллюзий насчет будущего этой пары, которая вовсе не пара. Фильм, опережая события, ясно дает понять, что Наташа, которая боится и за него, и за себя, боится не зря.

Сильно не дотянул до амплуа рокового соблазнителя и Василий Лановой в роли Анатоля Курагина: ни по части мужского негодяйства, ни по искусству обольщения сравниться с Витторио Гассманом у артиста не получилось. Он, конечно, как и положено по сценарию, бросается завоевывать Наташу в доме своей сестры и танцуя с молодой графиней, не сдерживается – обнимает ее, целует, завлекает.

Второй бал показан очень камерно, как сугубо интимная сцена; звучит только музыка, но не слышно слов, произносимых танцующими, их губы движутся беззвучно, доносятся только отрывистые реплики князя Курагина: «Я не могу к вам ездить… но неужели я никогда не увижу вас… одно слово… участь решена».

Позже Пьер гневно скажет своему шурину: «Забавляйтесь с женщинами, подобными моей супруге, – с этими вы в своем праве, они знают, чего вы хотите от них. Они вооружены против вас тем же опытом разврата; но обещать девушке жениться на ней… обмануть, украсть… Как вы не понимаете, что это так же подло, как прибить старика или ребенка!»[685]. Но подобный опыт не ощущается в игре актера; он выглядит влюбленным, романтичным, увлеченным Казановой и совсем не соответствует отзыву Пьера о семействе Курагиных – «подлая бессердечная порода». Не подлый и не бессердечный. Так что когда после неудавшегося похищения Наташа-Савельева, столь же истерически, как и ее предшественница Одри Хепберн, защищает обольстителя, у нее есть больше оснований выкрикивать: «Мы любим друг друга… Ты не знаешь, что такое любовь… Я не могу без него… Он лучше всех вас».

Второй бал Наташи, где ее соблазняет более чувственный и более дерзкий кавалер, нежели холодноватый и строгий, сдержанный жених, открывает в ней другого человека – женщину, способную на безрассудство и самозабвенный, отчаянный риск. Впрочем, режиссер, как мог, завуалировал в картине столь «неправильные» и «стыдные» качества Наташи Ростовой – они выбивались из хрестоматийного, школьного образа. Однако у Наташи и в романе, и в фильме хватает духа в самый тяжелый момент своей жизни ответить другу семьи (тайно влюбленному в нее) на мучительный вопрос: «Я бы желал знать, любили ли вы… – Пьер не знал, как назвать Анатоля, и покраснел при мысли о нем, – любили ли вы этого дурного человека?» «Не называйте его дурным, – сказала Наташа. – Но я ничего, ничего не знаю… – Она опять заплакала»[686].

Она не стыдилась своей страсти. Она лишь горевала, что причинила зло князю Андрею.

Обе экранизации – и американская, и советская – стали вполне классическими, их даже называют эталонными: благодаря, скорее всего, обеим Наташам. Но вот прошло полвека после картины Сергея Бондарчука и шестьдесят лет после фильма Кинга Видора, и в 2016 году на канале BBC появилась новая экранизация – британский драматический мини-сериал (шесть часовых серий) «War and Peace» режиссера Тома Харпера по сценарию Эндрю Девиса[687].

Любопытно, что вместе с дублированием фильма на русский язык был переведен и британский анонс, который мало вяжется с аннотациями романа в любом из русских изданий: «Широко известный роман Льва Николаевича Толстого “Война и мир” не раз был экранизирован. Вот теперь очередь дошла и до англичан. 1805 год. Россия. Сериал охватывает жизнь нескольких аристократических семей. Сюжет телесериала мало чем отличается от книги. Здесь также три основных героя. Андрей Болконский – хороший воин, взгляды на жизнь этого человека очень перспективные, Пьер Безухов – светский человек, любящий развлечения и веселье, азартные игры и не против выпить. И Наташа Ростова, которая на тот момент интересовалась только своим первым балом. Эти три человека образуют тот любовный треугольник, который будет в центре внимания на протяжении всего телесериала»[688].

Хочется вступиться за мини-сериал – он богаче и содержательнее, чем этот его анонс. Наташу (Лили Джеймс) интересуют не только балы, Пьера (Пол Дано) занимает не только разгульное веселье, князя Андрея (Джеймс Нортон) – не только воинская доблесть. В целом, как и многие другие экранизации BBC, картина снята добросовестно, с большим уважением к автору русского романа. Но следует, очевидно, оспорить один из тезисов анонса о любовном треугольнике – треугольник (Наташа, Пьер и Андрей) далеко не очевиден: скорее, подспуден, неявен; в фильме, как и в романе, фигурируют другие «короткие» треугольники: Николай Ростов – Соня – Долохов, Николай Ростов – Соня – Мария Болконская, Пьер – Элен – Долохов, Анатоль Курагин – Мария Болконская – ее французская компаньонка, m-lle Bourienne.

Главный же треугольник – Наташа Ростова – Андрей Болконский – Анатоль Курагин возникает во время второго бала Наташи. Первый же длился так недолго, его мимолетность переплелась в картине с мимолетностью ухаживания вдового князя Андрея за молодой графиней Ростовой и его коротким жениховством. К моменту сватовства Болконского прояснился характер князя Андрея, который был негодным супругом, ибо, женившись на хорошенькой светской женщине, быстро охладел, был неласков, строг, даже суров с ней, скучал в ее присутствии и тяготился своим женатым положением. «Никогда, никогда не женись, мой друг, – говорит от холостому Пьеру, – вот тебе мой совет, не женись до тех пор, пока ты не скажешь себе, что ты сделал все, что мог, и до тех пор, пока ты не перестанешь любить ту женщину, какую ты выбрал, пока ты не увидишь ее ясно, а то ты ошибешься жестоко и непоправимо. Женись стариком, никуда не годным… А то пропадет все, что в тебе есть хорошего и высокого. Все истратится по мелочам… Боже мой, чего бы я не дал теперь, чтобы не быть женатым!»[689]

Князь Андрей боится новых отношений, то есть боится сделать «еще одну бедняжку несчастной». Он ощущает, что своей первой женитьбой весь исчерпан до дна, что у него не осталось больше души. Картина ставит неожиданный вопрос – а не ждет ли и Наташу Ростову судьба «еще одной бедняжки»?

Второй бал Наташи в доме графини Безуховой (непутевой жены Пьера (Таппенс Мидлтон), отвечает на этот вопрос. Собственно, это был даже и не совсем бал: домашняя вечеринка для людей большого света, с выступлением актрисы, декламировавшей стихи, с танцами в соседней зале и с вызывающе распутным князем Анатолем Курагиным (Каллум Тёрнер), который не сводит глаз с графини Ростовой, настойчиво волочится за ней, касается ее рук, локтей, потом танцует с ней, говорит невозможные слова («Я достучусь до вас… мы должны быть вместе… быть любимым вами или умереть»), потом, как охотник дичь, загоняет ее в тесную гардеробную, где целует и обнимает без помех. Как накануне к m-lle Bourienne в доме Болконских, Анатоль и к Наташе воспылал тем страстным, зверским чувством, которое побуждало его к самым грубым и смелым поступкам.

После скупого на ласки и слова любви князя Андрея любовное объяснение повесы Курагина больше было похоже на штурм крепости; к тому же Анатоль все «нет» графини Ростовой привычно воспринимал как безусловное «да», тем более, что через пять минут разговора с ним Наташа «чувствовала себя страшно близкой к этому человеку». И это «да» Наташи было тем более искренним, что накануне визита к графине Безуховой невеста Болконского в сердцах говорила своей матери о женихе: «Скоро я забуду, как он выглядит». Да и в семье Ростовых поговаривали, что не стоило им допускать помолвки с этим «холодным мужчиной»: «Завоевал ее сердце, а потом бросил на год. Словно сам хотел, чтобы эта помолвка была расторгнута».

Грубый, брутальный напор Курагина (поразительно, насколько Анатоль-Тёрнер здесь некрасив, почти что уродлив) возымел действие: Наташа потеряла голову. «С ним я теряю волю и на все готова, – признается она Соне. – Я даже хочу погубить себя, и чем раньше, тем лучше». А когда побег будет сорван, она злобно выкрикнет в лицо Пьеру: «Я поеду за ним, где бы он ни был!»

История увлечения Наташи князем Курагиным («второй бал»), ее страстное желание быть им похищенной растянута в британской картине почти на целую серию (4-ю); и эта темная история куда больше раскрывает импульсивную, взрывную натуру героини, чем благопристойные сюжеты с князем Андреем Болконским и графом Пьером Безуховым.

Вообще в британской картине куда больше откровенных эротических эпизодов, чем в прежних экранизациях. Всё, о чем в романе Толстого говорится намеком или полунамеком, «шепотом или полушепотом», здесь с избытком иллюстрируется постельными сценами – графини Элен с Пьером, Элен с демоническим соблазнителем Федором Долоховым (Том Бёрк) и даже Элен с Анатолем (фильм не сомневается в наличии инцеста между братом и сестрой). Авторы картины полагали, видимо, что Толстой просто забыл подробно описать пикантные подробности амурных похождений брата и сестры Курагиных, и решили восполнить пробел, а актеры, как они сами признавались, читали не роман, а сценарий.

Но «излишества» британской картины с лихвой окупаются яркими и трогательными сценами прощений – кажется, все прощают всех и за все. Два бала Наташи Ростовой объединяются в один грустный праздник, с тяжелыми утратами и воспоминаниями. Князь Андрей, прежде гонявшийся за Курагиным по всей армии, чтобы вызвать его на дуэль и убить, после Бородинского сражения видит его рядом с собой в лазарете, таким же изувеченным, как и он сам, несчастным и жалким. Он протягивает умирающему товарищу руку – война и общее горе примирили соперников. Так и не оправившись от своих ран, князь Андрей говорит Наташе, которая ухаживает за ним, что любит ее больше и лучше, чем прежде. «Я ошибался. Это ты должна простить меня». Долохов спасает из французского плена Пьера, и бывшие дуэльные соперники обнимают друг друга, как самые близкие люди. Пьер великодушно прощает князю Василию Курагину, потерявшему сына и дочь, все его коварные интриги.

Страна оправляется от ран, нанесенных Наполеоновским нашествием; семьи, похоронив и оплакав погибших родных, возрождаются к новой жизни. Британский сериал полон уважения и сочувствия к израненной войной России. Москве, сгоревшей в пожаре, не до балов, но она строится и рано или поздно расправит крылья.

VII

Роман И. С. Тургенева «Отцы и дети», прочитанный не столько как столкновение мировоззрений – либеральных, консервативных и революционно-демократических, сколько как печальная история о несчастной и обреченной любви бедняка и нигилиста Евгения Базарова к богатой барыне и красавице Анне Одинцовой, имела свою отправную точку – бал у губернатора. (Впрочем, в романе упоминается и еще одна бальная история, отравившая жизнь ее герою, Павлу Петровичу Кирсанову, который встретил на бале в Петербурге некую странную княгиню, протанцевал с ней мазурку, влюбился в нее страстно, одержал легкую победу, которая, однако, не сулила ничего хорошего и оставила его навсегда одиноким и с разбитым сердцем.)

Базаров, как это ни странно, парадоксально повторяет тяжелый любовный опыт своего идейного оппонента. Успев до поездки в губернский город исчерпывающе обозначить свои принципы и свой нрав – развязного студента-медика с небрежными манерами, убежденного материалиста, обличителя и отрицателя, не признающего никаких авторитетов, считавшего Пушкина и Рафаэля ничтожной ерундой («порядочный химик в двадцать раз полезнее всякого поэта»), отвергающего красоту, Базаров видит на бале молодую даму, «на остальных баб не похожую». Наблюдая за танцующими, он глаз не сводит с Одинцовой, о которой пока только и может сказать, что она «ой-ой-ой», имея в виду ее плечи, ибо таких он «не видывал давно». Молодцеватый цинизм, который на первых порах владел Базаровым, пытавшимся понять, «к какому разряду млекопитающих принадлежит сия особа», скоро сменяется то смущением, то преувеличенной развязностью. «Богатое тело, – поначалу аттестует Одинцову Базаров, – хоть сейчас в анатомический театр»[690]; но не прошло и двух недель, проведенных у нее в имении, как циническое настроение терпит сокрушительное поражение. Он не хочет больше говорить об Одинцовой с Аркадием, не бранит ее «аристократические замашки»; он видит в ней женщину, которой не удалось полюбить, и вынужден разглядеть и ее холодную красоту, и то, как она «добивается» его, вызывая на откровенный разговор и на признание.

Чувство, внушенное ему Одинцовой, мучило и бесило его; он готов был покрыть свое чувство презрительным хохотом и циническою бранью. «Базаров был великий охотник до женщин и до женской красоты, но любовь в смысле идеальном, или, как он выражался, романтическом, называл белибердой, непростительною дурью, считал рыцарские чувства чем-то вроде уродства или болезни… “Нравится тебе женщина, – говаривал он, – старайся добиться толку; а нельзя – ну, не надо, отвернись – земля не клином сошлась”. Одинцова ему нравилась: распространенные слухи о ней, свобода и независимость ее мыслей, ее несомненное расположение к нему – все, казалось, говорило в его пользу; но он скоро понял, что с ней не “добьешься толку”, а отвернуться от нее он, к изумлению своему, не имел сил. Кровь его загоралась, как только он вспоминал о ней; он легко сладил бы с своею кровью, но что-то другое в него вселилось, чего он никак не допускал, над чем всегда трунил, что возмущало всю его гордость. В разговорах с Анной Сергеевной он еще больше прежнего высказывал свое равнодушное презрение ко всему романтическому; а оставшись наедине, он с негодованием сознавал романтика в самом себе»[691].

И он не удержался: «Так знайте же, что я люблю вас, глупо, безумно… Вот чего вы добились»[692]. Тяжелая и сильная страсть, похожая на злобу, билась в нем, но Одинцова, протянув ему руки и дав заключить себя в крепчайшие объятия, все же высвободилась и сказала испуганно, что он ее не так понял…

Она выбрала спокойствие, бездны страсти ее пугали. Оба решили, что вспышка была всего лишь одним любопытством, которое очень скоро выдохлось. Бал закончился ничем. Но только умирая, Базаров, забыв о своем нигилизме, захотел попрощаться с Одинцовой и призвал ее к себе. «Ну, что ж мне вам сказать… я любил вас! Это и прежде не имело никакого смысла, а теперь подавно. Любовь – форма, а моя собственная форма уже разлагается. Скажу я лучше, что – какая вы славная! И теперь вот вы стоите, такая красивая…»[693]

Историю о тщете нигилизма перед лицом любви и смерти не мог не полюбить кинематограф. Три отечественных экранизации по-разному рассказывают эту историю. Драма «Отцы и дети» режиссеров Адольфа Беркунгера и Натальи Рашевский, снятая в 1958 году на киностудии «Ленфильм» продолжительностью 100 минут[694], трактовала о столкновении поколений и взглядов. Анонс предлагал картину о социально-политическом конфликте двух мировоззрений, о взаимоотношениях младшего и старшего поколений, о вечной борьбе старого и нового, об истинных и ложных ценностях, о созидании и разрушении, о человеческой силе и слабости, о дружбе, любви и одиночестве… «Что может быть острее и трагичнее, чем конфликт самых близких друг другу людей, искренне любящих друг друга? Но, увы, такой конфликт неизбежен всякий раз, когда сталкиваются интересы двух поколений»[695].

Анонс был честен со зрителями. Ни потрясения красотой, ни перемены убеждений нигилиста Базарова (Виктор Авдюшко), ни вспыхнувшей любви его к молодой барыне Одинцовой (Алла Ларионова) в картине не случилось. Она построена как будто бы по сокращенной программе, с опорой на самые острые точки споров, без оттенков и скидок. Базарову, крайне резкому, колючему, ожесточенному молодому человеку, важно не столько ответное чувство холодной и несколько фальшивой красавицы Анны Сергеевны, которая дорожит только своим спокойствием. Базаров пуще всего боится растерять свой революционный пыл, свой обличительный пафос, смягчиться под ласковыми взглядами бездельной барыни, которая ведь никогда не сможет разделить с ним его убеждения. Любовь, нежность, желание счастья рушатся под давящей силой нигилизма. «Мы драться хотим», – самоуверенно говорит Базаров Аркадию (Эдуард Марцевич); фильм показывает такого Базарова, который «драку» не променяет ни на какую любовь, тем более на иллюзию любви. Бальный эпизод, как и вспыхнувший на бале интерес к незаурядной женщине, остаются для него досадной помехой. Так же, как автор романа «заставил» Базарова сойти с дистанции, так и фильм «заставляет» Базарова-Авдюшко повиноваться сценарию. Всем своим видом герой противится предписанной влюбленности в женщину из разряда «ой-ой-ой», но когда любовь не получилась, он с облегчением стряхивает с себя навязанную ему роль.

Четырехсерийная драма Вячеслава Никифорова «Отцы и дети» (1983)[696] намного обстоятельнее и мягче: сериальный формат дал режиссеру и актерам больше пространства для подробностей и красок.

Картина не ставила своей целью показать Базарова несгибаемым революционером: здесь нигилист (Владимир Богин) куда искренней влюбляется, куда сильнее переживает свою любовную неудачу, да и Одинцова (Наталья Данилова) не столь кукольна, не столь театральна, как Ларионова; когда она провоцирует Базарова, заглядываясь на него и на бале, и у себя в имении, она более искренна и человечна, без жеманства и лукавого стремления покорить брутального нигилиста. Бал у губернатора и все, что последовало за ним, смогли все же поколебать железные правила нигилиста, обнаружив в его душе и в его поведении сильнейший элемент романтизма.

Последние по времени «Отцы и дети» (2008) режиссера Авдотьи Смирновой и сценариста Александра Адабашьяна[697] радикально пересмотрели концепцию романа – для них это поэма о несостоявшемся счастье, о несбывшейся любви, а не о нигилизме и конфликте поколений. «Я очень люблю этот роман, – признавалась А. Смирнова, – и очень часто его перечитываю, всю свою жизнь. И очень его люблю. Я считаю, что у этого романа очень несчастливая судьба. Этот роман, может быть, самый непрочитанный роман в русской классике. С того момента, как он вышел и вокруг него начались споры и скандалы, которые, собственно, привели Тургенева в эмиграцию, этот роман был прочитан и понят как идеологический. А этот роман вообще-то антиидеологический; это роман про то, что любая идеология перед лицом живой жизни и ее высшего проявления – любви – терпит фиаско. Это роман о любви. Просто ему очень не повезло. И в XIX веке его мало кто понял. Хотя умные люди прекрасно все поняли: Чехов обожал этот роман»[698].

Сценарист был солидарен с режиссером: «Впечатления, оставшиеся от прочтения его [романа] в юности, – никакого очарования. Перечитав сейчас, был поражен. В нем как минимум четыре потрясающие любовные истории!»[699]

И в самом деле, нигилист Базаров (Александр Устюгов), высокий, статный, красивый молодой человек, конечно, как и положено ему по тексту, бравирует своими радикальными сентенциями, пугая и раздражая окружающих. Но достаточно увидеть кадр, где он столбенеет при виде Одинцовой (Наталья Рогожкина), едва заметив ее входящей в бальную залу, как загораются его глаза, как вспыхивает лицо, озаряясь совсем не нигилистическим скепсисом, становится понятно, насколько это живой и чувствующий женскую красоту человек – человек, способный и готовый влюбиться в барыню, про которую еще ничего не знает, вопреки своим идейным принципам и установкам.

