Александр Каревин

Загадки малорусской истории. От Богдана Хмельницкого до Петра Порошенко

© Каревин А.С., 2020

© «Центрполиграф», 2020

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2020

Забытое единство

(Вместо предисловия)

В свое время выдающийся русский историк Николай Костомаров так прокомментировал идею отрыва Малороссии от Российской державы: «Если бы существовала у кого-нибудь такая мысль, то она была бы в одинаковой степени нелепа, как мысль о самобытности всякого удельного княжества, на которое когда-то разбивалась Русская земля в удельно-вечевой период нашей истории, но едва бы такая мысль могла найти себе долговременное пребывание в голове, не нуждающейся в помощи психиатра. Малорусы же никогда не были покорены и присоединены к России, а издревле составляли одну из стихий, из которых складывалось русское государственное дело».

Почти полтора века прошло с тех пор. Многое изменилось. Мысль о самобытности Украины (Малороссии), необходимости ее существования в отрыве от остальной Руси прочно утвердилась в головах значительного количества людей. Значит ли это, что все они нуждаются в помощи психиатра? Нет. Просто ситуация теперь другая. Во времена Костомарова (да и позднее, примерно до 1920-х годов) любой мало-мальски грамотный человек знал: великорусы, малорусы, белорусы все вместе составляют единую русскую нацию. Русскими, представителями единого народа, проживающего на огромном пространстве от Карпат до Камчатки, ощущали себя коренные жители губерний Киевской и Московской, Полтавской и Костромской, Екатеринославской и Ярославской… И сколько бы ни пытались внешние враги России при содействии врагов внутренних это единство разбить – ничего у них не получалось.

«Всякую украинофильскую пропаганду мы отвергаем, ибо никогда не считали и не считаем себя нерусскими, и с какой бы хитростью ни старались услужливые господа милюковы вселить в нас сознание розни с великороссами, им это не удастся. Мы, малороссы, как и великороссы, суть люди русские», – говорил в 1909 году на заседании Государственой думы депутат от крестьян Подольской губернии Григорий Андрийчук в ответ на попытку лидера российских либералов Павла Милюкова раздуть в Малороссии сепаратистские настроения. «Мы – русские, и никто не вправе про нас сказать иначе», – подчеркивал год спустя другой крестьянский депутат (почти однофамилец упомянутого прежде), представитель Волынской губернии Матвей Андрейчук. Так было…

Именно осознание малороссами своего национального единства с великорусами помешало сразу и полностью разъединить Малороссию и Великороссию после революции 1917 года. Мировая закулиса, всегда симпатизировавшая намерениям расчленить Русь, вынуждена была отказаться от ставки на украинских самостийников, когда выяснилось, что те не располагают народной поддержкой.

«Украинский народ не имеет сознательности, не проявляет организационных способностей, украинское движение возникло благодаря немецким влияниям, современное положение такое хаотичное», – выговаривал в 1919 году в Париже бывшему военному министру УНР (Украинской народной республики) Александру Жуковскому американский дипломат Льорд.

Тогда в Париже, ставшем на время главным центром плетения международных интриг, был разработан план преобразования бывшей Российской империи в Союз республик. Согласно плану, Малороссия, официально переименованная в Украину, должна была стать одной из таких союзных республик. Она находилась в федеративной связи с другими союзными республиками и таким образом оставалась в едином государстве с Великороссией и Белоруссией, но ее жители постепенно приучались к тому, что Украина – не Россия. Лишь по прошествии определенного времени, когда в малорусах (украинцах) удастся прочно утвердить сознание того, что они самостоятельная национальность (а не малорусская ветвь русской нации), стратеги закулисы полагали возможным вновь поставить вопрос о провозглашении независимого Украинского государства.

План сработал. Думаю, излишне рассказывать, кто и как воплотил его в жизнь. Завершающую стадию реализации этого замысла пришлось наблюдать (и прочувствовать на себе) всем нам. И сегодня мы имеем то, что имеем. Мысль, которую Костомаров считал патологией, утвердилась в массовом сознании. В результате – уже не единицы, а многие миллионы людей нуждаются в помощи. Однако, повторюсь, не в помощи психиатров. К психиатрам следует отправлять разве что закоренелых свидомитов (хотя, боюсь, медицина в данном случае окажется бессильна). Остальным же необходимы наука и просвещение.

Ведь причина самостийнической патологии сейчас другая, чем во времена Костомарова. Сто лет назад действительно уверовать в «украинскую национальную идею» могли исключительно шизофреники. Теперь – иное. Слишком долго держали людей в темноте относительно отечественной истории (открыто поднимать тему общерусского единства было строжайше запрещено в СССР). Нам с детства внушали: украинцы – не русские, это два разных народа (братских, но разных!). Внушали не только через школу, а всеми возможными методами вплоть до записи в паспорте. То же самое (и тоже с детства) внушали нашим родителям. А еще раньше – родителям родителей. Так и получилось, что украинские потомки русских людей отреклись от русского имени, а наиболее «продвинутые» – и от русского языка, русской культуры.

Отсюда проистекают многие сегодняшние проблемы. Здесь основополагающая причина того печального положения, в котором оказалась ныне Украина.

Чтобы исправить уже случившееся, требуются усилия историков, культурологов, литераторов, журналистов. Причем помогать нужно не одним украинцам (малорусам). Великорусам (за которыми милостиво сохранили русское имя) все это время также внушали, что они с украинцами разные нации. И белорусов убеждали в том же.

Необходимо вспомнить об общерусском единстве. Оно никуда не исчезло, оно есть, но очень многие о нем забыли. Ну, значит, надо напомнить! И для начала указать на старательно замалчиваемые исторические факты, ознакомить с неизвестными большинству страницами прошлого.

Собственно, для того и писалась эта книга.

Малая Русь или Украина?

Хотя враждебною судьбиной

И были мы разлучены,

Но все же мы народ единый,

Единой матери сыны.

Федор Тютчев

Великорус, малорус, белорус – это все одно.

Федор Достоевский

Думается, следует объяснить, почему в названии говорится о малорусской, а не об украинской истории. Наименование «Малая Русь» не заключает в себе ничего оскорбительного. Даже наоборот. Это название обозначает Русь изначальную, территорию первичного обитания восточнославянских племен. Впервые наименования «Малая Русь» и «Великая Русь» встречаются в датированных XIV веком актах Константинопольской патриархии. Употреблялись данные географические термины по аналогии с названиями «Малая Греция» – местность, где зародилась греческая цивилизация, – и «Великая Греция» – земли, на которых греки расселились позднее. В исторической географии известны также Малая и Великая Армения, Малая и Великая Польша и т. п.

Малой Русью звали свою страну галицко-волынские князья, киевские митрополиты, казацкие гетманы. Казалось бы, этим названием нужно гордиться. Однако очень многие на Украине старательно открещиваются от него. И дело тут не только в дремучем невежестве, хотя незнание собственной национальной истории (разумеется, истории подлинной, а не мифологизированной) – явление, увы, очень распространенное. Самим своим именем Малая Русь (Малороссия) подчеркивает общность происхождения, историческое единство с Великой Русью (Великороссией). Это-то и не нравится украинским профессиональным «патриотам»-русофобам.

В самом деле, попробуйте где-нибудь в Кракове или Варшаве заявить, что коренное население Малой Польши и коренное население Великой Польши представляют собой две разные национальности. Думаю, такое заявление поднимут на смех. Национальное единство двух исторических областей Польши – факт неопровержимый. Ну а с Русью разве не так?

Как известно, основы формирования большинства ныне существующих европейских этносов были заложены в эпоху Средних веков. Если мы посмотрим на карту средневековой Европы, то обнаружим там Францию и Германию, Польшу и Чехию, Сербию и Болгарию, Англию и Венгрию, Данию, Швецию, Норвегию… Во всех этих государствах шло формирование самостоятельных народностей. Во Франции – французской, в Германии – немецкой, в Польше – польской и т. д.

Впоследствии многие из перечисленных стран пережили период феодальной раздробленности, долговременную иностранную оккупацию части, а то и всей своей территории. Они на столетия оказывались разделенными новыми границами, подвергались разным культурноязыковым влияниям. Например, регионы Германии и Италии развивались по отдельности вплоть до второй половины ХIХ века. В результате – жители Нижней и Верхней Германии, как и жители севера и юга Италии, существенно отличались друг от друга. Но к расчленению соответствующих этносов это не привело. Немцы повсюду оставались немцами, итальянцы – итальянцами.

Можно привести подобные примеры и из истории других наций. Расположенная на востоке средневековой Европы страна, известная нам как Киевская Русь, исключением в этом отношении не являлась. Здесь тоже сформировалась единая народность (советские историки именовали ее древнерусской). Доказательства того, что эта народность – не миф, имеются в летописях, авторы которых воспринимали русские племена (полян, северян, кривичей, вятичей и др.) как нечто этнически целое и противопоставляли иным этническим общностям.

Существовал и единый, лишь с незначительными областными особенностями, русский разговорный язык. Приехавший в Новгород галичанин или на Волынь рязанец в переводчиках не нуждались. «Летопись приводит множество примеров, когда на вечевых собраниях Новгорода и его пригородов выступали киевские послы и князья, а к киевлянам обращались с речью представители Новгорода, Суздаля, Смоленска», – отмечает известный современный украинский историк Петр Толочко.

Русская народность сохраняла свою целостность и после распадения Руси как государства на части. Русские князья затевали усобицы между собой, воевали, но все равно оставались русскими. Русские летописцы сокрушались о расколе Русской земли, которая, однако, в их представлении не переставала быть русской. Позднее юго-западная часть бывшей Киевской державы попала под польско-литовское господство, а северо-восточная часть сплотилась вокруг Москвы. Между ними пролегла государственная граница. Но по обе ее стороны была жива память о русском единстве. В летописях Юго-Западной (польско-литовской) Руси – Москва, Тверь, Новгород, а в летописях Руси Северо-Восточной (московской) – Киев, Чернигов, Полоцк – именуются русскими городами. Единым русским народом называет коренных обитателей двух частей Руси, например, автор Густынской летописи, составленной в первой половине XVII века в Густынском монастыре близ Прилук. Исторически единой, пусть и находящейся под властью разных государей, предстает Русь и в описаниях зарубежных путешественников, дипломатов, ученых – Матвея Меховского, Сигизмунда Герберштейна, Александра Гваньини, Пьера Шевалье и многих-многих других.

Одними воспоминаниями русичи не ограничивались. И не зря в XV веке польский король и великий князь Литовский Казимир IV тревожился, констатируя тяготение населения русских областей своего государства к Московскому великому княжеству. Спустя два века беспокойство о том же высказал, выступая в сейме, другой польский король – Ян-Казимир.

Начиная с 1620-х годов настойчиво прилагали усилия к воссоединению малорусских и белорусских земель с Русским (Московским) государством православные иерархи Юго-Западной Руси во главе с киевским митрополитом Иовом Борецким и сменившим его затем на митрополичьей кафедре Исаией Копинским. К тому же стремились малорусские казаки. Гетман Петр Сагайдачный, пытавшийся вначале содействовать объединению Руси через поддержку кандидатуры на московский престол польского королевича Владислава, вскоре осознал ошибочность ориентации на чужеземцев. В 1620 году он направил посольство в Москву с просьбой о подданстве казаков царю.

«Воинствующая церковь, олицетворяемая стойким мещанством и благочестивым духовенством, с одной стороны, и воинствующие защитники христианского мира от магометан – с другой, мало обращая внимания друг на друга, шли параллельными дорогами к одной и той же цели – к восстановлению русского общества из убогих остатков, к восстановлению народа русского путем самосознания, к воссоединению Руси, отрозненной и низведенной до собрания панских волостей, с тою стародавнею и боровшейся иным способом Русью, которая образовала из себя государство и по справедливости называлась Великою», – отмечал крупный малорусский писатель ХIХ века Пантелеймон Кулиш.

Вековая мечта украинского (малорусского) народа о воссоединении с Россией, реализованная в решении Переяславской Рады, вовсе не являлась выдумкой компар-тийных пропагандистов, как модно утверждать сегодня. Тогда, в XVII веке, стремление к единству Руси действительно было всенародным. Достаточно указать на восторг, с каким в малорусских селах и городах встречали ехавших на Раду царских посланцев. Встречали все: казаки, духовенство, мещане, крестьяне.

Да и потом, разве малорусы не отстаивали идею общерусского единства? После злосчастной Конотопской битвы великорусские войска отступили из пределов Малой Руси, только в Киеве держался еще небольшой гарнизон. Но сам народ поднял восстание против гетмана-предателя Ивана Выговского, пытавшегося вновь отделить малорусские земли от Великороссии. Выговского свергли, и восставшие направили послов к царским воеводам с просьбой вернуться. То же самое произошло через год, после измены нового гетмана – Юрия Хмельницкого.

«Связь Украины с Москвой была не внешняя, не государственная, а внутренняя, народная, – писал Николай Костомаров. – Народ уничтожил попытки своих вождей, покушавшихся отыскать ему иную судьбу, кроме единства с Московией. Переберите все песни южнорусского народа, все его предания, пословицы – нет тени недовольства соединением с Московией, нет зародыша стремления к отложению».

Эта внутренняя, народная связь между двумя частями одного целого проявлялась многократно. Даже запорожская вольница, постоянно бунтующая против всяких властей, поддерживала единство Руси. Выдающийся малорусский историк (кстати, признаваемый даже сегодняшними украинскими самостийниками) Дмитрий Яворницкий в своей трехтомной «Истории запорожских казаков» замечал: «Вся история Малой России работала на соединение с Великой, и в общем вся простая масса тянула к московскому царю. В особенности это видно из всей истории Запорожья: как ни враждебно выступали запорожцы против русского правительства, когда поднимался вопрос о защите казацких вольностей от посягательства со стороны Москвы, как ни строго берегли они заветные, чисто народные идеалы своих предков; но все же и при всем этом масса запорожского войска хотела оставаться за Россией». И далее: «Запорожцы… исповедуя православную веру и считая себя одним народом с великорусским, тянулись к русскому царю и в нем видели залог исторического бытия своего».

Тянулась к русскому царю и Правобережная Малороссия, чье воссоединение с Великороссией затянулось почти на полтора века. Целыми городами и селами переселялись жители Правобережья в Русское государство. Переселялись, несмотря на запреты и угрозы польских властей. Несмотря на препятствия и репрессии. Несмотря на то, что гетман Петр Дорошенко (еще одна неоднозначная фигура в отечественной истории) приказал перехватывать переселенцев и отдавать их в рабство крымскому хану.

Под лозунгом воссоединения с Россией происходили в Правобережной Малороссии восстания Василия Дрозда, Семена Палия, гайдамацкое движение, другие массовые народные выступления. До сих пор малоизвестным остается тот факт, что во время знаменитой Колиивщи-ны повстанцы ратовали за принятие русского подданства. При взятии Умани Иван Гонта приказал поднять хоругвь с вышитым на ней портретом Екатерины II.

Еще один видный малорусский историк (и ярый украинофил!) Орест Левицкий, специализировавшийся на истории Правобережья, вынужден был признать «всеобщее стремление массы народа освободиться из-под власти поляков и снова подчиниться московскому царю».

Стремление это воплотилось в жизнь лишь в конце ХVIII века, после разделов Польши. Под иностранным (теперь уже не польским, а австрийским) игом остались лишь самые западные земли исторической Руси – Галиция, Буковина, Закарпатье. Но и там царили объединительные настроения. Свидетельство об этом оставил, в частности, выдающийся русский писатель Всеволод Крестовский (малорус по происхождению), служивший в конце 1880-х годов в пограничной страже и изучавший положение в Галиции и Буковине.

«Закордонные крестьяне, – делился наблюдениями Крестовский, – приходя иногда к нам, с большим участием и интересом расспрашивают, что делается «у нас» в России, и царя называют «нашим», то есть своим царем. Когда же им напоминают, что у них есть свой цесарь, в Вене, они, ухмыляясь, отвечают, что это так только пока, до времени, а что истинный царь их сидит в России, в Москве. Замечательно, что про Петербург никто из них никогда не поминает, как точно бы они и не знают о его существовании, но Киев и Москву знают решительно все и считают последнюю своею истинною столицею».

Примерно в то же самое время один из лидеров украинского движения Михаил Драгоманов, описывая общественные настроения угрорусов (закарпатцев), на первое место поставил «мечтание» о том, «чтобы нас забрала Россия». Позднее, в Первую мировую войну такие мечтания выявились в полной мере. Симпатии коренного населения Галиции, Буковины, Закарпатья целиком и полностью были на стороне русской армии, о чем имеется множество свидетельств.

На начало ХХ века данные науки (истории, этнографии, филологии, этнопсихологии) указывали: малорусы и великорусы – единая нация, различий между ними меньше, чем между упоминавшимися уже в качестве примера немцами и итальянцами из разных регионов указанных стран. Это обстоятельство признавали в том числе и деятели украинского движения. «Немец южный тяжелее понимает немца северного, чем «малоросс» москаля», – соглашался, например, Вацлав (Вячеслав) Липинский.

Очевидным было и культурное единство Малой и Великой Руси. Вопреки уверениям украинских «национально сознательных» деятелей, русская культура являлась не исключительно великорусской, а общерусской, общей для всех частей Руси. Вклад малорусов в развитие русской культуры и языка огромен. Потому естественно, что эти культуру и язык они считали своими не в меньшей степени, чем великорусскими.

Ну а что же с названием «Украина»? Слово это, обозначавшее окраину, долгое время ничего общего с национальным именем не имело. Дабы не быть обвиненным в «шовинизме», сошлюсь тут на многолетнего вождя украинства Михаила Грушевского. «Края поднепровские, – отмечал он, описывая казацкий период малорусской истории, – прозывались тогда Украиной, так как лежали уже «на краю» государства и за ней начинались дикие степи».

Еще примечательнее признание Николая Костомарова. «В народной речи слова «Украинская земля» и «Украйна» не приобрели значения отечества южнорусского народа, – подчеркивал историк. – Украйною называлась часть Киевской и Подольской губерний, называлась Харьковская и часть Воронежской, а в Московском государстве украйною или украинными землями назывались вообще южные пограничные оконечности. Украйна значила, затем, вообще всякую окраину. Ни в Малороссии, ни в Великороссии это слово не имело этнографического смысла, а имело только географический».

Первый раз слово «Украина» встречается в Ипатьевской летописи под 1187 годом в сообщении о смерти князя пограничного Переяславского княжества Владимира Глебовича, «о нем же украина много постона». Указывая на процитированное упоминание как на доказательство древности наименования «Украина», авторы «национально сознательной» ориентации старательно обходят стороной личность самого Владимира Глебовича. А ведь этот князь – сын того самого переяславского князя Глеба Юрьевича, которого его старший брат Андрей Боголюбский после известного погрома Киева в 1169 году поставил править в разоренном городе. С переходом Глеба Юрьевича на киевское княжение в Переяславе ему наследовал Владимир Глебович.

Как видим, сделать из последнего «национально сознательного украинца» крайне проблематично. История не знала украинцев еще долго. Коренные жители территории, где теперь расположено государство Украина, в прошлом назывались русскими, рускими, руськими, русьскими, русинами, русами, русичами, а позже еще и малорусами, малороссами, южнорусами. Те же наименования, кроме, конечно, трех последних, употреблялись и при обозначении основного населения Северо-Восточной Руси.

Иностранные авторы использовали иногда еще и название «московиты», причем применяли его в отношении населения и северо-восточных, и юго-западных русских земель. Так, журнал «Голландский Меркурий» в марте 1656 года опубликовал статью о Лемберге (Львове), где утверждалось, что живут в этом городе поляки, евреи, армяне и московиты. Антонио Поссевино, дипломат, находившийся на службе у римского папы, в сочинении «Московия» сообщал, что Руссия приняла христианскую веру «500 лет назад при московитском князе Владимире». На карте Герарда де Иоде (1593 год) территория нынешней Левобережной Украины обозначена как Московия, а земли на северо-восток от нее как Руссия. На карте Турецкой империи в атласе Герарда Меркатора (1628 год) Московией называется все Северное Причерноморье от Днестра и далее на восток. Турецкий путешественник Эвлия Челеби упоминает о «пятьдесяти белоликих московских красавицах, взятых с гор крепости Киев в Московской земле» и отправленных крымским ханом в подарок турецкому сановнику Мелеку Ахмед-паше. И т. д.

Украинцы же не были известны даже Тарасу Шевченко. Ни в поэзии, ни в прозе, ни в письмах, ни в «Дневнике», ни в каких-то записях Тараса Григорьевича такого наименования нет. То есть само слово в те времена существовало, но не в качестве обозначения национальности. «В народной речи, – свидетельствует все тот же Костомаров, – слово «украинец» не употреблялось и не употребляется в смысле народа; оно значит только обитателя края: будь он поляк, иудей – все равно: он украинец, если живет в Украйне; все равно как, например, казанец или саратовец значит жителя Казани или Саратова».

Написано это было в 1874 году. Наверное, будет уместно привести еще одно свидетельство. Принадлежит оно известному украинскому политику и писателю Владимиру Винниченко. «Украинцы», – говорил он в октябре 1918 года, выступая на открытии Украинского университета в Киеве, – до сих пор было неизвестное слово, и теперь оно еще не прошло во все слои общества».

С конца ХIХ века деятели украинского движения тщательно продвигали термин «украинцы» в значении нового национального имени. Однако все их усилия оставались тщетными. Прижилось это название уже при советской власти. Так стали официально называть представителей малорусской ветви русской нации. Наименование «русские» сохранили только за великорусами.

Впрочем, в советское время, когда пропагандировался тезис о «трех братских народах» (братских, но разных!), великорусы, украинцы и белорусы полностью еще не противопоставлялись одни другим. Признавалось, что все они происходили из одного корня, вышли из одной «колыбели» – Киевской Руси. Теперь же и «братство трех народов» пытаются поставить под сомнение.

Между тем, как бы ни называлась Украина, она, наряду с Россией и Белоруссией, остается частью исторической Руси. И любовь к этой одной части не должна исключать любви к целому. Национальный организм тут схож с организмом человеческим. Нельзя в человеке любить, ну, скажем, левую руку и не любить все остальное (или наоборот: любить все, кроме левой руки). Точно так же нельзя по-настоящему любить Украину и при этом ненавидеть Россию, нельзя быть настоящим русским патриотом и одновременно испытывать жгучую неприязнь к «хохлам».

Да, сегодня Украина и Россия – разные страны. Будущее покажет, как должны строиться отношения между ними. Может быть, так, как строятся взаимоотношения между двумя немецкими государствами – Германией и Австрией. Или между двумя греческими – Грецией и Кипром. А может быть, по-другому. На мой взгляд, оптимальным вариантом развития событий было бы новое воссоединение Руси. Но межгосударственные отношения – это политика. На ней (политике) не сошелся клином белый свет. У нас общее происхождение. Общая, в значительной степени, история. Общая, опять же в значительной мере, культура. Общий (нравится это кому-то или нет) русский язык, который для большинства украинцев (малорусов) такой же родной, как и для великорусов.

Не так давно Леонид Кучма, занимавший тогда должность главы Украинского государства, написал (или, точнее, подписал, писали за него, скорее всего, помощники) толстенную книгу, тужась доказать, что Украина – не Россия. И с ним можно согласиться! Да, Украина – не Россия, если понимать под Россией исключительно Великороссию! Украина – не Россия, Бавария – не Пруссия, Прованс – не Иль-де-Франс, а Калабрия – не Пьемонт. Но… И Бавария, и Пруссия – это Германия. И Прованс, и Иль-де-Франс – это Франция. И Калабрия, и Пьемонт – это Италия. И Украина, и Россия – это Русь. И об этом всем нам стоит помнить.

«То, что сковали века»

Являются ли русские и украинцы одним народом? Отрицательный ответ на этот вопрос можно услышать сегодня довольно часто. И не только на Украине, охваченной теперь русофобской истерией. Очень многие проживающие в России русские думают так же. Украинцев они считают чужими. Во всяком случае, не отождествляют их с представителями собственной нации. Между тем хорошо известно, что распространенное мнение не всегда бывает правильным. Людям, увы, свойственно заблуждаться. Иногда – сильно заблуждаться. И кажущееся на первый взгляд очевидным не всегда оказывается истинным.

Убеждения должны основываться на знаниях. А знания, в свою очередь, подкрепляться и проверяться фактами. Именно поэтому хотелось бы напомнить о некоторых исторических фактах. Фактах, ныне замалчиваемых, забытых или просто малоизвестных.

Со времен существования Киевской Руси восточные славяне составляли этнически единую общность. Само наименование «Русь», первоначально обозначавшее сравнительно небольшую область Среднего Приднепровья, постепенно распространилось на все восточнославянские территории. Киев и Новгород, Галич и Суздаль, Чернигов и Полоцк, Переяслав и Смоленск, Владимир-Волынский и Владимир-на-Клязьме – все это Русская земля, населенная единым русским народом.