Губернский бал вполне средней руки, в скромной зале, без особого шика, только тем и запоминается в картине, что зритель видит, как вспыхивает интерес молодого мужчины к молодой женщине – такой интерес, когда всё остальное кажется лишним, ненужным – и споры о женском вопросе, и презрение к идеологически чуждым собеседникам. Фильм показывает преображение Базарова, готового жертвовать своим нигилизмом ради любви – но окажется, что страстно любимая им женщина ничем жертвовать не готова, хотя полюбить вообще-то очень хотела бы. Счастье, может быть, и было возможно, близко, но суть в том, что каждый из них понимает счастье различно. Счастливы в картине Аркадий и Катя, Николай Петрович и Фенечка – которые позволили себе любить безоглядно и быть любимыми. А для Базарова встреча с прекрасной дамой на бале и прогулки с ней в ее имении остались единственным светлым лучом его недолгой жизни. Правда, судя по тому, как прощалась Одинцова с умирающим нигилистом, как отдавала ему свой перстень с сияющим голубым камнем, все еще могло случиться, останься он жив.

Из всех экранизаций «Отцов и детей» картина А. Смирновой самая лиричная, самая светлая – несмотря на то, что умирает Базаров, уезжает на чужбину доживать свои дни Павел Петрович Кирсанов (Андрей Смирнов), такой же инвалид любви, как и Базаров, осиротели отец и мать Базарова, пребывает в одиночестве Одинцова.

Вообще в картине, как и в романе, много одиноких, обездоленных людей. Но почему-то ни одна экранизация не воспользовалась финалом романа с двумя свадьбами, где было несколько строк и о судьбе Одинцовой. «Анна Сергеевна недавно вышла замуж, не по любви, но по убеждению, за одного из будущих русских деятелей, человека очень умного, законника, с крепким практическим смыслом, твердою волей и замечательным даром слова, – человека еще молодого, доброго и холодного как лед. Они живут в большом ладу друг с другом и доживутся, пожалуй, до счастья… пожалуй, до любви»[700].

Картина 2008 года и то, с каким смыслом она сделана, вполне могла бы поставить на место русского деятеля, женившегося на Одинцовой, Евгения Базарова.

* * *

Бал – в столичных дворцах, губернских залах или частных усадьбах – всегда был местом встречи героев русской литературы, в жизни которых могли поместиться любовь и счастье. Но почти всем им жестоко не везло ни в любви, ни в счастье. Кинематограф, как правило, беспощадно усугублял это невезение. Несбывшееся счастье, как и безответная любовь, стали постоянной рифмой бальных историй, не говоря уже о таких экстремальных случаях, как «Бал гувернанток» в «Бесах» или «Бал у Сатаны» в «Мастере и Маргарите». Кинематограф, за редким исключением, ожесточает историю примерно так же, как опера ужесточает прозаический текст. Так, в повести А. С. Пушкина «Пиковая дама» судьба воспитанницы Лизаветы Ивановны складывается благополучно – после смерти старой графини она выходит замуж за «очень любезного молодого человека; он где-то служит и имеет порядочное состояние: он сын бывшего управителя у старой графини. У Лизаветы Ивановны воспитывается бедная родственница»[701].

А в одноименной опере по либретто М. И. Чайковского Лизавета Ивановна, обманутая Германном, бросается в реку и топится, а сам Германн не сходит с ума, а, находясь все же в здравом уме и сильном огорчении, закалывается кинжалом. Для оперного спектакля и для фильма-оперы одной смерти оказалось мало – понадобилось еще и два самоубийства. Иначе – что же это за несчастная любовь и пагубная страсть без суицида?

Так и кинематограф. Он ожидаемо сгущает краски, увеличивает смертность, визиализирует жестокость, проливает реки крови. Он не оставляет шанса на выживание страдающим персонажам, он – за казнь, даже там, где можно было бы обойтись банальной дракой. Так, в экранизациях «Бесов» «кадриль литературы» на бале гувернанток обычно много уродливее, чем даже она описана в романе. Ожившие мертвецы на бале у Сатаны во фраках, со страшными набеленными лицами, обнаженные дамы с оскаленными ртами, испуганная несчастная Маргарита, опутанная железными цепями на голом теле, из рук и ног которой капает кровь, а кот Бегемот подтирает кровяные следы тряпкой; барон Майгель, шпион-наушник, которого расстреливают в упор и выпускают кровь прямо в чашу, в мгновение ока превращенную из отрезанной головы Берлиоза; рассыпающиеся в прах стены и фигуры – зрелище сериала в постановке Владимира Бортко не слабое.

А в экранизации «Мастера и Маргариты» Юрия Кары (1994)[702] вместе с ожившими скелетами – негодяями и убийцами былых времен – на бал Сатаны являются Ленин, Сталин и Гитлер в качестве специально приглашенных гостей, и вместе с остальными ожившими мертвецами по окончании бала они тоже рассыпаются в прах. В булгаковском тексте этого, разумеется, не было и быть не могло – тем более, что двое из спецгостей были во время написания романа еще живы, а впереди была Вторая мировая война.

Таким образом, фильм радикально дополняет и актуализирует бальную историю, сопровождая впечатляющее зрелище с фейерверками и множеством обнаженных фигур гипнотической музыкой – «Болеро» Мориса Равеля звучит здесь точно в рифму сатанинскому празднику. Бал решительно расправляется с теми историческими персонажами, которых однозначно считает злодеями и с которыми современный мир продолжает вести амбивалентную политическую дискуссию.

«Великий бал у Сатаны» в «Мастере и Маргарите» и «Бал гувернанток» в «Бесах», как и киноверсии обоих романов, подводят итог бальных коллизий русской литературы, поскольку являются трагической развязкой этих произведений – в отличие от пушкинско-толстов-ских романов, где со встречи героев на балах все только начинается.

Вклейка

Постер фильма Н. Михалкова «Солнечный удар». 2014

Постер фильма В. Глаголевой «Две женщины». 2014

Кадр из фильма Р. Файнса «Кориолан». 2012

Кадр из фильма Л. Висконти «Белые ночи». Мария Шелл и Марчелло Мастрояни. 1957

Бенедикт Камбербетч в британском сериале «Шерлок». 2009–2017

Постер фильма Р. Айоади «Двойник». 2013

Постер фильма Ю. Кары «Гамлет. XXI век». 2010

Данила Козловский в роли Владимира Дубровского в фильма «Дубровский». 2019.

Кадр из фильма Р. Шаляпина «Бесы». 2014

Софи Марсо и Анджей Жулавски, авторы картины «Шальная любовь». 1985

Король немого кино Иван Мозжухин

Иван Мозжухин в роли отца Сергия

Кадр из фильма Я. Протазанова «Отец Сергий». 1918

Кадр из фильма Я. Протазанова «Отец Сергий». 1918

Кадр из фильма Я. Протазанова «Уход великого старца». 1912

Кадр из фильма Я. Протазанова «Уход великого старца». 1912

Жанна Делвэйр в фильме «Анна Каренина». 1912

Мария Германова в фильме «Анна Каренина». 1914

Грета Гарбо в фильме «Любовь». 1927

Вивьен Ли в фильме «Анна Каренина». 1948

Кадр из фильма «Анна Каренина». Клер Блум и Шон Коннори. 1961 г.

Кадр из фильма «Анна Каренина». Жаклин Биссет и Кристофер Рив. 1985 г.

Шон Бин в роли Вронского в картине «Анна Каренина». 1997 г.

Кадр из фильма «Анна Каренина». Софи Марсо и Шон Бин. 1997 г.

Кадр из фильма «Анна Каренина». Кира Найтли и Аарон Тейлор-Джонсон. 2012 г.

Афиша французского фильма «Преступление и наказание». 1935 г.

Кадр из фильма Жоржа Лампена «Преступление и наказание». 1956. Робер Оссейн и Марина Влади

Кадр из фильма Жоржа Лампена «Преступление и наказание». 1956. Робер Оссейн и и Жан Габен

Афиша советского фильма «Преступление и наказание». 1969 г.

Афиша американского фильма «Преступление и наказание». 1998 г.

Афиша британского фильма «Преступление и наказание». 2002 г.

Постер телесериала «В круге первом». 2006

Заключение

Вряд ли приверженцы литературной классики, хоть русской, хоть зарубежной, кем бы они ни были – простыми читателями или маститыми критиками – вправе предъявлять ультиматум кинематографу, который дерзнул (посягнул) на святая святых – классический роман или классический рассказ. В конце концов кинематографисты, занимающиеся экранизациями, это тоже читатели, притом читатели-переводчики, которые, прочитав текст, попытались понять художественное произведение и перевести его на свой язык – язык кино.

Когда приверженец классики вступает в полемику с кинематографистом, речь идет вовсе не о запретах на интерпретацию, а только о ее возможных границах. При этом всегда может возникнуть встречный вопрос – кто те «пограничники», которые берут на себя смелость судить о границах, воздвигать и передвигать их.

Проблема эта родилась вместе с кинематографом и, пока он существует, как существуют театр, опера, балет, телевидение, замахивающиеся на собственные интерпретации литературного сюжета классического образца, эта проблема, никуда не денется: уместно допустить, что она будет существовать всегда.

В современной культуре есть две точки зрения на экранизации (адаптации) литературного первоисточника – литературоцентричная и интерпретационная. Они сосуществуют – иногда мирно, иногда скандально.

Согласно первой позиции – приоритетно художественное произведение, так что равнение в экранизации именно на него, ибо стремление как можно полнее, точнее, адекватнее «перевести» его на язык кино как будто оправдывает само намерение.

Согласно второй – всегда возможно оторваться от первоисточника, ибо, во-первых, его совсем не нужно идеализировать, а во-вторых, надо рисковать, не боясь прочесть исходный текст согласно собственному разумению. В-третьих, его можно рассматривать только как повод, как импульс для создания экранного произведения.

Вряд ли можно говорить о том, что приверженность той или иной позиции – залог успеха картины. Неудача в равной степени может постичь и буквалистский кинопроект, и произвольный, так что рецепты и гарантии тут неуместны.

Но есть еще и сторона зрителей – в конце концов кино снимается для них, они главные его потребители и ценители. Что ждут от экранизаций они? Какие критерии применяют при оценке киноадаптаций?

Те сотни картин и зрительских восприятий, которые проанализированы в этой книге, отчетливо показывают и систему ожиданий, и приоритеты большей части во всяком случае российской аудитории. Зритель хочет достоверности и подлинности. Он бывает сильно взволнован в связи с потерями, которые несут экранизации в сопоставлении с литературным источником. Зритель придирчив по отношению к режиссерской и актерской отсебятине. Крайне ревниво относясь к зарубежным экранизациям отечественной классики, зрители куда более терпимы к отечественным экранизациям зарубежной классики.

Ревность к своей классике проявляется, как правило, в требовании неукоснительного соблюдения точности в содержании и форме произведения: не прощаются отклонения в сюжете и фабуле, во внешности персонажей, в костюмах, декорациях, музыкальном оформлении. «Не похоже на оригинал» – основной критерий зрительской критики.

Тем не менее зрители с более широким взглядом, без буквалистских представлений об экранизациях, все же способны оценить искренность и увлеченность артистов, а также намерение режиссера осовременить картину, переместить ее в другое время и в другое место. Зрителю важно понять, для чего это сделано: ради эгоистического самовыражения авторов фильма, ради моды на осовременивание, или все же ради поиска и углубления смыслов.

Фильмы и сериалы, экранизации и адаптации, поставленные по произведениям русской классической литературы, и бурная, заинтересованная, ревнивая реакция на них совокупной кинематографической и телевизионной аудитории подтвердили, что наша культура располагает стратегическим резервом, способным выжить в эпоху глобализации с ее нивелирующими тенденциями и постмодернистской эстетикой: русской художественной словесностью.

Прошли войны, революции, и еще войны, и еще революции, но нынешнее время вновь упрямо повторяет: наша вера – русское слово, наш царь – русский язык, наше отечество – русская литература. Быть может, кинематограф и телевидение когда-нибудь научатся относиться к этой вере, к этому царю и к этому отечеству с должным почтением, трепетом и любовью.

Примечания

1

Коган П. С. Опыт литературной фильмы (по поводу «Коллежского регистратора») // Советское кино. 1925. № 6. С. 12–15. Курсив мой. – Л.С.

2

См., напр., зрительское обсуждение фильма на форуме «КиноПоиск» // [Электронный ресурс]. URL: http://www.kinopoisk.ru/film/586308/ (дата обращения 10.05.2015).

3

См., напр.: Быков Д. «Левиафан» как яблоко раздора в России. Почему претендент на «Оскара» подвергается обструкции на родине? // [Электронный ресурс]. URL: http://kinote.info/articles/14498-leviafan-kak-yabloko-razdora-v-rossii (дата обращения 15.05.2015).

4

Белинский В. Г. Ответ «Москвитянину» // Современник. 1847. Т. VI. № 11. Отд. III. С. 29–75.

5

См.: Новости киномира, афиши кинотеатров, интервью, фоторепортажи, трейлеры. Обзоры фильмов, рецензии пользователей, графики кинопремьер, рейтинги ожиданий // [Электронный ресурс]. URL: http://www.kinopoisk.ru/ (дата обращения 07.05.2015).

6

См.: Профессия Кинокритик и не только // [Электронный ресурс]. URL: http://www.ljpoisk.ru/archive/2877116.html (дата обращения 10.05.2015).

7

Там же.

8

Там же.

9

Там же.

10

Там же.

11

Киновед. Описание профессии // [Электронный ресурс]. URL: http://www.ucheba.ru/prof/1334 (дата обращения 04.05.2015).

12

«Правда 24»: Никита Михалков рассказал о фильме «Солнечный удар» // [Электронный ресурс]. URL: http://www.m24.ru/videos/65913?attempt=1 (дата обращения 10.05.2015). Курсив мой. – Л.С.

13

Там же.

14

См., напр.: Иванов А. Топила ли бабушка Сергея Удальцова Землячка баржи с пленными белыми офицерами? // [Электронный ресурс]. URL: http://www.diary.ru/~redcub/p200856690.htm (дата обращения 10.05.2015).

15

Бунин И. А. Солнечный удар // [Электронный ресурс]. URL: http://royallib.com/read/bunin_ivan/solnechniy_udar.html#0 (дата обращения 10.05.2015).

16

См: «Правда 24»: Никита Михалков рассказал о фильме «Солнечный удар» // [Электронный ресурс]. URL: http://www.m24.ru/videos/65913?attempt=1 (дата обращения 10.05.2015). Курсив мой. – Л.С.

17

См., напр., одно из многих зрительских высказываний: «Кстати, не удается Михалкову передать и бунинскую любовь, нет этого “солнечного удара”, “затмения”, нашедшего на героев. Была ли страсть, влюбленность? По фильму создается впечатление, что поручик переспал с девушкой по ее молчаливому согласию, не перемолвившись с ней практически ни единым словом. Это выглядит настолько странно и неестественно и оставляет только непонятное, неприятное впечатление…» (Дешвуд А. Распыляясь по мелочам, не сумели сконцентрироваться на главном… // [Электронный ресурс]. URL: http://www.kinopoisk.ru/film/586308/ (дата обращения 10.05.2015).

18

См.: Все рецензии зрителей от КиноПоиска на «Солнечный удар» // [Электронный ресурс]. URL: http://pirateplayer.com/reviews/F1CSpNcUJPf (дата обращения 10.05.2015).

19

См., напр.: «Как и зачем кинематографисты модернизируют классику» // [Электронный ресурс]. URL: http://kinote.info/articles/14849-kak-i-zachem-kinematografisty-moderniziruyut-klassiku (дата обращения 11.05.2015).

20

См., напр., реплику Л. А. Жуховицкого в программе «Культурный шок» на тему «Современная интерпретация классики: издевательство или способ выражения?» на радио «Эхо Москвы» 21 марта 2015 года // [Электронный ресурс]. URL: http://echo.msk.ru/programs/kulshok/1514358-echo/ (дата обращения 11.05.2015).

21

См. выступление А. В. Бородина в программе «Культурный шок» на тему «Современная интерпретация классики: издевательство или способ выражения?» на радио «Эхо Москвы» 21 марта 2015 года // Там же. Курсив мой. – Л.С.

22

См.: Рациональный гений Стравинского. Артем Рондарев о русском композиторе Игоре Федоровиче Стравинском // [Электронный ресурс]. URL: http://sputnikipogrom.com/culture/14172/the-rational-genius-of-stravinsky-2/#. VPBYMnVtPUY (дата обращения 11.05.2015).

23

См.: Нузов В. «Игнат Солженицын: Без музыки жизнь для меня не имеет смысла…» // [Электронный ресурс]. URL: http://www.peoples.ru/art/music/conductor/soljenitsin/ (дата обращения 11.05.2015).

24

См.: Мазина А. Игнат Солженицын. Российско-американский пианист и дирижер // [Электронный ресурс]. URL: http://stnmedia.ru/?id=13450 (дата обращения 11.05.2015).

25

Муравьева И. В круге музыкальном // Российская газета. 2008. 18 декабря. Как сообщается в музыковедческих словарях, в настоящее время подавляющее число дирижеров предпочитает исполнять сочинения Брукнера, ориентируясь исключительно на оригинальный текст партитур.

26

Давыдова М. Наша главная скрепа // [Электронный ресурс]. URL: http://www.colta.ru/articles/theatre/6638 (дата обращения 11.05.2015).

27

См.: Сеансу отвечают: Сериалы. Экранизации классики // [Электронный ресурс]. URL: http://seance.ru/n/19-20/serials/serials-classics/ (дата обращения 11.05.2015).

28

«Даун Хаус». 2001 // [Электронный ресурс]. URL: http://baskino.com/films/komedii/31-daun-haus.html (дата обращения 11.05.2015). Цитаты из фильма приводятся по экранной версии.

29

См.: Мельман А. Владимир Бортко: «Я уже классик» // Московский комсомолец. 2003. 3 июня.

30

См.: Бондарчук Ф. Горечь профессии // Вечерняя Москва. 2003. 17 апреля.

31

См.: Рецензии на фильм «Даун Хаус» // [Электронный ресурс]. URL: http://www.kievrus.com.ua/d-retsenzii/30377-retsenzii-na-film-daun-haus.html (дата обращения 11.05.2015).

32

Там же.

33

Там же. Курсив мой. – Л.С.

34

См. об этом нашу статью: Киноверсия романа «Идиот»: дискуссия о фильме как явление культуры // Сараскина Л. И. Испытание будущим. Ф. М. Достоевский как участник современной культуры. С. 419–456.

35

«Сад». 2008 // [Электронный ресурс] URL: http://yandex.ru/video/search?filmId=yJpRZpWy0Cw&text=%D1%81%D0%B0%D0%B4%20%1%84%D0%B8%D0%BB%D1%8C%D0%BC%20%D0%BE%D0%B2%D1%87%D0%B0%D1%80%D0%BE%D0%B2%D0%B0&path=wizard (дата обращения 11.05.2015). Цитаты из фильма приводятся по экранной версии.

36

См.: Спектакли, рецензии. Статьи // [Электронный ресурс] URL: http://old.emironov.ru/ (дата обращения 11.05.2015).

37

Станиславский К. С. А. П. Чехов в Художественном театре // А. П. Чехов в воспоминаниях современников. М.: ГИХЛ, 1960. С. 411.