Это народное единство отчетливо сознавалось в разных концах Руси. Сознавалось даже тогда, когда Древнерусское государство раздробилось на отдельные княжества и когда юго-западная часть бывшей Киевской державы подверглась польско-литовскому завоеванию, а на северо-востоке началось новое объединение русских земель вокруг Москвы. В документах и литературных памятниках того времени упоминаются земля Русская государства Литовского и земля Русская государства Московского. Но и та и другая – Русская земля с русским в ней народом. Для наших летописцев в Великом княжестве Литовском – Москва, Тверь, Новгород, а для летописцев в Великом княжестве Московском – Киев, Чернигов, Полоцк оставались Русью наряду с городами и областями своих стран.

В 1561 году из Юго-Западной (Литовской) в СевероВосточную (Московскую) Русь отправился монах Исаия Камянчанин (уроженец Каменца-Подольского). Он ехал просить в царской библиотеке рукописный экземпляр Библии, чтобы (как писал потом сам Исаия) издать ее «тиснением печатным» на пользу «нашему народу христианскому рускому литовскому да и рускому московскому да и повсюду всем православным христианом».

В 1591 году Львовское православное братство издало «Грамматику» в наставление «многоименитому российскому роду», под которым во Львове подразумевали народ и Юго-Западной, и Северо-Восточной Руси.

В «Протестации», антиуниатском произведении, составленном в 1621 году киевским митрополитом Иовом Борецким при участии других православных иерархов, отмечалось: «Естественнее было и патриаху, и нам, и казакам действовать на стороне Москвы, с которой у нас одна вера и служба Божия, один род, один язык и общие обычаи». Спустя три года тот же митрополит выступил с инициативой воссоединения Юго-Западной и СевероВосточной Руси, разработал совместно с запорожскими казаками план такого воссоединения, направил посольство в Москву и только слабость Русского государства (еще не оправившегося от потрясений Смутного времени) не позволила намерению митрополита воплотиться в жизнь.

Любопытен и взгляд на русское единство автора Гу-стынской летописи (о ней уже упоминалось ранее). Он сообщает, что «народ славенский или руский, от своего начала даже доселе неединого нарицаешеся». Далее перечисляются разные названия народа – древние (поляне, древляне, северяне, кривичи и др.) и современные летописцу (Москва, Белая Русь, Волынь, Подолье, Украйна, Подгорье и др.). «Но, – замечает автор летописи, – обаче еще и различие есть во именовании волостям, но вестно всем, яки сим все единокровны и единорастлны, се бо суть и ныне все общеединым именем Русь нарицаются».

В свою очередь, в знаменитом «Синопсисе», первом учебнике по истории Руси, изданном в Киеве в 1674 году (его автором предположительно являлся архимандрит Киево-Печерской лавры Иннокентий Гизель), подчеркивалось, что русские расселились по многим краям. «Иные над морем Черным Понтским Евксином; иные над Танаис или Доном и Волгою реками; иные над Дунайскими, Днестровыми, Днепровыми, Десновыми берегами». Но все это, указывает «Синопсис», «един и тойжде народ».

Того же мнения придерживались западноевропейские ученые, писатели, путешественники, дипломаты. Они также отмечали этническое единство Руси. Иногда, впрочем, зарубежные авторы употребляли для обозначения русского населения иные наименования – росы, рутены, московиты. Но эти названия являлись лишь синонимами к слову «русские». Так, Антонио Поссевино, находившийся на службе у римского папы иезуит, возглавивший в 1581–1582 годах дипломатическую миссию в Москву, сообщал затем в своем сочинении «Московия», что Русь приняла христианскую веру «500 лет назад при московитском князе Владимире». А журнал «Голландский Меркурий» опубликовал в номере за март 1656 года статью о Львове, где указывалось, что живут в этом городе поляки, евреи, армяне и московиты.

И уж конечно, прекрасно известно было о единстве русского народа в Польше и (позднее) в Австрии – странах, во владении которых оказывались земли Юго-Западной Руси. К примеру, после начала восстания Богдана Хмельницкого воевода брацлавский Адам Кисиль (русин по происхождению, но действовавший на стороне поляков против собственного народа) 31 мая 1648 года в письме к архиепископу Гнезненскому выражал опасение, что на помощь к «изменнику» (так он называл Хмельницкого) могут прийти московиты. «Кто может поручиться за них? – вопрошал Кисиль. – Одна кровь, одна религия. Боже сохрани, чтоб они не замыслили чего-нибудь противного нашему отечеству».

О событиях того времени сохранились интересные мемуары еврея Натана Гановера. Он свидетельствует, что сначала против польской власти восстали «русские, жившие в Малороссии», а затем к ним на подмогу явились «русские, жившие в Московском царстве».

Как известно, воссоединить с Русским государством тогда удалось лишь Левобережье, Киев и Смоленщину. Польша временно удержала за собой Белоруссию и Правобережную Украину. Однако население этих областей явно тяготело к России. И польские магнаты, боясь потерять свои владения в еще остававшейся под их контролем части Руси, разработали специальный проект уничтожения тут русских. Он предусматривал множество различных мер – от недопущения представителей коренного населения к занятию государственных должностей до неприкрыто кровожадного: «переловить русских, истребить их, а оставшийся после них край можно будет заселить народом польским и мазовецким». Проект был обнародован в Варшаве в 1717 году, встретив бурное одобрение в кругах шляхты и католического духовенства. Нелишним будет напомнить, что к тому времени Польша не включала в себя территорий, населенных великорусами. Но украинцев (малорусов) и белорусов поляки тоже считали русскими.

Уместно привести и следующий пример, территориально далекий от Украины. В XVIII веке в составе Австрии находились обширные области, населенные сербами. Императрица Мария-Терезия, фанатичная католичка, мечтала обратить их в свою веру. Сербы же стойко держались православия, видя моральную опору в России. Чтобы сломить их упорство, в Вене решили переселить к сербам несколько тысяч семей униатов из Закарпатья (Угорской Руси). «Униаты русские – этот факт, по расчетам правительства Марии-Терезии, среди православных сербов должен был произвести магическое впечатление», – замечал описывавший те события историк. И хотя намеченной католическими правителями цели переселение не достигло, для нас в данном историческом эпизоде важно другое: австрийские власти считали жителей Закарпатья, как, кстати, и Галиции (Червонной или Галицкой Руси), и Буковины (Зеленой Руси), одним народом с великорусами.

Между прочим, сами галичане, буковинцы, закарпат-цы считали так же. «Как славянин не могу в Москве не видеть русских людей, – говорил видный галицкий писатель, депутат австрийского парламента и галицкого сейма, священник Иоанн Наумович. – И хотя я мало-русин, а там живут великорусы; хотя у меня выговор малорусский, а у них великорусский, но и я русский, и они русские».

В 1863 году, после разгрома в России польского мятежа, поляки Тернополя облачились в траур по погибшим повстанцам. В ответ – малорусское население города устроило Русский бал в честь победы своих (русских) войск.

«Трехмиллионный народ наш русский, под скипетром австрийским живущий, есть одною только частью одного и того же народа русского, мало-, бело– и великору-ского», – констатировалось в принятой в марте 1871 года программе «Русской Рады», общественной организации, признаваемой тогда всеми слоями коренного населения Галиции в качестве защитницы их интересов. А в 1914 году, когда началась Первая мировая война, главнокомандующий австро-венгерской армией эрцгерцог Фридрих доносил императору Францу-Иосифу, что среди населения Галиции, Буковины и Закарпатья существует «уверенность в том, что оно по расе, языку и религии принадлежит России».

Таковы факты. На мой взгляд, они доказывают: украинцы имеют не меньше оснований считаться русскими, чем великорусы. Это один народ. Ветвями «нашей общей нации» называл «две русские народности» – великорусскую и малорусскую – Николай Костомаров (белорусов он считал разновидностью великорусской ветви). Единым национальным организмом были Великороссия и Малороссия по мнению другого видного малорусского ученого – Михаила Максимовича. Аналогичной точки зрения придерживался Пантелеймон Кулиш, написавший замечательную (и до сих пор замалчиваемую на Украине) книгу «История воссоединения Руси». Вряд ли этих выдающихся деятелей можно упрекнуть в отсутствии патриотизма. Но ведь любовь к той части Руси, которая называется теперь Украиной, совсем не исключает любви и ко всей Руси. «Опомнитесь, голубчики! Любите Украину, любите наш говор, наши песни, нашу историю, но полюбите целую Русь и не четвертуйте ее так немилосердно», – писал, обращаясь к украинским сепаратистам-русофобам, крупный общественный деятель, депутат галицкого сейма Николай Антоневич. С ним трудно не согласиться.

Вплоть до начала ХХ века отечественные и зарубежные этнографы, историки, филологи, специалисты по этнической психологии практически единодушно отмечали: малорусы и великорусы – единая нация, различий между ними гораздо меньше, чем, например, между немцами Верхней и Нижней Германии или итальянцами Северной и Южной Италии. Иное утверждали лишь ярые враги Руси, стремившиеся к ослаблению русской нации путем ее расчленения. Из этих деятелей наиболее четко и откровенно высказался польский публицист Владзимерж Бончковский. Он призывал всеми силами внушать коренному населению Украины, что оно не русское. «Для чего и почему? – риторически восклицал Бончковский и пояснял: – Потому, чтобы на востоке не иметь дела с 90 млн великороссов плюс 40 млн малороссов, не разделенных между собой, единых национально». Но это была не наука. Это была политика. Причем политика, продиктованная ненавистью к Украине.

В заключение приведу цитату из монографии выдающегося чешского славяноведа Любора Нидерле. Монография вышла в 1924 году. Ее автор мог наблюдать гибель Российской империи, распад великого государства и все усиливающиеся попытки разъединить великорусов и малорусов, натравить их друг на друга. Как видим, аналогия с современностью напрашивается сама собой. И нет ничего удивительного в том, что слова ученого с мировым именем кажутся написанными совсем недавно. «И Белоруссия, и Украина, и Великороссия, – замечал Нидерле, – даже если каждая из них получит свою политическую самостоятельность, все же останутся частями единого народа… Слишком много общего еще и до сих пор связывает части русского народа между собой. И тот грешит против себя и славянства, кто насильно разбивает то, что сковали века».

Над этим стоит задуматься.

«Во едино Малой и Великой России быть»

Переяславская Рада: трагедия или триумф?

Переяславская Рада – событие в малорусской истории, безусловно, знаменательное. Не так давно оно оценивалось на Украине однозначно положительно. Теперь – нет. Большинство современных украинских историков (точнее – называющих себя таковыми) утверждают, что в январе 1654 года в Переяславе имел место коварный обман украинцев Москвой. Дескать, ни о каком воссоединении речь тогда не шла. Гетман Богдан Хмельницкий хотел лишь заключить военный союз против Польши. Однако вероломные «москали», воспользовавшись ситуацией, оккупировали Украину и поработили ее. В связи с этим «национально сознательные» авторы говорят о «Переяславской трагедии». Насколько справедлива такая оценка? Попробуем разобраться.

Начнем же с того, что в ту эпоху малорусы (или украинцы, если кому-то хочется употреблять это, более позднее наименование) совсем не воспринимали случившееся как трагедию. Наоборот, радость и ликование были всеобщими. Достаточно указать на восторг, с каким в малорусских селах и городах встречали ехавших на Раду царских посланцев – боярина Василия Бутурлина, окольничего Ивана Алферьева, думного дьяка Лариона Лопухина.

Первым на пути послов лежал небольшой городок Ка-рабутов. За несколько верст до него послов встретили казаки со знаменем. С почетом провели они великороссиян в населенный пункт. В местном храме состоялось торжественное богослужение. Священник провозгласил многолетие и здравие царю всея Руси Алексею Михайловичу, его супруге и детям.

«В то время, – писали потом в отчете послы, – были в церкви и многие люди мужеского полу и женского; и, видя то, что молили Бога о государском многолетнем здоровье, великою радостью радовались и плакали на радости, чтоб Господь Бог велел им быть под государевою высокою рукою».

На следующий день посольство прибыло в другой городок – Красное. И вновь на подъезде их ждали городовой атаман и казаки со знаменем. А непосредственно перед городскими воротами представителей русского царя встретили «священницы в ризах со кресты и с иконами, и со святою водою, и всем городом с великою радостью». Под колокольный звон проследовали посланцы в церковь. Снова состоялось торжественное богослужение. Когда же боярин Бутурлин со свитой вышли из храма, в их честь устроили пальбу из пушек.

Третьим на пути был совсем уж небольшой городок Кропивка. Но и там навстречу московским послам выехали городовой атаман и казаки со знаменем. А у самого городка их встречали «священник с церковными причетниками, со кресты и с образы, и с хоруговми, и со святою водою, а казаки и мещане того местечка встретили с хлебами».

Ну и т. д. В городке Иваница послов ждали городовой сотник, казаки, священник со всем церковным причтом, жители простого звания. Туда же приехал лохвицкий сотник с письмом к Бутурлину от Богдана Хмельницкого. Сотник сообщил, что гетман «государеву милость сказал полковникам, что государь пожаловал, велел их принять под свою государеву высокую руку; а полковники де и они казаки государской милости все обрадовались, под государеву высокую руку быти рады».

Потом были село Городня, город Прилуки, село Девица, местечко Галица. А еще – Быков, Басань, Барышевка, Войтовцы. И везде – торжественные встречи, богослужение, пушечные салюты (в городах) и всеобщая радость. Разумеется, наиболее пышная встреча состоялась при въезде в Переяслав. Казаки «с знаменем и с трубами, и с литаврами». Духовенство «от всех церквей, со кресты и с образы, и с хоруговми, и со святою водою». Простой народ – «всенародное множество с женами и детьми, с великою радостью». Приветственные речи. Колокольный звон. Торжественное богослужение.

«Ныне Господь Бог пришествием вашим усердное желание исполнил православия нашего, еже совокупитися во едино Малой и Великой России и быти под единою великодержавною, благочестивого царя восточного крепкою рукою», – говорил послам переяславский протопоп.

То же самое, хотя и другими словами, повторил прибывший в Переяслав через день Богдан Хмельницкий. «Якоже древле при великом князе Владимире, также и ныне сродник их, великий государь царь и великий князь Алексей Михайлович, всея Русии самодержец, призрил на свою государеву отчину Киев и всю Малую Русь милостью своею, – произнес гетман. – Яко орел покрывает гнездо свое, тако и он, государь, изволил нас принять под свою царского величества высокую руку».

А на следующий день на Переяславской Раде «весь народ возопил: волим под царя восточного, православного!.. Боже утверди, Боже укрепи, чтоб есми во веки вси едино были!»

Позднее царские посланцы объезжали Малороссию, принимая у населения присягу. И повсюду народ выражал великую радость по поводу состоявшегося соединения.

Был ли здесь какой-то обман? Нет. Изначально договаривались не о военном союзе, а о переходе в подданство. Того же принятия в подданство настойчиво добивался Богдан Хмельницкий с самого начала освободительной войны 1648–1654 годов. А еще раньше, до Богдана Хмельницкого, о том же просили казацкие гетманы (начиная с Криштофа Косинского), киевские митрополиты (Иов Борецкий, Исаия Копинский) и многие тысячи простых людей, переселявшихся в пределы Русского государства. Воссоединение с Великой Русью действительно являлось вековой мечтой малорусского народа.

Обманулись ли малорусы в своих надеждах на русского царя? Тоже нет. «Царь ничего не обещал в момент присоединения, зато потом оказался чрезвычайно щедр к новым подданным, – писал замечательный русский историк Николай Ульянов. – Казацкий реестр увеличен был до небывалой цифры 60 000 человек; ранговые маетности, наделение казачества землей, войсковое устройство, войсковой суд и обычаи, – все было оставлено по-прежнему… Не было почти ни одной казацкой просьбы, которую бы Москва не удовлетворила, так что даже запорожцы, особенно напоминавшие гетману, дабы он смотрел в оба и не попался впросак при переговорах с боярами, – остались довольны».

К этому стоит добавить, что в результате воссоединения исчез религиозный гнет, а это для большинства тогдашних малорусов было главным.

Может быть, Малороссия проиграла от воссоединения с Великороссией в долгосрочной перспективе? И снова: нет! Кстати сказать, вопрос этот в свое время детально рассматривал уже упоминавшийся Михаил Драгоманов. Он пришел к заключению, что, несмотря на все недостатки Московского царства, «все-таки то царство было определенной организацией общественных сил, к которой присоединилась и наша Украина и которая все-таки выполняла и наши национальные задачи».

Такими «национальными задачами», которые, замечал Драгоманов, украинцы не могли решить самостоятельно, являлись, по его мнению, избавление от вторжений татар и обеспечение выхода к Черному морю. Ученый предлагал представить, какой была бы Украина, если бы не прекратились разорительные татарские набеги за «ясы-рем», в устьях Днепра и Днестра по-прежнему находились турецкие гарнизоны, не существовало бы черноморских портов и т. д.

Вывод Драгоманова однозначен: «Присяга Богдана Хмельницкого царю восточному была актом не только естественным, но и полностью национальным; тем более что ему предшествовала массовая эмиграция украинцев из-под Польши в московские земли, где в короткое время выросла новая Украина, Слободская (с теперешним центром Харьковом)».

Исходя из вышеизложенного, нетрудно ответить на вопрос, вынесенный в подзаголовок. Переяславская Рада – это, безусловно, триумф Малой Руси, триумф малорусов (украинцев). Триумф, значение которого не утратило актуальности и сегодня.

Украина теперь находится в очень непростой ситуации, изнемогает под грузом проблем. Где выход? А выход – все тот же, подсказанный еще более чем 360 лет назад в Переяславе. И дай нам Бог мудрости осознать это.

Гадкий сговор в Гадяче

Первый опыт «евроинтеграции» Украины

Год 1658-й. 6 сентября. В этот день в небольшом городке Гадяч малорусский гетман Иван Выговский подписал с представителями польского короля договор, по условиям которого Малороссия (Украина) должна была отделиться от России и вновь войти в состав Польши. Надо ли говорить, что украинские «национально сознательные» деятели оценивают данное событие однозначно положительно? Гадячский договор они именуют «ярким памятником тогдашней политико-правовой мысли», «выдающимся актом государственного строительства», «громаднейшим шагом вперед для завоевания Украиной свободы даже по сравнению с государственнообразующими проектами, воплощенными Богданом Хмельницким». А однажды на Первом канале Национального радио Украины некий профессор, «специалист» по украинской истории (переквалифицировавшийся в таковые после 1991 года из историков КПСС), отозвался о «Гадячской унии» как о первой, пусть и неудачной, попытке евроинтеграции страны. Евроинтеграция же – тема сегодня более чем актуальная. И наверное, стоит обратиться к опыту прошлого. Ну, хотя бы для того, чтобы не повторять прежних ошибок.

При детальном анализе произошедшего в Гадяче, последующих событий и текста самого договора (особенно в его окончательной редакции, утвержденной сеймом Речи Посполитой), картина вырисовывается несколько отличная от изображаемой «национально сознательными» авторами. Начнем с того, что никаким «шагом вперед к свободе» подписанный документ не являлся. Скорее наоборот. Если с воссоединением Малороссии и Великороссии за казаками сохранялось право выбора гетмана, то теперь они этого права лишались. Для себя-то Выговский выторговал пожизненное пребывание в должности. Но после его смерти казаки могли лишь выдвигать четырех претендентов на булаву. А уж польский король затем выбирал из предложенных кандидатов подходящего.

Если, находясь в подданстве у русского царя, гетман мог самостоятельно поддерживать контакты с главами иностранных государств (кроме откровенно враждебных России польского короля и крымского хана), то по новому договору таких полномочий у него не было. Численность казацкого войска сокращалась с 60 тысяч до 30 тысяч человек. А главное – польской шляхте возвращались ее поместья со всем имуществом. То есть – фактически восстанавливалось крепостное право.

Правда, Малороссия в документе именовалась «Великим княжеством Русским». И данное обстоятельство до сих пор приводит в восторг поклонников Выговского. Но сами же украинские историки признают, что это было одно бессодержательное название. Его изобрел ближайший приспешник гетмана – Юрий Немирич. Нововведение позволяло учредить несколько новых доходных должностей. В частности – пост канцлера «княжества», на который Немирич как раз претендовал (для чего, собственно, и затеял переименование). Других выгод преобразование в княжество не давало. На практике регион превращался в простую провинцию Речи Посполитой.

Ничего удивительного в том, что Выговский пошел на столь невыгодный Украине договор, не было. Меньше всего тогдашний «евроинтегратор» заботился о свободе и процветании родного края. Единственное, что интересовало гетмана, – обогащение, личное и своей семьи.

Еще сразу же после Переяславской Рады 1654 года Иван Выговский, бывший тогда генеральным писарем, принялся засыпать Москву прошениями о пожалованиях земельных угодий. Он выпрашивал себе и ближайшим родственникам все новые и новые имения. С получением гетманства эти просьбы не прекратились, а усилились.

Поначалу их удовлетворяли. Очень быстро недавний захудалый шляхтич превратился в крупного землевладельца. Но, как известно, аппетит приходит во время еды.

Когда гетман стал просить себе в вечное владение земли не только в Малороссии, но и в Белоруссии, московские бояре ответили, что получил он уже достаточно, и посоветовали умерить пыл. Отказ обидел Выговского. Рассудив, что у царя больше выпросить не удастся, он решил теперь обратиться к польскому королю. Отсюда и проистекали его «евроинтеграционные» устремления.

Разумеется, поляки прекрасно сознавали, с кем имеют дело. Ведшие с гетманом переговоры польские дипломаты сообщали в Варшаву, что тот беспокоится лишь о том, «чтобы он и его дом были обеспечены на счет благосклонности короля», а об интересах казаков и не вспоминает.

Польское правительство использовало ситуацию в полной мере. Искомую благосклонность Выговскому обещали охотно. Должности для Немирича и прочих гетманских приближенных – тоже. А также – щедрые дары в виде новых поместий. Больше им ничего и требовалось…

Местом для казацкой рады, где планировалось объявить о переходе от русского царя к польскому королю, выбрали Гадяч. Во избежание неожиданностей приглашали на раду только сторонников гетмана. Чтобы создать соответствующий настрой у делегатов, Выговский обнародовал якобы перехваченное «письмо царя русскому воеводе в Киеве». Монарх будто бы приказывал арестовать гетмана и всю казацкую старшину. Ныне мало кто сомневается, что ту заурядную фальшивку сфабриковали по приказу самого «евроинтегратора». Но в то время она свою роль сыграла. Кто искренне, кто притворно, делегаты громко возмущались коварством Москвы.

В сущности, творившееся тогда в Гадяче без преувеличения можно назвать гадством. Одни – Выговский и его окружение – в предвкушении грядущих барышей продавали собственный народ в рабство. Другие – польские послы – втихаря посмеивались над глупостью и жадностью первых, но при этом хладнокровно готовили ярмо целому краю.

Перед собравшимися выступил посланец польского короля Станислав Казимир Веневский. Он еще раз постращал делегатов «кознями москалей», которые, дескать, как ему, послу, в точности известно, собираются всех казаков выселить на далекий север, а Малороссию заселить своими холопами (кстати сказать, эту страшилку русофобы будут потом использовать еще долго, в течение веков). Заодно Веневский яркими красками рисовал светлое будущее, ожидающее край в составе Польши.

«Соединяйтесь с нами, – говорил он. – Будем спасать общую отчизну. И возвратится к нам, и зацветет у нас свобода! И будут красоваться храмы святынею, города богатыми рынками! И народ украинский заживет в довольстве, спокойно, весело!»

«Соглашаемся! – вопили сторонники гетмана. – Будем больше иметь!»

Решение о присоединении к Польше было принято. Проект договора Веневский увез в Варшаву, на утверждение сейма. Ну, а дальше…

Дальше все было прогнозируемо. Утверждать договор поляки не спешили. Ждали, когда гетман окончательно порвет с царем. Как только это произошло, польские шляхтичи обнаружили свои истинные намерения. С оторванной от России, а следовательно, беззащитной Украиной никто церемониться не собирался.

Проект договора тут же «откорректировали». Выговский, опасаясь вызвать народное возмущение и потерять власть, предпочитал действовать осторожно. Но учитывать его интересы в Варшаве теперь не считали нужным. Край откровенно затягивали в кабалу.

«Ты смерть мне привез», – сказал гетман посланцу, доставившему утвержденный на сейме окончательный текст соглашения. После чего не удержался и расплакался.

Предчувствие его не обмануло. «Лишь только в Малороссии узнали о совершившемся союзе Выговского с Польшей, народ поднял восстание и принялся избивать стоявшие на Украине польские гарнизоны», – отмечал видный малорусский историк (и, между прочим, ярый украинофил по убеждениям) Орест Левицкий.