38

См.: Лев Додин представит в Москве новую постановку «Вишнёвого сада» // [Электронный ресурс]. URL: http://ria.ru/culture/20141216/1038500146.html (дата обращения 11.05.2015).

39

Шекспир У. Кориолан. Пер. Ю. Корнеева. Акт I. Сцена 1.

40

Там же. Акт II. Сцена 3.

41

Плутарх. Сравнительные жизнеописания: В двух томах. М.: Наука, 1994. Изд. второе. Т. 1. С. 221.

42

Шекспир У. Кориолан. Акт I. Сцена 4.

43

См.: Блог сообщества «привет. ru» // [Электронный ресурс]. URL: http://blogs.privet.ru/community/motard_supermoto/151791994 (дата обращения 11.05.2015).

44

См. об этом, напр.: Кто придумал фразу «Элементарно, Ватсон!»? // [Электронный ресурс]. URL: http://otvet.mail.ru/question/63028382 (дата обращения 11.05.2015); Откуда взялась фраза «Элементарно, Ватсон!» // [Электронный ресурс]. URL: http://serial-sherlok.ru/heroes/26-fraza-elementarno-vatson.html (дата обращения 11.05.2015).

45

Тургенев И. С. Собр. соч.: В 10 т. М.: ГИХЛ, 1961–1962. Т. 9. 1962. С. 311.

46

Там же. С. 250.

47

Там же. С. 327.

48

Там же. С. 319.

49

Там же. С. 327.

50

Там же. С. 238.

51

См.: «Две женщины». 2014 // [Электронный ресурс]. URL: http://wood-film.ru/filmy/dramy/1522-dve-zhenschiny-2014-smotret-onlayn.html (дата обращения 12.05.2015). Цитаты приводятся по экранной версии.

52

«Вчера вечером пришла ко мне телеграмма от Саниной (актрисы), в которой она меня просит разрешить ей необходимые урезки из моей комедии… Не понимаю я, с какой стати ей пришла в голову мысль взять эту невозможную в театральном смысле пьесу. Я ей, конечно, ответил, что разрешаю какие угодно вырезы и урезы» (из письма И. С. Тургенева А. В. Торопову от 11 января 1879 г.).

53

См.: «Две женщины» на форуме «КиноПоиска» // [Электронный ресурс]. URL: http://www.kinopoisk.ru/film/596452/ (дата обращения 13.05.2015).

54

«Сатисфакция». 2005 // [Электронный ресурс]. URL: http://www.hdkinomax.tv/news/serial_satisfakcija_vse_serii/2016-11-29-7352 (дата обращения 09.02.2017).

55

«Дуэлянт». 2016 // [Электронный ресурс]. URL: http://hdrezka.biz/film/505-duelyant.html (дата обращения 09.02.2017).

56

Там же.

57

«Екатерина. Взлет». 2017 // [Электронный ресурс]. URL: http://livefilm.info/ser/68633-ekaterina-sezon-vse-serii-04.03.2017.html (дата обращения 07.03.2017).

58

«Сатисфакция», 2011 // [Электронный ресурс]. URL: http://kinomassa.net/782-satisfakciya-2011.html (дата обращения 09.03.2017).

59

Интервью А. Сокурова каналу РБК 1 апреля 2015 // [Электронный ресурс]. URL: https://youtu.be/xGzmDMb8vh0 (дата обращения 8 мая 2015).

60

См.: Отзывы о книге «Гордость и предубеждение и зомби» // [Электронный ресурс]. URL: http://books.imhonet.ru/element/1147632/ (дата обращения 14.05.2015).

61

Там же.

62

Там же.

63

См.: Описание фильма «Гордость и предубеждение и зомби» // [Электронный ресурс]. URL: http://films.imhonet.ru/element/1129922/ (дата обращения 15.05.2015).

64

Джейсон Рекулак: «Мы вторглись в чопорный мир классической литературы с помощью вопиющего элемента» // [Электронный ресурс]. URL: http://pro-books.ru/sitearticles/7462 (дата обращения 15.05.2015).

65

«Президент Линкольн: охотник на вампиров». 2012 // [Электронный ресурс] URL: http://spletni-o-zvezdah.ru/film/prezident-linkoln-ohotnik-na-vampirov (дата обращения 15.05.2015).

66

Королева Т. Тимур и его команда и вампиры. 2012 // [Электронный ресурс]. URL: http://rutracker.org/forum/viewtopic.php?t=4217157 (дата обращения 16.05.2015).

67

См.: Анна Каренина и андроид – Лев Толстой и Бен Уинтерс // [Электронный ресурс]. URL: http://monkeybooks.ru/2012/03/anna-karenina-i-android-lev-tolstoy-i-ben-uinters/ (дата обращения 15.05.2015).

68

См.: Hitmaniac. Про Евгения Онегина. Продолжение // [Электронный ресурс]. URL: https://nikitanikitin.wordpress.com/2009/05/03/%D0%BF%D1%80%D0%BE-%D0%B5%D0%B2%D0%B3%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D1%8F-%D0%BE%D0%BD%D0%B5%D0%B3%D0%B8%D0%BD%D0%B0-%D0%BF%D1%80%D0%BE%D0%B4%D0%BE%D0%BB%D0%B6%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%B5 / (дата обращения 12.05.2015)

69

Там же.

70

Пушкин А. С. Евгений Онегин. Глава 1. Строфа XI.

71

Hitmaniac. Про «Евгения Онегина». Продолжение // [Электронный ресурс]. URL: https://nikitanikitin.wordpress.com/2009/05/03/%D0%BF%D1%80%D0%BE-%D0%B5%D0%B2%D0%B3%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D1%8F-%D0%BE%D0%BD%D0%B5%D0%B3%D0%B8%D0%BD%D0%B0%D0%BF%D1%80%D0%BE%D0%B4%D0%BE%D0%BB%D0%B6%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%B5/

72

Колпак Е. Продолжение романа «Евгений Онегин» // [Электронный ресурс]. URL: http://liter.assistancerussia.org/liter.php?proizvid=12432 (дата обращения 13.05.2015).

73

Лурье Л. Продолжение романа «Евгений Онегин» // [Электронный ресурс]. URL: http://www.stihi.ru/2009/01/28/4253 (дата обращения 13.05.2015).

74

Габитов Р. Попытка продолжения романа «Евгений Онегин» // [Электронный ресурс]. https://www.chitalnya.ru/work/141137/ (дата обращения 13.05.2015).

75

Золотько А. Анна Каренина-2 // [Электронный ресурс]. URL: http://www.rubiteka.ru/anna-karenina-2; http://ibigdan.livejournal.com/12370432.html (дата обращения 19.05.2015).

76

Там же.

77

Там же.

78

Анна Каренина-2. Киносценарий // [Электронный ресурс]. URL: http://ibigdan.livejournal.com/12370432.html (дата обращения 03.04.2017).

79

Там же.

80

Там же.

81

См.: Шерлок. Три сезона // [Электронный ресурс]. URL: http://seria-z.net/serial/sherlok.html (дата обращения 16.05.2015). Цитаты из фильма здесь и далее приводятся по экранной версии.

82

См.: «Шерлок Холмс» (2013) // [Электронный ресурс]. URL: http://baskino.com/serial/8781-sherlok-holms.html (дата обращения 16.05.2015).

83

См.: Альперина С. По ТВ покажут новую версию «Шерлока Холмса» // Российская газета. 2013. 18 декабря.

84

См.: Архангельский А. Шерлок Холмс // Огонек. 2013. № 47. 2 декабря.

85

См.: Василий Ливанов – о новом телесериале про Шерлока Холмса // [Электронный ресурс]. URL: http://4tala.diary.ru/p193671215.htm (дата обращения 16.05.2015).

86

Некрасова Е. Как Англия времен Конан Дойла оказалась Россией времен Путина // [Электронный ресурс]. URL: www.online812.ru/2013/12/10/011/ (дата обращения 16.05.2015).

87

«Новый “Шерлок Холмс” на канале “Россия”, похож на какого-то психопата с кривлянием и ужимками» // [Электронный ресурс] URL: www.online812.ru/2013/11/29/012/ (дата обращения 16.05.2015).

88

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Л.: Наука, 1972–1990. Т. 24. 1982. С. 7. Здесь и далее цитаты из сочинений и писем Ф. М. Достоевского приводятся по этому изданию. В скобках указаны том и страницы.

89

3 октября 1876 года среди пестрых сообщений городской хроники газеты «Новое время» Достоевский обратил внимание на небольшую заметку: «В двенадцатом часу дня, 30-го сентября, из окна мансарды шестиэтажного дома Овсянникова, № 20, по Галерной улице, выбросилась приехавшая из Москвы швея Марья Борисова… Не имея здесь никаких родственников, занималась поденною работою и последнее время часто жаловалась на то, что труд ее скудно оплачивается, а средства, привезенные из Москвы, выходят, поэтому устрашилась за будущее. 30 сентября она жаловалась на головную боль, потом села пить чай с калачом, в это время хозяйка пошла на рынок и едва успела спуститься с лестницы, как на сор полетели обломки стекол, затем упала и сама Борисова. Жильцы противоположного флигеля видели, как Борисова разбила два стекла в раме и ногами вперед вылезла на крышу, перекрестилась и с образом в руках бросилась вниз. Образ этот был лик Божией Матери – благословение ее родителей. Борисова была поднята в бесчувственном состоянии и отправлена в больницу, где через несколько минут умерла» (Новое время. 1976. 3 октября. № 215).

90

См.: Куценко В., свящ. Блаженны кроткие // [Электронный ресурс]. URL: http://www.pravoslavie.ru/74513.html (дата обращения 03.04.2017).

91

«Кроткая». 1960 // [Электронный ресурс]. URL: http://www.kino-teatr.ru/kino/movie/sov/3303/annot (дата обращения 03.03.2017). Цитаты из фильма здесь и далее приводятся по экранным версиям.

92

См.: Molly666 // [Электронный ресурс]. URL: https://my-hit.org/film/133579/ (дата обращения 03.03.2017).

93

«Une femme douce». 1969 // [Электронный ресурс]. URL: https://yandex.ru/video/search?text=%D0%BA%D1%80%D0%BE%D1%82%D0%BA%D0%B0%D1%8F.%201969.%20%D1%84%D1%80%D0%B0%D0%BD%D1%86%D0%B8%D1%8F&path=wizard&parent-reqid=1490701915196170-1675829396285349066063180-sas1-2619&noreask=1&filmId=10220605753561983623 (дата обращения 05.03.2017).

94

Севастьянов Н. Попытка сожительства двух молодых парижан-интеллектуалов, злоупотребляющих седативами // [Электронный ресурс]. URL: https://www.kinopoisk.ru/film/153828/ (дата обращения 07.04.2017).

95

Nikromantik79 // Там же.

96

«Кроткая». 1969 // [Электронный ресурс]. URL: https://yandex.ru/video/search?filmId=14047222917084298306&text=кроткая%20фильм%201969.%20Редкое%20 кино (дата обращения 08.04.2017).

97

«Кроткая» [анонс] // [Электронный ресурс]. URL: http://www.kino-teatr.ru/kino/movie/euro/82204/annot (дата обращения 09.04.2017).

98

«Łagodna». 1985 // [Электронный ресурс]. URL: https://yandex.ru/vid-eo/search?text=%C2%AB%C5%81agodna%C2%BB.1985&path=wizard&parent-reqid=1490964050287567-1019531586400275537502559-sfront6-025&noreask=1&filmId=9565928932910122301 (дата обращения 09.04.2017).

99

Польская анимация вчера и сегодня // [Электронный ресурс]. URL: http://www.kulturapolshi.ru/events.php?id=157 (дата обращения 09.04.2017).

100

«Łagodna». 1995 // [Электронный ресурс]. URL: http://www.kino-teatr.ru/kino/movie/euro/48211/annot/ (дата обращения 10.04.2017).

101

«Кроткая». 1992 // [Электронный ресурс]. URL: https://yandex.ru/video/search?text=%D0%BA%D1%80%D0%BE%D1%82 %D0%BA%D0%B0%D1%8F%201992&path=wizard&parent-reqid=1490976757469391-1572177054268441305823388-man1-3977&noreask=1 (дата обращения 10.04.2017).

102

Там же.

103

«Кроткая». 2000 // [Электронный ресурс]. URL: https://yandex.ru/video/search?filmId=16982446951997744757&text=%D0%BA%D1%80%D0%BE%D1%82%D0%BA%D0%B0%D1%8F%202000%20%D1%81%D0%BC%D0%BE%D1%82%D1 %80%D0%B5%D1%82%D1%8C%20%D0%BE%D0%BD%D0%BB%D0%B0%D0%B9%D0%BD&noreask=1&path=wizard (дата обращения 12.04.2017).

104

«Клетка». 2015 // [Электронный ресурс]. URL: https://yandex.ru/vid-eo/search?text=%D0%BA%D0%BB%D0%B5%D1%82%D0%BA%D0%B0%202015%20%D1%81%D0%BC%D0%BE%D1%82%D1%80%D0%B5%D1%82%D1%8C%20%D0%B1%D0%B5%D1%81%D0%BF%D0%BB%D0%B0%D1%82%D0%BD%D0%BE%20%D0%B2%20%D1%85%D0 %BE%D1%80%D0%BE%D1%88%D0%B5%D0%BC%20%D0%BA%D0%B0%D1%87%D0%B5%D1%81%D1%82%D0%B2%D0%B5&path=wizard&parent-reqid=1491215539296759-5171754881952268096206855-sfront7-020&noreask=1&filmId=3064439061725253478 (дата ображения 13.04.2017).

105

См.: [Рецензии] // [Электронный ресурс]. URL: https://www.kinopoisk.ru/film/838695/ (дата обращения 15.04.2017).

106

Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л.: Наука, 1972–1990. Т. 2. 1972. С. 102.

107

Там же. С. 119.

108

Там же. С. 110.

109

Там же. С. 139.

110

Там же. С. 104–105.

111

«Белые ночи». 1957 // [Электронный ресурс]. URL: http://films.imhonet.ru/element/188119/ (дата обращения 15.05.2015). Цитаты из фильма приводятся по экранной версии.

112

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Т. 2. С. 139, 141.

113

«Белые ночи». 1959 // [Электронный ресурс]. URL: http://films.imhonet.ru/element/188119/ (дата обращения 16.05.2015).

114

Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 2. С. 141.

115

Там же. С. 125. Курсив мой. – Л.С.

116

Там же. С. 124.

117

Там же.

118

Там же.

119

Там же. С. 122.

120

Там же. С. 107.

121

«Четыре ночи мечтателя». 1971 // [Электронный ресурс] URL: http://my.mail.ru/mail/nescio.nomen/video/26/1716.html (дата обращения 17.05.2015). Цитаты из фильма приводятся по экранной версии.

122

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Т. 2. С. 131.

123

«Белые ночи». 1992 // [Электронный ресурс]. URL: http://kinokartoshka.net/filmy-sovetskie-dramy/1374-belye-nochi-1992-smotret-online.html (дата обращения 17.05.2015). Цитаты из фильма приводятся по экранной версии.

124

«Возлюбленный». 2007 // [Электронный ресурс]. URL: http://cinemakinofilm.com/vozlyublennaya-2007-saawariya (дата обращения 17.05.2015). Цитаты из фильма приводятся по экранной версии.

125

Две другие индийские экранизации по повести Ф. М. Достоевского «Белые ночи» – «Обман» («Chhalia») режиссера Манмохана Десаи (1960) и «Шаг за шагом» («Ahista Ahista») режиссера Шивама Наира (2006) – посмотреть пока не удалось.

126

«Любовники». 2008 // [Электронный ресурс]. URL: https://my-hit.org/film/4329/ (дата обращения 15.04.2017).

127

См.: «Белые ночи» (повесть) // [Электронный ресурс]. URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%91%D0%B5%D0%BB%D1%8B%D0%B5_%D0%BD%D0%BE%D1%87%D0%B8_(%D0%BF%D0%BE%D0%B2%D0%B5%D1%81%D1%82%D1 % 8C) (дата обращения 15.04.2017).

128

«Кафе Нуар». 2009 // [Электронный ресурс]. URL: http://doramatv.ru/cafe_noir/series0 (дата обращения 16.04.2017).

129

«Приключение». 2014 // [Электронный ресурс]. URL: https://yandex.ru/video/search?text=%D0%9D%D0%B0%D1%80%D0%B8%D0%BC%D0%B0%D0 %BD%20%D0%A2%D1%83%D1%80%D0%B5%D0%B1%D0%B0%D0%B5 %D0%B2%20%C2%AB%D0%9F%D1%80%D0%B8%D0%BA%D0%BB%D1 %8E%D1%87%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%B5%C2%BB%20(2014)&path=wizard&noreask=1&filmId=18213933540226068834&reqid=1499684975857625-1600071154548290778205081-sas1-5638-V (дата обращения 18.04.2017).

130

Сеттинг (от англ. setting – «обстановка», «помещение», «установка», «оправа». Термин «сеттинг» применительно к литературному произведению стали употреблять относительно недавно.

131

«А счастье было так возможно…» Рецензия // [Электронная версия]. URL: http://www.kinopoisk.ru/film/709266/vk/1/ (дата обращения 15.02.2017).

132

См.: yarkovskaya84. Рецензия // http://seasonvar.ru/serial-8071-Damskoe_schast_e-2-season.html (дата обращения 15.02.2017).

133

Лотман Ю. М. Роман в стихах Пушкина «Евгений Онегин». Спецкурс. Вводные лекции в изучение текста. Памяти Бориса Викторовича Томашевского (К 85-летию со дня рождения). Введение // [Электронный ресурс]. URL: http://pushkin.niv.ru/pushkin/articles/lotman/evgenij-onegin/onegin.htm (дата обращения 18.05.2015).

134

«Онегин». 1998 // [Электронный ресурс]. URL: http://yandex.ru/video/search?text=%D0%BE%D0%BD%D0%B5%D0%B3%D0%B8%D0%BD%20%D1%84%D0%B8%D0%BB%D1%8C%D0%BC&path=wizard&filmId=26kwWwQC0Cw (дата обращения 18.05.2015). Цитаты из фильма приводятся по экранной версии.

135

См.: Маклацкая Е. Междусобойчик семьи Файнс // [Электронный ресурс]. URL: http://www.kinopoisk.ru/film/5528/ (дата обращения 18.05.2015).

136

Там же.

137

Oumi. Английский взгляд // Там же.

138

Дарья Златопольская в диалоге с Рейфом Файнсом. Белая студия // [Электронный ресурс]. URL: http://tvkultura.ru/video/show/brand_id/20927/episode_id/1151448/video_id/1112246 (дата обращения 18.05.2015).

139

Там же.

140

«The Double». 2013 // [Электронная версия]. URL: http://hdrezka.me/films/drama/1594-dvoynik.html (дата обращения 18.04.2017).

141

Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л.: Наука. 1972–1990. Т. 1. 1972. С. 229.

142

Там же. С. 213.

143

См. об этом: Аникст А. Трагедия Шекспира «Гамлет». М.: Просвещение, 1986. С. 178.

144

Шекспир В. Собрание избранных произведений. Т. 1. Пер. с англ. Б. Пастернака. СПб.: Изд. «КЭМ», 1994 (Библиотека зарубежной классики). С. 112–113. Далее текст «Гамлета» цитируется по этому изданию, страницы в скобках указаны в тексте.

145

Шекспир У. Трагедия о Гамлете, принце Датском. Пер. с англ. М. Лозинского. СПб.: Изд. Дом «Азбука-классика», 2007. С. 169.