Сторонников гетмана истребляли повсеместно. Среди прочих зарубили Юрия Немирича, так и не успевшего насладиться своим канцлерством.

Рассчитывавший подписанием договора с поляками гарантировать себе пожизненное пребывание в гетманской должности, Иван Выговский вынужден был отказаться от власти уже через год после сделки в Гадяче. Впрочем, реальный контроль над Малороссией он потерял еще раньше.

В утешение король назначил бывшего гетмана киевским воеводой. Это был пустой титул – Киев полякам давно уже не принадлежал.

Лишился Выговский и своих малороссийских владений. Какое-то время он волочился в обозе польских войск. А потом поляки же его расстреляли. Просто потому, что он стал им не нужен. Примечательно, что решение о расстреле даже не обсуждалось на высоком уровне. Достаточным оказалось распоряжения одного польского полковника.

Конец бесславный, но вполне заслуженный. Об этом трагическом финале своего давнего предшественника надо бы задуматься евроинтеграторам сегодняшним. Так ведь не задумываются. А напрасно!

Загадка Конотопского боя

Бою под Конотопом, состоявшемуся 28 июля 1659 года, на Украине сегодня присвоен ранг битвы (то есть – генерального сражения). Авторы «национально сознательной» ориентации гордо именуют его «одной из самых выдающихся побед украинского оружия», «славным символом национально-освободительной борьбы украинского народа», «военным триумфом», достигнутым «благодаря военным способностям гетмана Ивана Выговского». Эта «мастерски выигранная битва», по словам упомянутых авторов, «засвидетельствовала чрезвычайный героизм и высокий уровень военного искусства вооруженных сил Украины», «коренным образом изменила ход украинско-московской войны, развязанной Москвой в 1658 году».

Юбилеи этого сражения отмечаются в стране на государственном уровне. Еще бы! 100-тысячная, а то и 150-тысячная или даже 200-тысячная (цифры называются разные) московская армия, вторгшаяся на Украину, была «наголову разбита» гораздо меньшим по численности войском украинских казаков. Как тут не восхититься героическим воинством и его гениальным полководцем?

Правда, остается совершенно непонятным, почему, после столь «выдающейся победы», приведшей к «коренному перелому» в войне, сама война была проиграна почти сразу же? Что заставило гетмана-«триумфатора» уже через три с небольшим месяца позорно бежать за границу, бросив не только гетманскую булаву, а и оставив врагам собственную супругу? Куда исчезла «победоносная казацкая армия»? Каким образом «наголову разбитые московские войска» вдруг возродились как феникс из пепла и заняли Украину, практически не встречая сопротивления?

Внятных ответов на эти вопросы «национально сознательные» сочинители не дают. Загадка? Выходит, что так. Попробуем разобраться.

И начнем с того, что никакой «украинско-московской войны, развязанной Москвой в 1658 году» просто не было. На Украине, или, правильнее сказать, в Малороссии, лишь недавно воссоединившейся с Великороссией, разразилась кровавая междоусобица, так называемая Руина.

Непосредственным виновником случившегося оказался Иван Выговский. Движимый корыстью и амбициями, он задумал вернуть малорусов под власть Польши. Попытка реализации такового намерения, естественно, вызвала возмущение в народе. Ряд казацких полков отказался повиноваться гетману. И Выговский решил подавить недовольство силой. Началось вооруженное противостояние.

Центральная власть не вмешивалась в конфликт. К сожалению, в Москве поначалу не разобрались в происходящем. Поступающим из Малороссии сведениям о предательстве гетмана не поверили. Сам же он, по понятным причинам, Кремль о своих планах не информировал. Наоборот, уверял, что изменниками являются выступившие против него казаки.

Якобы для борьбы с этой «изменой» Выговский попросил помощи у крымского хана. И хан, который, в отличие от русского царя, был посвящен в гетманские замыслы, направил для поддержки предателя орду. Татары совместно с Выговским захватывали города и села, разоряли их, истребляя жителей или угоняя их в рабство. А из Москвы только наблюдали за этим.

Лишь когда, подавив сопротивление малорусов, сторонники Выговского стали нападать на великорусские гарнизоны, в Кремле заподозрили неладное. И наконец-то собрались принимать меры.

Весной 1659 года великорусское войско, во главе которого был поставлен князь Алексей Трубецкой, двинулось в Малороссию. Но и теперь оно не торопилось. Трубецкой остановился у первого же, расположенного на его пути, крупного населенного пункта – города Коно-топ. А поскольку в городе засел приверженец гетмана полковник Григорий Гуляницкий, отказавшийся открыть великорусам ворота, князь осадил Конотоп и не пошел дальше.

Руководствуясь полученными из Москвы инструкциями, Трубецкой постарался завязать с Выговским переговоры. В Кремле все еще считали, что гетманская измена – не более чем недоразумение, которое легко уладить.

Гетман от переговоров не отказывался. Но и времени зря не терял. Он вновь обратился к татарам.

На сей раз на помощь ему отправился лично хан Мухаммед-Гирей IV во главе 30—40-тысячного войска (определить более точно количество участвовавших в походе татар исследователи затрудняются). Кроме того, 5 тысяч татар уже находилось при Выговском, в дополнение к 15–16 тысячам казаков. Плюс еще несколько тысяч наемников из Европы (немцев, волохов, поляков, сербов, молдаван) и польский отряд (от полутора до трех тысяч воинов), присланный королем Яном-Казимиром.

Итого общая численность татарской орды с примкнувшими к ней силами гетмана составила 55–65 тысяч. Украинские псевдоисторики называют это войско «союзническим». Но о союзе речь не шла. Выговский просто подчинился хану, по некоторым сведениям, даже присягнул ему, обещая отдать всю Малороссию в вечное владение.

Что касается русской армии, то ее численность можно установить более-менее точно благодаря сохранившимся документам. С Трубецким находилось 28 800 великорусских ратных людей. К ним присоединились 7 тысяч малорусских казаков под командованием наказного гетмана Ивана Беспалого (это были те, кто изначально сохранял верность царю и кого гетман-предатель не успел уничтожить).

Как видим, в числе русские уступали противнику почти вдвое. Что, однако, не делало их обреченными. Царские воины умели побеждать более многочисленного врага. Разумеется, при условии, что командовал ими толковый военачальник.

Вот только назвать толковыми в складывавшейся ситуации действия Алексея Трубецкого как-то не получается. Он проявил непростительную беспечность. Кажется, князь даже не догадывался, что против него идет сам хан с большой ордой, а не слабые отряды Выгов-ского.

Узнав о подходе врагов, Трубецкой отправил против них часть великорусской кавалерии (5 тысяч всадников) и 2 тысячи малорусских казаков. Командующий русской армией полагал, что этого отряда, во главе которого он поставил князя Семена Пожарского, вполне хватит, чтоб одержать победу.

Русские встретились с передовыми частями противника у переправы через речку Куколка, в 12 километрах от Конотопа. Конница Пожарского легко опрокинула оказавшихся перед ней татар и казаков, форсировала водную преграду и начала преследование.

Описывая начало боя, нынешние украинские мифо-творцы на все лады расхваливают «полководческий гений» Выговского, дескать специально отступившего, чтобы заманить русских в ловушку. Справедливости ради следует отметить, что подобные описания опираются на исторический источник – казацкую летопись Самойла Величко. Однако, как установил выдающийся малорусский историк Александр Лазаревский, в ХIХ веке детально исследовавший место сражения, Величко, очевидцем тех событий не являвшийся, рассказывал о бое исходя из предположений, а не точных сведений. С Лазаревским согласны и другие историки, в том числе современные украинские (и даже некоторые «национально сознательные» авторы).

Картина боя, насколько ее смогли восстановить исследователи, тезиса о хитроумном украинском гетмане, заманившем русских в западню, не подтверждает. Во-первых, ходом боя с татарской (татарско-казацкой, если хотите) стороны руководил не Выговский, а Адиль-Гирей, племянник хана (сам Мухаммед-Гирей с основными силами еще не подошел к месту сражения). А во-вторых, никакого заманивания (то есть – завлечения обманом) не могло получиться. Казаки Выговского стали переходить на сторону русских воинов. Они предупредили Пожарского, что на подходе хан с огромной ордой. Но разгорячившийся воевода обещался порубить и «ханишку», и всех его татар.

Он гнал свою конницу вперед, пока не попал в полное окружение. А когда опомнился, было уже поздно. Русские дрались отчаянно, но силы были слишком уж неравны. Большинство воинов сложили головы в бою или попали в плен (и вскоре тоже убиты).

И вновь-таки: украинские авторы «национально сознательной» ориентации, живописуя «великую победу украинцев», всячески преувеличивают потери русской армии. Говорят о 30 тысячах, 50 тысячах, даже 60 тысячах погибших. То, что это количество значительно превышает численность всего русского войска, псевдоисториков не смущает.

Тем временем документы Разрядного приказа (а там велся строгий учет) позволяют назвать точную цифру. В Конотопском бою погибло (или было казнено в плену, непосредственно после боя) 4769 великорусских ратных людей. То есть – практически весь отряд Пожарского вместе со своим начальником. Спастись удалось немногим. Из 2 тысяч казаков Беспалого, по свидетельству его самого, вырваться из окружения сумели несколько десятков. Вместе получается 6–7 тысяч погибших. Немалые потери понес и противник: по разным подсчетам – от 3 до 10 тысяч погибших татар и казаков Выговского.

Только получив известие о трагедии, Трубецкой осознал всю серьезность положения. Он приказал войскам укрепиться в лагере и приготовиться к отступлению.

Отступление началось на следующий день. Огородившись возами, русские направились на северо-восток. Многократно татары и выговцы штурмовали движущийся лагерь, пытались прорваться за ограждение, но, встреченные огнем русской артиллерии, каждый раз откатывались назад, неся большие потери.

В конце концов бесплодные атаки хану надоели. Орда отступила и устремилась грабить малорусские села и города. Все, что нельзя было увезти, «союзники» гетмана предавали огню. Жителей угоняли в Крым, где продавали на невольничьих рынках. Выговский тому не противился, даже содействовал, чтобы угодить хану, а заодно отомстить населению, не желающему участвовать в измене. Дорого обошлась украинцам «выдающаяся победа украинского оружия».

Итак, русские под Конотопом уступили татарам. Но это не являлось сокрушительным поражением. Был разгромлен один отряд. Потеряна часть кавалерии. Но другая ее часть, а также пехота и артиллерия, боеспособности не утратили. Боевые столкновения в последующие дни закончились в пользу русских. Армия отступила в полном порядке.

И конечно же конотопская неудача не стала «коренным переломом» в пользу Выговского. Ужас и траур в Москве, на которые любят указывать «национально сознательные» авторы, ссылаясь на выдающегося русского историка Сергея Соловьева, объяснялись вовсе не военной катастрофой (ее, повторюсь, не было), а иными причинами. Дело в том, что в кавалерийских частях, участвовавших в сражении, служило много московских дворян. Полученное в один день известие о гибели нескольких сотен представителей дворянских родов действительно повергло столичное общество в ужас. Москва погрузилась в траур. Могло ли быть по-другому? Но при чем же здесь «коренной перелом»?

Тут, вероятно, уместно привести сопоставление с результатом сражения у Балаклавы во время Крымской войны. Тогда, в октябре 1854 года, английская легкая кавалерия, в которой служили представители лондонских аристократических семей, атаковала русские позиции и была почти полностью уничтожена артиллерийским огнем (это была одна из немногих побед русской армии в Крымской кампании). Весть о случившемся повергла британскую столицу в шок. Но никакого коренного перелома от этого не произошло.

Однако вернемся к последствиям Конотопского боя. Что было дальше? Да в общем-то, то, что и должно было быть. Малороссийские казаки любили, выражаясь современным языком, «качать права» и устраивали бунты, отстаивая свои вольности. Но все они, от запорожской голытьбы до генеральной старшины, прекрасно понимали, что, оставшись без великорусской защиты, станут легкой добычей для татар и поляков. Испытывать судьбу ради удовлетворения амбиций и алчных запросов гетмана никто не хотел. Против Выговского вспыхнуло восстание.

Запорожцы атаковали татарские улусы, заставив хана поспешить с ордой на защиту своего государства. А без ханской поддержки гетман не мог ничего. Казаки оставили его. Народ отказался следовать за изменником. Малорусское население слало в Москву просьбы о возвращении великорусской армии.

«Уже все Заднепровье непоколебимо стоит на стороне Царя Московского», – сообщал польскому королю о положении в Левобережной Малороссии Анжей Потоцкий, командир небольшого отряда поляков, выполнявших при гетмане роль охраны.

На Правобережье все складывалось аналогично. «Не изволь, ваша королевская милость, ожидать для себя ничего доброго от здешнего края, – писал тот же Потоцкий. – Все здешние жители скоро будут московскими, ибо перетянет их к себе Заднепровье, а они этого и хотят».

И ведь прошло всего три месяца после Конотопского боя. Выговскому не оставалось ничего другого, кроме как позорно бежать. «Выдающаяся победа» оказалась началом его конца. Впрочем, разве с иудами может быть по-другому?

И еще один нюанс. Как вынужден был признать на одной из «научных конференций», посвященных «славной победе под Конотопом», известный украинский литературовед Валерий Шевчук, «в старинной украинской поэзии я не знаю памятника, который бы воспевал Ко-нотопскую битву 1659 года, хотя вообще украинская муза того времени чутко реагировала на выдающиеся события в казацком государстве».

Тоже загадка? Никак нет. Тогдашние малорусы просто не воспринимали исход сражения под Конотопом как свою победу. Потому и не воспевали ее. Так что же празднуют на Украине сегодня? Юбилеи чьей победы отмечают и над кем? Вопросы, понятное дело, риторические.

Выдумка старого гетмана

Многие мифы передавались плутами одного века дуракам следующих веков.

Генри Болингброк

Об этом историческом событии когда-то говорили мало. Не то чтобы замалчивали, а просто не акцентировали на нем внимания. Наверное, напрасно. Может быть, историкам стоило осветить случившееся более подробно. Впрочем, той небольшой информации, которая содержалась в научной литературе, хватало, чтобы любой интересующийся мог для себя составить правдивую картину произошедшего.

Теперь все наоборот. Об этом событии рассказывается много, очень много. А вот узнать правду о нем нелегко. Ибо то, что говорят и пишут на эту тему, как правило, далеко от истины.

«Ответом московского царя Петра I на переход Мазепы к шведскому королю была неслыханная жестокость, которая залила кровью Украину и ошеломила Европу. 2 ноября 1708 года московское войско полностью разрушило гетманскую столицу город Батурин, вырезав всех его жителей, даже женщин и младенцев. Казаков распяли на крестах, которые были установлены на плотах, и пустили вниз по реке Сейм. Гетмана Мазепу, а вместе с ним и всех украинцев, объявили предателями и предали церковному проклятию». «От казацкой столицы не осталось и кусочка, ни один житель не спасся в устроенном московскими пришельцами аду». «Русское войско ворвалось в Батурин. Город был полностью разрушен, а его население перебито». «В городе была устроена кровавая резня: жестоко убиты все его жители, даже женщины и младенцы… Этой карательной акцией Петр I пытался запугать украинцев и окончательно поработить их, лишив стремления к свободе». «Всех казаков и жителей вырезали. Не пощадили ни стариков, ни молодых, ни женщин, ни детей».

Вышеприведенные цитаты взяты из школьных учебников по истории Украины. Аналогичным образом повествуют о «кровавой трагедии гетманской столицы» многочисленные газетные и журнальные публикации, научно-популярные и художественные книги, теле– и радиопередачи. Батуринская тема стала необычайно модной. Обсуждают ее охотно. Причем не только историки.

Видный дипломат, занимавший крупный пост в Министерстве иностранных дел Украины, выступая по телевидению, признается, что на его отношение к России влияет «воспоминание» о «резне в Батурине». Это «воспоминание», по словам дипломата, содержится у него («как и у других украинцев») в «генетической памяти». Известный кинорежиссер, расхваливая собственный (по мнению многих, очень слабый) фильм о гетмане Мазепе, особо упирает на то, что там «впервые в истории кино была показана Батуринская резня». Той же «резне» посвящен сюжет в выпуске новостей (!) на популярном все-украинском телеканале. Автор сюжета информирует телезрителей о событиях почти трехсотлетней давности с такими деталями, будто речь идет о чем-то, чему он сам был свидетелем. И т. д. И тому подобное.

Плач по «жертвам московского геноцида в Батурине» не умолкает. Наслушавшись (насмотревшись, начитавшись) всего этого, вполне можно было бы воскликнуть: «Нет повести печальнее на свете!» Можно было бы… Вот только никакой резни на самом деле не было. Доказательств тому – великое множество.

«Никакого худа ни в ком не видать»

Прежде всего стоит заметить: ни царь Петр Алексеевич, ни руководивший штурмом Батурина Александр Меншиков запугивать население Малороссии (Украины) не собирались. В этом просто не было необходимости. Вместе с великороссами малороссы мужественно сопротивлялись шведскому нашествию. Перебежавшего к врагу гетмана Ивана Мазепу поддержала лишь кучка приближенных. Малорусский народ сохранил верность своему монарху.

«При сем еще доношу вашей милости, – писал Меншиков Петру I 26 октября 1708 года, – что в здешней старшине, кроме самых вышних, також и в подлом народе с нынешнего гетманского злого учинку никакого худа ни в ком не видать. Но токмо ко мне изо всех здешних ближних мест съезжаются сотники и прочие полчаня и приносят на него ж в том нарекание, и многие просят меня со слезами, чтоб за них предстательствовать и не допустить бы их до погибели, ежели какой от него, гетмана, будет над ними промысл, которых я всяким обнадеживанием увещеваю, а особливо вашим в Украйну пришествием, из чего они, по-видимому, в великую приходят радость».

«Мазепа не хотел в добром имени умереть: уже будучи при гробе учинился изменником и ушел к шведам, – извещал царь князя Василия Долгорукого 30 октября. – Однако ж, слава Богу, что при нем в мысли ни пяти человек нет, и сей край как был, так есть». О том же (и в тот же день) писал он адмиралу Федору Апраксину.

Даже казаки, которых Мазепа привел с собой в шведский лагерь, сообщниками его не являлись. Они оказались обмануты предателем и, узнав об измене, покидали гетмана при первой возможности. 30 октября Петр I сообщал белоцерковскому полковнику Михаилу Омельченко, что Мазепа заявил казакам, «будто он идет по нашему, великого государя, указу за Десну против шведского войска. И когда их привел к шведам, то, по учиненному с ними (со шведами. – Авт.) уже договору, велел их окружить тем шведам и потом им объявил свое измен-ничье намерение и отдал тако в руки неприятельские, из которых от него отданных уже многие верные к стороне нашей паки возвращаются».

Итак, царь Петр Алексеевич не считал малороссов предателями. Разумеется, это не значит, что он пребывал в беспечности. Власти делали все возможное, чтобы укрепить верноподданнические настроения в народных массах. Но укрепить не карательными акциями (неоправданная жестокость могла привести к обратному – спровоцировать бунты), а милостями. Уже 28 октября специальным царским указом были отменены «аренды (отдача на откуп винной, дегтярной и табачной торговли. – Авт.) и многие иные поборы», которые, как говорилось в указе, Мазепа «наложил на малороссийский народ, будто на плату войску, а в самом деле ради обогащения своего». Царь увеличил жалованье запорожским казакам, приказывал великороссийским военачальникам обращаться с казацкой старшиной «сколько возможно ласкаво» и т. п.

Еще до обнаружения гетманской измены Петр I принял меры для недопущения в Малороссии конфликтов между войском и населением (такие конфликты во время войн являлись обычным делом в тогдашней Европе). «Надобно драгунам учинить заказ под потерянием живота, дабы они черкассам (так иногда называли малороссиян. – Авт.) обид не чинили; и ежели кто им учинит какую обиду, и таковых велите вешать без пощады», – предписывал самодержец своим полководцам.

Предписания не оставались пустым звуком. «Мы войскам своим великороссийским под смертною казнью запретили малороссийскому народу никакого разорения и обид отнюдь не чинить, за что уже некоторые самовольные преступники при Почепе и смертью казнены», – объявлялось в указе от 6 ноября 1708 года.

Очевидно, что «Батуринская резня» (если бы она действительно имела место) не только не являлась целесообразной, но и противоречила политике царского правительства. Нетрудно прийти к выводу, что резни не было и быть не могло. К выводу, который подтверждается документально.

Восставшие из мертвых?

22 декабря 1708 года избранный казаками вместо Мазепы новый гетман Иван Скоропадский выдал батуринскому атаману Данилу Харевскому универсал, разрешавший жителям Батурина вновь селиться на старых местах. Тем самым жителям, которые якобы были «вырезаны московским войском».

Между тем «вырезанные» разрешением воспользовались. Опись города, произведенная в 1726 году, насчитала (цитирую по составленному выдающимся малорусским историком Александром Лазаревским «Историческому очерку Батурина»): «прежних батуринских жителей, поселившихся слободами – 25 дворов; торгующих мелочным товаром – 17 дворов; ремесленников, прежде бывших батуринских жителей, которые по разорению Батурина поселились в старых домах на своих местах (снова вспомним цитатку из школьного учебника: «От казацкой столицы не осталось и кусочка, ни один житель не спасся». – Авт.): цеха шевского (сапожников) – 38 дворов, цеха кравецкого (портных) – 28 дворов, цеха калачниц-кого – 11 дворов, цеха ткацкого – 12 дворов, цеха рез-ницкого (мясников) – 9 дворов, кузнецов – 15 дворов, музыкантов – 6 дворов, гончаров – 5 дворов, плотников – 5. Живущие при Батурине в слободах прежние жители: в слободе Подзамковой – 19 дворов, в слободе Горбаневской – 31 двор, в слободе Гончаровской – 72 двора. Сверх того, в слободе Гончаровской живут бывшие служители гетманского двора, ныне принадлежащие к Обмочевскому «дворцу», – 12 дворов и «рыбалок», принадлежавших к гетманским батуринским рыбным ловлям, – 9 дворов».

А еще: «Мельники, мерочники и посполитые люди, которые прежде надлежали ко дворцу Мазепы, а ныне к Обмочевскому дворцу принадлежат – 82 двора» и «30 дворов крестьян надлежащих до двора Мазепы». Это жители «посполитого звания». Кроме них опись зафиксировала наличие в Батурине казаков (104 двора). Они жили и здравствовали, не ведая, что когда-нибудь их запишут в «жертвы геноцида».

Так что же произошло в Батурине 2 ноября 1708 года?

А было так

В Батуринском замке Мазепа сосредоточил свою артиллерию (70 орудий), огромное количество боеприпасов и продовольствия. Все это он намеревался передать шведскому королю Карлу XII, что значительно усилило бы армию последнего.

Со своей стороны, царские военачальники стремились не допустить осуществления замыслов предателя. Получив известие об измене гетмана, Александр Меншиков поспешил с войском к казацкой столице. Но командовавший местным гарнизоном сердюцкий полковник Дмитрий Чечель, бывший в сговоре с Мазепой, отказался впустить царских солдат. Еще до подхода Меншикова сердюки (иностранные наемники, находившиеся на службе гетмана) по приказу Чечеля силой согнали жителей Батурина в замок и подожгли городские предместья. По великороссийским полкам мазепинцы открыли пальбу из пушек.

Переговоры ни к чему не привели. Тем временем к городу двигались шведы. Пронесся слух, что они совсем близко. Меншикову не оставалось ничего другого, как атаковать замок.

Сражение длилось недолго. Отчаянно оборонялись лишь сердюки. Большинство казаков во главе с прилуц-ким полковником Иваном Носом предпочли сложить оружие. Через два часа все было кончено. Кое-кого из пленных мятежников действительно казнили. Но только их. Об этом, между прочим, имеется собственноручное свидетельство Петра I.

9 ноября царь направил коменданту Белоцерковского замка письмо с приказом: посылаемых к Белой Церкви «для лучшего отпора неприятелю» великороссийских ратных людей «впускать безо всякого прекословия». Монарх подозревал, что в замке могут находиться тайные приверженцы Мазепы (незадолго до перехода к шведам гетман внезапно озаботился усилением тамошнего гарнизона и направил туда новый отряд казаков). Поэтому царь Петр Алексеевич предупреждал: «Если же кто дерзнет сему нашему, великого государя, указу учинить непослушание и тех наших великороссийских людей впустить в замок не похощет, и с теми учинено будет по тому ж, как и в Батурине с сидящими, которые было ослушали нашего царского величества указу, в Батуринский замок наших великороссийских войск не впускали, но взяты от наших войск приступом; и которые противились побиты, а заводчикам из них учинена смертная казнь».

Самодержец указывал четко: убиты были те, кто сопротивлялся («которые противились»), а из пленных смерти предали зачинщиков («заводчиков») мятежа. А ведь данным письмом Петр I старался запугать вероятных предателей. Он не стал бы преуменьшать строгости применяемых к изменникам мер. Скорее наоборот, мог эту строгость преувеличивать. Но угрожать всеобщей резней монарху и в голову не пришло.