146

«Гамлет: Кого же вы играли? Полоний: Я играл Юлия Цезаря. Меня убивали в Капитолии. Брут убил меня. Гамлет: С его стороны было брутально убивать такого капитального теленка» (144–145).

147

См.: Убийство Гонзаго [Murder of Gonzago] // [Электронный ресурс]. URL: http://www.clubook.ru/encyclopaedia/ubijjstvo_gonzago_murder_of_gonzago/?id=36164 (дата обращения 16.05.2015).

148

Аникст А. Трагедия Шекспира «Гамлет». С. 182.

149

См., напр.: Шекспир В. Собрание избранных произведений. Т. 1. СПб.: Изд-во КЭМ, 1994. С. 440.

150

Йорданов Н. Убийство Гонзаго. Перевод с болгарского Э. Макаровой // [Электронный ресурс]. URL: http://yandex.ru/yandsearch?lr=213&text%D1%83%D0 %B1%D0%B8%D0%B9%D1%81%D1%82%D0%B2%D0%BE+%D0%B3%D0%BE%D0%BD%D0%B7%D0%B0%D0%B3%D0%BE+%D0%BF%D1%8C%D0%B5%D1%81%D0%B0&csg=2292%2C13468%2C18%2C21%2C1%2C0%2C0 // (дата обращения 16.05.2015). Цитаты из пьесы даются по экранной версии.

151

См.: На сцене Малого… Вып. 12 // [Электронный ресурс]. URL: http://imgcache.no-ip.org/torrents/628362 (дата обращения 18.05.2015).

152

См.: «Королевская мышеловка» («Убийство Гонзаго»). История одного спектакля в двух действиях // [Электронный ресурс]. URL: http://kdt.kirov.ru/perfo-mances/58 (дата обращения 18.05.2015).

153

Там же.

154

«Гамлет идет в бизнес». 1987 // [Электронный ресурс]. URL: http://www.videomax.org/videos/9355/gamlet-idet-v-biznes// (дата обращения 18.05.2015). Цитаты из фильма приводятся по экранной версии.

155

См.: Гамлет идет в бизнес. Аки Каурисмяки о своем фильме // [Электронный ресурс]. URL: http://aki-kaurismaki.ru/films/hamlet.htm (дата обращения 18.05.2015).

156

Там же.

157

Там же.

158

См.: Куды Гамлету податься? [Рецензия] // [Электронный ресурс]. URL: http://aki-kaurismaki.ru/films/hamlet_r1.htm (дата обращения 18.05.2015).

159

Плахов А., Плахова Е. Аки Каурисмяки. Последний романтик. Фильмы, интервью, сценарии, рассказ. М.: Новое литературное обозрение, 2006. (Кинотексты). С. 52–59.

160

См.: «Розенкранц и Гильденстерн мертвы». 1966 // [Электронный ресурс]. URL: http://bobfilm.net/drama/8659-rozenkranc-i-gildenshtern-mertvy-1990.html (дата обращения 18.05.2015). Цитаты из фильма приводятся по экранной версии.

161

Шекспир В. Как вам это понравится (As Yo u Like It). Впервые подобную фразу сказал древнеримский философ Епиктет. «Наша жизнь – пьеса, в которой Бог распределил роли. Нам остается лишь их с достоинством сыграть!» Другой первоисточник шекспировских слов – сочинения Гая Петрония. Его строка «Mundus universus exercet histrionam» украшала фронтон здания, где размещался театр «Глобус», для которого писал свои пьесы Шекспир.

162

«Гамлет. XXI век». 2009 // [Электронный ресурс]. URL: http://smotrim-serial.com/serialrusonline/3467-gamlet-xxi-vek.html (дата обращения 18.05.2015). Цитаты из фильма приводятся по экранной версии.

163

См. об этом: Бартошевич А. В. Гамлеты наших дней // Шекспировские чтения. Науч. совет РАН «История мировой культуры» / Гл. ред. А. В. Бартошевич. М.: Изд-во Моск. гуманит. ун-та. С. 209–216.

164

См.: Гайдин Б. Н. Образ Гамлета на отечественном экране второй половины XX – начала XXI века // Знание. Понимание. Умение. 2013. № 4. С. 170–182.

165

Там же.

166

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. Изд. 4. Л.: Наука, 1979. Т. 10. С. 326–327.

167

Там же. С. 328.

168

Нащокин П. В., Нащокина В.А. Рассказы о Пушкине, записанные П. И. Бартеневым // Пушкин в воспоминаниях современников. 3-е изд., доп. СПб.: Академический проект, 1998. Т. 2. С. 223–234.

169

Нащокин В. В. Прототип Дубровского. Из неопубликованных воспоминаний современников // За индустриализацию. 1937. 10 февраля.

170

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 6 т. Изд. 4. М.: ГИХЛ, 1936. Т. 4. С. 176.

171

Там же. С. 268.

172

Там же.

173

См. об этом: Белый Александр. О Пушкине, Клейсте и недописанном «Дубровском» // Новый мир. 2009. № 11. С. 160.

174

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 6 т. Изд. 4. Т. 4. С. 627.

175

Записные книжки Анны Ахматовой (1958–1966). Москва – Турин: РГАЛИ; Giulio Einaudi editore, 1996. С. 710.

176

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 6 т. Изд. 4. Т. 4. С. 185. Курсив мой. – Л.С.

177

Там же. С. 182–183.

178

Там же. С. 184.

179

См. об этом: Опера Направника «Дубровский» // [Электронный ресурс]. URL: http://www.classic-music.ru/dubrovsky.html (дата обращения 04.08.2016).

180

См.: «The Eagle”. Версия 1985 года // [Электронный ресурс]. URL: http://www.youtube.com/watch?v=Vx0Vw26Xvbg (дата обращения 08.08.2016); версия с русскими интертитрами: [Электронный ресурс]. URL: http://my.mail.ru/mail/vm_gluschenko/video/12844/78441.html (дата обращения 08.08.2016).

181

«Дубровский». 1936 // [Электронный ресурс]. URL: http://www.youtube.com/watch?v=gp5l3CP6zes (дата обращения 07.09.2016).

182

«Благородный разбойник Владимир Дубровский». 1989 // [Электронный ресурс]. URL: http://yandex.ru/video/search?text=201989&path=wizard&filmId=C6Nzsemv0Cw (дата обращения 08.10.2016).

183

«Дубровский». 2014 // [Электронный ресурс]. URL: http://dream-film.net/2872-dubrovskiy-2014-smotret-online.html (дата обращения 08.09.2016).

184

«Речник» – садовое некоммерческое товарищество на западе Москвы в районе Крылатское, основанное в 1950-е годы. В 2005 году вокруг поселка развернулся скандал, касающийся законности части построек. К началу 2010 года в нем находились как летние дачи, так и индивидуальные жилые дома для постоянного проживания. В январе 2010 года, среди ночи в поселок прибыли более 150 сотрудников милиции, бойцы ОМОН и спецназ службы судебных приставов, а также строительная техника. Начался снос частных домов. В результате столкновений с милицией пострадали жители, протестующие были задержаны милицией. Операция по сносу началась в двадцатиградусный мороз. Общественная организация «Союз садоводов России» заявила, что история, подобная той, что произошла с «Речником», может повториться в любом городе: чтобы изъять приглянувшийся кусок земли, городским чиновникам всего лишь потребуется объявить его «заповедником».

185

Преступная группировка, совершавшая в 2010 году в Приморском крае вооруженные нападения на работников милиции, объясняя это произволом сотрудников МВД («оборотней в погонах»), обвиняя их в организации наркобизнеса в крае, издевательствами над арестантами и жестокой коррупцией.

186

«Дубровский только поначалу очень чистенький». Интервью А. Вартанова // [Электронный ресурс]. URL: http://www.gazeta.ru/culture/2014/03/13/a_5948525.shtml (дата обращения 07.09.2016).

187

Окно в Европу: Козловский о «Дубровском» и награды под дождем // [Электронный ресурс]. URL: http://www.kino31.ru/index.php?id=31805&Itemid=107&option=com_content&task=view (дата обращения 07.09.2016).

188

Брагина Л. Данила Козловский: «Мой Дубровский восхищает!» // Антенна – Телесемь. [Электронный ресурс]. URL: http://www.wday.ru/stil-zhizny/kultura/danila-kozlovskiy-moy-dubrovskiy-voshischaet/ (дата обращения 11.11.2016).

189

Новый Дубровский. Блиц-интервью с Данилой Козловским // [Электронный ресурс]. URL: http://kozlovskiy-danila.ru/topic.php?forum=2&topic=27 (дата обращения 11.11. 2016).

190

См.: Сараскина Л. И. «Бесы» на театральных подмостках: эксперимент и традиция // Сараскина Л. И. Испытание будущим. Ф. М. Достоевский как участник современной культуры. М.: Прогресс-Традиция, 2010, С. 379–403. О новых экранизациях Достоевского («Преступление и наказание» реж. Д. Светозарова, «Бесы» Ф. Шультеса, «Братья Карамазовы» реж. Ю. Мороза) см.: Там же. С. 457–473 (статья: «“Сериальный” Достоевский: вдали от сигнальных огней»).

191

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Л.: Наука, 1972–1990. Т. 28, кн. 2. 1985. С. 210. Здесь и далее цитаты из сочинений и писем Ф. М. Достоевского приводятся по этому изданию.

192

«Бесы». 2006 // [Электронный ресурс]. URL: https://www.youtube.com/watch?v=aN_skTZZh34 (дата обращения 07.08.2016).

193

См.: Основатель Кулинарного театра // [Электронный ресурс]. URL: http://www.teatrodelgusto.biz/felix-schultess/ (дата обращения 11.05.2015).

194

См. об этом нашу статью: «Сериальный» Достоевский: вдали от сигнальных огней // Сараскина Л. И. Испытание будущим. Ф. М. Достоевский как участник современной культуры. С. 457–473.

195

См.: Резанова А. Сколько их, куда их гонят… // [Электронный ресурс]. URL: http://www.mosfilm.ru/index.php?News=2006/0301_01&Lang=rus (дата обращения 03.04. 2016).

196

См.: Крохин Ю. Пасквиль оказался пророчеством // Российская газета. 2006. 2 июня.

197

Бердяев Н. А. Ставрогин // «Бесы»: Антология русской критики. М.: Согласие, 1996. С. 519.

198

См.: Телеканал «Культура». «Наблюдатель». 04.06.2014 // [Электронный ресурс]. URL: http://tvkultura.ru/video/show/brand_id/20918/episode_id/993307 (дата обращения 09.08.2016). Курсив мой. – Л.С.

199

Там же.

200

Cм.: Достоевский Ф. М. Письма. 1872–1877. Под ред. А. С. Долинина. Т. 3. М.; Л.: ACADEMIA, 1934. С. 291.

201

См.: Огонек. 2014. № 19. 19 мая. С. 34.

202

См.: Телеканал «Культура». Наблюдатель. 2013. 07.10 // [Электронный ресурс]. URL: http://tvkultura.ru/video/show/brand_id/20918/episode_id/655363/video_id/655363 (дата обращения 09.05.2016).

203

См.: Телеканал «Культура». Программа Ю. Макарова «Главная роль». 2014. 03.06. // [Электронный ресурс]. URL: http://tvkultura.ru/video/show/brand_id/20902/episode_id/993310/video_id/1008221?utm_source=sharik&utm_medium=banner&utm_campaign=sharik (дата обращения 10.05.2016).

204

См.: Телеканал «Культура». «Наблюдатель». 04.06.2014.

205

Хотиненко В. «А я покажу Достоевского, которого никто не знает…» // Сноб. 2009. 10 ноября.

206

См.: Тимофеева В. В. (О. Починковская). Год работы с знаменитым писателем // Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников. В 2 т. М.: Художественная литература, 1964. Т. 2. С. 149.

207

См.: Шабаева Т. Тринадцатый апостол. Владимир Хотиненко закончил работу над фильмом о Ф. М. Достоевском // Российская газета. 2011. 10 марта.

208

«Бесы». 2014 // [Электронный ресурс]. URL: http://kinoprofi.org/4843-besy-2014.html (дата обращения 08.05.2017).

209

Так, «Рамаяна» была экранизирована многократно, однако наиболее известная 23-х серийная экранизация 1961 года ярко выделяется на фоне остальных постановок обаятельностью и мастерством актеров, эмоциональностью их игры, песен и танцев. Фильм настолько выразительно передает драматизм событий, что

и по сей день остается непревзойденным шедевром и любимой картиной многих поклонников индийского кинематографа. То же касается и великого древнеиндийского эпоса «Махабхарата»: в 1990-е годы в Индии был снят сериал «Махаб-харата» в 94 сериях, 16 сентября 2013 года состоялась премьера нового сериала, в котором более 100 серий.

210

См. об этом: Орнатская Т. Н., Степанова Г. В. Романы Достоевского и драматическая цензура (60-е годы XIX в. – начало XX в.) // Достоевский. Материалы и исследования. Т. 1. Л.: Наука, 1974. С. 275–276.

211

Там же. С. 278.

212

См.: Вестник кинематографии. 1910. № 1. С. 5.

213

Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л.: Наука, 1972–1990. 28, кн. 1. 1985. С. 100. Здесь и далее цитаты из сочинений и писем Ф. М. Достоевского приводятся по этому изданию. В скобках указаны том и страницы.

214

Поляков А. Достоевский и театр // Достоевский. Однодневная газета Русского библиологического общества. 1921. 30 октября (12 ноября). С. 22.

215

См.: Кузьмин В. Фантазии на темы «Идиота» // [Электронный ресурс]. URL: http://spb.kp.ru/daily/23054/110881/ (дата обращения 09.06.2015).

216

См.: Летопись русского кинематографа за рубежом // [Электронный ресурс]. URL: http://www.bfrz.ru/data/cinematograf_iangirov/letopis.pdf (дата обращения 11.06.2015).

217

«Идиот». 1951 // [Электронный ресурс]. URL: http://yandex.ru/video/search?text=82&path=wizard&filmId=NMnuk3-m0Cw (дата обращения 09.05.2015).

218

«Шальная любовь». 1985 // [Электронный ресурс]. URL: http://yandex.ru/video/search?C&path=wizard&filmId=JwjaCoHX0Cw (дата обращения 12.05.2015).

219

«Настасья». 1994 // [Электронный ресурс]. URL: http://my.mail.ru/mail/cyrella/video/620/9910.html (дата обращения 09.06.2015).

220

Впечатления о современных русских экранизациях романа Достоевского «Идиот» – незаконченной картине И. Пырьева (1958 г.), пародийном «Даун Хаусе» Р. Качанова (2001 г.) и сериале В. Бортко (2003 г.) – см. в нашей работе: Киноверсия романа «Идиот»: дискуссия о фильме как явление культуры // Сараски-на Л.И. Испытание будущим. Ф. М. Достоевский как участник современной культуры. М.: Прогресс-Традиция, 2010. С. 419–456.

221

См.: Holden St. Dostoyevsky’s ‘Idiot’, by Way of Bombay // New York Times. 1992. October 8.

222

В язык хинди это слово пришло из арабского языка; то же самое арабское слово есть, например, в персидском и татарском языках. Это слово (в соответствующем фонетическом облике) часто встречается в газелях Хафиза. Вот, например, строка из одной газели: «Я и утренний ветер – двое жалких [мискин] никчемных бродяг…» В газелях знаменитого персидского поэта не раз употребляется выражение «сердце бедного [мискин] Хафиза». (Благодарю за эти сведения филолога-востоковеда М. А. Русанова).

223

См.: Вишневский В. Художественные фильмы дореволюционной России. М., 1945. С. 7.

224

Пушкин А. С. Пиковая дама. Глава IV.

225

[Рецензия] // [Электронная версия]. URL: https://www.kinopoisk.ru/film/40909/ (дата обращения 07.09.2016).

226

Форестье Л. Великий немой. Воспоминания кинооператора. М.: Госкиноиздат, 1945. С. 29.

227

Самые известные экранизации произведений Чехова // [Электронная версия]. URL: http://ria.ru/ch_info/20100202/207251295.html (дата обращения 04.03.2016).

228

«Роман с контрабасом». 1911 // [Электронная версия]. URL: https://yandex.ru/video/search?text=%D1%80%D0%BE%D0%BC%D0%B0%D0%BD%20%D1%81%20%D0%BA%D0%BE%D0%BD%D1%82%D1%80%D0%B0%D0%B1%D0%B0%D1%81%D0%BE%D0%BC&path=wizard&parent-reqid=1470740036583933-1472023786153492856405759-sas1-3414&filmId=rnbNoLLU0Cw (дата обращения 04.04.2016).

229

[Рецензия] // Сине-фоно. 1911. № 2. С. 12.

230

Кузин Е. Телевизионные экранизации известных произведений // Газета. 2004. № 88. 21 мая.

231

Архангельский А. Пушкина жалко // Огонек. 2006. № 48. 27 ноября – 3 декабря. С. 49.

232

См.: Лебедев Н. А. Очерки истории кино СССР. Немое кино: 1918–1934 годы. Глава 1. Кинематограф в дореволюционной России (1896–1917) // [Электронный ресурс]. URL: http://bibliotekar.ru/kino/2.htm (дата обращения 09.07.2016).

233

Там же.

234

Какие фильмы навсегда утеряны Госфильмофондом России // [Электронный ресурс]. URL: http://nashenasledie.livejournal.com/496108.html (дата обращения 09.08.2016).

235

Вишневский В. Художественные фильмы дореволюционной России. М., 1945. С. 7.

236

См.: Великий Кинемо: Каталог сохранившихся игровых фильмов России (1908–1919). Составители: Иванова В., Мыльникова В., Сковородникова С., Цивьян Ю., Янгиров Р.: М.: Новое литературное обозрение, 2002. 568 с.

237

См.: Аннинский Л. А. Охота на Льва (Лев Николаевич Толстой и кинематограф). Серия I // [Электронный ресурс]. URL: http://www.liveinternet.ru/users/4373400/post336403321/ (дата обращения 06.07.2016).

238

См.: Там же.

239

Там же.

240

См.: Вишневский В. Художественные фильмы дореволюционной России. С. 11.

241

Булгаков В. Ф. О Толстом // [Электронный ресурс]. URL: http://www.marsexx.ru/tolstoy/bulgakov-tolstoy.html (дата обращения 09.08.2016).

242

Одна из первых попыток снять Л. Н. Толстого была осуществлена, по свидетельству В. Ф. Булгакова, также и кинематографическим предприятием организатора кинопромышленности А. А. Ханжонкова летом 1909 года, в связи с поездкой писателя из Ясной Поляны к В. Г. Черткову, в имение Крекшино, близ станции Голицыно, под Москвой. Заснято было и последнее посещение Толстым Москвы. Съемка была несовершенная, по все же дала несколько интересных кадров.

243

См.: Сине-фоно. 1910. № 4. С. 9.

244

Сине-фоно. 1911. № 9. С. 11.

245

Гинзбург С. С. Кинематография дореволюционной России. М., 1963. С. 48. Согласно справочнику В. Е. Вишневского (Документальные фильмы дореволюционной России. 1907–1916. М.: Музей кино, 1996) всего в период с 1908 по 1913 год на экраны России фирмами А. О. Дранкова, Бр. Пате и «Эклер», Акц. о-вом Т/Д «А. Ханжонков и Ко» и другими киноорганизациями было выпущено 22 документальных фильма о Толстом. См. об этом также: Иноземцева Л. Ранние документальные фильмы о Л. Н. Толстом (1908–1913). Из опыта работы архивиста // Киноведческие записки. 1999. № 43. С. 111).

246

Мистер Рэй. Леонид Андреев у Л. Н. Толстого // Утро России. 1910. 29 апреля. № 134. Мистер Рэй – псевдоним журналиста Савелия Семеновича Раевского. Воспоминания Л. Н. Андреева о встрече с Толстым «За полгода до смерти» см. также: Солнце России. 1910. Ноябрь. № 53 (93). Перепечатано в сб.: Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников: В 2 т. М.: Художественная литература, 1978. Т 2. С. 410–413.

247

Имеется в виду книга К. И. Чуковского о кинематографе «Нат Пинкертон и современная литература» (М., 1908). Увиденные картины Чуковский называет рыночным продуктом, отражающим вкусы потребителя-мещанина. По его мнению, кинематограф как форма «визуальной беллетристики» подобен бульварной «сыщицкой» литературе, вроде историй о знаменитом сыщике Нате Пинкертоне.

248

Мистер Рэй. Леонид Андреев у Л. Н. Толстого // Утро России. 1910. 29 апреля. № 134.

249

См.: Октябрь. 1965. № 9. С. 212.

250

Андреев Л. Н. Еще о «великом немом» // Кинематограф. 1915. № 1. С. 4.

251

Мистер Рэй. Леонид Андреев у Л. Н. Толстого // Утро России. 1910. 29 апреля. № 134.

252

Гольденвейзер А. Вблизи Толстого: Воспоминания. М.: Захаров, 2002. С. 111.

253

См.: Театр и жизнь. 1913. № 48. 22 июня. С. 5.

254

Булгаков В. Ф. О Толстом // [Электронный ресурс]. URL: http://www.marsexx.ru/tolstoy/bulgakov-tolstoy.html (дата обращения 11.07.2016).

255

Актер Михаил Тамаров – будущий исполнитель роли Алексея Вронского в картине В. Гардина «Анна Каренина» (1914).

256

Софья Андреевна Толстая, вдова писателя, прожила после его ухода еще девять лет и умерла в возрасте 75 лет в 1919 году. Владимир Григорьевич Чертков, лидер толстовства как общественного движения, близкий друг Л. Н. Толстого, редактор и издатель его произведений, прожил после ухода Толстого еще 26 лет и скончался в 1936 году. Александра Львовна Толстая, младшая дочь и секретарь Толстого, автор воспоминаний об отце, основательница и первый руководитель музея в Ясной Поляне и Толстовского Фонда, умерла в возрасте 95-ти лет в 1979 году.

257

Сине-фоно. 1912, № 2. С. 27.

258

См.: «Уход великого старца. Жизнь Л. Н. Толстого». 1912. Из собрания Госфильмофонда // [Электронный ресурс]. URL: http://yandex.ru/video/search?text=%D1%83%D1%85%D0%BE%D0%B4%20%D0%B2%D0%B5%D0%BB%D0%B8%D0%BA%D0%BE%D0%B3%D0%BE%20%D1%81%D1%82%D0 %B0%D1%80%D1%86%D0%B0%20%D1%81%D0%BC%D0%BE%D1%82 %D1%80%D0%B5%D1%82%D1%8C%20%D0%BE%D0%BD%D0%BB%D0%B0%D0%B9%D0%BD&path=wizard&parent-reqid=1453546646573656-11250759393238571877257341-7-009&filmId=oV88EidkUXI&r-edircnt=1453546652.1 (дата обращения 22.07.2016). Цитаты из фильма приводятся по экранной версии.

259

Эта надпись спустя десять лет будет использована в романе И. Ильфа и Е. Петрова «Золотой теленок» для текста телеграммы, которую получит подпольный миллионер А. И. Корейко; вместе с абсурдными телеграммами «от Братьев Карамазовых» («грузите апельсины бочках») анонимный отправитель (Остап Бендер) попытается смутить и запугать скромного служащего «Геркулеса», скрывающего от государства свой миллион (Ильф И., Петров Е. Двенадцать стульев. Золотой теленок. М.: ГИХЛ, 1959. С. 423). Цитата о графине – достоверный след: авторы несомненно смотрели шедевр Протазанова.

260

Н. М. Зоркая так описывает реакцию зрителей на «Отца Сергия»: «По словам очевидцев, это был подлинный шок. Когда зажгли свет, несколько мгновений публика молчала и потом разразилась тем, что называют бурей аплодисментов. Это был своего рода результат десятилетней работы русского кинематографа над фильмом-экранизацией. И при сравнении “Отца Сергия” с первыми простодушными фильмами-лубками и добросовестными иллюстрациями вырисовывается творческий итог той школы классической литературы, которую в кратчайший срок успело пройти русское кино» (Зоркая Н. М. Русская школа экранизации: Серебряные девятьсот десятые // [Электронный ресурс]. URL: http://www.portal-slovo.ru/art/35958.php?PRINT=Y (дата обращения 09.07.2016)).

261

Бирюков П. И. Биография Л. Н. Толстого: В 4 т. М.: Алгоритм, 200. Т. 4 // [Электронный ресурс]. URL: http://az.lib.ru/b/birjukow_p_i/text_1922_tolstoy06.shtml (дата обращения 23.07.2016).

262

Булгаков В. Ф. О Толстом // [Электронный ресурс]. URL: http://www.marsexx.ru/tolstoy/bulgakov-tolstoy.html (дата обращения 21.07.2016).

263

Там же.

264

Толстая С. А. Моя жизнь // [Электронный ресурс]. URL: http://magazines.russ.ru/october/1998/9/tolst.html (дата обращения 08.07.2016).

265

Толстая С. А. Моя жизнь: В 2 т. Т. I. М.: Кучково поле, 2011. С. 167.

266

Близкий друг Д. П. Маковицкого Н. Гусев во вступительной статье к «Яснополянским запискам» пишет о них так: «В правом кармане его пиджака всегда лежали листки толстой бумаги, на которой он незаметно для других и для самого Льва Николаевича записывал карандашом одному ему понятными знаками слова великого человека. Когда же все расходились спать, Душан Петрович, после длинного рабочего дня, вместо сна, садился за переписывание в тетрадь всего того, что случилось и было сказано в Ясной Поляне за истекший день, часто засиживаясь до двух, трех и четырех часов. “За первые два года моей жизни в Ясной Поляне, я, может быть, только пять или шесть раз лег раньше 12-ти часов”, – говорил он мне. А в восемь он был уже на ногах и в девять начинал прием больных в амбулатории» (Маковицкий Д. Яснополянские записки. Вып. I. М.: Задруга, 1922. С. 9).

267

См.: Утро России. 1912. № 261; Сине-фоно. 1912. № 6. С. 22.

268

[Рецензия] «В Ясной Поляне» // Русское Слово. № 225. 1912. 4 ноября 1912. С. 7.

269

Петербургский листок. № 308, 1912. 12 ноября. С. 4.

270

См.: Вестник кинематографии. 1912. № 54. С. 3–4.

271

См.: Протазанов, Яков Александрович // [Электронный ресурс]. URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9F%D1%80%D0%BE%D1%82%D0%B0%D0%B7%D0%B0%D0%BD%D0%BE%D0%B2,_%D0%AF%D0%BA%D0%BE%D0%B2_%D0%90%D0%BB%D0%B5%D0%BA%D1%81%D0%B0%D0%BD%D0%B4%D1%8-0%D0%BE%D0%B2%D0%B8%D1%87 (дата обращения 09.09.2016).

272

См.: Лебедев Н.А. Очерки истории кино СССР. Немое кино: 1918–1934 годы. Глава 1. Кинематограф в дореволюционной России (1896–1917) // [Электронный ресурс]. URL: http://bibliotekar.ru/kino/2.htm (дата обращения 09.09.2016).

273

Там же.

274

Зоркая Н. М. Русская классика экранизации // Экранные искусства и литература. Немое кино. М.: Наука, 1991. С. 106.

275

Ракшанин Н. Беседа с графом Л. Н. Толстым (Впечатления) // Новости и биржевая газета. 1896. № 9. 9 января.

276

Петербургская газета. 1886. 29 декабря.

277

Письма К. П. Победоносцева к Александру III: В 2 т. М.: Новая Москва, 1925–1926. Т. 2. 1926. С. 130–132.

278

До первого опыта в кинематографе Чардынин работал в провинциальных театрах актером и режиссером. С 1908 года служил в труппе Введенского народного дома, вместе с которой был приглашен сниматься в фильмах ателье Ханжонкова «Песнь про купца Калашникова» и «Русская свадьба XVI столетия», которые ставил Василий Гончаров. Чардынин быстро овладел профессией постановщика и вскоре стал ведущим постановщиком у Ханжонкова.

279

См.: Сине-фоно. 1910. № 24. С. 4.

280

Толстая А. Вниманию кинематографщиков (Письмо в редакцию) // Театр и жизнь. 1911. № 6. С. 3–4.

281

См.: Одесское обозрение театров. 1911. № 12. С. 4.

282

См.: Великий Кинемо. 1911. № 20. С. 12.

283

Артист и сцена. 1911. № 17. С. 14.

284

Сине-фоно. 1911. № 3. С. 27.

285

См.: Лурье С. Толстой и кино. Обзор // Фундаментальная электронная библиотека. Русская литература и фольклор / [Электронный ресурс]. URL: http://feb-web.ru/feb/litnas/texts/l37/t37-713-.htm (дата обращения 09.10.2016).

286

В книжном собрании Толстовского музея хранится небольшая книжка (перевод с английского): Крист М. Конец «Крейцеровой сонаты» Толстого. Рассказ. Изд. 2-е. СПб.: Тип. Берман и Рабинович, 1894. 30 с. М. Крист написал романтическое продолжение истории Трухачевского и жены Позднышева. Рассказ построен в форме ее исповеди: по версии автора, она не умерла, а была спасена и вывезена скрипачом Трухачевским за границу, где, после долгих скитаний по монастырям, возлюбленные соединились и умерли в один день.

287

Фильм «Николай Ставрогин» (экранизация по роману Ф. М. Достоевского «Бесы»), по мнению историка кино С. Гинзбурга, «был одним из крупнейших художественных достижений дореволюционной кинематографии» // Гинзбург С. Кинематография дореволюционной России. М.: Искусство, 1963. С. 111.

288

Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений: В 90 т. М.: ГИХЛ, 1928–1958. Т. 51. 1952. С. 47.

289

Там же. Т. 87. 1937. С. 71.

290

Горький М. Полное собрание сочинений: В 30 т. М.: Художественная литература, 1949–1956. Т. 28. 1954. С. 137.

291

Kirik B. Святой грешник // [Электронный ресурс]. URL: http://www.kinopoisk.ru/film/40899/ (дата обращения 09.11.2016).

292

Все цитаты из повести Л. Н. Толстого «Отец Сергий» приводятся по изданию: Л. Н. Толстой. Полн. собр. соч.: В 90 т. Т. 31. 1954. Курсив мой. – Л.С.

293

См.: «Отец Сергий». 1918 // [Электронный ресурс]. URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9E%D1%82%D0%B5%D1%86_%D0%A1%D0%B5%D1%80%D0%B3%D0%B8%D0%B9_(%D1%84%D0%B8%D0%BB%D1%8C%D0%BC,_1918 (дата обращения 12.12.2016).

294

Шерель А. Звук в немом кино // Экранные искусства и литература. Немое кино. С. 156.

295

Там же. С. 165.

296

Там же. С. 174.

297

Черникова А. Эволюция образа // [Электронный ресурс]. URL: http://www.kinopoisk.ru/film/40899/ (дата обращения 14.12.2016).

298

См.: Толстой Л. Н. Полн. собр. соч.: В 90 т. Т. 50. С. 100.

299

Лазаревский Б. // Кинотворчество (Париж). 1924. № 2. С. 18.

300

«Долой с экрана “Отца Сергия”!» // Кино. 1928. № 40. С. 5.

301

Ильф И., Петров Е. Двенадцать стульев. Золотой теленок. С. 99–100.

302

Там же. С. 101.

303

Там же. С. 102.

304

См.: «Отец Сергий». 1918 // [Электронный ресурс]. URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9E%D1%82%D0%B5%D1%86_%D0%A1%D0%B5%D1%80%D0%B3%D0%B8%D0%B9_(%D1%84%D0%B8%D0%BB%D1%8C%D0%BC,_1918) (дата обращения 22.12.2016).

305

См.: История советского кино: В 4 т. М.: Искусство», 1969. Т. 1. С. 113.

306

См.: «Отец Сергий», 1978 // [Электронный ресурс]. URL: http://yandex.ru/video/search?text=%D0%BE%D1%82%D0%B5%D1%86%20%D1%81%D0%B5%D1%80%D0%B3%D0%B8%D0%B9%20%D1%84%D0%B8%D0%BB%D1%8C%D0%BC%201978&path=wizard&parent-reqid=1455384275044892-6709325914069914268183645-myt1-1602&redircnt=1455384778.1 (дата обращения 22.12.2016).

307

В реплике – неточная цитата из Евангелия от Иоанна (1: 18).

308

В романе Л. Н. Толстого «Воскресенье», откуда частично заимствована сцена на берегу реки (часть третья, глава XXI), эту реплику произносит Дмитрий Нехлюдов, четвертый собеседник.

309

Кудрявцев С. Драма-экранизация // [Электронный ресурс]. URL: http://www.kinopoisk.ru/review/901678/. (дата обращения 25.12.2016).

310

См.: Чеканов А. В. Л. Н. Толстой. Исследование догматического богословия // [Электронный ресурс]. URL: http://www.cirota.ru/forum/view.php?fullview=1&order&subj=92292 (дата обращения 20.12.2016).

311

17 апреля 2014 года в рамках Года культуры в музыкально-театральной гостиной «Дома Гоголя» состоялось концертное исполнение оперы композитора, джазового пианиста и виолончелиста В. А. Аграновича «Отец Сергий» (по мотивам повести Л. Н. Толстого). Как сказано в анонсе спектакля, «в опере отражены духовные искания героев, созвучные современному слушателю. Обращение к сюжету повести “Отец Сергий” – это путь размышлений об истории России, о духовной жизни людей прошлого и настоящего времени, о совести и поиске смысла жизни» («Дом Гоголя» // [Электронный ресурс]. URL: http://www.domgogolya.ru/recital/1149/) (дата обращения 22.12.2016). На сегодняшний день это едва ли не единственное сценическое воплощение повести Л. Н. Толстого.

312

См.: Отец Сергий – Лев Толстой – Духовная ложь монаха // [Электронный ресурс]. URL: http://pravera.ru/index/otec_sergij_lev_tolstoj_dukhovnaja_lozh_monakha/0-1259 (дата обращения 21.12.2016).

313

Там же.

314

Там же.

315

Там же.

316

См.: Перцов Н. Н. Поездка к Толстому. Из старых воспоминаний [Электронный ресурс]. URL: http://magazines.russ.ru/neva/2008/11/to.html (дата обращения 20.12.2016).

317

Суворин А. Дневник. М.: Новости, 1992. С. 316.

318

Переписка Л. Н. Толстого с гр. А. А. Толстой. СПб., 1911. С. 273.

319

Толстой Л. Н. и Страхов Н. Н. Полн. собр. переписки: В 2 т. [Текст под ред. А. А. Донскова] / Л. Н. Толстой, Н. Н. Страхов. М.: Государственный музей Л. Н. Толстого, 2003. Т. 1. / Сост. Л. Д. Громова, Т. Г. Никифорова. С. 611.

320

Там же. С. 619.

321

Манн Т. Собр. соч.: В 10 т. М., 1959–1961. Т. 10. Статьи 1929–1955 годов. 1961. С. 264.

322

См.: Толстой Л.Н. Переписка с русскими писателями: В 2 т. М. 1978. Т. 1. С. 5–6.

323

См.: Рукописи Л. Н. Толстого Анна Каренина. Неизданные тексты / Публикация и вступительная статья Н. К. Гудзия // Литературное наследство. Т. 35–36. М., 1939. С. 381–486.

324

См.: Русский вестник. 1875. № 5. С. 400–420.

325

Никитин П. [П. Ткачев]. Критический фельетон //Дело. 1875. № 5.

326

Никитин П. [П. Н. Ткачев]. Салонное художество // Дело. 1878. № 2. С. 346–368, № 4. С. 283–326.

327

Михайловский Н.К. Литературные воспоминания и современная смута. В 2 т. СПб., 1900. Т. 1. С. 201–202.

328

Заурядный читатель [А. М. Скабичевский]. Мысли по поводу текущей литературы // Биржевые ведомости. 1875. № 42 и 77.

329

Там же. № 104.

330

Один из ваших читателей [В. В. Стасов]. По поводу гр. Льва Толстого (письмо в редакцию) // Новое время. 1877. № 434.

331

Толстой Л. Н. Полн. собр. соч.: В 90 т. М., 1928–1958. Т. 62. 1953. С. 268–269.

332

Sine Ira [Вс. С. Соловьев]. Наши журналы // С.-Петербургские ведомости., 1875. № 65.

333

Тор [В. П. Буренин]. Литературные очерки. «Новое время», 1877, № 323.

334

П. В-б-ъ [П. И. Вейнберг]. Русская журналистика // Пчела. 1876. № 1.

335

И-н [А. С. Суворин]. «Анна Каренина» // Русские ведомости. 1876. № 43.

336

Отечественные записки». 1877. № 8. С. 264–265.

337

Эпиграмма была напечатана без указания имени автора в «Недельных картинках» Незнакомца [А. С. Суворина] // Новое время. 1876. № 22. Принадлежность эпиграммы Некрасову была установлена позднее.

338

См. подборку отрывков из писем разным корреспондентам: Гусев Н. Н. Лев Николаевич Толстой. Материалы к биографии с 1871 по 1881 год. М., 1963. С. 421–422.

339

См.: Письмо В. В. Стасова А. А. Голенищеву-Кутузову от 7 марта 1875 года // Русская музыкальная газета. 1916. № 41. С. 739.

340

Чайковский П. И. Письма к близким. М., 1955. С. 125.

341

Там же. С. 279.

342

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Л., 1972–1990. Т. 29. Кн. 2. 1986. С. 9. Далее все цитаты из сочинений и писем Ф. М. Достоевского приводятся по этому изданию. В скобках указаны: литера Д, том и страницы.

343

Там же. С. 11.

344

Там же. С. 83.

345

Алчевская Х. Д. Достоевский // Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников: В 2 т. М., 1964. Т. 2. С. 285–286.

346

Там же. С. 291.

347

Там же. С. 293.

348

Там же.

349

Там же. С. 293–294.

350

Салтыков-Щедрин М. Е. Письма. Л., 1925. С. 76.

351

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой: В 3 т. М., 1997. Т. 1. С. 25.

352

Там же. С. 142–143.

353

Все цитаты из романа Л. Н. Толстого приводятся по изданию: Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 14 т. М., 1951–1953. Т. 8 и 9. 1952. В круглых скобках указаны том и страницы.

354

Непростой историей оказалась ситуация в роду Толстых-Сухотиных-Оболенских. Жена камергера Сергея Михайловича Сухотина Мария Алексеевна Дьякова в 1868 году добилась развода и вышла за С. А. Ладыженского. Сын камергера, Михаил Сергеевич Сухотин, женился на дочери Л. Н. Толстого, Татьяне Львовне, а первой его женой была Мария Михайловна Боде-Колычева, от брака с которой было пятеро детей (впоследствии дочь Наталья вышла замуж за Николая Леонидовича Оболенского, сына племянницы Л. Н. Толстого Елизаветы, ранее женатого на его дочери Марии).