Письмо с той же целью (предупредить возможную измену) и описанием наказания батуринских бунтовщиков («которые противились, те побиты, а заводчики из них казнены») царь направил коменданту Прилуцкого замка. Однако и в том письме угрозы резней нет и в помине.

Как видим, репрессии в Батурине были направлены против вооруженных мятежников, а никак не против насильно согнанных мазепинцами в замок мирных людей, тем более женщин и детей. Конечно, там, где гражданское население оказывается в эпицентре военных действий, случаи гибели обывателей – не редкость. Могли такие случаи иметь место и в Батурине. Но все же массовой смерти жителей удалось избежать.

После взятия Батуринский замок сожгли. Правда, не сразу. Еще 4 ноября Петр I писал Меншикову, что если есть надежда не допустить захвата Батурина шведами, его следует защищать. В противном случае, приказывал царь, замок со всеми припасами нужно сжечь, а пушки вывезти, так как «когда в таком слабом городе такую артиллерию оставить, то шведы также легко могут взять, как и мы взяли».

Меншиков долго не колебался. Замок был укреплен плохо. Времени на реставрацию старых укреплений и строительство новых не оставалось. Шведская армия представляла собой внушительную силу. Шансов устоять против нее в Батурине практически не было. И военачальник принял неприятное, но с военной точки зрения единственно правильное решение…

Огонь уничтожил замок. Русское войско отступило. Покинуло полуразрушенный (подожженный еще Чече-лем, потом пострадавший во время боя) город и население. Покинуло (а не было уничтожено), чтобы после ухода оккупантов вновь вернуться на свои места. «Город был сожжен и разорен, а жители его разбежались», – констатирует Александр Лазаревский (кстати сказать, видный украинофил, который не стал бы замалчивать «обиды», понесенные Украиной от великороссов).

Рождение мифа

Откуда же тогда взялся миф о «Батуринской резне»? Сочинил его. Иван Степанович Мазепа. Пытаясь подбить казаков к мятежу, гетман-изменник принялся повсюду рассылать свои универсалы, переполненные кле-ветами на царя и великорусский народ. Мазепа уверял, что Петр I замыслил погубить малороссов, хочет силой переселить их всех за Волгу, а Украину заселить великороссами, что с этой целью московское войско уже начало нападать на украинские города, выгонять оттуда жителей и т. д. Сообщение о «резне» в казацкой столице как бы иллюстрировало эти вымыслы.

Так произошло рождение мифа. Остальные небылицы, придуманные Иваном Степановичем, вскоре забылись по причине их очевидной абсурдности (ведь не последовало никаких депортаций, не было и нападений на города). А Батуринский миф получил долгую жизнь. Он нашел отражение в писаниях шведских мемуаристов, затем перекочевал в некоторые исторические сочинения и особенно был растиражирован с помощью печально известной фальшивки, так называемой «Истории русов».

Разумеется, своих соотечественников Мазепа не убедил (хотя стремился он прежде всего именно к этому). Малорусы хорошо знали, что в действительности произошло в Батурине. К тому же не замедлило официальное опровержение. 8 декабря 1708 года гетман Иван Скоропадский издал универсал, где разоблачил ложь своего предшественника. Касаясь темы Батурина, Скоропадский признавал, что при штурме замка было убито много мятежников. Но он тут же подчеркивал: «Однако же, що о женах и детях, о гвалтованю панен и о ином, що написано во изменничьем универсале, то самая есть неправда… Не тылко тые не имеючие в руках оружия, але большая часть з сердюков и з городовых войсковых людей, в Батурине бывших, на потом пощажены и свободно в домы, по Указу Царского Пресветлого Величества, от князя, Его Милости, Меншикова, отпущены».

Зато поверили Ивану Мазепе шведы. Подойдя к Батурину, они застали там руины и пепелища, обгорелые трупы и ни единой живой души. А гетман, не жалея красок, описывал ужасы массовой резни. Таким образом Мазепа пытался оправдаться перед шведским королем, объяснить провал своих предательских планов. Дескать, казаки не пошли за ним потому, что испугались свирепого и беспощадного царя Петра. Короля такое объяснение устроило, а Украине оно обошлось очень дорого.

Шведы уверовали, что причина поддержки населением царских войск заключается всего лишь в элементарном страхе. Уверовали и решили действовать по принципу: клин клином вышибают. Они делали все, чтобы внушить малороссам еще больший страх. Захватчики жгли города и села, уничтожая их жителей без разбора. Творилось это с ведома, а иногда и при участии Ивана Мазепы. Естественно, что желаемого результата оккупанты не достигли (борьба против них только усилилась). Однако тысячам малороссов (в том числе и женщинам, и детям) выдумка старого гетмана стоила жизни.

Уроки русофобии

После 1991 года эта выдумка распространяется в Украине с новой силой. Давно уже обнародованы опровергающие ее факты и документы. (Например, универсал Ивана Скоропадского, разоблачающий Мазепину клевету, опубликован еще в 1859 году. Работа Александра Лазаревского с обширными извлечениями из Описи Батурина – в 1892 году.) Но современные украинские «батури-новеды» об этих опровержениях не знают и не хотят знать. Они свято верят в миф, сочиненный когда-то исключительно с пропагандистской целью. Как тут не вспомнить слова английского философа, вынесенные в эпиграф настоящей статьи?

Давайте представим на минуту, что историю Великой Отечественной войны у нас станут излагать, опираясь на агитки, подготовленные ведомством Йозефа Пауля Геббельса. И при этом будут игнорировать все, что данным агиткам противоречит. Насколько объективной будет такая «история»? Вопрос, безусловно, риторический.

Но ведь подобным образом излагают ныне в нашей стране историю шведского нашествия 1708–1709 годов. Излагают не только в газетках «национально сознательной» направленности (тут удивляться не приходится), но и на школьных уроках. Уроках русофобии, густо замешенной на лжи. Если вера в батуринский миф подогревает неприязнь к России даже у великовозрастного дяди из внешнеполитического ведомства, то какие чувства могут возникать в юных душах? И к чему это приведет? Может, стоит задуматься и об этом?

До последнего гвоздя

Кто закрепощал малорусских крестьян?

И это событие в отечественной истории немаловажное. 3 мая 1783 года Екатерина II подписала указ, в котором, помимо прочего, повелевала: «Для известного и верного получения казенных доходов в наместничествах Киевском, Черниговском и Новгород-Северском, и в отвращение всяких побегов к отягощению помещиков и остающихся в селениях обитателей, каждому из поселян остаться в своем месте и звании, где он по нынешней последней ревизии написан, кроме отлучившихся до состояния сего указа».

Таким образом, официально запрещался свободный переход сельских жителей с места на место. Крестьяне прикреплялись к земле, юридически устанавливалось крепостное право в левобережной части Малороссии (правобережная ее часть в то время входила в состав Польши, крепостничество там существовало издавна).

Причины для ликования тут, конечно, нет. Хотя – для кого как. Скажем, для современных украинских «национал-патриотов» это, наверное, форменное торжество. Еще бы! Такой повод, чтобы лишний раз пожаловаться на «русский царский режим» и вообще на Россию, закрепостившую, дескать, украинцев!

И ведь жалуются! Рассуждения об «исторической вине» России перед Украиной за крепостное право стали общим местом в писаниях «национально сознательных» авторов, называющих себя «историками».

Между тем не кто иной, как их же соплеменники, жившие в более ранние времена, малорусские историки (только настоящие), ярые украинофилы по убеждениям, утверждали совершенно обратное: не императрица всероссийская ввела в Малороссии крепостнические порядки. Это безусловная «заслуга» местной казацкой старшины. «Заслуга» тех самых гетманов и их приближенных, которых теперь нередко возводят в ранг «национальных героев».

«Быт малороссийского крестьянства со времени отделения Малороссии от Польши так мало выяснен, что до сих пор господствует мнение, будто до конца ХVIII века крестьянство это пользовалось полною гражданскою свободой, которой лишилось по одному лишь указу 3 мая 1783 года, – отмечал, например, Александр Лазаревский. – Между тем ближайшее изучение предмета приводит к результатам противоположным».

Как указывал ученый, «при той обширности власти, которою пользовались казацкие старшины в Малороссии, им не стоило особенного труда подчинить себе крестьян в подданных, а самим – из старшины поделаться панами».

С Лазаревским полностью соглашался другой крупный историк – Николай Василенко, также считавший, что крепостное право на Левобережной Украине «целиком вытекло из украинских общественных отношений, из украинской жизни, и русскому правительству во 2-й половине XVIII столетия приходилось часто только утверждать своими указами то, что на самом деле давным-давно существовало уже в жизни».

О том же писала выдающаяся украинская женщина-историк Александра Ефименко. «Весь этот процесс, – замечала она по поводу установления на Украине крепостного права, – совершился чисто фактическим, а не юридическим путем, без всякого вмешательства государственной власти. Указ 3 мая 1783 г., с которого считают крепостное право в Малороссии, лишь дал санкцию, а вместе с нею, конечно, и устойчивость существующему положению, – не больше».

«Казаччина… так явно вырождалась в барщину, что Екатерине II оставалось только приложить последнюю печать, чтобы утвердить постепенно складывавшееся крепостничество», – констатировал, в свою очередь, Михаил Драгоманов. В другой своей работе этот видный общественный деятель и историк подчеркивал, что «крепостничество 1783 года… народ сначала не очень заметил, так как все уже для него приготовила старшина казацкая». Мало того, Драгоманов признавал, что, несмотря на упомянутый указ, «Екатерина II («великий свгт – мати») очень была популярна среди нашего народа, как и среди интеллигенции». То есть в своем угнетенном положении простые люди винили совсем не императрицу.

Так кто же все-таки закрепощал украинцев?

Как известно, в ходе освободительной войны 1648–1654 годов польские и ополяченные помещики были из Малороссии изгнаны. Немногочисленные православные шляхтичи, перешедшие на сторону Богдана Хмельницкого, сохранили свои усадьбы и земельные владения, но не крестьян. Крепостных в воссоединенной с Великороссией Малой Руси не осталось.

Однако не успели на Переяславской Раде стихнуть восторги по поводу объединения Руси, как представители казацкой старшины принялись слать в Москву, к своему новому государю прошения о пожаловании их землями. Прошения эти, как правило, удовлетворялись.

Также и гетманы воссоединенной Малороссии начинают издавать универсалы, подтверждающие право казацкой старшины на владение имениями. Первоначально речь там шла только о землях. Но начиная с 1660-х годов в гетманских универсалах появляются формулировки об «обычном послушании», то есть о различных повинностях, которые жители дарованных старшине владений должны были исполнять.

В гетманство Ивана Мазепы «обычное послушание» было уточнено и детализировано. Крестьяне обязывались два дня в неделю работать на новоявленных помещиков. Тут следует отметить, что нынешний кумир украинской «национально сознательной» общественности Иван Мазепа очень много сделал для утверждения в Малороссии крепостничества. Причем обращать в подданство при нем стали уже не только посполитых (крестьян и вообще простонародье), но и казаков.

«Мазепа был человек для своего времени очень образованный, – пояснял известный украинский историк Владимир Антонович. – Но он получил свое образование в Польше. В душе бывшего королевского пажа и придворного сложились прочно известные государственные и общественные идеалы, первообразом которых была шляхетская Речь Посполитая… Все его усилия направлялись на то, чтобы создать в Малороссии шляхетское сословие и поставить к этому сословию поспольство и чернь казацкую в отношения подобные тем, какие существовали в Польше между шляхтою и поспольством».

Именно при Мазепе в Малороссии наблюдается массовая раздача сел во владение казацкой старшине. Жителей этих населенных пунктов, не желавших работать на владельцев и пытавшихся уйти жить в другие места, гетман приказывал «переймать, грабить, забирать, вязаньем мордовать, киями бить, без пощаженья вешать». Нередки были и случаи, когда у крестьян и простых казаков отнимали земельные участки, силой принуждая людей подписывать документы об их продаже. При этом бывшим хозяевам разрешалось и дальше жить и работать на прежнем месте, но уже в положении подданных.

«Мало-помалу на Гетманщине установились порядки, которые очень напоминали собой Польшу, – описывал времена Мазепы крупный специалист по истории Украины Дмитрий Дорошенко. – Место прежней шляхты заняло казацкое общество, из которого выделилось свое панство или старшина. Это панство обратило свободных сначала крестьян в своих подданных, и чем дальше, тем все больше это подданство приближалось к настоящему крепостничеству».

Примечательно, что даже идеолог украинского движения Вацлав Липинский, при всем сочувствии к попытке Мазепы и мазепинцев «освободить» Украину в 1708–1709 годах, считал постигшую их под Полтавой катастрофу возмездием «за прежние грехи, за продажность, за закрепощение казачества».

С крахом мазепинщины процесс закрепощения несколько затормозился. Петр I приказывал новому гетману Ивану Скоропадскому «смотреть прилежно и накрепко, дабы от полковников и полковой старшины и от сотников казакам и посполитому народу отнюдь ни в чем никакой тягости и обид не было». Но постепенно раздача казацкой старшине во владение сел и обращение тамошних жителей в подданство возобновилось в прежних масштабах. Особо усердствовал черниговский полковник Павел Полуботок (еще один нынешний «национальный герой»), умудрившийся переписать на себя многие из конфискованных владений Мазепы.

Для пресечения злоупотреблений старшины император своим указом учредил Малороссийскую коллегию, в задачу которой входило управление краем (поначалу – совместно с гетманом). Началось расследование. По-луботок оказался за решеткой. По крайней мере части незаконно обращенных в подданство казаков вернули прежние права. Процесс раздачи имений вновь замедлился, но не остановился совсем.

Генеральное следствие о маетностях, проведенное в 1729–1730 годах (уже при новом гетмане – Данииле Апостоле), установило, что во всей Малороссии на то время оставались свободными лишь немногим более трети крестьянских дворов. Остальные (почти две трети!) попали в подданство к казацкой старшине. И прошло ведь всего восемьдесят лет со времени освободительной войны, полностью такое подданство ликвидировавшей.

А раздача имений продолжалась. Она снова замедлилась лишь после смерти Апостола в 1734 году и временной ликвидации гетманства. В 1742 году даже была создана специальная Комиссия экономии, в обязанность которой входила защита свободных крестьян и их имущества.

Для казацкой старшины это был тяжелый удар. Находившиеся в ведении государственного учреждения земли нельзя было захватывать безнаказанно. Под угрозой оказались «права и вольности казацкие», под которыми старшина понимала исключительно собственное право бесконтрольно грабить свой же народ. Но так продолжалось недолго.

В 1750 году Комиссия экономии была ликвидирована. Восстановилось гетманство. И очередной гетман – Кирилл Разумовский – тут же возобновил практику раздачи имений (прежде всего, разумеется, своим родственникам). Раздавались уже не только села, но и городки, из-за чего в число подданных вместе с крестьянами стали попадать и мещане, что считалось явным беззаконием. Так, например, в январе 1752 года гетман пожаловал «в вечное владение» своему шурину Ефиму Дарагану Бо-рисполь «со всеми к тому местечку надлежащими посполитыми людьми».

После таких «пожалований» тогдашняя императрица Елизавета сочла необходимым вмешаться. «Понеже небезызвестно, – заявила она, – что гетман целые города, также и деревни в вечное и потомственное владение собою без указу раздает, отчего уменьшается число казаков, для лучшего смотрения и пресечения всех таких непорядков определить при гетмане министром из генералитета, с ведома и совету которого б гетман во всех тамошних делах поступал».

Аппетиты старшины были несколько поумерены. Впрочем, не намного. И когда после отставки Разумовского в 1764 году подвели итог его хозяйствованию, оказалось, что свободных дворов в Малороссии осталось мизерное количество.

Правда, попавшие в подданство крестьяне по закону все еще имели право переселяться из захваченных старшиной имений. Свободные переходы были запрещены по инициативе казацкой старшины Генеральной войсковой канцелярией в 1739 году. Но центральная власть в 1742 году этот запрет отменила (кстати, в том же 1742 году указом императрицы Елизаветы великороссийским чиновникам в Малороссии было запрещено закрепощать малороссийских крестьян). Тогда старшина сделала все возможное, чтобы право на свободный переход превратилось в пустую формальность.

Был установлен порядок, по которому желающие перейти на другое место жители обязывались оставить владельцу прежнего имения все свое имущество. Чтобы крестьяне не уходили тайно, им запрещался переход без письменного разрешения такого владельца. Фактически это и являлось уже крепостным правом. И хотя в случае необоснованного отказа помещика дать разрешение на переход крестьяне могли жаловаться властям, само собой разумелось, что богатый владелец имел гораздо больше способов прийти к согласию с местными чиновниками, чем обобранные им же крестьяне.

Как видим, крепостничество оставалось только закрепить законодательно. И, издавая в 1783 году по настоятельным просьбам казацкой старшины свой указ, Екатерина II действительно лишь прилагала последнюю печать к тому, что уже и так существовало.

Стоит отметить, что, выпрашивая у государыни этот указ, новоявленные помещики мотивировали свое желание экономическими соображениями. Они заявляли, что, покуда у крестьян сохраняется хоть призрачная надежда на свободный переход, те будут лениться, уповая не на свой труд, а на поиск лучшего места, где можно было бы не платить подати и не отбывать повинности.

Наверное, леность некоторых крестьян в самом деле имела место. Однако несомненно и то, что свободный переход давал возможность сельским труженикам уклоняться от помещичьих злоупотреблений. Теперь такой возможности не было. Впрочем, нужно повторить: ее не стало задолго до 1783 года.

И еще одно. Указ императрицы прикреплял крестьян к земле, но еще не означал полного рабства. Все ужасы крепостничества, известные нам сегодня из литературы, лежат на совести самих помещиков. А в Малороссии большинство помещиков были местного, малороссийского происхождения. И тысячу раз прав известный украинский историк из Галиции Степан Томашивский, еще в начале ХХ века подчеркивавший: «Напрасно закрепощение крестьян 1783 года называют кандалами, в которые заковала нас Москва. Эти кандалы были сделаны до последнего гвоздика самими таки сынами Украины».

Загадка «миссии Капниста»

Личность Василия Капниста долгое время не привлекала пристального внимания историков. Кем он являлся в их представлении? Писателем, выделившимся не какими-то особыми дарованиями, а благодаря тому, что сама русская литература в то время была еще бедна талантами и творчество любого мало-мальски способного сочинителя становилось заметным явлением. Чиновником, предводителем дворянства сначала в Миргородском уезде, затем в Киевском наместничестве – таких предводителей было много. Не интересовал он и деятелей украинского движения, поскольку произведения свои писал на русском языке и, следовательно, вносил вклад в развитие культуры, по мнению ярых украинофилов, чужой украинскому народу. Но так было до поры до времени.

Таинственный посланец

Все изменилось в 1895 году, когда польский историк Бронислав Дембинский объявил, что обнаружил в берлинском архиве довольно интересные документы, связанные с деятельностью прусского канцлера Эвальда Фридриха Герцберга. 24 апреля 1791 года канцлер направил рапорт королю Пруссии Фридриху-Вильгельму II. Герцберг сообщал, что к нему явился некий посланец «из Малороссии или Русской Украины, который называет себя Капнистом и который о себе говорит, что он владетельный дворянин в этом же крае». От имени жителей Малороссии посланец просил прусское правительство помочь им «сбросить русское ярмо». «Этот эмиссар, – писал канцлер, – имеет достаточно хороший вид и разговаривает со мной довольно приязненно. Все-таки я ему сказал, что я не могу вмешиваться в предложения такого рода; что Ваша Милость также не захочет об этом слышать, пока Вы придерживаетесь мира с Россией; что если вспыхнет война, тогда им придется думать, что нужно сделать, чтобы искать и получить поддержку Вашего Величества».

Вместе с тем Герцберг отмечал, что визитер вызвал у него некоторые сомнения: «Нужно остерегаться, не был ли эмиссар подослан русским двором и послан для зондирования тут почвы, хотя по нему этого не видно». Канцлер просил у короля указаний – следует ли продолжать переговоры?

Ответ монарха последовал на следующий день. «Я полностью разделяю Ваше мнение, – писал Фридрих-Вильгельм, – что не нужно доверять первому встречному, который приходит с планами, подобными тем, о которых Вы упоминаете, – какому-то дворянину из Русской Украины по имени Капнист. Вы, очевидно, ответили ему очень хорошо, что в случае объявления войны надо будет посмотреть, будут ли его соотечественники иметь такие же намерения действовать, как они об этом говорят».

Получив такое распоряжение, Герцберг отказался от дальнейших контактов с «представителем Малороссии» и даже потрудился составить специальный комментарий на сей счет. «Король одобрил ответ, который я дал этому казацкому эмиссару Капнисту, – подчеркивал он. – Я сказал ему, что я не принимаю никакого участия в этом деле и не хочу в него впутываться; что только тогда, когда будет война между Пруссией и Россией, тогда казаки должны будут смотреть, хотят ли они обращаться к королю, но что мне было бы приятнее, если бы ко мне не обращались, так как я не люблю подстрекать недовольных».

Стоит заметить, что ранее канцлер ничего не сообщал о своей нелюбви к подстрекательству и вообще в комментарии его отповедь «Капнисту» представлена в форме категорического отказа, хотя, изложенная в рапорте королю, она больше напоминает уклончивый ответ. Как бы там ни было, на том дело и кончилось. Переговоры не возобновлялись.

Суррогат «доказательств»

Сообщение Дембинского вызвало неуемный восторг у украинских «национально сознательных» деятелей. Особенно у Михаила Грушевского. Хотя имя человека, назвавшегося Капнистом, нигде в документах не фигурировало, а носителей этой фамилии в период, о котором шла речь, насчитывалось несколько (кроме Василия, его старшие братья – Петр и Николай), Михаил Сергеевич ничтоже сумняшеся заявил, что в Берлин ездил «бесспорно не кто иной», как известный писатель Василий Капнист. «Правда, – признавал Грушевский, – с той стороны – каких-то политических протестов – он нам до сих пор неизвестен, но и вообще его роль в обществе тех времен известна нам очень мало».

С тех пор Михаил Грушевский стал именовать Василия Капниста «одним из выдающихся представителей украинской интеллигенции», а историки принялись тщательно изучать его жизнедеятельность. Но…

Но никаких следов пребывания писателя в Пруссии не обнаружилось. Не нашлось таких следов и в Польше, через которую Капнист неминуемо должен бы был проезжать. Не оказалось упоминаний о путешествии в Берлин также в семейных архивах Капнистов, как и в семейных преданиях. Потомки дворянского (к тому времени уже графского) рода только пожимали плечами. Мало того, позднее исследователи установили, что весной 1791 года Василий Капнист вообще не покидал пределов Малороссии. Это заставило некоторых историков предположить, что к Герцбергу обращался Петр Капнист, пребывавший в указанное время во Франции и оттуда, возможно (никаких доказательств тому опять же не было), съездивший в прусскую столицу. Однако и данная версия выглядела очень сомнительной.

«Источник, из которого почерпнуто г. Грушевским это сведение (о «миссии Капниста». – Авт.) – довольно мутный, – констатировали видные малорусские историки братья Андрей и Николай Стороженко. – И вряд ли оно может выдержать строгую историческую критику; скорее в нем следует видеть чью-то досужую сплетню».

Впрочем, отсутствие доказательств, настораживая настоящих ученых, никогда не служило препятствием для «национально сознательных» авторов, сочиняющих опусы на псевдоисторическую тему. Поэтому о «поездке в Берлин Василия Капниста» и его «переговорах с представителями прусских правительственных кругов о помощи украинскому национально-освободительному движению» уверенно повествуют сегодня многие издания, в том числе учебники и различного рода справочники по истории Украины. Само собой разумеется, что подается все это как очередное подтверждение «вековечных стремлений украинцев к освобождению от российского ига». Не смущает «национально сознательных» даже тот факт, что дворянский род Капнистов вовсе не украинского происхождения. Его основатель (отец Петра, Николая и Василия) – купец-грек, поступивший на русскую службу, успешно сделавший военную карьеру и погибший в одном из сражений именно с пруссаками (во время Семилетней войны).

Конечно, не все доморощенные «кторики» ограничиваются голословными заявлениями. Некоторые из них все же тужатся доказать достоверность «миссии Капниста», но делают это неуклюже. Так, например, как профессор Ярослав Дашкевич из Львова, взявшийся проводить «графологический анализ» записки, написанной таинственным посланцем к Герцбергу с просьбой об аудиенции. Сей эксперт-самоучка (насколько известно, профессиональным экспертом-графологом Дашкевич не является) как мог сопоставил почерк записки с почерком одного из писем Василия Капниста жене и пришел к заключению, что оба текста «писал один и тот же человек». При этом профессор вынужден был признать, что почерки письма и записки «не полностью идентичны» (что, кстати сказать, видно невооруженным глазом из опубликованных фотокопий), но объяснил это тем, что, дескать, к Герцбергу Капнист старался писать каллиграфически, а к жене писал небрежно. Тем не менее изображение некоторых букв в обоих текстах (они на французском языке) похоже, чего для Дашкевича оказалось достаточно.