355

Набоков В. В. Лекции по русской литературе. Чехов, Достоевский, Гоголь, Горький, Толстой. Тургенев. Пер. с англ… М.: Независимая газета, 1996. С. 230.

356

Там же. С. 227–228.

357

Там же. С. 228.

358

Там же. С. 297.

359

Там же. С. 274.

360

Там же. С. 229.

361

Толстая С. А. Моя жизнь: В 2 т. Т. 1. М.: Кучково поле, 2011. С. 179.

362

Зоркая Н. М. Русская классика экранизации // Экранные искусства и литература. Немое кино. М.: Наука, 1991. С. 106. С. 106–107.

363

Московское отделение фирмы «Братья Пате» было российским филиалом французской компании Pathé, занимавшимся производством собственных и распространением зарубежных кинофильмов в России. Отделение функционировало с 1909 по 1913 годы. Фильмография насчитывала 16 картин, среди них несколько экранизаций: «Москва в снежном убранстве», «Ухарь-купец», «Вий» (не сохранился), «Эпизод из жизни Дмитрия Донского», «Петр Великий», «Поединок», «Марфа-Посадница», «Княжна Тараканова», «Цыгане», «Л’Хаим», «Анна Каренина», «Роман с контрабасом», «Сон в летнюю ночь», «Загубленная доля», «Ломоносов», «Гроза».

364

Немая короткометражная лента (18 мин.) рассказывала историю мнимой дочери от тайного брака императрицы Елизаветы Петровны; дочери, которая якобы трагически погибла во время наводнения в каземате Петропавловской крепости, куда она по воле Екатерины II была переведена после приговора к пожизненному заключению.

365

См.: «Анна Каренина». Россия. 1911 // [Электронный ресурс] URL: http://www.cultin.ru/films-anna-karenina-film-1911 (дата обращения 07.05.2016).

366

Как указывают кинословари, из более чем 2700 художественных фильмов, снятых в России до 1920 года, сохранились до наших дней (как правило, лишь частично) в отечественных и зарубежных киноархивах около 300 картин. См.: [Электронный ресурс] URL: http://dic.academic.ru/dic.nsf/ruwiki/143040 (дата обращения 09.06.2016).)

367

См.: Семерчук В. В старинном российском иллюзионе… Аннотированный каталог сохранившихся игровых и мультипликационных фильмов России (1908–1919). М.: Госфильмофонд России, 2013. С. 108.

368

Лебедев Н. А. Очерки истории кино СССР. Немое кино: 1918–1934 годы // [Электронный ресурс] URL: http://www.bookol.ru/spravochnaya_literatura_main/iskusstvo_i_dizayn/171706/fulltext.htm (дата обращения 09.09.2016).

369

Там же.

370

Первые кинематографические аппараты в России появились в апреле 1896 года, спустя 4 месяца после первых парижских киносеансов. Так, например, потомственный почетный гражданин Санкт-Петербурга В. И. Ребриков подал прошение в Министерство Императорского двора, испрашивая разрешение на кинематографическую съемку коронационных торжеств (см.: Искусство кино. 1995. № 3). В мае 1896 года состоялась первая в России демонстрация «синематографа Люмьера» – в театре петербургского сада «Аквариум» публика увидела сразу несколько коротких фильмов (см.: Петербургская газета. 1896. 4 мая).

371

Серафимович А. Машинное надвигается // Сине-фоно. 1912. № 8. С. 8.

372

В 1912 году «Немецкое общество литераторов» запретило своим членам писать для кинематографа, а берлинский Союз директоров театра включил в типовой контракт особый пункт, воспрещающий актерам сниматься в фильмах. Основной причиной этих запретов (они продержались недолго) была начавшаяся конкуренция кинопромышленников Германии с администрацией театров (См.: Садуль Жорж. Всеобщая история кино. Т. 2. М.: Искусство, 1958. С. 380).

373

См.: Алейников М. Яков Протазанов. М.: Искусство, 1961. С. 53.

374

Маяковский В. Отношение сегодняшнего театра и кинематографа к искусству // Кино-журнал. 1913. № 17.

375

См.: Сине-фоно. 1914. № 16. С. 32.

376

См.: «Анна Каренина» в кинематографе // [Электронный ресурс] URL: http://dic.academic.ru/dic.nsf/ruwiki/1729495#cite_note-3 (дата обращения 09.04.2016).

377

Вера Холодная появлялась в массовой сцене на балу в роли итальянки-кормилицы, приносящей Анне ее маленькую дочь. Первый фильм в карьере Холодной был одним из лучших образцов киноискусства своего времени: основные роли исполняли опытные мхатовские актеры, съемку осуществлял известнейший в те годы оператор Александр Левицкий.

378

Улис // Вестник кинематографии. 1914. № 93/13. С. 17–18.

379

См.: Игнатов И. Н. Кинематограф в России. Прошлое и будущее» (1919); РГАЛИ. Ф. 221. Оп. /. Ед. хр. 3. Л. 110.

380

См.: Сине-фоно. 1914. № 25/26. С. 20.

381

См.: Из письма М. А. Каллаш – О. Л. Книппер-Чеховой (1914) // Музей МХАТ. № 2388.

382

См.: Вестник Пензенского Земства. 1915. № 0/11. С. 209.

383

См.: [Рецензия] // ЖЗ. 1914. № 21–22. С. 19–20.

384

П. Н. // Сине-фоно. 1914. № 18. С. 31–32.

385

Философов Д. Анна Каренина третья // См.: [Электронный ресурс] URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%90%D0%BD%D0%BD%D0%B0_%D0%9A%D0%B0%D1%80%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%BD%D0%B0_(%D1%84%D0%B8%D0%BB%D1%8C%D0%BC,_1914) (дата обращения 12.09.2016).

386

Зоркая Н. М. Русская классика экранизации // Экранные искусства и литература. Немое кино. С. 116.

387

Баранцевич З. Люди и встречи в кино // Кино и время. М., 1965. Вып. 4. С. 155.

388

Бек-Назаров А. И. Записки актера и кинорежиссера. М., 1965. С. 111.

389

Гардин В. Р. Воспоминания: В 2 т. М.: Госкиноиздат, 1949–1952. Т. 1. 1949. С. 64–65.

390

Там же. С. 67–69.

391

См.: «Лисица». 1916 // [Электронный ресурс] URL: http://www.kinopoisk.ru/film/26450/ (дата обращения 09.08.2016).

392

Антонов В. Наизусть читаем Киплинга // [Электронный ресурс] URL: http://www.vilavi.ru/pod/260211/260211.shtml (дата обращения 09.08.2016).

393

По сведениям справочника, копия картины, равно как и большинство фильмов с участием Теды Бары, сгорела во время пожара на киностудии Fox Film. С тех пор «Клеопатра» входит в десятку самых разыскиваемых фильмов в списке Американского института кино. Бюджет фильма составил 500 тысяч долларов – огромную сумму по тем временам, – а в массовке было задействовано две тысячи человек. Теда Бара появилась в этом фильме в достаточно провокационных для тех лет нарядах – один из них почти полностью обнажал тело и представлял собой полупрозрачную юбку и лиф в виде переплетенных змей. См.: «Клеопатра». 1917 // [Электронный ресурс]. URL: http://www.kinopoisk.ru/film/26444/ (дата обращения 07.06.2016).

394

Betty Nansen Teatret // [Электронный ресурс]. URL: https://en.wikipedia.org/wiki/Betty_Nansen_Teatret (дата обращения 07.06.2016).

395

Как указывают многие известные киносправочники, не имеющие более подробной информации об утерянной «Анне Карениной» Уго Фалерны, шанс найти фильм при заранее оплаченном розыске составляет 5 %. См. напр.: Fabienne Fabréges – 10 самых лучших фильмов // [Электронный ресурс]. URL: http://kinozon.tv/poisk.php?Man=Fabienne+Fabr%C3%A8ges (дата обращения 09.11.2016).

396

«Агония Византии» («L’agonie de Byzance»). 1913 // [Электронный ресурс]. URL: http://yandex.ru/video/search?text=fabienne%20fabr%C3%A8ges&path=wizard&parent-reqid=1457020964026359-1179692635978528965908656-sas1-3300&filmId=Lv6iglnV0Cw&redircnt=1457023180.1 (дата обращения 09.11.2016).

397

«Агония Византии» («L’agonie de Byzance»). 1913 // [Электронный ресурс]. URL: http://www.kinopoisk.ru/film/282073/ (дата обращения 09.11.2016).

398

«Анна Каренина». Венгрия. 1918 // [Электронный ресурс]. URL: https://my.mail.ru/mail/chumak0191/video/44/59.html (дата обращения 08.09.2016).

399

«Анна Каренина». Венгрия. 1918 // [Электронный ресурс]. URL: http://cinemate. cc/movie/137948/keywords/#tabs (дата обращения 08.09.2016). Киноклуб «Феникс» сообщил в 2014 г. об успешной реставрации картины с русскими субтитрами («Анна Каренина», венгерская экранизация 1918 г. // [Электронный ресурс]. URL:http://fenixclub.com/index.php?act=ST&f=151&t=159175). (дата обращения 08.09.2016).

400

Варшаньи. Визуальный словарик // [Электронный ресурс]. URL: http://cult.vslovar.org.ru/1003.html (дата обращения 09.08.2016).

401

См.: «Love». США. 1927 // [Электронный ресурс]. URL: http://yandex.ru/video/search?text=%D0%A4%D0%B8%D0%BB%D1%8C%D0%BC%20%22%D0%9B%D1%8E%D0%B1%D0%BE%D0%B2 %D1%8C%22%20%28Love%29%201927&path=wizard&parent-re-qid=1452770053450007-812483681387161320531117-man1-3576&filmId=xVgPbcDZ8gE&redircnt=1452770082.1 (дата обращения 09.09.26.) Все монологи и диалоги цитируются по фильму.

402

Xaverius. Портрет Дорианы Карениной // [Электронный ресурс]. URL: http://www.kinopoisk.ru/film/25648/ (дата обращения 08.09.2016).

403

Первой звуковой картиной в череде экранизаций «Анны Карениной» стала французская версия 1934 года, с Ритой Уотерхаус (1913–1949) в роли Анны; о картине (она не сохранилась) известно крайне мало.

404

«Анна Каренина». США. 1935 // [Электронный ресурс]. URL: http://yandex.ru/video/search?text=%D0%90%D0%BD%D0%BD%D0%B0%20%D0%9A%D0%B0%D1%80%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%BD%D0%B0.%201935&path=wizard&parent-reqid=1457603334695780-1360463-387898056060800550-man1-4471&filmId=G26jZe4Q0Cw&redircnt=1457603348.1 (дата обращения 06.09.2016).

405

Saffron Burrows. Шикарная Гарбо достойно исполняет сложную роль // [Электронный ресурс]. URL: http://www.kinopoisk.ru/film/20695/ (дата обращения 09.09.2016).

406

Магда_Сирус. «Анна Каренина», Голливуд, 1935 год // Там же.

407

Nadiogla. Грета Гарбо // Там же.

408

Магда_Сирус. «Анна Каренина», Голливуд, 1935 год // Там же.

409

Eirin. «Он боялся запачкать то, что переполняло его душу». Л. Н. Толстой. «Анна Каренина» // [Электронный ресурс]. URL: http://www.kinopoisk.ru/film/16758/ (дата обращения 08.10.2016).

410

См.: Конодюк О. Алла Тарасова: какой была настоящая и тайная жизнь актрисы? // [Электронный ресурс]. URL: http://shkolazhizni.ru/biographies/articles/42538/ дата обращения 08.10.2016).

411

«Анна Каренина». СССР. 1953 // [Электронный ресурс]. URL: https://yandex.ru/video/search?text=%22%D0%90%D0%BD%D0%BD%D0%B0%20%D0%9A%D0%B0%D1%80%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%BD%D0%B0%22.%20%D1%84%D0%B8%D0%BB%D1%8C%D0%BC-%D1%81%D0%BF%D0%B5%D0%BA%D1%82%D0%B0%D0%BA%D0%BB%D1%8C%201953&path=wizard&parent-reqid=1471349179769283-624751371624926368419473-sas1-1839&filmId=u6HmJj5U8gE&redircnt-=1471349188.2 (дата обращения 08.10.2016).

412

«Река любви». Египет. 1960 // [Электронный ресурс]. URL: https://www.youtube.com/watch?v=JnhyQHbyaLM (дата обращения 08.10.2016).

413

Омар Шариф родился с именем Мишель Демитри Шальхуб в Александрии (Египет) в мелькитской католической семье из Ливана. В 1962 году, через два года после картины «Река любви», он сыграет главную роль в фильме «Лоуренс Аравийский», который будет удостоен семи премий «Оскар», в том числе и за лучший фильм.

414

«Анна Каренина». Великобритания. 1961 // [Электронный ресурс]. URL: https://yandex.ru/video/search?filmId=oQpMrZzR8gE&text=%D0%B0%D0%BD%D0%BD%D0%B0%20%D0%BA%D0%B0%D1%80%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%BD%D0%B0%201961%20%D0%B2%D0%B5%D0%BB%D0%B8%D0%BA%D0%BE%D0%B1%D1%80%D0%B8%D1%82%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D1%8F&path=wizard (дата обращения 07.05. 2016).

415

До роли Анны Карениной на телевидении Клэр Блум, помимо успешных театральных работ, успела сняться в нескольких костюмированных фильмах, среди которых «Ричард Третий» (1955), «Александр Великий» (1956), «Братья Карамазовы» (1958, в роли Катерины Ивановны), «Флибустьер» (1958).

416

«Анна Каренина». Италия. 1974 // [Электронный ресурс]. URL: https://yandex.ru/video/search?filmId=te9zv0zF8gE&text=%22%D0%90%D0%BD%D0%BD%D0%B0%20%D0%9A%D0%B0%D1%80%D0%B5%D0%BD%D0%B8 %D0%BD%D0%B0%22%2C%20%D0%98%D1%81%D0%BF%D0%B0%D0-%BD%D0%B8%D1%8F%2C%201975&path=wizard (дата обращения 07.11.2016). Фильм не дублирован, идет на итальянском языке без субтитров.

417

«Анна Каренина». Испания. 1975 // [Электронный ресурс]. URL: http://www.rtve.es/alacarta/videos/ana-karenina/ana-karenina-capitulo-1/3437027/ (дата обращения 08.10.2016). Фильм доступен для просмотра на испанском языке без перевода и субтитров.

418

«Анна Каренина». Великобритания. 1977 // [Электронный ресурс]. URL: https://yandex.ru/video/search?filmId=yhZJX8mv0Cw&text=1977%20%C2%A0%D0%B2%D0%B5%D0%BB%D0%B8%D0%BA%D0%BE%D0%B1%D1%80%D0 %B8%D1%82%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D1%8F%20%D0%B0%D0%BD%D-0%BD%D0%B0%20%D0%BA%D0%B0%D1%80%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%BD%D0%B0&path=wizard (дата обращения 09.06.2016). Фильм доступен для просмотра на английском языке без перевода и субтитров.

419

Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. в 30 т. Л.: Наука, 1972–1990. Т. 20. 1980. С. 172.

420

«Анна Каренина». Великобритания. 1977, 10 серия // [Электронный ресурс]. URL: http://yandex.ru/video/search?filmId=9z1dxwlN0Cw&text=%22%D0%B0%D0%BD%D0%BD%D0%B0%20%D0%BA%D0%B0%D1%80%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%BD%D0%B0%22%2C%20%D0%B2%D0%B5%D0%BB%D0%B8%D0%BA%D0%BE%D0%B1%D1%80%D0%B8%D1%82%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D1 %8F%2C%201977.%2010%20%D1%81%D0%B5%D1%80%D0%B8%D1%8F&path= wizard (дата обращения 09.10.2016).

421

Биссет Ж. «Быть женщиной – значит страдать» // Комсомольская правда. 2002. 5 июля.

422

Пол Скофилд // [Электронный ресурс]. URL: http://www.kino-teatr.ru/kino/acter/euro/33877/forum/ (дата обращения 08.10.2016).

423

«Анна Каренина». США. 1997 // [Электронный ресурс]. URL: https://my-hit.org/film/6855/ Фильм доступен для просмотра на английском языке с закадровым русским переводом. (дата обращения 08.10.2016).

424

Цит. по: Марсо С. // [Электронный ресурс]. URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9C%D0%B0%D1%80%D1%81%D0%BE,_%D0%A1%D0%BE%D1%84%D0%B8 (дата обращения 08.10.2016).

425

«Анна Каренина». Великобритания. 2000 // [Электронный ресурс]. URL: http://kinofilms.tv/film/anna-karenina-mini-serial/65523/. Фильм доступен для просмотра на английском языке с закадровым русским переводом (дата обращения 07.11.2016).

426

Анна Каренина made in Great Britain // [Электронный ресурс]. URL: http://www.kinopoisk.ru/film/575195/ (дата обращения 17.05.2015).

427

Русь театральная // Там же.

428

Толстой Л. Н. Анна Каренина. Часть первая. Глава XXII.

429

Толстой Л. Н. Анна Каренина. Часть первая. Глава XXIX. Курсив мой. – Л.С.

430

Художником по костюмам в картине Джо Райта выступила британка Жаклин Дюрран (Jacqueline Durran), член Академии кинематографических искусств и наук, номинант и лауреат многих премий за «Лучший дизайн костюмов».

431

Красильникова И. Почему не стоит смотреть «Анну Каренину» // [Электронный ресурс]. URL: http://www.kinopoisk.ru/user/2648284/ (дата обращения 17.05.2015).

432

«Анна Каренина». Великобритания. 2012 // [Электронный ресурс]. URL: http://baskino.com/films/dramy/7128-anna-karenina.html (дата обращения 17.05.2015). Цитаты приводятся по экранной версии.

433

Босенко Е. Тайна Анны Карениной // [Электронный ресурс]. URL: http://propaganda-journal.net/6762.html (дата обращения 17.05.2015).

434

Толстой Л. Н. Анна Каренина. Часть первая. Глава XXXIII.

435

Красильникова И. Почему не стоит смотреть «Анну Каренину».

436

См.: Все рецензии зрителей от КиноПоиска на «Анну Каренину» // [Электронный ресурс]. URL: http://online.stepashka.com/reviews/pbXeRoa_WD9 (дата обращения 17.05.2015).

437

Интервью с Кирой Найтли 23 ноября 2012 // [Электронный ресурс]. URL: https://ru.wikinews.org/wi%D0%98%D0%BD%D1%82%D0%B5%D1%80%D0%B2%D1%8C%D1%8E_%D1%81_%D0%9A%D0%B8%D1%80%D0%BE%D0 %B9_%D0%9D%D0%B0%D0%B9%D1%82%D0%BB%D0%B8 (дата обращения 18.05.2015).

438

Там же.

439

«Анна Каренина». СССР. 1967 // [Электронный ресурс]. URL: https://my-hit.org/film/148097/ (дата обращения 19.09.2016).

440

Prouste [Рецензия] // [Электронный ресурс]. URL: https://www.kinopoisk.ru/film/252077/ (дата обращения 09.08.2016).

441

Plakh [Рецензия] // Там же.

442

Galinanemesla. Тень Вронского, или Негласный закон кино // Там же.

443

Ursulla Grant. Какое дурное предзнаменование… // Там же.

444

VineStar. История трагичной любви ли? // Там же.

445

Там же.

446

VineStar. История трагичной любви ли? // Там же.

447

Тасбулатова Д. Древнерусская еврейка // [Электронный ресурс]. URL: http://www.jewish.ru/culture/cinema/2015/04/news994328882.php (дата обращения 06.05.2016).

448

Толстой Л. Н. Анна Каренина. Часть вторая Глава XI.

449

Кучкина О. Татьяна Друбич: «Я сыграла жену Каренина – Янковского…» // Комсомольская правда. 2009. 7 июня.

450

Заозерская А. Юрий Грымов: испытавшая сильную любовь женщина – уже Анна Каренина // Москва-Центр. 2016. 23 февраля.

451

«Анна Каренина». Италия, Испания, Франция, Литва. 2013 // [Электронный ресурс]. URL: http://great-tv.ru/italnskie-serialy/anna-karenina-anna-karenina. Фильм доступен для показа в итальянской киноверсии, дублированной для немецкого телеканала ARD с русскими субтитрами (дата обращения 09.01.2017).

452

Larisa0 [Рецензия] // [Электронный ресурс]. URL: https://www.kinopoisk.ru/film/801663/ (дата обращения 09.01.2017).

453

«До свидания мама». Россия. 2014 // [Электронный ресурс]. URL: https://my-hit.org/film/332745/ (дата обращения 09.02.2017).

454

Толстой Л. Н. Анна Каренина. Часть вторая. Глава XXIX.

455

Надюша. Простая серая жизнь, простая серая страсть, простая серая боль // [Электронный ресурс]. URL: https://www.kinopoisk.ru/film/764736/ (дата обращения 09.02.2017).

456

«Анна Каренина. История Вронского». Россия. 2017 // [Электронный ресурс]. URL: http://vkino-tv.ru/load/anna_karenina_2017_smotret_onlajn_24_04/18-1-0-6682 (дата обращения 02.05.2017).

457

«О любви». Россия. 2017 // [Электронный ресурс]. URL: http://kinogo2.net/smotret_melodrami/4106-o-lubvi.html (дата обращения 10.05.2016).

458

Там же.

459

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Л.: Наука, 1972–1990. Т. 28, кн. 2. 1985. С. 137. Далее все ссылки на тексты Достоевского приводятся по этому изданию. В скобках указаны том и страницы.

460

Этой метафорой пользовался Ю. Ф. Карякин в своих размышлениях о судьбе Раскольникова.

461

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой: В 3 т. М.: Согласие, 1997. Т. 2. С. 442. Курсив мой. – Л.С.

462

См.: «В противоположность официальной политике революционные воззвания пропагандировали принцип равенства мужчин и женщин, что в большей степени относилось к мотиву самоутверждения. Лидеры революционных организаций старались использовать принцип равенства, следуя ему неукоснительно: женщины участвовали в подготовке террористических актов наравне с мужчинами. Подтверждение этому удалось найти в процессе нечаевцев. Особенность процесса заключалась в том, что перед судом предстали восемь женщин» (Бодунова О. Г. Идейно-психологические мотивы преступлений террористической направленности в России // [Электронный ресурс] URL: http://www.terrahumana.ru/arhiv/07_02/07_02_03.pdf (дата обращения 07.06.2016).

463

Дугин А.Г. Достоевский и метафизика Петербурга // [Электронный ресурс] URL: http://www.rossia3.ru/ideolog/nashi/dostoev (дата обращения 06.06.2016). Курсив мой. – Л.С.

464

Там же.

465

Там же.

466

Там же.

467

См.: Сибиряков С. Московский убийца-юрист – «русский Брейвик» или просто сумасшедший? // [Электронный ресурс] URL: http://maxpark.com/community/129/content/1648419 (дата обращения 10.06.2016).

468

См.: Шесть жертв и одна возлюбленная «московского Брейвика» // [Электронный ресурс] URL: https://ria.ru/incidents/20121108/910031688.html (дата обращения 10.06.2016).

469

См.: Полозова И. Русский Брейвик писал в школе гениальные сочинения // [Электронный ресурс] URL: https://life.ru/t/%D0%BD%D0%BE%D0%B2%D0%BE%D1%81%D1%82%D0%B8/10611700 (дата обращения 10.06.2016).

470

См.: «Очерки истории кино СССР. Немое кино: 1918–1934 годы // [Электронный ресурс] URL: http://www.bookol.ru/spravochnaya_literatura_main/iskusstvo_i_dizayn/171706/fulltext.htm

471

«Раскольников». 1923 // [Электронный ресурс] URL: https://yandex.ru/video/search?text=%D1%80%D0%BE%D0%B1%D0%B5%D1%80%D1%82%20%D0%B2%D0%B8%D0%BD%D0%B5%20%D1%80%D0%B0%D1%81%D0%BA%D0%BE%D0%BB%D1%8C%D0%BD%D0%B8%D0%BA%D0%BE%D0%B2&path=wizard&parent-reqid=1468933711167197-1288481015524201237026843-6-063&filmId=3W69zyXeUXI (дата обращения 12.06.2016).

472

Лучшими фильмами Штернберга, много работавшего в Голливуде и снявшего около сорока картин, называют картины «Голубой ангел», «Большой вальс», «Шанхайский экспресс», «Марокко». «Преступление и наказание» – единственная в фильмографии Штернберга экранизация русского романа.

473

«Преступление и наказание», США. 1935 // [Электронный ресурс]. URL: https://yandex.ru/video/search?text=%D0%BF%D1%80%D0%B5%D1%81%D1%82%D1%83%D0%BF%D0%BB%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%B5%20%D0%B8%20%D0%BD%D0%B0%D0%BA%D0%B0%D0%B7%D0%B0%D0%BD%D0%B8 %-D0%B5%20%D1%84%D0%B8%D0%BB%D1%8C%D0%BC%201935&path=wizard&noreask=1&reqid=1505389483147488-1646083384999832414103875-sas1-5452-V (дата обращения 01.09.2017). Цитаты из фильма в этом и в следующих случаях приводятся по экранной версии.

474

Преступление и наказание. США. 1935. Кино Поиск // [Электронный ресурс]. URL: https://www.kinopoisk.ru/film/prestuplenie-i-nakazanie-1935-13005/ (дата обращения 14.09.2017).

475

«Преступление и наказание». СССР. 1940 // [Электронный ресурс] URL: https://yandex.ru/video/search?filmId=10109953219087165224&text=%D0%B7%D0%BE%D1%89%D0%B5%D0%BD%D0%BA%D0%BE%20%D0%BF%D1%80%D0%B5%D1%81%D1%82%D1%83%D0%BF%D0%BB%D0%B5%D0%BD-%D0%B8%D0%B5%20%D0%B8%20%D0%BD%D0%B0%D0%BA%D0%B0%D0 %B7%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D0%B5%20%D1%84%D0%B8%D0%BB%D1%8C%D0%BC&noreask=1&path=wizard (дата обращения 10.06.2016).

476

Зощенко М. Преступление и наказание. Комедия в одном действии // Электронный ресурс] URL: http://vikhome.narod.ru/bibl/zosen/prest.htm. Далее текст комедии цитируется по этому источнику, полностью воспроизведенному в картине. (Дата обращения 13.06.2016).

477

См.: «Преступление и наказание». Франция. 1956 // [Электронный ресурс] URL: http://enter.az/film/7599/prestuplenie-i-nakazanie-crime-et-chtiment-1956. (Дата обращения 15.06.2016).

478

См.: [Рецензия]. Похвала и четверть разочарования // [Электронный ресурс] URL: http://www.kinopoisk.ru/film/158905/ord/date/ (дата обращения 13.06.2016).

479

«Преступление и наказание». СССР. 1969 // [Электронный ресурс] URL: http://kinofilms.tv/film/prestuplenie-i-nakazanie/6322/ (дата обращения 15.06.2016).

480

Фюльгья. «Как кто убил?.. да вы убили, Родион Романыч! Вы и убили-с» // [Электронный ресурс] URL: http://www.kinopoisk.ru/film/43239 (дата обращения 14.06.2016).

481

Голицын А. Преступление по-петербургски // Там же.

482

Нечаев С. Г. Катехизис революционера. Женева, 1869 // [Электронный ресурс] URL: http://www.hist.msu.ru/ER/Etext/nechaev.htm (дата обращения 16.06.2016).

483

Там же.

484

Там же.

485

Там же.

486

Там же.

487

См.: Maime [Рецензия] // [Электронный ресурс] URL: http://www.kinopoisk.ru/film/43239 (дата обращения 15.06.2016).

488

Miss Happiness [Рецензия] // Там же.

489

Т.В.25. «Тварь я дрожащая, или право имею?» // Там же.

490

Luch7 // Там же.

491

February_11 // Там же.

492

«Преступление и наказание». Финляндия. 1983 // [Электронный ресурс] URL: https://yandex.ru/video/search?text=%D0%9F%D1%80%D0%B5%D1%81%D1%82%D1%83%D0%BF%D0%BB%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%B5%20%D0%B8%20%D0%BD%D0%B0%D0%BA%D0%B0%D0%B7%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D0%B5.%20%D0%A4%D0%B8%D0%BD%D0%BB%D1%8F%D0 %BD%D0%B4%D0%B8%D1%8F.%201983%20%D0%B3%D0%BE%D0%B4&path=wizard&parent-reqid=1467733859079916-1031134814415813703707754-sas1-1990&filmId=WosHU6cR0Cw&redircnt=1467733878.1 (дата обращения 16.06.2016).

493

«Преступление и наказание». США. 1998 // [Электронный ресурс] URL: https://yandex.ru/video/search?text=%D0%9F%D1%80%D0%B5%D1%81%D1%82%D1%83%D0%BF%D0%BB%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%B5%20%D0%B8%20%D0%BD%D0%B0%D0%BA%D0%B0%D0%B7 %D0%B0%D0%BD%D0%B8%D0%B5%20%D0%94%D0%BE%D1%81%D1%82%D0%BE%D0%B5%D0%B2%D1%81%D0%BA%D0%BE%D0%B3 %D0%BE%2C%201998%2C%20%D0%A1%D0%A8%D0%90%2C&path=wizard&parent-reqid=1468006976565872-1643894599735478128854426-sas1-1525&filmId=PK6f1KYq0Cw&redircnt=1468007002.1. Цитаты из фильма приводятся по этому источнику (дата обращения 17.06.2016).

494

«Преступление и наказание». Великобритания. 2002 // [Электронный ресурс] URL: https://yandex.ru/video/search?text=%D0%9F%D1%80%D0%B5 %D1%81%D1%82%D1%83%D0%BF%D0%BB%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%B5%20%D0%B8%20%D0%BD%D0%B0%D0%BA%D0%B0%D0%B7%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D0%B5.%20%D0%92%D0%B5%D0%BB%D0%B8%D0 %BA%D0%BE%D0%B1%D1%80%D0%B8%D1%82%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D1%8F%2C%22002&path=wizard&parent-reqid=1468270587752414-5282-94812069491383049141-man1-4548&filmId=qRP_4oGyUXI&redircnt=1468270628.1 (дата обращения 16.06.2016).

495

«Преступление и наказание». США, Польша, Россия. 2002 // [Электронный ресурс] URL: https://yandex.ru/video/search?text=%D0%9F%D1%80%D0%B5%D1%81%D1%82%D1%83%D0%BF%D0%BB%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%B5%20%D0%B8%20%D0%BD%D0%B0%D0%BA%D0%B0%D0%B7%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D0%B5.%20%D0%A1%D0%A8%D0%90%2C%20%D0%9F%D0%BE%D0%BB%D1%8C%D1%88%D0%B0%2C%20%D0%A0%D0%BE%D1%81%D1%81%D0%B8%D1%8F%2C%202002&path=wizard&parent-reqid=146-8248784699184-1400876426161420501410576-ws11-417&redircnt=1468248802.1 (дата обращения 18.06.2016).

496

«Нина». Бразилия. 2004 // [Электронный ресурс] URL: https://yandex.ru/video/search?text=%D0%9D%D0%B8%D0%BD%D0%B0.%20%D0 %91%D1%80%D0%B0%D0%B7%D0%B8%D0%BB%D0%B8%D1%8F.%20%D1%84%D0%B8%D0%BB%D1%8C%D0%BC.%202004&path=wizard&parent-reqid=1468497088902235-12577011347947495781126075-sas1-5492&filmId=gvKy O3yV0Cw&redircnt=1468497135.1 (дата обращения 18.06.2016).

497

«Мачт пойнт». Великобритания. 2005 // [Электронный ресурс] URL: https://yandex.ru/video/search?text=%D0%BC%D0%B0%D1%82%D1%87%20%D0%BF%D0%BE%D0%B8%D0%BD%D1%82.2005&path=wizard&parent-reqid=1468502199979706-10311662807377945547132216-sas1-0469&filmId=uXzlEmdr0Cw&redircnt=1468503631.1 (дата обращения 19.06.2016).

498

«Преступление и наказание». Россия. 2007 // [Электронный ресурс] URL: https://yandex.ru/video/search?text=%D0%BF%D1%80%D0%B5%D1%81 %D1%82%D1%83%D0%BF%D0%BB%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%B5%20%D0%B8%20%D0%BD%D0%B0%D0%BA%D0%B0%D0%B7%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D0%B5%202007&path=wizard&parent-reqid=1469202809376613-1804450504762434026455380-sas1-2649&filmId=6IXSigQC0Cw (дата обращения 25.10.2016).

499

См.: Новая экранизация «Преступления и наказания» обещает стать одним из главных событий телесезона // Московские новости. 2007. 26 октября – 1 ноября. С. 35.

500

Сигле А. Достоевский не киношный писатель // [Электронный ресурс] URL: http://www.vz.ru/culture/2007/12/3/129014.html (дата обращения 19.06.2016).

501

Московские новости. 2007. 26 октября – ноября. С. 35.

502

См.: «“Раскаяние” Раскольникова, такое однозначное и привычное нам, – не более чем выдумка советского литературоведения. Так было проще, чем признать всю сложность, всю запутанность человека – о чем, в сущности, весь Достоевский» // Архангельский А. Огонек. 2007. № 48. 26 ноября – 2 декабря. С. 46.

503

См.: Московские новости. 2007. 26 октября – 1 ноября. С. 35. См. также: «Меня всегда волновал образ Свидригайлова, в котором мне мерещится зыбкий и туманный призрак автора… Не буду распространяться по поводу сложных эротических комплексов Федора Михайловича: со Свидригайловым его роднит не только это. Дело в том, что Достоевский, ставший истовым православным в конце жизни, всю жизнь свою мучился от безверия, которое, на мой взгляд, так и не преодолел. Рассуждения Свидригайлова о вечности как о грязной деревенской кухне с тараканами – отражение глубинных сомнений самого писателя» // Там же. С. 32.

504

Рудницкий К. Приключения идей (Ф. М. Достоевский на московской сцене конца 70-х – начала 80-х) // Достоевский и театр. Сборник статей. Л.: Искусство, 1983. С. 443.

505

Там же. С. 454.

506

«Студент». Казахстан. 2012 // [Электронный ресурс] URL: https://yandex.ru/video/search?text=%D1%81%D1%82%D1%83%D0%B4%D0%B5%D0%BD%D1%82%20%D1%84%D0%B8%D0%BB%D1%8C%D0%BC%202012&path=wizard&noreask=1 (дата обращения 20.06.2016).

507

Премьера картины состоялась 17 мая 2012 года на Каннском кинофестивале в программе «Особый взгляд». «Студент» был показан и на 34-м Московском международном кинофестивале, и на 25-м Токийском кинофестивале, и на 27-м кинофестивале в Мардель-Плата, и на 43-м Индийском международном кинофестивале и др. Фильм был удостоен приза НЕТПАК на VIII Международном кинофестивале «Евразия-2012», а также специального приза жюри фестиваля Lisbon&Estoril Film Festival, который прошел в Португалии. В самом Казахстане в широком кинопрокате картины показано не было.

508

См. трейлер фильма: https://www.youtube.com/watch?v=mbdUC2hlNcI; см. также: PN-Australia-PR.doc.

509

Москвина Т. Джентльмен неудачи (О сериале «Золотой теленок») // [Электронный ресурс] URL: http://fanread.ru/book/11745450/?page=59 (дата обращения 12.05.2017).

510

Какой телефильм вы досмотрели до конца – «Золотой теленок» или «В круге первом»? // Известия. 2006. 10–12 февраля.

511

Кабанова О. Зачем «России» Солженицын? // Российская газета. 2004. 2 июля.

512

«В круге первом». Россия. 2006 // [Электронный ресурс] URL: http://hdrezka.me/series/drama/18135-v-kruge-pervom.html (дата обращения 12.05.2017).

513

Хакамада И. Какой телефильм вы досмотрели до конца – «Золотой теленок» или «В круге первом»? // Известия. 2006. 10–12 февраля.

514

Тарощина С. Миронов идет по этапу // Газета. 2006. 9 февраля.

515

Найман А. Взгляд частного человека // Еврейское слово. 2006. № 6. 15–21 февраля.

516

Глеб Панфилов – «Газете» // Газета. 2004. № 88. 21 мая.

517

Васильева Л. Спасибо Александру Исаевичу // Литературная газета. 2006. № 6. 15–21 февраля.

518

Виноградов И. Шарашка и «национальная идея» // Московские новости. 2006. № 7. 3–9 марта.

519

Там же.

520

Богомолов Ю. Бодался теленок с кругом // Искусство кино. 2006. № 3.

521

Кабаков А. Экспресс-опрос: на ТВ идут два сериала // Вечерняя Москва. 2006. № 16. 31 января.

522

Ковалев С.А. Какой телефильм вы досмотрели до конца – «Золотой теленок» или «В круге первом»? // Известия. 2006. 10–12 февраля.

523

Кон И. Какой телефильм вы досмотрели до конца – «Золотой теленок» или «В круге первом»? // Известия. 2006. 10–12 февраля.

524

Капралов Г. Телерейтинг // Труд. 2006. 16 февраля.

525

Глазунов И. Грядёт тоталитарная демократия? // Аргументы и факты. 2006. № 6. Курсив мой – Л.С.

526

Хорошилова Т. Роман Мадянов: «Это фильм – покаяние» // Российская газета. 2006. № 21. 3 февраля.

527

Там же.

528

Московские новости. № 4. 3–9 февраля.

529

Калачев К.Ф. В круге третьем. Воспоминания и размышления о работе в Марфинской лаборатории в 1948–1951 годах. М., 1999. С. 84.

530

Крохин Ю. Сталинские шарашки в кино и реальности // Российская газета. 2006. № 18, 31 января.

531

Комсомольская правда. 2006. 2 февраля.

532

Крохин Ю. Свободный человек в условиях ГУЛАГа // Российская газета. 2006. № 21. 3 февраля.

533

Там же.

534

Архипов Ю. Достижение Панфилова // Литературная газета. 2006. № 6. 15–21 февраля.

535

Глазунов И. Грядёт тоталитарная демократия? // Аргументы и факты. 2006. № 6.

536

Время новостей. 2006. № 13. 27 января.

537

Петровская И. Идет бычок, качается // Известия. 2006. № 19. 3 февраля.

538

Кваша И. Власть – самый сильный наркотик // Труд. 2006. 8 февраля.

539

Глазунов И. Грядёт тоталитарная демократия? // Аргументы и факты. 2006. № 6.

540

Аргументы и факты. 2006. № 6.

541

Чурикова И. Не грешно // Деловой вторник. 2006. 7 февраля.