Почему способ написания этих букв – «особенный, индивидуализированный», присущий исключительно Василию Капнисту? Неужели никто другой так не писал? Как быть с другими буквами, написание которых в письме и записке не схоже? На эти вопросы профессор ответа не дал. Между тем Бронислав Дембинский, первым обнаруживший в архиве указанную записку, отмечал, что это не подлинник, а всего лишь копия, текст, точно переписанный с оригинала неизвестным немецким канцеляристом. Если это действительно так, то потуги львовского «графолога» выглядят просто комично.

Но и без того курьезов и изъянов в «системе доказательств» г-на Дашкевича предостаточно. К примеру, ему необходимо было пояснить, каким образом в короткой (всего четыре предложения) записке к канцлеру оказалось множество (около десяти) грамматических ошибок. Трудно представить, чтобы их допустил Василий Капнист, человек хорошо образованный, для которого к тому же французский был языком постоянного общения (в том числе переписки) с близкими людьми.

Профессор попытался объяснить лишь один случай – с обращением Votre Excellence (Ваше Превосходительство). В записке стоит Votre Exelence (две ошибки в одном слове и это не описка – словосочетание встречается в тексте четыре раза и всюду написано неправильно). Указанный факт Дашкевич деликатно именует «индивидуальным написанием» и глубокомысленно заключает: «Индивидуальное написание Exelence (вместо правильного Excellence) мы склонны считать фонетическим украинизмом. Украинский язык не любит сочетания нескольких (в данном случае – трех) согласных. Латинское слово excellentia трансформировалось в украинском языке в слово екселенцiя (которое вошло в таком виде в начале ХIХ в. в орфографическую практику, особенно в Западной Украине), в котором сочетание трех согласных заменено сочетанием двух».

О какой «орфографической практике украинского язика» можно говорить применительно ко времени Василия Капниста? Какое влияние она могла бы иметь (даже если б в реальности и существовала «в Западной

Украине» в начале ХIХ века) на текст, написанный в XVIII веке по-французски неукраиноязычным жителем Левобережья? Вряд ли на это можно ответить внятно. Думается, уровень «аргументации» г-на профессора проявился тут в полной мере.

Происки кривого дипломата

Но кто же все-таки явился с визитом к высокопоставленному прусскому чиновнику? Некоторые историки склонялись к выводу, что никакого визита не было. Герцберг сам его выдумал. Стремясь к обострению русско-прусских отношений, канцлер в осторожной форме попытался увлечь своего короля перспективой ослабления Российской империи путем организации в ней восстания. И тут же подстраховался: дескать, доверять таинственному эмиссару следует с оглядкой, мало ли кем он может оказаться на самом деле. Но поскольку заинтересовать Фридриха-Вильгельма не удалось, Герцберг поторопился отказаться (и сразу же отмежевался) от этой идеи.

Такая версия имеет право на существование. Нельзя исключать и сознательную фабрикацию документов Брониславом Дембинским (это предположение тоже высказывалось). Но вероятнее всего другое.

Инициатором ухудшения отношений с Россией мог быть вовсе не Герцберг. В то время на королевской службе состоял некий итальянец, маркиз Джеронимо Луккензи-ни, которого историки характеризуют как авантюриста. Ему удалось войти в доверие к Фридриху-Вильгельму II и получить назначение послом в Варшаву. Этот-то кривой (неосторожно забавляясь химическими опытами, маркиз потерял глаз) дипломат исходя из каких-то своих соображений делал все, чтобы спровоцировать конфликт с русскими. К этому же он всячески подталкивал Герцберга. «У меня здесь заготовлено несколько агитаторов, которые ждут только приказания, чтобы броситься на границы и, напав на русские войска, вызвать волнение, – писал Луккензини канцлеру. – Они желают только получить ручательство в том, что Пруссия им поможет».

По-видимому, маркиз и подослал к Герцбергу одного из своих подручных. А фамилию Капниста и прочие сведения, нужные для того, чтобы правдоподобно изображать эмиссара из Малороссии, Луккензини мог узнать из донесений другого авантюриста – Антона Заблоцкого, польского консула, резиденция которого в 1789–1791 годах находилась в Миргороде. Консул буквально бомбардировал свое правительство депешами, уверяя, что малорусы мечтают о том, чтобы вернуть свою родину под господство Польши, готовы с этой целью устроить восстание и поддержать вторжение польских войск в Левобережную Малороссию. Сообщения Заблоцкого в Варшаве не принимали всерьез даже заядлые русофобы. Слишком уж очевидным было, что консул несет полную чушь. А вот пронырливый маркиз, наверняка имевший возможность ознакомиться с докладами из Миргорода, мог заинтересоваться содержавшейся там информацией и использовать ее для реализации собственных планов.

Что ж, в то время Европу во множестве наводняли различные авантюристы, составлявшие самые разнообразные прожекты. Только вековечные устремления украинцев тут ни при чем.

Затянувшееся воссоединение

Многим, наверное, памятен главный герой замечательной советской кинокомедии «Джентльмены удачи». Он якобы сильно ударился головой и стал испытывать проблемы с памятью: «Здесь – помню, здесь – не помню».

Отношение к отечественной истории на Украине сегодня примерно такое же. Помнят далеко не всё, неудобные с точки зрения политической конъюнктуры страницы прошлого старательно «забывают». Вот и событие, о котором пойдет речь, «забыто» «национально сознательной» общественностью.

Между тем событие это выдающееся. 11 июля 1793 года состоялось подписание российско-польского договора, предусматривавшего передачу Правобережной Малороссии из состава Речи Посполитой в состав Российской империи. Таким образом, произошло освобождение малорусского Правобережья (большей его части) от иноземного ига и воссоединение этого региона с Русским государством. Воссоединение, которого малорусам пришлось ждать почти полтора века.

Как известно, славное решение Переяславской рады 1654 года о воссоединении Малой и Великой Руси на практике распространилось не на всю Малороссию. Из-за предательства малороссийских гетманов – Ивана Выговского, а затем и Юрия Хмельницкого – край был ввергнут в кровавую междоусобицу, названную впоследствии Руиной. При содействии изменников польским войскам удалось вновь захватить правобережную часть малорусской территории. Ожесточенная русско-польская война шла с переменным успехом и закончилась подписанием в 1667 году Андрусовского перемирия с проведением границы между двумя странами по Днепру. Эта граница была в 1686 году подтверждена «вечным миром» – договором России и Польши.

На правом берегу Днепра Русскому государству официально удалось удержать за собой лишь Киев с небольшим прилегающим к нему с запада районом. Остальные земли Правобережья опять оказались под польским господством.

Создавшееся положение вынудило многих тамошних малорусов переселиться на левый берег. Переселялись массово – целыми городами и селами. Несмотря на запреты польских властей. Несмотря на то что правобережный гетман Петр Дорошенко приказал перехватывать переселенцев и отдавать их в рабство крымскому хану.

Тяготение малорусского народа к России выражалось не одними миграционными потоками. Под лозунгом воссоединения с Русским государством проходили на Правобережье восстания Василия Дрозда, Самуся, Семена Палия, гайдамацкое движение, другие массовые выступления.

Упомянутый Петр Дорошенко, пытавшийся действовать против России, растерял из-за этого все свое воинство. Покинутый соратниками, перешедшими на сторону русского царя, он и сам был вынужден сдаться. Правобережные земли южнее Киева, собственно и называвшиеся тогда украиной (порубежной территорией), вплоть до начала XVIII века фактически находились под контролем российских властей, хотя формально считались владениями Польши.

И позднее, после ухода отсюда русских войск, жители настойчиво стремились к воссоединению с Россией. Например, известная Колиивщина началась по повелению будто бы манифеста Екатерины II. Манифест, конечно, был подложным. Инициаторы восстания использовали его лишь потому, что знали: имя царицы привлечет к ним народные симпатии. Также во время взятия повстанцами Умани (этот эпизод являлся пиком восстания) вождь гайдамаков Иван Гонта приказал поднять хоругвь с вышитым на ней изображением русской императрицы.

Еще одним проявлением объединительных настроений были многочисленные просьбы о принятии в подданство, направлявшиеся населением русским монархам. Таковых просьб стало особенно много во второй половине ХVIII века.

Так, в 1766 году жители Белой Церкви от имени «всех христиан украинских» просили Екатерину II их «пожаловать, ущедрить, защитить и под крепкую и высокую руку свою окончательно принять». Ту же просьбу они повторили в следующем году, уже совместно с жителями городка Жаботин.

В 1773 году малорусы «в воеводствах Киевском, Брацлавском, Подольском и Волыни короны польской жительствующие, как духовенство, так и шляхта и поспольство, грекороссийского исповедания единоверцы» направили специальную депутацию в Россию. Депутатов уполномочили заявить всеобщее желание поступить «самодержавию российскому под вечное защищение и подданство».

И т. д. «Было вполне естественно русскому народу желать скорее присоединиться к русскому православному государству», – пояснял Николай Костомаров.

Также и Орест Левицкий, специализировавшийся как раз на истории Правобережья, признавал «всеобщее стремление массы народа освободиться из-под власти поляков и снова подчиниться московскому царю».

К сожалению, это стремление долгое время не находило взаимности. Вынужденная вести жесткое противоборство со Швецией на севере и с Турцией на юге, Россия не могла уделять должного внимания малорусской проблеме. «Почти на сто лет приостановлено было собирание русской земли», – писал крупный русский историк Сергей Соловьев. Лишь в конце ХVIII века российское правительство вернулось к выполнению этой задачи. Тем более что сама Польша, подстрекаемая западноевропейскими странами, пошла на резкое обострение отношений с Россией, усилив при этом угнетение малорусского и белорусского населения.

В 1792 году русские войска перешли польскую границу, чтобы, как отмечала Екатерина II в письме русскому посланнику в Варшаве Якову Сиверсу, «избавить земли и грады, некогда России принадлежавшие, единоплеменниками ее населенные и созданные, и единую веру с нами исповедующие, от соблазна и угнетения, им угрожающих».

Население радостно встречало освободителей. Польский магнат Иосиф Понятовский сообщал королю Станиславу-Августу, что «хлопы доставляют москалям свежие припасы и явно показывают расположение к Москве». Из Киевского воеводства местный судья поляк Головинский писал, что шляхтичи не имеют возможности дать в польскую армию рекрутов из своих имений, ибо «духи российские привлекли на свою сторону крестьян». Командующий польским гарнизоном в Каменец-Подольском сокрушался, что составленные из мобилизованных жителей воинские подразделения, а также «толпы свободных обывателей города перешли в русский обоз».

В свою очередь, знаменитый генерал Тадеуш Костюш-ко, пытавшийся организовать польскую оборону на Правобережье, жаловался, что не может найти среди местного населения помощников, чтобы использовать их как лазутчиков, зато царские войска повсюду имеют таковых.

О том же свидетельствовали русские деятели. Назначенный генерал-губернатором освобожденных территорий Михаил Кречетников докладывал в Петербург, что население пользуется полной симпатией малорусов и белорусов, «наше прибытие им крайне приятно». А генерал-майор русской армии Федор Берхман информировал своего начальника Александра Суворова, что крестьяне, в противоположность шляхте, «к нам привержены».

Разумеется, при таких условиях война не могла продолжаться долго. Поляки были разгромлены. Императрица издала манифест о включении освобожденных земель в состав империи. Русско-польский договор в июле 1793 года подтвердил это приобретение России.

«Екатерина возвратила своему государству то, что принадлежало ему на основании не одних династических воспоминаний или архивных документов, а вековой, живой народной связи, – подчеркивал Николай Костомаров. – Что масса русского народа, находившегося под властью Польши, униженного, порабощенного и состоящего в последнее время из одного низшего класса, желала избавиться от господства над собой Польши и предпочитала ему соединение с Россиею – это не подлежит сомнению. Века проходили, а желание это не остывало… Едва только вновь блеснула надежда на соединение с Россией, народ заявил это желание самым очевидным образом».

«Теперь в Российском государстве были соединены все ветви русского народа: великороссы, белорусы и украинцы», – подводила итог случившемуся Александра Ефименко.

Спустя два года в состав России вошла Западная Волынь. Под иноземным владычеством (теперь уже австрийским) оставались еще Галиция, Буковина и Закарпатье. Их Екатерина II планировала обменять впоследствии на какие-то другие владения. Однако не довелось…

К этому вопросу Россия вернулась лишь в 1914 году. Но (прибегну тут к банальной фразе) это уже другая история.

Был ли Иван Котляревский австрийским шпионом?

Вопрос, вынесенный в заголовок, конечно же абсурден. Но именно по этой причине его очень любят задавать во время всевозможных дискуссий поклонники украинского языка. На замечание, что данный язык создавался во многом искусственно, из политических соображений, и в значительной степени есть результат австро-польской интриги, они указывают на «Энеиду» Ивана Котлярев-ского. Дескать, начало украиноязычному литературному творчеству положено еще этим произведением, изданным в 1798 году. После чего нынешние приверженцы украинизации (среди которых, кстати сказать, достаточно много русскоязычных) делано закатывают глазки и ехидно вопрошают: «Неужели и Котляревский был агентом австрийского Генштаба?»

Ответ на сей вопрос известен заранее. Разумеется, русский патриот, писатель Иван Котляревский ничьим агентом не был. Вот только родоначальником «новой украинской литературы» (есть еще и «древняя украинская литература», каковую «национально сознательные» авторы «обнаруживают» в Киевской Руси) он тоже не являлся. Как не являлся Иван Петрович и отцом украинского литературного языка.

Таковым его объявили лишь во второй половине XIX века. Как раз тогда, когда деятелям украинского движения понадобилось доказать, что пропагандируемое ими «национальное возрождение» не имеет польско-австрийских корней.

А до тех пор никаким «отцом» и «родоначальником» никто Котляревского не считал. Наоборот, и коллеги-литераторы, и, тем более, ярые украинофилы отзывались об «Энеиде» пренебрежительно.

Например, видный русский поэт, малорус по происхождению Евгений Гребенка отмечал, что народную речь в этом произведении представил «на суд публики г-н Кот-ляревский в трактирно-бурлацких формах». Другой малорусский литератор Петр Гулак-Артемовский утверждал, что поэма написана с единственной целью – «заставить читателя или слушателя смеяться». Тарас Шевченко называл ее «шуткой по московскому образцу».

Украинофилы были еще категоричнее. Один из них (история не сохранила фамилию сего деятеля) в письме к поэту Якову Щеголеву заявлял, что Котляревский «издевается над украинским говором и преимущественно подбирал вульгарные слова, наверное на потеху великорусам и на радость армейским офицерам и писарям». Ему вторил Борис Гринченко, доказывая, будто «Котля-ревский не мог оторваться от своей почвы и его «Энеида» была младшей родственницей тем грубо карикатурным интерлюдиям и интермедиям, где украинский мужик чуть ли не всегда был большим дураком». А еще один видный деятель украинофильского движения (Трохым Зинкивский) объявлял, что поэма Котляревского – это вообще «не литература».

Много гневных слов по адресу Ивана Петровича отпустил в бытность свою яростным русофобом Пантелеймон Кулиш. Он именовал автора «Энеиды» выразителем «антинародных образцов вкуса», осмеивавшим украинскую народность, выставлявшим напоказ «все, что только могли найти паны карикатурного, смешного и нелепого в худших образчиках простолюдина».

«Энеида» Котляревского, писал Кулиш, «имела в предшествующем нам поколении успех потому, что была для него шуткою, «Наталка Полтавка» потому, что была забавою. Самые умные, самые дальновидные люди того времени рассмеялись бы от всего сердца, если бы им сказать, что эта пародия классической поэмы и эта копия с иноземных оперетт сделаются начатками особой литературы».

Язык поэмы Кулиш считал «образцом кабацкой украинской беседы». Причем «украинским», по его мнению, текст «Энеиды» можно было назвать только в первых песнях, а дальше автор «сбился на московщину».

И даже после того, как Котляревского все-таки признали «возродителем» украинского языка и литературы, «национально сознательные» деятели продолжали характеризовать его и его творчество резко негативно. «Роль Котляревского в создании художественного языка преувеличена, – заявлял один такой автор (спрятавшийся под криптонимом Б. Л.) в 1918 году. – Пора бы уже показать изобилие у него вульгарных русизмов и неудач в имитации «простонародной» речи».

«Котляревского с его наследниками можно и даже следует назвать вульгаризатором украинского языка», – настаивал широко известный в 1920-х годах украиниза-тор Николай Сулима. А крупный деятель украинского движения Иван Огиенко, подвизавшийся долгое время на ниве языковедения, замечал, что в пояснительном словаре, составленном Котляревским к «Энеиде», имеется «слишком мало обычных украинских слов и очень много малопонятных и таких, которые редко употребляются».

Как видим, считать писателя инициатором «украинского национального возрождения» крайне затруднительно. Да Иван Петрович и не стремился к подобным «лаврам». О разработке самостоятельного литературного языка он не думал, а всего лишь старался позабавить своих читателей (тут украинофилы совершенно правы).

«По господствующему тогда образу воззрений, речь мужика непременно должна смешить, – пояснял Николай Костомаров. – И, сообразно с таким взглядом, Кот-ляревский выступил с пародией на «Энеиду» Вергилия, составленную по-малорусски, где античные боги и герои изображены действующими в кругу жизни малорусского простолюдина, в обстановке его быта, и сам поэт представляет из себя также малорусского простолюдина, рассказывающего эти события».

Невозможно признать разработчиком украинского языка и другого видного малорусского писателя – Григория Квитку-Основьяненко, называемого иногда «отцом украинской повести». Квитка-Основьяненко творил преимущественно на русском языке. А простонародные говоры начал использовать в своих произведениях для лучшей передачи местного колорита.

«Живя в Украине, приучаясь к наречию жителей, я выучился понимать мысли их и заставил их своими словами пересказать их публике, – сознавался он в письме к русскому ученому Петру Плетневу. – Вот причина вниманию, коим удостоена «Маруся» и другие, потому что писаны с натуры без всякой прикрасы и оттушевки. И признаюсь Вам, описывая «Марусю», «Галочку» и проч., не могу, не умею заставить их говорить общим языком, влекущим за собою непременно вычурность, подбор слов, подробности, где в одном слове сказывается все. Передав слово в слово на понятное всем наречие, слышу от Вас и подобно Вам знающих дело, что оно хорошо».

Действительно, было бы странно, если бы персонажи произведений Квитки – казаки и крестьяне из малорусских сел и городков – общались бы между собой на изысканном литературном языке, принятом в аристократических салонах. Они говорили, как умели, а прозаик правдиво воспроизвел такую речь, не ставя перед собой каких-либо политических целей. За что также удостоился осуждения от «национально сознательных» деятелей.

«Пренебрежительное отношение к родному языку, как это ни странно, было даже у «возродителей» украинской литературы: Квитки, Котляревского и др., которые также смотрели на язык украинский как на «малороссийское наречие», а на русский язык – как на «общий язык», – сокрушался активист украинского движения Яков Довбищенко.

«Влияние русской культуры вообще, а русского языка – в литературе было слишком велико, – печалился по тому же поводу другой активист – Николай Плевако. – Сознательности национальной украинцам не хватало. Квитке еще не приходил в голову вопрос о национальном языке».

Не могли претендовать на звание родоначальников украинского литературного языка и другие писатели той поры. На сей счет тоже есть оценки украинофилов. Скажем, по словам Кулиша, Петр Гулак-Артемовский «над украинщиной насмехался», а Евгений Гребенка «за укра-инщину брался урывками и большого значения ей не придавал».

«У Гребенки не было в сердце и на уме воспитанной наукой и жизнью настоящей украинской национальной идеи», – подчеркивал видный украинофил Александр Конисский. А еще один известный «национально сознательный» деятель, галичанин Александр Колесса, констатировал: «Украинские писатели ХIХ века, предшествовавшие Шевченко, не доросли с точки зрения национальной сознательности до своей задачи и до духа своего времени».

Впрочем, и Тарас Шевченко, как вскоре выяснилось, на роль отца украинского языка не годился. В начале ХХ века в Малороссии вспыхнула дискуссия вокруг языкового вопроса. Оппоненты украинских деятелей не замедлили указать, что так называемый «украинский литературный язык» сильно расходится с языком произведений Тараса Григорьевича. В ответ в «национально сознательной» среде поднялась буквально буря.

«Язык Шевченко – на меньшее они не согласятся, – негодовал Михаил Грушевский. – И, наверное, тут ничего не поделаешь. Нужно оставить их так. Пусть ждут, пока Шевченко встанет и будет писать им в газетах, переводить популярные книжки, писать исторические и критические труды».

«Часто говорят: «Пишите, как писал Шевченко», будто Шевченко в проявлениях научного и литературного развития такой дорожный указатель, что все время всегда на него нужно равняться», – кривился Николай Сумцов.

«Так, как писал Шевченко, народ не мог говорить, – заявлял Владимир Дорошенко. – Хоть Шевченко в основном и пользуется размером народной песни и берет часто темы из мужицкой жизни, однако поет свои песни уже совсем не по-мужицки, и неудивительно, что «настоящий народ» часто его не понимает – ни содержания, ни даже языка». (О том, что украинский литературный язык народ тем более не понимает, «национально сознательный» деятель, естественно, умалчивал.)

«Шевченко и Марко Вовчок не писали бы, как Шевченко и М. Вовчок, когда б их теперь посадить писать не стихи и сельские рассказы, а научные исследования или публицистику: они или совсем ничего не писали бы, или написали бы так, как мы, а может, еще и хуже», – огрызался Борис Гринченко.

Иван Стешенко, ничтоже сумняшеся, объявил свою речь «выше и шире» языка Тараса Григорьевича. А Ага-тангел Крымский договорился до того, что назвал шевченковский язык похожим на украинский не больше, чем хорошо сделанная статуя похожа на живого человека, «без той колоритности, которой будет блистать живописный рисунок, и без той детальной точности, которую может дать фотография».

Таким образом, ни один из уроженцев российской Украины (то есть той части малорусских земель, которая входила в состав Русского государства) критериям «украинского национального возрождения» не соответствовал.

Причину данного явления несколько позднее обрисовал знаменитый Николай Скрыпник, нарком юстиции, а затем нарком просвещения Украинской ССР, проводивший в республике политику тотальной украинизации. «Во времена котляревщины, гулаковщины, артемовщины и т. п. украинская литература была лишь провинциальной литературой, дополнительной к русской, это была литература гопака, горилки, дьяка и кумы, – подчеркивал он. – Этого характера украинская литература не лишилась даже во времена Шевченко, Кулиша, Марка Вовчка и других».

Скрыпник отмечал, что самостоятельная украинская литература возникла в конце XIX века, усилиями галицких литераторов. В свою очередь, Михаил Грушевский признавал: «Работа над языком, как вообще работа над культурным развитием украинства, велась преимущественно на почве галицкой».

И как ни крути, а в поисках истоков украинского языка приходится обратиться к Галиции, входившей тогда в состав Австро-Венгрии. Только вот Иван Котляревский к этому никакого отношения не имел.

Неизвестный запрет

Событие это забыто у нас основательно. Да что там забыто?! Большинству наших соотечественников оно и не было известно. Хотя знать о нем следует. 10 мая 1822 года в Австрийской империи запретили ввоз книг из России.

Более чем на полвека опередило данное запрещение так называемый «Эмсский указ», ограничивавший (но не запрещавший совсем!) пересылку книг в обратном направлении – из Австро-Венгрии в Россию. Однако если о «жесточайшем Эмсском акте этноцида и лингвоцида» трубят все «национально сознательные» украинские авторы (написавшие на сей счет уже горы сочинений), то о запрете австрийском они столь же дружно молчат. Увы, обошли вниманием эту тему и историки из противоположного идеологического лагеря…

Австрия и Россия в то время не враждовали между собой, даже считались союзниками. Понятно, что и никаких вольнодумных, крамольных, революционных сочинений в России тогда не печатали. Что же побудило австрийские власти прибегнуть к запретительным мерам? Причина была одна – русские книги попали в немилость потому, что они… русские.

В 1772 году состоялся первый раздел Польши, в результате которого к Австрии отошла территория Галиции. Новое владение представляло собой часть исторической Руси, о чем венским правителям было прекрасно известно. В официальных австрийских документах этот край так и называли – русским (russich), а его коренных жителей – русскими (russen), то есть так же, как и главных обитателей Российской империи. Однако так продолжалось недолго.

Положение изменилось в 1790-х годах. После второго (1793) и третьего (1795) разделов Речи Посполитой Австрия и Россия стали соседями. В Вене испугались, что соседнее государство предъявит свои права на Галицкую Русь, и пожелали принять меры предосторожности. Название «русские» применительно к галичанам исчезло из официальных бумаг. Там предпочитали использовать термин «рутены». Самих же жителей края постарались всеми способами отгородить от России.

В 1816 году специальная комиссия, занимавшаяся реформированием системы образования, высказалась против использования в галицких школах местных говоров, так как они «есть лишь наречие великорусского языка». Униатских священников не допускали к преподаванию, опасаясь, что, научая детей церковнославянскому языку, они тем самым будут стимулировать учеников к изучению и языка русского. Школы специально наводнили иезуитами, а языком обучения утвердили польский. Были ликвидированы русские кафедры во Львовском университете.

Последовавший в 1822 году запрет на ввоз в край русских книг стал логичным продолжением этой политики. Все, имевшее хоть отдаленное отношение к России, ставилось под подозрение.

Когда выдающийся галицкий историк Дионисий Зу-брицкий опубликовал в 1830 году оду Гавриила Державина «Бог», заявив при этом, что язык Державина и есть тот литературный язык, на который следует равняться галицким русинам, то тут же попал в разряд «неблагонадежных». «Неблагонадежными» оказались и Маркиян Шашкевич, Яков Головацкий, Иван Вагилевич (знаменитая «Русская Тройца»), выпустившие в 1837 году литературный сборник «Русалка Днестровая». Издателей обвинили в русофильстве, а весь тираж, кроме нескольких десятков экземпляров (их удалось спрятать), конфисковала полиция. Любопытно, что ныне на Украине «Русскую Тройцу» представляют как деятелей «украинского национального возрождения». Между тем современники именовали их николаевцами – сторонниками российского императора Николая I.

Даже после того, как в 1848 году в Австрии вспыхнула революция, началась эпоха свобод и национальных движений, австрийские чиновники пытались сдержать пробуждение русского самосознания внутри страны. Принимая делегацию галицких деятелей, губернатор провинции граф Франц Стадион фон Вартгаузен заявил: «Если вы тот же народ, что в России, не рассчитывайте на поддержку правительства».

Неуверенные в собственных силах галичане вынуждены были заверять начальника края в своей верности Австрии: «Население России есть схизматическое (то есть православное. – Авт.), мы к нему себя не причисляем».

Но сама жизнь вскоре расставила все на свои места. Восстание в Венгрии поставило под угрозу существование Австрийской империи. Правительственные войска были разгромлены восставшими. Перепуганный император Франц-Иосиф обратился за помощью в Петербург.

Николай I не отказал в поддержке. Весной 1849 года русская армия перешла границу, чтобы спасти австрийского монарха. Путь в Венгрию пролегал через Галицию и Закарпатье. Русские, проживавшие по обе стороны границы, впервые увидели друг друга. «Чем глубже проникали мы в Галицию, тем радушнее встречали прием не только от крестьян, но и со стороны интеллигенции… – вспоминал участник похода, офицер пехотного полка Петр Алабин. – Нас ждала, нами восхищалась, нами гордилась, торжествовала и ликовала при нашем вступлении в Галицию партия русинов, составляющих три части всего населения Галиции».

Алабин свидетельствовал, что, несмотря на то что в говоре галичан ощущались польские языковые влияния, русские солдаты и местные жители хорошо понимали друг друга. «Русский народ в Галиции все время польского над ним владычества хранил неприкосновенно свои обычаи, свой русский язык, конечно, несколько в искаженном виде (на котором теперь пишутся, однако, стихи, песни, значительные литературные произведения, учебники, даже издается газета «Зоря Галицка»), но религия его предков исказилась унией. Впрочем, униатские ксендзы русинов, может быть, разделяя сочувствие к нам своей паствы, по-видимому, искренно нам преданы. Многие из них приходили поближе познакомиться с нами, откровенно нам высказывая, что они гордятся нами, как своими братьями, перед немцами и поляками, и сопровождали нас приветами и благословениями».

О том же писал крупнейший закарпатский краевед Петр Сова, который отмечал, что обстановка вокруг русской армии в Закарпатье была такова, что «многие солдаты были даже убеждены, что они находятся еще в России, и спрашивали, где ж будет наконец земля неприятельская, мадьярская». Национальное единство австрийских русинов с остальными частями русского народа было наглядно продемонстрировано еще раз. Многие местные жители надеялись, что Россия использует благоприятный момент и включит в свой состав их земли. Но император Николай I, выполняя свои обещания, не стал покушаться на владения коронованного собрата. Подавив восстание, русские войска покинули территорию соседнего государства.

А русское возрождение в Галиции, Буковине, Закарпатье тем не менее продолжалось.

Вена терпела происходящее несколько лет. Власти даже стали издавать в Галиции печатный орган «Вестник краевого правительства», где рядом с текстом указов и распоряжений на государственном немецком языке для местного населения публиковался их перевод на народный язык, близкий к русскому литературному. Но стоило России в 1854 году подвергнуться соединенной англо-франко-турецкой агрессии (известной в истории как Крымская война), поведение Австрии резко изменилось.

Даже закоренелые русофобы были удивлены черной неблагодарностью, проявленной императором Францем-Иосифом по отношению к стране, только что спасшей его от гибели. Австрийская армия была направлена к границам России, а Петербургу предъявлен ультиматум: уступить требованиям интервентов. (По мнению некоторых историков, позиция Австрии сыграла решающую роль в неблагоприятном для Российской империи исходе Крымской войны.)

Резко изменилась и национальная политика. Стали закрываться русскоязычные газеты. На галицко-русских общественных деятелей оказывалось давление. Их вновь пытались заставить отказаться от единства с Россией, изменить свой язык, сделав его непохожим на русский. В 1859 году власти решили даже ввести в восточных провинциях латинскую азбуку (вместо славянской). «Рутены не сделали, к сожалению, ничего, чтобы надлежащим образом обособить свой язык от великорусского, так что приходится правительству взять на себя инициативу в этом отношении», – заявил наместник Франца-Иосифа в Галиции Агенор Голуховский.

Галичане, однако, держались стойко. «Что наш язык похож на употребляемый в Москве, в том мы не винны, – говорил на заседании галицкого сейма выдающийся писатель и общественный деятель, священник Иоанн Наумович. – Похожесть нашего языка с московским очевидна, потому что они оба опираются на общие основания и правила». Наумович напоминал, какой огромный вклад в разработку русского литературного языка внесли малорусы, и пояснял, что, принимая этот язык, «мы берем назад свою собственность. Похожесть нашего языка с языком всей Руси не уничтожит никто в мире – ни законы, ни сеймы, ни министры».

Также и профессор Львовского университета, возглавлявший там кафедру малорусской литературы, бывший издатель «Русалки Днестровой» Яков Головацкий указывал: «Галицкие русины не пишут, да и не могут писать по-великорусски по той естественной причине, что не знают великорусского языка (то есть народного наречия Великороссии. – Авт.) и не имеют возможности изучить его. Русины пишут таким языком, какой они успели выработать, приняв в основу свой народный язык и язык книжный русский, признавая этот последний языком не московским, а общерусским. Русины того мнения, что русский книжный язык возник в Южной Руси и только усовершенствован великорусами». Того же мнения придерживались и другие галицкие ученые, писатели, журналисты, общественные деятели (Николай Устиянович, Богдан Дедицкий, Антон Петрушевич и др.).

Попытка утвердить латиницу провалилась. Не привели к цели и другие правительственные меры. Сколько бы ни старались австрийские власти, сдержать рост русского движения им не удалось.

В Вене наконец-то уяснили, что одними запретами ничего не достигнуть. Власть перешла к более изощренным методам, в частности к поддержке украинофильского движения, призванного внести раскол в русский народ.

«МЫ БЕРЕМ НАЗАД СВОЮ СОБСТВЕННОСТЬ»

Западная Украина была когда-то русскоязычной

Не секрет, что сегодня многие жители Западной Украины воспринимают русский язык резко негативно. Его называют «языком оккупантов», «языком враждебного государства». А некоторые галичане вообще реагируют на звуки русской речи приблизительно так, как бык на красную тряпку. Наглядный пример такой патологии – поведение депутатов Верховной рады от фашиствующей «Свободы».

Согласно опросам общественного мнения – в западном регионе страны большинство населения высказывается за дальнейшее вытеснение русского языка из всех сфер общественной жизни. Любая же попытка хоть как-то защитить права русскоязычного населения доводит западноукраинскую «национально сознательную» общественность буквально до истерики.

Между тем так было не всегда. Знание истории своего народа (истории подлинной, а не выдуманной!), как известно, не относится к числу достоинств, присущих «национально сознательным» деятелям. Наверняка они очень бы удивились, узнав, что язык, именуемый ими «оккупационным», когда-то считался в Галиции, Буковине, Закарпатье своим родным. И не просто считался, а являлся таковым на самом деле.

Территория теперешней Западной Украины долгое время находилась под иноземным игом – польским, австрийским, венгерским. Коренное население тут прозябало в бесправии, невежестве и нищете, что вело к постепенной денационализации. Так продолжалось веками. Однако в глубине души тамошнего русина – галичанина, буковинца, закарпатца – все-таки теплилось русское чувство. Униженные и забитые, жители тех провинций все равно оставались детьми Руси. Той самой Руси-матушки, общей родины великорусов, малорусов и белорусов.

И когда пришла пора национального возрождения, то началось оно в этих краях с утверждения русского языка – языка культуры и просвещения, общего для всей Земли Русской.

Еще в конце XVIII века епископ Мункачевский (Му-качевский) Андрей Бачинский выражал желание, чтобы священники его епархии учились своему литературному языку, то есть «тому русскому языку, патриархом которого был Ломоносов». По распоряжению архиерея на русский перевели преподавание богословия в местной семинарии, а епископская канцелярия стала вести на этом языке переписку с приходским духовенством.

В 1834 году галицкий ученый Николай Кмицкевич в статье о национальном и языковом единстве Руси писал, что и в великорусских, и в малорусских, и в белорусских землях коренные жители «говорят одним и тем же языком, разделяющимся на разные наречия». При этом говоры галичан Кмицкевич считал сильно засоренными полонизмами, а говоры великорусов наиболее чистыми и приближенными к разговорному языку Древней Руси.

Стремление к русскому литературному языку особенно сильно проявилось с 1848 года, в ходе так называемой «весны народов», входивших в Австрийскую империю. Собравшийся в том году съезд галицко-русских ученых постановил ввести преподавание в школах русского литературного языка и постепенно сближать с ним галицкие говоры. «Пускай россияне начали от головы, а мы начнем от ног, то мы раньше или позже встретим друг друга и сойдемся в сердце», – говорил на съезде видный галицкий историк Антоний Петрушевич.

«Едва начала Русь в Австрии возрождаться, оказалось, что ее литература не ступит ни шагу без словаря Шмидта (русско-немецкий словарь. – Авт.), что этот словарь русский как для Львова, так и Петербурга», – вспоминал позднее Иоанн Наумович. Он напоминал, какой огромный вклад внесли малорусы в разработку русского литературного языка.

Точно так же видный галицкий филолог, профессор Львовского университета Яков Головацкий (участник некогда знаменитой в Галиции «Русской Тройцы») подчеркивал, что русский литературный язык – «не московский, а общерусский». Этот язык «возник в Южной Руси и только усовершенствован великорусами».

Во Львовском университете Головацкий возглавил кафедру русского языка, основанную там как раз потому, что язык этот даже австрийскими властями признавался тогда литературным языком коренного населения. Любопытно, что в издающихся в наше время на Украине сочинениях «национально сознательных» авторов ту кафедру именуют «кафедрой украинского языка», а заведовавшего ею ученого – «профессором украинского языка». Но вот современники Головацкого из числа приверженцев зарождающегося тогда антирусского сепаратистского движения (украинском оно еще не называлось) публично жаловались, что ведет он преподавание на языке «не нашем, а ломоносовском».

Аналогичным образом складывалась ситуация в Закарпатье. По инициативе видного закарпатского деятеля Адольфа Добрянского в местных школах вводился русский язык. Закарпатская молодежь с энтузиазмом взялась за изучение произведений русской литературы. А в 1867 году в крае было основано культурное общество «Русская читальница», объединившее местную интеллигенцию. Языком работы общества единодушно был принят русский литературный язык как общий культурный язык всей Руси.

Во второй половине ХIХ – начале ХХ века на территории нынешней Западной Украины на русском языке выходили газеты и журналы, издавались (и пользовались большим спросом!) книги. Австрийские власти запретили изучать этот язык в государственных школах, но население собирало средства и основывало частные русскоязычные гимназии. По свидетельству галицкого писателя Стефана Медвецкого, когда такую гимназию собрались открывать в городе Бучач (ныне райцентр Тернопольской области), «наплыв учеников был настолько велик, что пришлось построить два больших здания – для гимназии и общежития».

На сельских торжествах молодежь вместе со стихами галицких поэтов декламировала поэзию Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Майкова. В одном из сел на деньги жителей был сооружен памятник Пушкину.

«На Руси один русский язык, а на этом языке два выговора: малорусский и великорусский», – констатировал известный галицкий поэт Богдан Дедицкий. И подчеркивал, что «малорус, узнавший отличительные приметы великорусского выговора, сможет сей час же и говорить по-русски произношением великорусским».

«Русский литературный язык различается от нашего галицко-русского наречия (говора) единственно немногими меньше понятными словами и иным выговором гдеяких букв, – вторил Дедицкому автор вышедшего в Галиции учебника русской грамматики Семен Бендасюк. – Но мимо тех различий, народ на всем том неизмеримом пространстве (речь шла о территории от Карпат до Камчатки. – Авт.)… говорит одним и тем же русским языком, лишь одни с одним выговором, а другие – с другим».

В 1907 году в австрийский парламент была подана коллективная петиция галицких русинов об официальном признании в крае русского языка. «Галицко-русский народ по своему историческому прошлому, культуре и языку стоит в тесной связи с заселяющим смежные с Галицией земли малорусским племенем в России, которое вместе с великорусским и белорусским составляет цельную этнографическую группу, то есть русский народ, – отмечалось в тексте. – Язык этого народа, выработанный тысячелетним трудом всех трех русских племен и занимающий в настоящее время одно из первых мест среди остальных мировых языков, Галицкая Русь считала и считает своим и за ним лишь признает исключительное право быть языком ее литературы, науки и вообще культуры».

В короткое время под этой петицией было собрано более ста тысяч подписей. Так относились к русскому языку на западе Украины раньше. Это отношение невозможно объяснить «насильственной русификацией». Ее («русификации») в Австро-Венгрии не было и быть не могло. А русский язык был. Был потому, что для малорусов он являлся столь же родным, как и для великорусов.

«Нет отрасли знания, в которой бы рядом с великорусами не писали и малорусы на русском книжном языке, – свидетельствовал выдающийся галицкий ученый Осип Мончаловский. – И неудивительно, поскольку до середины ХIХ века никому на Руси и не снилось делать различие между жителями Северной Руси, или великорусами, и их языком и жителями Южной Руси, или малорусами, и их языком. История свидетельствует, что одни и другие принадлежат к одному народу и что они только расселились в различных сторонах земли, испо-кон века названной Русью… Из Южной Руси переходили грамотные и ученые люди в Северную Русь и наоборот, а это доказывает, что между теми частями Руси и их языком не было иного различия, как лишь диалектное, то есть наречивое. И так Петр из-над Раты, близко Мостов Великих (ныне город в Львовской области. – Авт.), первый митрополит Московский, и целый ряд киевских ученых пошли в Москву, а из Москвы к нам, во Львов, пришел первый русский книгопечатник Иван Федоров. И все они находились как бы дома, поскольку находились среди своих и продолжали действовать в пользу Руси».

Как отмечалось в докладной записке главнокомандующего австро-венгерской армией эрцгерцога Фридриха, поданной императору Францу-Иосифу в начале Первой мировой войны, среди коренного населения Галиции, Буковины и Закарпатья существует «уверенность в том, что оно по расе, языку и религии принадлежит к России».

Указанное обстоятельство побудило австро-венгерские власти развязать против русинов жесточайший террор. Людей уничтожали, руководствуясь в том числе и языковыми признаками. Убивали за найденную при обыске книгу на русском языке, русскоязычную газету, открытку, портрет русского писателя, за сказанное по-русски слово. Количество жертв исчислялось сотнями тысяч. Но даже тогда полностью истребить здесь русский язык не удалось.

По окончании боевых действий русское народное движение в Западной Украине возродилось, хотя, по понятным причинам, уже не достигало прежнего размаха. На русском языке вновь стали выходить газеты, издавались книги, ставился вопрос о восстановлении русскоязычной системы образования.

Для воссоздания картины тогдашних языковых отношений стоит привести пару примеров из истории Буковины (как правило, об этом регионе говорится меньше всего). В 1919 году в край приехала миссия Антанты, чтобы определить, в состав какой страны следует включить данную территорию. Эмиссары не поленились поехать в глубинку. Они собирали сельские сходы и опрашивали население. Разумеется, мнение жителей все равно потом проигнорировали. Буковину отдали Румынии, хотя ни одно село за это не высказалось. Замечательно, однако, иное: на сходах представитель Антанты – французский офицер – обращался к крестьянам на русском языке. И его понимали.

А в 1929 году советская пресса сообщала о гастролях в Черновцах (административном центре Буковины) русского театра и хора донских казаков. Русских артистов встречали восторженно, гораздо теплее, чем, к примеру, немецкие, румынские, украинские труппы. Мало того. Некоторые буковинцы – ученики музыкальной школы – присоединились к казачьему хору и отправились гастролировать вместе с ним. Советских журналистов случившееся необычайно злило (и хор, и театр были белоэмигрантскими). Но факт остается фактом: представителей русской культуры приняли в Черновцах как родных. Ибо родной была сама эта культура.

Кардинально изменилось положение только с вхождением западноукраинских земель в состав СССР. Советские власти последовательно внедряли в народ «украинское национальное сознание», пропагандировали в качестве «родного» вместо русского языка – украинский. Но об украинском языке несколько позднее.

Неудобная история

Событие, произошедшее 22 апреля 1838 года, стало судьбоносным в жизни самого известного из украинских деятелей. В этот день Тараса Шевченко выкупили из крепостного состояния. Вот только, повествуя о сей истории, «национально сознательные» поклонники «великого Кобзаря» стараются избегать подробностей. Почему? Дело в том, что выкуплен был Тарас Григорьевич за деньги царской семьи и при участии императрицы Александры Федоровны (жены Николая I).

В советское время на данной подробности биографии поэта старались не акцентировать внимания. Совсем замолчать сей факт не получалось, так как сам Шевченко упоминал о нем в автобиографии и в автобиографической повести «Художник». Поэтому советские шевчен-коведы просто делали вид, что не замечают роли императрицы в той истории, и никак не комментировали случившееся.

Так же вели себя представители официального шев-ченковедения (это на Украине целая отрасль науки!) в первые постсоветские годы. Однако информация о выкупе Тараса Григорьевича царицей все же появилась в украинской прессе в середине 1990-х. После этого отказываться от комментариев далее не представлялось возможным. И «национально сознательные» шевченко-веды дружно бросились «опровергать» нежелательные сведения или хотя бы преуменьшать их значение.

Доходило до откровенных курьезов. Так, один из «исследователей», специализирующихся на жизнеописании поэта, заявил, что «москали» здесь вообще ни при чем. Дескать, «на самом деле» Шевченко выкупили «патриотически настроенные» украинские помещики (Евгений Гребенка и др.). Восхитившись шевченковским «Кобзарем», утверждал шевченковед, они озаботились судьбой автора книги и собрали средства на выкуп. При этом доморощенный «знаток» как-то не учел, что «Кобзарь» был издан только в 1840 году, а Тараса Григорьевича выкупили двумя годами ранее.

Другой «специалист» многозначительно «напоминал», что царская династия Романовых когда-то закрепостила предков поэта. А значит, невелика тут заслуга царей: сами закрепостили – сами и выкупили. И вновь-таки шевченковед совершенно позабыл, что родом Шевченко из Правобережной Малороссии, лишь за 21 год рождения Тараса Григорьевича вошедшей в состав Российской империи. Соответственно, к произошедшему за несколько столетий до того закрепощению тамошних крестьян русская династия Романовых, а тем более императрица Александра Федоровна (в девичестве – прусская принцесса Шарлотта) никакого отношения не имеют.

Третий «ученый» деятель и опровергать что-либо не пытался. Вместо этого он сожалел о советской цензуре. Мол, раньше про царскую семью ничего хорошего писать не разрешали и правильно делали! Пикантности такому заявлению придавало то, что печалившийся о цензурных запретах автор ранее состоял в диссидентах и даже провел «за политику» некоторое время в местах лишения свободы.

Ну и т. д. Выплеснув эмоции, шевченковеды посчитали свой долг исполненным и опять вернулись к тактике игнорирования неудобной темы.

Тема между тем важная. И требующая детального рассмотрения.

Как известно, крепостной паренек Тарас Шевченко, занимавшийся белыми ночами срисовыванием статуй в петербургском Летнем саду, привлек внимание своего земляка Ивана Сошенко. Тот привел Тараса в мастерскую Карла Брюллова, познакомил с великим художником. Брюллов счел, что имевшиеся у парня способности следует развивать и необходимо отправить его на учебу в Академию художеств.

Однако крепостных туда не принимали. А хозяин Шевченко – помещик Павел Энгельгардт наотрез отказывался отпустить на волю свою «собственность». Ни Карл Брюллов, ни другой выдающийся живописец – Алексей Венецианов не смогли склонить крепостника к этой, как он выразился, «филантропии».

Брюллов обратился за содействием к своему другу, поэту Василию Жуковскому, бывшему тогда воспитателем наследника престола. Жуковский рассказал обо всем императрице Александре Федоровне, а та, в свою очередь, сообщила о крепостном художнике мужу.

По приказу царя в дело вмешались министр императорского двора Петр Волконский и президент Академии художеств Алексей Оленин. Но и они не смогли побудить Энгельгардта к уступчивости. За свободу Тараса тот запросил 2500 рублей – весьма значительную тогда сумму, многократно превышавшую стоимость крепостного человека.

Даже далеко не бедствовавшие Брюллов и Жуковский не могли запросто выложить такие деньги из своего кармана. И снова обратились к императрице.

Александра Федоровна согласилась заплатить, но с условием, чтобы Брюллов нарисовал для нее давно обещанный портрет Жуковского. Карл Павлович приступил к работе.

А тем временем известие о талантливом крепостном художнике распространялось по Петербургу, и некоторые представители высшего света были не прочь иметь у себя его работы. Среди заинтересовавшихся Шевченко аристократов оказался и некий генерал, заказавший художнику свой портрет, за который обещал приличные деньги. Но то ли портрет вышел не очень удачным, то ли заказчик слишком уж придирался, а только забирать собственное изображение и оплачивать труд портретиста генерал отказался.

Обиженный Тарас решил отомстить. Он замазал мундир и эполеты, дорисовал взамен белую рубаху, полотенце и бритвенные принадлежности и продал картину в качестве вывески в цирюльню, куда имел обыкновение ходить бриться его обидчик.

Можно представить себе гнев генерала, узревшего себя изображенным в роли зазывалы у цирюльника. Он тут же приобрел вывеску, а затем поехал к Энгельгардту, объявив о желании купить у него дерзкого крепостного. Помещик, наверное, про себя посмеялся над покупателем, но отказывать ему не стал, тем более что генерал соглашался заплатить большую сумму, чем условленные с Брюлловым 2,5 тысячи. Торги быстро близились к завершению, и, вероятно, Шевченко ожидала незавидная участь, если бы не новое вмешательство императрицы.

Узнав о предполагаемой своей продаже, Тарас бросился к Брюллову, тот немедленно сообщил новость Жуковскому, а последний – Александре Федоровне. Из дворца Энгельгардту было передано высочайшее неудовольствие, и сделка расстроилась.

Вскоре Брюллов закончил обещанный портрет Жуковского, который разыграли в лотерею среди членов царской семьи. Вырученные за лотерейные билеты деньги были переданы Энгельгардту, и Шевченко получил наконец отпускную.

Справедливости ради следует отметить, что историю с генералом некоторые исследователи считают вымыслом, из рода анекдотов, преследующих жизнеописания выдающихся людей. Будто бы аналогичную историю, но, разумеется, с другим набором действующих лиц, рассказывали где-то в Воронеже про какую-то тамошнюю знаменитость. Следовательно, это уже и не история, не реальный случай, а фольклор.

Но, во-первых, в воронежской истории явно не могли фигурировать царь и царица. Во-вторых, то, что где-то в провинции рассказывали нечто подобное, никак не отрицает достоверность произошедшего в Петербурге. А в-третьих, и это, пожалуй, наиболее весомый аргумент, истинность случившегося подтверждали близкие к Тарасу Григорьевичу лица, имевшие возможность узнать правду от него самого.