542

Аргументы и факты. 2006. № 6.

543

Найман А. Взгляд частного человека // Еврейское слово. 2006. № 6. 15–21 февраля.

544

Труд. 2006. 31 января.

545

Российская газета. 2006. № 20. 2 февраля.

546

Митин И. Разомкнуть круг // Литературная газета. 2006. № 4. 1–7 февраля.

547

Казначеев С. Заключенные в Лимбе // Литературная газета. 2006. № 6. 15–21 февраля.

548

Рыбас С. Сверкание очей и злобные тирады // Литературная газета. 2006. № 6. 15–21 февраля.

549

Казначеев С. Заключенные в Лимбе // Литературная газета. 2006. № 6. 15–21 февраля.

550

Баженов Р. Александр Исаевич в Стране Чудес // Литературная Россия. 2006. № 8. 24 февраля.

551

Голубничий И. Колонка редактора // Московский литератор. 2006. № 4. Февраль.

552

Известия. 2006. № 17. 1 февраля.

553

Известия. 2006. № 43. 14 марта.

554

Березин В. Предъявите достоинства // Книжное Обозрение. 2006. 8 октября.

555

Солженицын А. И. В круге первом. Глава 60.

556

Цит. по: Юнг Р. Ярче тысячи солнц // Электронный ресурс] URL: http://hirosima.scepsis.ru/library/lib_47.html (дата обращения 12.05.2017).

557

Цит. по: Сабов А. В круге втором и третьем // Российская газета. 2006. 1 февраля.

558

Ферми Л. Атомы у нас дома. М.: Изд. «Иностранная литература», С. 301.

559

Солженицын А. И. В круге первом. Глава 47.

560

Климов А. Роман «В круге первом» и «шпионский» сюжет // Новый мир. 2006. № 11. С. 203.

561

Шанский Н. М. Этимологический словарь русского языка. Т. 1. Вып. 2. М.: Изд. Московского университета, 1965. С. 17–18.

562

См.: Все о балах // [Электронный ресурс] URL: http://ryzhii-sergei2.ucoz.ru/news/vse_o_balakh/2011-04-28-8 (дата обращения 09.03.2016).

563

Петровские ассамблеи // [Электронный ресурс] URL: http://statehistory.ru/2050/Petrovskie-assamblei / (дата обращения 09.03.2016).

564

Афоризмы, цитаты, высказывания Екатерины II // [Электронный ресурс] URL: http://aphorism-citation.ru/index/0-574 (дата обращения 10.03.2016).

565

Толстой Л. Н. Война и мир. Том 2. Часть третья. Глава XIV.

566

Климова О. Что такое бал? // [Электронный ресурс] URL: http://www.manwb.ru/articles/arte/dance/what_is_bal (дата обращения 12.03.2016).

567

Достоевская Л. Ф. Достоевский в изображении своей дочери. СПб., 1992. С. 176.

568

Достоевская А. Г. Воспоминания. М., 1987. С. 376, 378.

569

Там же. С. 379.

570

Жуков Д. Алексей Константинович Толстой. М.: Молодая гвардия, 1982. С. 383. (Жизнь замечательных людей: Сер. Биогр. Вып. 14 (631).

571

Грибоедов А. С. Горе от ума. Действие I. Явление 7.

572

Там же. Действие III. Явление 3.

573

Действие IV. Явление 1.

574

Там же. Действие IV. Явление 1.

575

Там же. Действие IV. Явление 4.

576

Там же. Действие IV. Явление 14.

577

Там же.

578

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 16 т. Л.: АН СССР, 1937–1949. Т. 13. 1937. С. 137.

579

Там же. С. 138–139.

580

Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. М.: АН СССР, 1953–1959. Т. 1. 1953. С. 81–82.

581

Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. М.: АН СССР, 1954–1966. Т. 18. 1959. С. 181.

582

Огарев Н. П. Избранные произведения: В 2 т. М.: Гослитиздат, 1956. Т. 2. С. 477.

583

Достоевский Ф.М. Подросток. Часть первая. Глава шестая. Раздел III.

584

Достоевский Ф. М. Бесы. Подготовительные материалы // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л.: Наука, 1972–1990. Т. 11. 1974. С. 86–87.

585

Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 27. 1984. С. 87.

586

Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 5. 1973. С. 61–62.

587

Пушкин А. С. Евгений Онегин. Глава третья. Строфа XXVIII.

588

Там же. Глава первая. Строфа III.

589

Там же. Глава первая. Строфы XXIX–XXX.

590

Там же. Глава первая. Строфа XXVIII.

591

Там же. Глава первая. Строфа XXXVI.

592

Там же. Глава первая. Строфа LIV.

593

Там же. Глава третья. Строфа XLIX.

594

Там же. Глава пятая. Строфа XXXI.

595

Там же. Строфа XXXVII–XXXIX.

596

Там же. Строфа XLI.

597

Там же. Строфа XLV.

598

Там же. Глава восьмая. Строфа XIII.

599

Пушкин А.C. Пиковая дома. Глава вторая.

600

Там же.

601

Там же. Глава третья.

602

Там же.

603

Там же. Глава вторая.

604

Там же. Глава четвертая.

605

Там же. Глава третья.

606

Там же.

607

Там же.

608

Там же. Глава четвертая.

609

Баратынский Е. А. Бал. Поэма (повесть в стихах) // [Электронный ресурс]. URL: http://lit-classic.ru/index.php?fid=1&sid=36&tid=4255 (дата обращения 02.02. 2017). Здесь и далее поэма цитируется по электронной версии).

610

Лермонтов М. Ю. Маскарад. Действие первое. Сцена первая. Выход второй.

611

Энгельгардт Василий Васильевич (1785–1837) – полковник в отставке, богач, крупный игрок. В молодости был дружен с Пушкиным. Получил от правительства привилегию на проведение в своем доме на Невском проспекте публичных концертов и костюмированных балов.

612

Лермонтов М. Ю. Маскарад. Действие первое. Сцена вторая. Выход второй.

613

Там же. Выход четвертый.

614

Там же. Действие первое. Сцена вторая. Выход шестой.

615

Там же. Действие первое. Сцена третья. Выход пятый.

616

Там же. Действие второе. Сцена первая. Выход третий.

617

Там же. Действие второе. Сцена первая. Выход пятый.

618

Там же. Действие третье. Сцена вторая. Выход первый.

619

Гоголь Н. В. Мертвые души. Поэма. Т. 1. Глава восьмая.

620

Там же.

621

Там же.

622

Там же.

623

Там же.

624

Толстой Л. Н. Война и мир. Том второй. Часть третья. Глава XVII.

625

Там же. Том второй. Часть пятая. Глава X.

626

Толстой Л. Н. Анна Каренина. Часть первая. Глава XXIII.

627

Там же.

628

Там же.

629

Там же.

630

Там же. Глава XXVIII.

631

Там же. Глава XXIX.

632

Там же. Глава XXX.

633

Там же.

634

Там же. Глава XXXII.

635

Там же. Часть вторая. Глава IV.

636

Толстой Л. Н. После бала // Толстой Л. Н. Полн. собр. соч.: В 90 т. Т. 35 / [Электронный ресурс]. URL: http://tolstoy.ru/creativity/90-volume-collection-of-the-works/1002/ (дата обращения 09.02.2017) Все цитаты приводятся по электронной версии рассказа.

637

Достоевский Ф. М. Бесы. Часть третья. Глава первая. Раздел II.

638

Там же. Раздел I.

639

Там же. Раздел II.

640

Там же. Глава вторая. Раздел III.

641

Там же.

642

Там же. Раздел IV.

643

Чехов А. П. Анна на шее. Глава I.

644

Там же.

645

См. об этом: Сараскина Л.И. Пророчество «от Ужаса» // Сараскина Л.И. «Бесы»: роман-предупреждение. М.: Советский писатель, 1990. С. 340 –359.

646

Белый А. Петербург. Глава четвертая, в которой ломается линия повествования. Раздел: «Топотали их туфельки».

647

Там же. Раздел: «Роковое».

648

Там же. Раздел: «Ну, а если…»

649

Там же. Глава шестая. Раздел: «Дионис».

650

Там же. Раздел: «Улица».

651

Мандельштам О. Полн. собр. соч. и писем: В 3 т. Том 1. Стихотворения. М.: Прогресс-Плеяда, 2009. С. 101.

652

«Горе от ума». 1952 // [Электронный ресурс]. URL: https://www.youtube.com/watch?v=IErRWyEvNqM (дата обращения 09.02.2017).

653

Грибоедов А. С. Горе от ума. Действие второе. Явление 10.

654

Грибоедов А. С. Горе от ума. Действие первое. Явление 7.

655

«Горе от ума». 1977 // [Электронный ресурс]. URL: https://yandex.ru/video/search?filmId=3317211684029453639&text=%D0%B3%D0%BE%D1%80%D0%B5%20%D0%BE%D1%82%20%D1%83%D0%BC%D0%B0%20%D1%84%D0%B8%D0%BB%D1%8C%D0%BC%201977&noreask=1&-path=wizard (дата обращения 10.02.2017).

656

Там же. Действие третье. Явление 1.

657

Оперные либретто. М.: Музиздат, 1962. С. 134–135.

658

«Евгений Онегин». Россия. 1958 // [Электронный ресурс]. URL: https://www.youtube.com/watch?v=odMoa7I_hnU (дата обращения 07.02.2017). Цитаты приводятся по экранной версии фильма.

659

«Онегин». Великобритания. 1999 // [Электронный ресурс]. URL: https://yandex.ru/video/search?filmId=10531829538074233694&text=%D0%B5%D0%B2%D0 %B3%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%B9%20%D0%BE%D0%BD%D0%B5%D0%B3%D0%B8%D0%BD%20%D1%84%D0%B8%D0%BB%D1%8C%D0%BC%20 1998&noreask=1&path=wizard (дата обращения 08.03.2017).

660

«Пиковая дама». Россия. 1910 // [Электронный ресурс]. URL: https://yandex.ru/video/search?text=%D0%BF%D0%B8%D0%BA%D0%BE%D0%B2%D0%B0%D1%8F%20%D0%B4%D0%B0%D0%BC%D0%B0%20%D1%84%D0%B8%D0%BB%D1%8C%D0%BC%201910&path=wizard&parent-reqid=1484310343515834-76220539187093199190214-ws11-427&noreask=1&filmId=14637441814154660096 (дата обращения 07.03.2017).

661

Оперные либретто. С. 145.

662

«Пиковая дама». Россия. 1916 // [Электронный ресурс]. URL: https://yandex.ru/video/search?text=%D0%BF%D0%B8%D0%BA%D0%BE%D0%B2%D0%B0%D1%8F%20%D0%B4%D0%B0%D0%BC%D0%B0%20%D1%84%D0%B8%D0%BB%D1%8C%D0%BC%201916&path=wizard&parent-reqid=1484334966867700-2460001914102111098133082-ws35-354&noreask=1&filmId=2239174509524366945 (дата обращения 08.02.2017).

663

«Пиковая дама». СССР. 1960 // [Электронный ресурс]. URL: https://yandex.ru/video/search?text=%D0%BF%D0%B8%D0%BA%D0%BE%D0%B2%D0%B0%D1%8F%20%D0%B4%D0%B0%D0%BC%D0%B0%20%D1%84%D0%B8%D0%BB%D1%8C%D0%BC%201960&path=wizard&parent-reqid=1484394028424569-13802586502444795332232884-man1-3505&noreask=1&filmId=14727690649182377467_A (дата обращения 08.02.2017).

664

«Пиковая дама». СССР. 1982 // [Электронный ресурс]. URL: https://yandex.ru/video/search?text=%D0%BF%D0%B8%D0%BA%D0%BE%D0%B2%D0%B0%D1%8F%20%D0%B4%D0%B0%D0%BC%D0%B0%20%D1%84%D0%B8%D0%BB%D1%8C%D0%BC%201982&path=wizard&parent-reqid=1484322894661661-13875340473204165183117233-man1-3545&noreask=1&filmId=13201456788405057886_A (дата обращения 11.02.2017).

665

«Дама Пик». Россия. 2016 // [Электронный ресурс]. URL: http://online-freebee.ru/filmy-2016/33521-dama-pik-2016.html (дата обращения 14.02.2017).

666

«Я всех освободил». Беседа А. Солнцевой с П. Лунгиным // Огонек. 2016. № 46. 21 ноября. С. 34.

667

«А играть не пробовали?» Интервью с Ю. П. Любимовым // [Электронный ресурс]. URL: http://www.god.dvoinik.ru/genkat/488.htm (дата обращения 24.02.2017).

668

«Маскарад». СССР. 1941 // [Электронный ресурс]. URL: https://www.ivi.ru/watch/26611 (дата обращения 24.02.2017).

669

«Маскарад». CCСР. 1981 // [Электронный ресурс]. URL: http://vkinoteatre.net/drama-online/4996-maskarad-1981.html (дата обращения 25.02.2017).

670

Лермонтов М. Ю. Маскарад. Действие первое. Сцена первая. Выход второй.

671

Там же.

672

Там же.

673

Там же. Действие второе. Сцена вторая. Выход пятый.

674

Там же. Сцена четвертая. Выход первый.

675

«Мертвые души». Россия. 1984 // [Электронный ресурс]. URL: https://yandex.ru/video/search?filmId=3007657895207046921&text=%D0%BC%D0%B5%D1%80 %D1%82%D0%B2%D1%8B%D0%B5%20%D0%B4%D1%83%D1%88%D0%B8%20%D1%84%D0%B8%D0%BB%D1%8C%D0%BC%201984&noreask=1&path=wizard (дата обращения 27.02.2017).

676

«Мертвые души». СССР. 1960 // [Электронный ресурс]. URL: https://www.youtube.com/watch?v=oYeEHbuci0w (дата обращения 25.02.2017).

677

«Дело о “Мертвых душах”». Россия. 2005 // [Электронный ресурс]. URL: http://seasonvar.ru/serial-1253-Delo_o_Mertvih_dushah.html (дата обращения 26.02.2017). Цитаты из фильма приводятся по экранной версии.

678

«Дело о “Мертвых душах”». Мини-сериал // [Электронный ресурс]. URL: https://www.kinopoisk.ru/film/161164/ (дата обращения 27.02.2017).

679

«Война и мир». США. 1956 // Электронный ресурс]. URL: https://my-hit.org/film/17645/ (дата обращения 28.02.2017). Цитаты из фильма приводятся по экранной версиию

680

Толстой Л. Н. Война и мир. Том второй. Часть пятая. Глава XXI.

681

Толстой Л. Н. Война и мир. Том второй. Часть пятая. Глава XXII.

682

Толстой Л. Н. Война и мир. Том третий. Часть третья. Глава XXXII.

683

Кудрявцев С. Исторический роман-экранизация // [Электронный ресурс]. URL: https://www.kinopoisk.ru/review/831425/ (дата обращения 01.03.2017).

684

«Война и мир». СССР. 1965–1967 // [Электронный ресурс]. URL: http://kinogo-co-2016.ru/load/voennye/vojna_i_mir_1965/49-1-0-804 (дата обращения 01.03.2017).

685

Толстой Л. Н. Война и мир. Том второй. Часть пятая. Глава XX.

686

Толстой Л. Н. Война и мир. Том второй. Часть пятая. Глава XXII.

687

«Война и мир». Великобритания. 2016 // [Электронный ресурс]. URL: http://seasonvar.ru/serial-12925-Vojna_i_Mir_2016.html (дата обращения 03.03.2017).

688

Там же.

689

Толстой Л. Н. Война и мир. Том первый. Часть первая. Глава VI.

690

Тургенев И. С. Отцы и дети. Глава XV.

691

Там же. Глава XVII.

692

Там же. Глава XVIII.

693

Там же. Глава XXVII.

694

«Отцы и дети». СССР. 1958 // [Электронный ресурс]. URL: https://my-hit.org/film/6934/ (дата обращения 04.03.2017). Цитаты из фильма приводятся по экранной версии.

695

Там же.

696

«Отцы и дети». СССР. 1983 // [Электронный ресурс]. URL: http://kino-ussr.ru/1906-otcy-i-deti-1983.html (дата обращения 04.03.2017).

697

«Отцы и дети». Россия. 2008 // [Электронный ресурс]. URL: https://yandex.ru/video/search?filmId=9673317641340050660&text=%D0%BE%D1%82 %D1%86%D1%8B%20%D0%B8%20%D0%B4%D0%B5%D1%82%D0%B8%20%D1%84%D0%B8%D0%BB%D1%8C%D0%BC%202008&norea-sk=1&path=wizard (дата обращения 04.03.2017).

698

Смирнова А.: «Кино – ужасная зараза» // Орловская правда. 2007. 4 сентября.

699

«Отцы и дети»: с газировкой – на бал! // TVcenter.ru. 2008. 3 января.

700

Тургенев И. С. Отцы и дети. Глава XXVIII.

701

Пушкин А. С. Пиковая дама. Заключение.

702

«Мастер и Маргарита». Россия. 1994 // [Электронный ресурс]. URL: http://online-freebee.ru/otechestvenie/27317-master-i-margarita-1994.html (дата обращения 10.03.2017).

Content

Л. И. Сараскина
Литературная классика в соблазне экранизаций. Столетие перевоплощений

Введение

Раздел I. «Нотная грамота» экранизаций

Глава 1. Литература плюс кино: обретения и потери. «Солнечный удар»

Глава 2. Литературоцентризм как позиция. Режиссер-экранизатор и музыкант-исполнитель

Глава 3. «Азбука» литературы и «ноты» ее экранных трансформаций. «Даун Хаус». «Сад». «Кориолан»

Глава 4. Картины, снятые «по мотивам и ассоциациям». «Две женщины». «Сатисфакция». «Дуэлянт»

Раздел II. Опыты трансформации слова в картинку

Глава 1. Mashap-компиляции и mashap-экранизации: «Гордость и предубеждение и зомби», «Vampire Hunter». Сиквелы, фанфики и бриколажи

Глава 2. Приключения сюжета. Вольные адаптации «Шерлока Холмса». «Кроткая» в «Клетке»

Глава 3. Национальное и универсальное. История и география «Белых ночей»

Глава 4. Перемена мест и судеб. Британские «The Paradise», «Onegin» и «The Double»

Раздел III. Раздвинуть рамки оригинала…

Глава 1. Право на вольность, или События в театре Шекспира

Глава 2. «ДУБРОВСКИЙ»: экзистенциальный кризис два столетия спустя

Глава 3. Иллюзия буквальности. Приключения «кинобесов»: «Бесы» как эксперимент и авантюра

Глава 4. Князь Мышкин в Бомбее, на курортах Гоа и в других краях. Принципы адаптации

Раздел IV. Русская литературная классика как кислород кинематографа

Глава 1. Киномания: Пушкин, Лермонтов, Гоголь – и следующие за ними…

Глава 2. Лев Толстой в раннем российском кинематографе

Глава 3. Дискуссия об «Анне Карениной»: поклонники и противники

Глава 4. «Анна Каренина» в кинематографе: от первых немых до последних звуковых

Раздел V. Вечное и злободневное русской классики – в книгах и на экране

Глава 1. Фантом раскаяния Родиона Раскольникова в киноверсиях романа Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание»

Глава 2. Задача и сверхзадача экранизации романа А. И. Солженицына «В круге первом»

Глава 3. Балы русской литературы как территория любви и смерти

Глава 4. Бальные коллизии русских романов в экранных проекциях

Вклейка

Заключение

Примечания