Впрочем, все это споры о подробностях. Главное же – роль царской семьи в выкупе Тараса Шевченко – серьезными исследователями не оспаривается. Доказательств тут предостаточно. Помимо уже упоминавшихся признаний самого поэта, имеются другие документальные данные. Среди них – свидетельство Василия Жуковского, чья подпись стоит, между прочим, и на отпускной Тараса Григорьевича.

Это свидетельство особенно ценно еще и потому, что «национально сознательные» украинские шевченковеды пытались наводить тень на плетень как раз ссылками на Василия Андреевича. Будто бы деньги, вырученные благодаря лотерее, царица так и не отдала (вариант: отдала, но не полностью), из-за чего Жуковскому пришлось искать другие источники финансирования.

Однако сам русский поэт в письме к графине Юлии Барановой (статс-даме императрицы) говорит однозначно: деньги были получены полностью и в срок. Указанное письмо сохранилось и опубликовано, о чем, вероятно, присяжные шевченковеды не имеют ни малейшего представления.

Они, правда, о многом представления не имеют. И удивляться тут нечему. Сам по себе Тарас Шевченко их мало интересует. Гораздо интереснее для них возможность использования отдельных произведений и высказываний Тараса Григорьевича для русофобской пропаганды. Цель вполне понятная. Но к науке отношения не имеющая.

«Честь… принадлежит исключительно крестьянам»

Польский мятеж 1863 года и малорусы

Прошедшие не так давно 150-летние юбилеи – со дня начала польского мятежа, а затем и распространения этого мятежа на Правобережную Малороссию – привлекли внимание украинских «национально сознательных» деятелей. В ряде городов Западной Украины прошли памятные мероприятия, конференции, выставки, посвященные тем событиям. Благожелательно отозвались о юбилее украинские СМИ соответствующей ориентации.

Оно и понятно. Ведь оружие поляки поднимали против России. И хотя лозунга независимости Украины повстанцы не провозглашали, сама по себе антироссийская направленность выступления являлась достаточным основанием для того, чтобы нынешние украинские русофобы говорили о нем с симпатией. Заявлялось, что польские и украинские патриоты сражались против общего врага, «за нашу и вашу свободу» и т. п. В одной из передач, вышедших в эфир на Первом канале Национального радио Украины, тот мятеж был даже назван «польско-украинским восстанием».

Не осталась в стороне и современная официальная Польша. Специальная делегация посетила Львов для совместного празднования памятной даты. Польские дипломаты принимали участие в торжественных мероприятиях на Западной Украине. А в конце мая своеобразный «десант» польских историков высадился уже в Киеве, чтобы в здании университета прочесть лекцию на ту же тему.

Явно или завуалированно, но все сводилось к одному: да здравствует польско-украинская дружба против России – тогда и сейчас. Ситуация «сейчас» на Украине не простая. Ей можно посвятить не одну публикацию. Но было ли то – 1863 года – восстание действительно польско-украинским? На чьей стороне в то время находились симпатии малорусов (украинцев)? В этом следует разобраться.

Надо признать, что руководители мятежников в самом деле рассчитывали на поддержку малорусского населения. Помимо прочего на это указывали сообщения, появлявшиеся в западноевропейской прессе. Источником информации для журналистов служили представители польской эмиграции, которые часто выдавали желаемое за действительное. В результате – страницы органов печати наполнялись тем, что принято называть развесистой клюквой.

Австрийские, английские, германские, французские газеты наперебой рассказывали о массовой поддержке восставших народом Малороссии. Будто бы в крае, где еще помнили о казацкой славе, жители формируют конные отряды для борьбы с царским режимом. Будто 20 тысяч малороссийских казаков выразили готовность встать вместе с поляками «за общее дело». Будто восставшие одерживают победу за победой и час окончательного освобождения от «русской тирании» уже близок.

Позднее, когда мятеж был подавлен, и, как стало известно, подавлен при непосредственном участии народа, западноевропейские газетчики резко переменили тон. Теперь они заявляли, что русское правительство в очередной раз обмануло своих подданных. Дескать, переодетые жандармы и полиция подстрекали отсталых крестьян против повстанцев. В том же духе действовали православные священники. Таким вот образом восстание и удалось подавить.

Разумеется, все эти сообщения являлись бесконечно далекими от истины. Никакой поддержки польского мятежа малорусскими крестьянами не было и в помине. И дело тут не в чьем-либо подстрекательстве. Малорусов не надо было подстрекать. В польском восстании против русской власти они совершенно справедливо усмотрели угрозу собственным интересам. Прежде всего потому, что сознавали себя русскими, одним народом с великорусами. Исходя из этого крестьяне выступили против мятежников. Выступили самостоятельно, не дожидаясь призывов и приказов от власти. Часто регулярные воинские подразделения, направленные для подавления мятежа, прибыв в какую-нибудь волость, лишь принимали от населения связанных бунтовщиков и тела убитых повстанцев.

«Подавление мятежа в короткое время объясняется не одними быстрыми военными распоряжениями и удачными действиями наших войск, но и нравственною силою народа, тем отпором, который дали возмущенные поселяне», – подчеркивалось в специальной записке, составленной в том же 1863 году группой профессоров Киевского университета, поставивших своей целью изучить недавние события. Записка была составлена на основе лично собранных данных, а также сведений, взятых из не предназначенных для печати официальных документов.

«Борьба с самого начала приняла народный характер, – отмечалось там. – Напрасно мятежники успокаивали крестьян уверениями, что шайки хотят воевать с войском, а не с ними. «У Царя войско из наших же крестьян, – отвечал повстанцам один сельский староста. – И крестьяне, так же как и солдаты, присягали Царю».

«Честь уничтожения мятежных шаек принадлежит исключительно крестьянам, – докладывал киевскому, волынскому и подольскому генерал-губернатору Николаю Анненкову генерал-майор Виктор Кренке, командовавший воинским отрядом, действовавшим против мятежников в пяти уездах Киевской губернии (Васильковском, Каневском, Киевском, Сквирском и Таращанском). – Они сами собой вооружились поголовно и чем попало; повсеместно появлялись крестьянские отряды, преимущественно конные; в каждом селении выставлены караулы, пикеты, разъезды; крестьянские отряды выезжали в числе от 50 до 1500 человек, так что обязанность войск состояла преимущественно в укрощении справедливого гнева крестьян и в охранении жизни тех мятежников, которые перестали сопротивляться».

Генерал-майор Кренке признавал, что, например, до Васильковского уезда он даже не успел со своим отрядом добраться, когда там все было кончено. Солдатам пришлось еще сдерживать простых людей. «Положительно докладываю вашему высокопревосходительству, – отмечал командующий, – что если бы крестьяне не были удерживаемы войсками, то в три дня в здешних местах не осталось бы ни одного поляка и даже ни одного костела».

Фактически это была народная война против давних угнетателей. Крестьяне нападали на польские отряды и на отдельных повстанцев, помогали войскам преследовать отступающих мятежников. Лишь когда противник был слишком многочислен, а крестьяне не вооружены, последние остерегались вступать в открытое столкновение. В таких случаях крестьяне дожидались прибытия войск и затем всячески содействовали им в разгроме мятежа.

Как свидетельствовал начальник Новоград-Волынской уездной полиции, крестьяне горели желанием «бить ляхов» и «будь в каждом селении по 10 ружей, войскам не пришлось бы действовать».

«Крестьяне действовали иногда самостоятельно, до прибытия войск, иногда ожидая появления военной силы, как сигнала для того, чтобы броситься вперед навстречу опасности; наконец, во всех случаях они содействовали войскам в преследовании и поимке бегущих мятежников», – подчеркивалось в вышеназванной записке профессоров Киевского университета.

Так, у села Гребенки Васильковского уезда крестьяне, возглавляемые волостным старшиной Иваном Шадурой, обезоружили и взяли в плен целый повстанческий отряд (52 человека). Причем сам Шадура, обладавший недюжинной физической силой, при помощи двух товарищей свалил с ног и связал девятерых мятежников. Здесь обошлось без кровопролития. Крестьяне подстерегли повстанцев на узкой тропинке и имели возможность хватать их по одному.

Сложнее обстояло дело с другим, более крупным (около ста человек) отрядом. Крестьянам сел Мировка, Спен-довка, Узин того же Васильковского уезда пришлось выдержать настоящий бой. В ходе столкновения были убиты 11 мятежников и два крестьянина, ранены пять повстанцев и один крестьянин, 76 мятежных поляков взяты в плен.

В Радомысльском уезде Киевской губернии крестьяне уничтожили весь польский отряд, правда сравнительно небольшой (21 человек). Убито было 12 повстанцев, ранено и захвачено в плен – 9. У крестьян – один человек ранен. Подобное соотношение потерь объяснялось практически полной деморализацией мятежников, имевшей место в отдельных случаях. Видя враждебное отношение к себе народа и будучи окружены огромной массой воинственно настроенных поселян, они теряли всякую волю к сопротивлению.

Но не всегда и не везде столкновения заканчивались для малорусов столь благополучно. Например, в бою у села Ивница Житомирского уезда Волынской губернии крестьяне понесли более серьезные потери убитыми – 7 человек. Со стороны повстанцев было убито трое и 16 человек попали в плен.

Активное участие принимали крестьяне в поимке мятежников, уже разбитых армейскими подразделениями и искавших спасения небольшими группами или поодиночке. Как свидетельствуют официальные донесения, только в первые два дня после начала мятежа крестьяне доставили в Киев более 60 схваченных ими повстанцев. В город Бердичев (Киевская губерния) было привезено около сотни связанных мятежников. Более 70 поляков захватили в плен крестьяне у села Мирополь (Новоград-Волынский уезд Волынской губернии). 232 повстанца обезоружили и сдали в полицию сельские жители в Житомирском уезде Волынской губернии, 217 – в Заславском уезде той же губернии.

«Крестьяне ожесточены против инсургентов и действуют превосходно – косами, дубинами и проч., и доставляют рассеваемые между ними грамоты, – сообщал начальник каневской уездной полиции. – Я внушал крестьянам быть человеколюбивыми в стычке, не нападать и не делать вреда мирным жителям».

Примечательно, что, участвуя в подавлении мятежа и преследовании повстанцев, малорусы совершенно не руководствовались меркантильными соображениями. Например, во Владимир-Волынском уезде после одного из сражений крестьянам, участвовавшим в разгроме повстанцев, было предложено принять участие и в дележе имущества, захваченного во вражеском обозе. Но крестьяне отказались. Они заявили, что для них «важна не добыча, а что Царь об этом узнает».

Нередки были случаи, когда крестьяне выражали готовность за свой счет обеспечивать продовольствием подразделения русской армии, направленные на подавление мятежа.

Еще один примечательный факт: за одним-единственным исключением, во время борьбы с мятежниками в Юго-Западном крае крестьянских выступлений против землевладельцев непольского происхождения не было зафиксировано. А вот помещиков-поляков и их служащих крестьяне арестовывали по собственной инициативе и доставляли в распоряжение военной или гражданской власти. Отсюда неизбежно следует вывод: сельские труженики руководствовались не социальными мотивами (ненависть к помещикам и т. п.), а национальными.

«Народ следовал внушениям не властей, а своего национального чувства и исторических преданий, неизгладимо сохранившихся в его памяти», – указывали профессора Киевского университета. Собственно, благодаря позиции, занятой огромным большинством населения края, мятеж в Киевской и Волынской губерниях был подавлен быстро и без больших усилий. В Подольской губернии поляки не решились открыто выступить (хотя повстанческие отряды там были сформированы).

«Нынешний безумный мятеж убедил поляков в заблуждении их не считать Юго-Западный край коренной Русью», – замечал генерал-майор Кренке. А видный общественный деятель Виталий Шульгин (сам малорус по происхождению), проанализировав случившееся, с воодушевлением констатировал: «Этот край русский, русский, русский!»

Справедливости ради стоит отметить, что подобное воодушевление в России испытывали не все. Если народ в Правобережной Малороссии безоговорочно поддержал власть, то некоторые представители этой самой власти не отвечали народу взаимностью. Скажем, упоминавшийся генерал-губернатор Николай Анненков, придерживаясь либеральных воззрений, тайно симпатизировал деятелям польского движения и как мог смягчал репрессивные меры против повстанцев. При этом он нисколько не заботился о том, что оставшийся без наказания польский помещик или служащий помещичьей экономии получал возможность мстить малорусским крестьянам.

Увы, либерализм постепенно начинал разъедать государственный строй Российской империи.

«НЕ БЫЛО, НЕТ И БЫТЬ НЕ МОЖЕТ»

Валуевский циркуляр: мифы и действительность

Документ, подписанный 18 июля 1863 года царским министром Петром Валуевым, давно уже стал притчей во языцех. И в советское время, и тем более сегодня о нем говорили и говорят как о «чудовищном русификаторском акте». Акте, направленном против украинского языка, украинской культуры, украинской нации. Правда, желающие порассуждать о насильственной русификации Украины царским режимом, как правило, выдергивают из валуевского циркуляра только одну фразу: «особенного малороссийского языка не было, нет и быть не может». Более подробного цитирования тщательно избегают. Отчего же? Видимо, имеет смысл поговорить об этом документе подробнее и попытаться развеять хотя бы некоторые мифы, сложившиеся вокруг него.

Миф первый: русификаторский акт

Прежде всего, стоит заметить, что заявлять о «насильственной русификации» Малой Руси совершенно не правомерно. Русский литературный язык изначально формировался как язык общерусский, общий для всей исторической Руси, в том числе и для той ее части, которая позднее стала называться Украиной. Вклад малорусов в развитие этого языка огромен. Естественно поэтому, что воспринимался он тут как свой, родной. Вспомним, что даже Тарас Шевченко прозаические произведения писал по-русски и, не отделяя себя от русской литературы, называл (в своем опять же на русском языке написанном «Дневнике») великорусского поэта Алексея Кольцова «поэтом нашим», а Михаила Лермонтова – «наш великий поэт».

Это культурно-языковое единство великорусов и малорусов очень не нравилось деятелям польского освободительного движения. Они делали все возможное, чтобы разрушить его. Для таких действий у польских патриотов были веские причины. Территория Польши была на то время разделена между Россией (ей досталась большая часть), Австрией и Пруссией. Восстановление государственной независимости являлось заветной мечтой поляков. С этой целью готовилось восстание. Возрожденная Речь Посполитая виделась, однако, польским вождям не иначе, как «от моря до моря», с включением в ее состав Правобережной (а по возможности – и Левобережной) Малороссии. А для этого нужно было привлечь на свою сторону украинцев, стравить их с великороссами. И гордые шляхтичи начали действовать.

С конца 1850-х годов в Малороссии начинает набирать силу энергично поддерживаемое поляками украинофильское движение. Помимо всего прочего, украинофилы (их еще называли хлопоманами или хохломанами) проповедовали необходимость отказа от общерусского языка. Вместо него предлагалось разрабатывать (на основе украинских народных говоров – малорусского наречия) самостоятельный литературный язык, который должен был заменить русский в сфере образования, культуры, работы государственных учреждений. Дело это было непростое. Малорусское наречие, употреблявшееся почти исключительно крестьянами, включало в себя только слова, необходимые в сельском быту. В литературе оно использовалось в основном для описания жизни простого народа либо для комического эффекта (неправильная «мужицкая» речь забавляла «высшее общество»). Само собой разумеется, что для научной работы, написания учебников, делопроизводства и т. п. простонародные говоры были непригодны по причине элементарной нехватки слов. Крестьяне по этому поводу затруднений не испытывали. Если в разговоре им приходилось затрагивать темы, выходившие за рамки обыденности, недостающие слова брались из языка образованного общества, то есть из русского литературного. Так же поступали пишущие на малорусском наречии литераторы (в том числе Тарас Шевченко). Но украинофилы пошли другим путем.

«Если бы я не боялся наложить грубо палец на недавние факты, на живых и близких людей, я мог бы немало рассказать фактов из недавней практики украинофиль-ства, которую я видел во всей ее немощи и большой частью которой я и сам был, – вспоминал позднее Михаил Драгоманов. – Обходя такие факты, как то, что началом национального возрождения и пропаганды украинофильства было возбуждение расовых ненавистей (признаемся нелицемерно в этом хоть перед собой), я остановлюсь на таких фактах, как работа над словарем русско-малорусским». По признанию Драгоманова, делалось все, чтобы новый язык получился как можно более далеким от русского. «Для украинской литературы брались слова, формы и т. п. польские, славянские, да и латинские, лишь бы только выработался самобытный язык», – писал он.

Надо сказать, что усилия украинофилов не находили отклика в народе. К ним примкнули очень немногие представители коренного населения. «У нас в Киеве только теперь не более пяти упрямых хохломанов из природных малороссов, а то (прочие) все поляки, более всех хлопотавшие о распространении малорусских книжонок, – свидетельствовал видный украинский общественный деятель Ксенофонт Говорский. – Они сами, переодевшись в свитки, шлялись по деревням и раскидывали эти книжонки; верно, пронырливый лях почуял в этом деле для себя поживу, когда решился на такие подвиги».

Любопытно, что власти украинофильской деятельности препятствий не чинили. Они опомнились только в 1863 году, когда вспыхнуло польское восстание. Вот тогда и появился подписанный министром внутренних дел Валуевым циркуляр. Циркуляр, направленный не на русификацию, а на борьбу с польской интригой. Чтобы убедиться в этом, достаточно просто ознакомиться с текстом документа.

Миф второй: антиукраинские гонения

«Давно уже идут споры в нашей печати о возможности существования самостоятельной малороссийской литературы, – отмечал Валуев. – Поводом к этим спорам служили произведения некоторых писателей, отличившихся более или менее замечательным талантом или своею оригинальностью. В последнее время вопрос о малороссийской литературе получил иной характер вследствие обстоятельств чисто политических, не имеющих отношения к интересам собственно литературным».

Далее министр касался распространяемых украинофилами идей о желательности обучать школьников в Малороссии не на русском, а на новосочиняемом языке. «Возбуждение этого вопроса принято большинством малороссиян с негодованием, часто высказывающимся в печати. Они весьма основательно доказывают, что никакого особенного малороссийского языка не было, нет и быть не может и что наречие их, употребляемое простонародьем, есть тот же русский язык, только испорченный влиянием на него Польши; что общерусский язык так же понятен для малороссов, как и для великороссиян, и даже гораздо понятнее, чем теперь сочиняемый для них некоторыми малороссами, и в особенности поляками, так называемый украинский язык. Лиц того кружка, который усиливается доказать противное, большинство самих малороссов упрекает в сепаратистских замыслах, враждебных к России и гибельных для Малороссии. Явление это тем более прискорбно и заслуживает внимания, что оно совпадает с политическими замыслами поляков и едва ли не им обязано своим происхождением, судя по рукописям, поступившим в цензуру, и по тому, что большая часть малороссийских сочинений действительно поступает от поляков».

Исходя из вышеизложенного Валуев считал необходимым «впредь до соглашения с министром народного просвещения, обер-прокурором Святейшего синода и шефом жандармов относительно печатания книг на малороссийском языке, сделать по цензурному ведомству распоряжение, чтобы к печати дозволялись только такие произведения на этом языке, которые принадлежат к области изящной литературы».

Как видим, министр внутренних дел вовсе не являлся украиноненавистником. Он был знаком с литературой на малорусском наречии, отмечал «более или менее замечательный талант» некоторых писателей и не имел ничего против издания на этом наречии художественных книг («изящной литературы»). Малорусская поэзия, проза, сборники народных пословиц как печатались, так и продолжали печататься. Запрет относился только к тем отраслям книгоиздательства, с которыми усиленно экспериментировали украинофилы. Что же касается мнения «не было, нет и быть не может», то оно принадлежало не Валуеву, а самим малорусам (украинцам) и относилось не к народным говорам, а к «новому литературному языку».

Спустя годы об этом же написал уже неоднократно тут цитировавшийся Николай Костомаров. «Поднимать малорусский язык до уровня образованного, литературного в высшем смысле, пригодного для всех отраслей знания и для описания человеческих обществ в высшем развитии – была мысль соблазнительная, но ее несостоятельность высказалась с первого взгляда, – признавал он. – Язык может развиваться с развитием самого того общества, которое на нем говорит; но развивающегося общества, говорящего малороссийским языком, не существовало; те немногие, в сравнении со всею массою образованного класса, которые, ставши на степень, высшую по развитию от простого народа, любили малорусский язык и употребляли его из любви, те уже усвоили себе общий русский язык: он для них был родной; они привыкли к нему более, чем к малорусскому, и как по причине большего своего знакомства с ним, так и по причине большей развитости русского языка перед малорусским, удобнее общались с первым, чем с последним. Таким образом, в желании поднять малорусский язык к уровню образованных литературных языков было много искусственного. Кроме того, сознавалось, что общерусский язык никак не исключительно великорусский, а в равной степени и малорусский… При таком готовом языке, творя для себя же другой, пришлось бы создать язык непременно искусственный, потому что, за неимением слов и оборотов в области знаний и житейском быту, пришлось бы их выдумывать и вводить предумышленно».

Многим ли отличается мнение выдающегося ученого от точки зрения, высказанной в министерском распоряжении?

Миф третий: многолетний запрет

Разглагольствуя о валуевском циркуляре, историки и публицисты (как советские, так и современные) упорно обходят вопрос о сроке его действия. Выходит, будто бы украинский язык оставался под запретом чуть ли не до революции. Между тем Валуев однозначно заявил о кратковременности этой меры. И действительно: циркуляр утратил силу сразу же вслед за подавлением в середине 1864 года польского мятежа. Уже во время судебной реформы (начатой в ноябре того же года) на малорусском наречии вышла брошюра, посвященная новым принципам судоустройства. Брошюру издали в Екатеринославе. Цензура пропустила ее беспрепятственно.

В 1865 году, после принятия нового закона о печати, действие положений циркуляра прекратилось официально. «По тому закону, – разъяснял Драгоманов, – совсем запретить книгу мог только суд, и такой порядок сохранялся до 1873 года (после этого мог уже задерживать книгу и кабинет министров). А суд был гласный и обязан был опираться на законы. Таким образом, про украинские книги не было (да нет и до сих пор) явного закона, чтобы нельзя было их печатать, – а валуевский запрет 1863 года был только тайный циркуляр цензорам от министра».

Как отмечал Драгоманов (которого никак нельзя заподозрить в желании обелить тогдашние порядки), достаточно было сочинить книгу на украинском языке и отдать ее в печать. «Пусть цензор, если хочет, в суд посылает, чтобы задержать. Суд не мог бы найти закона, чтобы такую книгу задержать. Но украинофилы оказались не в состоянии сделать такую попытку».

Несостоятельность тогдашнего украинофильства была вполне объяснима. Разгромленные в 1863–1864 годах польские революционеры уже не могли активно ему помогать. Движение пошло на спад. В беседе с Драгомано-вым один из крупнейших украинофильских деятелей (Драгоманов не называет его фамилии, но исследователи полагают, что это Василий Белозерский) рассказывал, что, узнав о валуевском циркуляре, украинофилы «не очень печалились по этому поводу, и даже обрадовались, так как книг готовых не было и они думали избежать позора и наготовить книг». Но без польской поддержки ничего не получалось. Вот и пришлось прикрывать свое бессилие жалобами на давно утратившее силу запрещение.

Новый подъем украинофильства наметился лишь в середине 1870-х годов. Оно вновь оказалось тесно связано с революционным движением (на этот раз с великорусским народничеством). Что и стало причиной следующего запрета – Эмсского указа 1876 года. Но о нем – дальше.

Откровение Отто Бауэра

Для тех, кто не знает, сообщу сразу: Отто Бауэр являлся видным политическим деятелем Австро-Венгии. Он был одним из лидеров австрийской социал-демократии, секретарем социал-демократической фракции в парламенте. Позднее, после Первой мировой войны и распада Австро-Венгерского государства, стал первым министром иностранных дел новообразованной Австрийской республики. А еще – Бауэр пользовался большим авторитетом как специалист по национальному вопросу.

Это он разработал теорию о культурно-национальной автономии.

Прямого отношения к Украине данный исторический персонаж вроде бы не имел. Тем не менее именно ему принадлежит высказывание, четко показавшее значение украинского движения. В статье, опубликованной в начале 1914 года в социал-демократическом журнале «Кампф» («Борьба»), Отто Бауэр отмечал, что украинский вопрос «является настоящим вопросом жизни не только для правящего режима России, но и для самого русского народа».

Автор статьи предлагал читателям представить, что случилось бы с немцами, если бы в ХV или в ХVI веке Нижняя Германия в культурном отношении полностью отделилась бы от остальных немецких земель. Такое отделение, указывал он, стало бы для немецкого народа роковым. Да и вся история Европы пошла бы по другому пути. «А языковое отделение украинцев, – продолжал Бауэр, – оказалось бы для русских такой же самой катастрофой, какой было бы такое отделение нижних немцев тремя столетиями ранее».

Одним предложением австрийский политик откровенно выявил суть того, что ныне принято называть «украинской национальной идеей», а заодно показал значение столь актуального на Украине до сих пор языкового вопроса. Все украинское самостийничество – это средство привести русских к катастрофе. Вот его основная задача! Вот то, что обеспечивало и будет обеспечивать украинскому движению симпатии русофобов всех мастей!

Разумеется, никакой Америки Отто Бауэр не открывал. Еще за полвека до него о том же писали выходившие в австрийской Галиции польские газеты. В середине 1860-х годов они призывали польское общество приложить дружные усилия к созданию на Украине в противовес «москалям» новой самостоятельной народности. «Тогда погибель России неминуема, – уверяла польская газета «Праця» («Деятельность»). – …Погибнет Москва, и Европа может быть спокойна». Но в устах Бауэра аналогичное мнение звучало более весомо.

Его откровение вызвало бурный восторг у украинского «национально сознательного» деятеля Дмитрия Донцова, приобретшего впоследствии заслуженную репутацию идеолога украинского движения. Правда, будучи человеком до крайности амбициозным, Донцов заявил, что он сам утверждал то же самое еще раньше, до Бауэра. И тут же принялся дополнять и развивать рассматриваемый тезис.

«Превращение южнорусского племени в сознательную отдельную нацию» – так сформулировал Донцов задачу украинства. «Представьте себе на миг, – повторил он вслед за австрийским специалистом, – что половина или хотя бы треть Германии захотела создать свою собственную, нижненемецкую культуру, заявляя претензии и на немецкие школы, университеты и т. п. Разве это движение не столкнулось бы с самым острым противодействием всего немецкого народа? Разве успех этого движения не был бы катастрофой для всей Германии? А между тем почти так же обстоит дело и у нас, касательно своих последствий».

Донцов особо подчеркивал, какую выгоду победа украинского движения принесет внешнеполитическим противникам Российской империи. «Это было бы катастрофой не только для внутренней политики России, – писал он, – но и для внешней, для своей успешности требующей единства и мощности не ослабленного домашними ссорами государства… Государство, разбитое на несколько резко отличающихся друг от друга наций (разумеется, пока в нем национальный вопрос полностью не решен), никогда не в состоянии проводить энергичной внешней политики».

«Период «юных дней», дней весны украинства заканчивается, – подводил итог «национально сознательный» деятель. – Оно стоит уже на пороге школы жизни. Приступая к своей задаче – создать новую нацию, – оно должно знать, что начинает большую и опасную игру. Дело это обстоит так, как ставил его ранее я и как его ставит теперь Бауэр: оно должно закончиться чьей-то катастрофой, или нашей, или не нашей. Третьего не дано!»

Стоить заметить, что таким образом и Бауэр, и Донцов невольно проговорились. Они признавали, что, во-первых, самостоятельной украинской нации на тот момент (1914 год) еще не существовало. А во-вторых, что украинцы (малорусы) соотносятся с коренными жителями остальной Руси (великорусами, белорусами) так же, как нижние немцы с немцами остальной Германии. То есть – никаких объективных предпосылок для образования из украинцев самостоятельной нации нет.

Их (предпосылок) и в самом деле не было. Однако, как заметил когда-то советский писатель Илья Эренбург, «история никогда не посещала класс логики».

Вчерашних малорусов официально переименовали в украинцев и объявили отдельной нацией уже через несколько лет. Это серьезно ослабило русских. Хотя полномасштабной катастрофы все же не случилось. Не все оказалось так просто. Для создания новой самостоятельной нации мало чьего-либо субъективного желания. У украинцев (малорусов) все еще остается много общего с другими русскими. Общее происхождение, общая вера, общая, во многом, культура, общий язык (не государственный, а тот, на котором продолжают разговаривать в большинстве своем жители Украины, России и Белоруссии), общая историческая память…

Конечно, есть сегодня на Украине силы, которые усердно трудятся над углублением раскола между русскими. Весьма показательно в этом отношении недавнее заявление, сделанное в одном из интервью киевскому радио депутатом Верховной Рады, председателем общества «Просвтта» («Просвещение») Павлом Мовчаном. Беседа касалась проблем с украинским книгоизданием, и журналистка поинтересовалась, что надо сделать для его развития. Ведь не секрет, что на Украине гораздо большим спросом пользуется литература, изданная в России.

Наивно было бы полагать, что «национально сознательный» депутат и «просветитель» прежде всего укажет на необходимость поиска в своей стране действительно талантливых авторов, станет размышлять о развитии творческих способностей украинцев и т. п. Нет. Он даже не пожаловался на малый объем финансовой поддержки от государства, ибо и средства из госбюджета, и льготное налогообложение «национально сознательные» себе уже выпросили. «Все это уже есть, – признался г-н Мовчан, – но этого недостаточно». Теперь он считает нужным обратить внимание таможенных и налоговых органов на ввозимую из России книжную продукцию. То есть – задавить ее пошлинами и налогами. Задавить всю – «от глянцевых журналов до энциклопедий». Разговор о нуждах украинской книги очень быстро свелся к требованию репрессий против книги русской, что соответствует донцовскому «Третьего не дано!».

Это только один пример. Современная украинская жизнь демонстрирует их множество. Гнусные выходки против православной церкви (дескать, она русская, а значит, мешает духовному развитию Украины)… Истерики вокруг языкового вопроса (даже куцый региональный статус русского языка в отдельных местностях Украины воспринимается «национально сознательными» деятелями как провозвестник неминуемой гибели украинского языка). Попытки переписать историю, извратить прошлое. Все это явления одного порядка.

И примечательно, что такие явления неизменно встречают сочувствие в западных «демократиях». Не надо думать, что Запад озабочен развитием украинской культуры, языка, государственности. Сама по себе Украина тамошних политиков не интересует. Просто им очень хочется сделать раскол Руси необратимым и все-таки довести русских до катастрофы. О чем, собственно, и писал так откровенно Отто Бауэр.

Первая киевская

Год 1874-й. 2 марта. День проведения в Киеве первой городской переписи населения. Само по себе данное событие на Украине сегодня не замалчивается. Замалчиваются некоторые нюансы. О них и поговорим.

Городские переписи проводились в Российской империи с 1862 года. Начали с Петербурга. Затем, в течение десяти с небольшим лет подобный учет населения провели во множестве городов – от Москвы до каких-нибудь Верхнеуральска, Цивильска или Таганрога. В Малороссии в число «переписанных» попали Екатеринослав, Житомир, Одесса, Харьков. А вот Киев, будучи по своему историческому значению одним из главнейших городов России, оказался отстающим.

Наверное, поэтому киевский генерал-губернатор Александр Дондуков-Корсаков выступил с инициативой проведения здесь однодневной статистической переписи. Соответствующее предложение он подал министру внутренних дел Александру Тимашеву. Тот, в свою очередь, доложил о нем Александру II. Вскоре, «во исполнение Высочайшего повеления», начались подготовительные работы «для приведения в точную известность числа жителей города Киева, состава населения и размещения его в различных частях города».

Первоначально перепись назначили на ноябрь 1873 года, но, чтобы лучше подготовиться, ее проведение отсрочили на несколько месяцев. Сбор данных и их обработку поручили Юго-Западному отделу Императорского Русского географического общества (ИРГО). Отдел с задачей в основном справился. Данные были собраны, обработаны и изданы, благодаря чему сегодня мы имеем возможность получить четкое представление – какой была наша нынешняя столица в то далекое время.

Население Киева насчитывало тогда 116 тысяч человек. Это непосредственно в городе. Перепись, однако, проводилась не только там. В документах Юго-Западного отдела ИРГО отмечалось, что некоторые предместья Киева (Шулявка, Соломенка, Протасов Яр, Демиевка, Саперная слободка, а также поселки около кладбища на Байковой горе) хотя и находятся за городской чертой, но «составляют существенную часть города Киева, как по занятиям жителей, так и по своему значению в общей городской жизни». С учетом этих предместий численность жителей увеличилась до 127 тысяч человек. Из них – почти 72 тысячи мужчин и более 55 тысяч женщин.

Коренные киевляне составляли меньшинство населения – всего 28,3 %. Остальные обитатели города являлись уроженцами других регионов Украины (45,5 %), Великороссии (13,2 %), Белоруссии (8,2 %), прочих частей империи и иных стран (менее 5 %). Как видим, абсолютное большинство (почти 74 %) проживавших в Киеве людей родились на Украине. Это, между прочим, наглядно опровергает утверждения некоторых «национально сознательных» авторов о будто бы имевшем место при царизме целенаправленном заселении украинских городов выходцами из Великороссии, чем наши профессиональные «патриоты» и пытаются объяснить русскоязычность городского населения.

Кстати, о языке. Согласно данным киевской переписи, 38 % горожан считали родным общерусский (русский литературный) язык, 30,2 % – малорусское наречие, 7,6 % – великорусское наречие, 1,1 % – белорусское наречие. Всего, таким образом, русский язык в его разновидностях являлся родным для 77 % киевлян. Из остальных языков стоит упомянуть еврейский (родной для 10 % жителей Киева), польский (он был родным для 6 % киевлян) и немецкий (немецкоязычными являлись 2 % обитателей города).

Позднее выяснилось, что количество тех, кто назвал родным малорусское наречие, с помощью различных манипуляций было завышено. Неудивительно – Юго-Западный отдел ИРГО представлял собой рассадник украинофильства. Непосредственно переписчиками руководил не кто иной, как Павел Чубинский (автор слов гимна «Ще не вмерла Украіна»). Примечательно, впрочем, другое. Даже ярые украинофилы не отождествляли великорусский и русский литературный языки. В то время все понимали, что русский литературный язык является общерусским, то есть не исключительно великорусским, но и украинским (малорусским), и белорусским культурным языком.

По вероисповеданию население Киева было преимущественно православным (77,5 %). 10,8 % киевлян исповедовали иудаизм, 8,1 % – католицизм, 2,1 % являлись протестантами. Остальные религии имели в городе незначительное число приверженцев. Караимов, например, насчитывалось всего 154, мусульман – 86, униатов – 31. Имелось в наличии даже три язычника.

Учитывала перепись также количество домов. В Киеве насчитывалось 10 669 жилых строений, составлявших 6375 дворов. При этом дома только в 147 дворах (в основном в центре города) были снабжены водопроводом. 1420 дворов имели колодцы, а через 103 двора протекали речки или ручьи. Обитателям остальных приходилось ходить за водой к более или менее близко расположенным водоемам.

Что касается жилых домов, то 65 % из них были деревянные, около 15 % – смешанные (построенные из дерева и камня), 12 % – каменные, остальные – мазанки, землянки и т. п. 9069 домов представляли собой одноэтажные строения, 1419 были двухэтажными, 160 – трехэтажными, 18 – четырехэтажными и только три пятиэтажными. Более высоких жилых зданий в Киеве тогда не строили.

В домах насчитывалось 21 203 квартиры. 652 из них переписчики по каким-то причинам не описали. В остальных насчитали 62 297 комнат. Более 40 % квартир были бесплатными. Квартплата в прочих колебалась в зависимости от числа комнат и от местоположения. К примеру, в центральной – Дворцовой части города минимальная месячная плата за однокомнатную квартиру равнялась одному рублю. А на Демиевке такую квартиру можно было снять и за 40 копеек в месяц.

Кроме того, перепись установила, что в Киеве имелось: 17 ресторанов, 82 трактира, 715 питейных заведений, 105 гостиниц и постоялых дворов, 696 магазинов (не считая книжных), 32 парикмахерских, 13 больниц, 18 аптек, 9 банков, 13 фотоателье, 6 детских приютов, 4 богадельни и 29 домов терпимости. Любопытно, что последние были отнесены переписчиками к категории заведений, «имеющих отношение к общественному здравию».

Культурные потребности киевлян и гостей города обеспечивали два театра, восемь библиотек, 14 книжных и нотных магазинов. А еще в городе функционировало 63 учебных заведения. В том числе два высших – Университет святого Владимира и духовная академия. Правда, с грамотностью в Киеве обстояло не очень хорошо. 49 % жителей города в возрасте старше семи лет не умели ни читать, ни писать. Но эта проблема решалась, причем решалась успешно (как, впрочем, и везде в царской России). И доказательством этому являются результаты еще одной киевской переписи. Ее провели спустя 45 лет, почти день в день – 16 (то есть 3 по старому стилю) марта 1919 года. Она тоже была своего рода первой. Первой после установления (еще не окончательного) в городе советской власти.

Население Киева составляло тогда уже 544 тысячи человек (255 тысяч мужчин и 289 тысяч женщин). А неграмотных (в возрасте 7 лет и старше) было в 1919 году всего 19,7 %. Разумеется, большинство горожан овладели грамотой не в два последних, предшествовавших переписи года (когда нормальный учебный процесс был просто невозможен), а еще до революции, в царское время.

Эмсский барьер, или Страшная тайна украинства

Так называемый Эмсский указ тоже представляет собой своеобразную загадку в истории Малороссии. «Страшным барьером, который залег, как нерушимая скала, на дороге украинской жизни» назвал этот «указ» Михаил Грушевский. Подобные характеристики часто можно встретить у «национально сознательных» авторов. «Варварский запрет языка целого народа», «возмутительное гонение на украинское слово», «ошеломляющий удар по украинской культуре» и т. п.

Принято считать, что упомянутым актом царский режим, стремившийся держать украинцев в темноте и невежестве, почти на 30 лет (с 1876-го и аж до революции 1905 года) фактически поставил вне закона украинскую культуру. Разве это не варварство? Разве не возмутительно? Не ошеломляющий удар?

Но так ли все было на самом деле? Нет, не так! Попробую доказать это, опираясь на факты. А также на свидетельства самих деятелей украинского движения. Цитаты из их признаний будут приведены ниже. Чтобы не повторяться в характеристиках, предварительно поясню для читателей, недостаточно хорошо знакомых с историей украинства: упомянутые ниже Михаил Драгоманов, Павел Чубинский, Дмитрий Дорошенко, Павел Житецкий, Сергей Ефремов, Матвей Яворский, Любовь Яновская, Евгений Чикаленко, Николай Лысенко, Юрий Цветковский, Дмитрий Антонович, Иван Франко, Иван Нечуй-Левицкий, Иван Пулюй, Борис Гринченко, Петр Стебницкий, Гнат Хоткевич, Владимир Науменко – все это видные деятели украинского (поначалу называвшегося украинофильским) движения. Некоторые из них были учеными, некоторые писателями, один – композитором, но главное – они занимались политикой, что их всех и объединяло.

Сделав такое замечание, перейду к сути.

Указ, которого не было

Сразу уточню: никакого «Эмсского указа» как законодательного акта не существовало вообще. 30 (18 по старому стилю) мая 1876 года в немецком курортном городке Эмс император Александр II скрепил своей подписью журнал заседаний «Особого совещания для пресечения украинофильской пропаганды». Выводы, к которым пришло Особое совещание, были изложены по пунктам и представляли собой комплекс мер, предлагаемых для «пресечения опасной в государственном отношении деятельности украинофилов».

Так, в пункте 1 предлагалось усилить контроль за ввозом в Российскую империю книг и брошюр на малорусском наречии из-за рубежа (подразумевалась, прежде всего, австрийская провинция Галиция – заграничная малорусская литература издавалась почти исключительно там). Для импорта таковой печатной продукции теперь оказывалось недостаточным одобрения местных цензоров (которых можно было подкупить, обмануть или привлечь на свою сторону). Требовалось разрешение Главного управления по делам печати.

Пункт 2 запрещал печатание и в самой России сочинений на малорусском наречии, кроме исторических памятников (включая сюда произведения народного творчества – песни, сказки, пословицы) и художественной литературы.

Пункт 3 воспрещал «всякие на том же наречии сценические представления, тексты к нотам и публичные чтения (как имеющие в настоящее время характер украинофильских манифестаций)».

Эти три пункта являлись самыми важными. За их выполнение (как и за выполнение двух следующих пунктов) должно было отвечать Министерство внутренних дел. Остальные имели второстепенное значение. Предлагалось, например, поддержать издававшуюся галицкими русинами газету «Слово» как противостоящую украино-фильству (пункт 4). Запретить газету «Киевский телеграф», которую украинофилы, действуя через подставного редактора, превратили в свой печатный орган (пункт 5).

Министерству народного просвещения рекомендовалось очистить библиотеки низших и средних учебных заведений в малороссийских губерниях от книг, запрещаемых пунктом 2 (пункт 7). Обратить внимание на личный состав преподавателей в учебных округах Малороссии и Новороссии, с тем чтобы педагогов, замеченных в крайнем украинофильстве, – нет не уволить, упаси боже, «кровавый царизм» вовсе не жаждал «крови», а всего лишь перевести на службу в великороссийские губернии и на будущее – внимательнее относиться к подбору преподавателей (пункты 8 и 9). Закрыть Юго-Западный отдел Императорского Русского географического общества (ИРГО), поскольку захватившие его в свои руки украинофилы, вопреки уставу отдела, занимались там политической, а не научной деятельностью (пункт 10).

III отделению собственной его императорского величества канцелярии приказывалось немедленно выслать из Малороссии Михаила Драгоманова и Павла Чубин-ского, «как неисправимых и положительно опасных в крае агитаторов» (пункт 11).

Особое совещание предлагало также не допускать в начальных училищах преподавания учебных предметов на малорусском наречии (пункт 6), но император счел эту меру излишней.

На основании первых трех пунктов составили ведомственную инструкцию, разосланную в цензурные комитеты. Оттуда информация пошла дальше, и первоначально не предназначенный для широкой публики документ быстро стал достоянием гласности. Эту-то инструкцию, как правило, и имеют в виду, рассказывая об «Эмсском указе». А иногда под ним понимают весь комплекс мер, выработанный Особым совещанием для пресечения украинофильской пропаганды.

Данный термин вошел в научную литературу и публицистику, стал привычным. Потому будет употребляться он и в этой книге, только в закавыченном виде. Однако читателю стоит помнить сказанное выше: «Эмсский указ» – указом не являлся.

Такова формальная сторона вопроса. Теперь о стороне фактической.

Запрет, которого не было

Как это ни банально, а меры, предложенные Особым совещанием для пресечения украинофильской пропаганды, оказались направлены… именно против украинофильской пропаганды. Ни народного языка (разговорной малорусской речи), ни литературы на этом языке, ни вообще малорусской культуры «Эмсский указ» не запрещал.

Естественной сферой распространения малорусского наречия являлся сельский быт Малороссии. Запретить это наречие здесь не представлялось возможным. Да никто и не пытался. «Эмсский указ» данную сферу не затрагивал.

Точно так же литература на малорусском наречии ограничивалась произведениями народного творчества, поэзией, повестями и рассказами из простонародного быта. Ни на что из перечисленного «варварский запрет» не распространялся.

Запрет налагался на издание научных книг. Но таких книг просто не существовало. И не могло существовать. Словарный запас сельских говоров был слишком беден для написания монографий.

Не существовало и периодических изданий на малорусском наречии (кстати, на великорусском наречии их тоже не имелось). Единственная попытка, сделанная украинофилами в этом направлении, закончилась конфузом в 1862 году (о чем уже шла речь). Повторять эксперимент никто не решался.

Часто у «национально сознательных» украинских авторов можно прочитать, что «Эмсским указом» запрещался украинский театр. Но эти утверждения действительности не соответствуют по очень простой причине: запрещать оказывалось нечего. «До 1876 года постоянного украинского театра не было, а только ставились в разных местах любительские спектакли, – отмечал Дмитрий Дорошенко. – Репертуар был слишком примитивный и ограниченный, и об основании специальной украинской труппы никто, наверное, не думал».

Эти-то любительские спектакли украинофилы додумались использовать для своих политических демонстраций. Что и вызвало их запрещение. Запрещались демонстрации, а не театр. О том же, как это сказалось на становлении малорусского театра, будет сказано ниже.

То же самое можно сказать об издаваемых украинофилами «культурно-просветительных» брошюрах на малорусском наречии. В соответствии с «указом» их нельзя было печатать. Только вот брошюры те выпускались украинофилами не с культурно-просветительской, а исключительно с пропагандистской целью. Следовательно, запрещалась не культурно-просветительная работа, а пропаганда.

А еще «Эмсский указ» запретил подписи на малорусском наречии к нотам. Это правда. Вот только народные музыканты (кобзари, лирники, бандуристы и т. п.) нотами не пользовались. Соответственно, их запрет не касался, народной культуры никак не стеснял.

Справедливости ради следует признать, что сам по себе запрет подписей к нотам являлся, конечно, совершенно бесполезным перегибом. Потому его достаточно быстро отменили. Хотя и данный запрет, и его последующую отмену мало кто заметил.

Так кого же стеснял и преследовал «Эмсский указ»?

Язык, которого не было

А преследовал он тех, кого в общем-то и должны были преследовать власти, обязанные поддерживать порядок в государстве.

Стратегической целью украинофильского движения являлось расчленение России, отрыв Малороссии от Великороссии. Понятно, что совершить подобное возможно было лишь при условии серьезного потрясения государства Российского в случае революции или иностранной интервенции. Собственно, на это украинофилы и рассчитывали, налаживая сотрудничество с российскими революционерами и пытаясь найти поддержку за рубежом.

Однако самих по себе потрясений было, конечно, недостаточно. Ни вторжение Наполеона, ни Крымская война не привели к всплеску сепаратистских настроений. Как не привели к нему путч декабристов, крестьянские волнения начала 1860-х годов или польский мятеж 1863 года.

Чтобы развалить Россию, требовалась долговременная подготовительная работа в разных сферах общественной жизни. Ею и занимались украинофилы. В том числе с помощью «филологических» ухищрений. Они пытались как можно сильнее обособить малорусов от великорусов, посеять рознь между двумя ветвями русского народа. Для чего, помимо прочего, настойчиво трудились над созданием самостоятельного малороссийского (позднее переименованного в украинский) литературного языка.

Трудились не потому, что в этом языке нуждалась малорусская культура. Культурные потребности малорусы (как и великорусы) удовлетворяли с помощью русского литературного языка, являвшегося в Малороссии таким же своим, как и в Великороссии. Но общность литературного языка малорусов и великорусов противоречила политическим планам украинофилов. Что и обусловило их языкотворческие потуги.

Придумывались новые (или заимствовались из иностранных языков) слова. Не потому, что в этих словах существовала потребность, а чтобы вытеснить из малорусской речи слова русские. Сочинялся новый алфавит. Не для того, чтобы лучше выражать на письме звуки речи, а чтобы иметь самостоятельную форму письменности, отличную от той, которой пользуются великорусы. Вся печатная продукция, выпускаемая украинофилами, издавалась прежде всего не с просветительской целью, а чтобы приучить читательскую публику к нововведениям.

По-иному это называлось подрывной деятельностью. Ее и запретил «Эмсский указ».

Повторю еще раз: под запретом оказалась не литература на малорусском наречии. И уж конечно, не само это наречие. Запрещение налагалось на попытки сочинить новый язык. Язык, которого еще не было, но который старательно создавали, руководствуясь политическими (и враждебными России) соображениями.

«Правительство не хочет и не может посягать ни на язык, ни на литературу малорусскую, а восстает только против той розни, какую в последнее время малорусская литература вносит в малорусскую письменность по отношению к Великороссии», – пояснял в связи с «Эмс-ским указом» начальник Главного управления по делам печати Василий Григорьев.

Разумеется, сегодня, в начале XXI века, такая мера может действительно показаться варварской. Но нельзя забывать, что цензурные запреты и ограничения, которые в современном цивилизованном обществе воспринимаются как покушение на основные права и свободы, во второй половине века XIX считались вполне в порядке вещей. И не только в России, а и в большинстве других европейских государств.

Были основания у тогдашних властей для указанного запрета? Да, были. На сей счет имеются весьма компетентные свидетельства участников украинского движения. Не кто иной, как Михаил Грушевский, в мемуарах отмечал, что замыслы украинофилов (а они, напомню, сводились к расчленению России) были «разбиты и спутаны зловещим указом 1876 года».

Павел Житецкий позднее признавал, что как раз в середине 1870-х годов украинофилы сомкнулись с социалистами, готовившими социальный переворот. И те и другие стремились к разрушению России. Уже в XX веке Матвей Яворский констатировал, что революционеры составили «проект использования украинских этнографично-культурнических форм для революционной деятельности». По словам Яворского, при содействии украинофилов «этот проект имел все данные на свою реализацию».

Тот же Яворский отмечал, что инициатор созыва Особого совещания для противодействия украинофильской пропаганде Михаил Юзефович подозревал украинофилов в стремлении настроить малорусов против Российского государства путем извращенной подачи русской истории (метод, и сегодня энергично применяемый на Украине). В этом, соглашался Яворский, «Юзефович не ошибался».

Думается, весьма показателен и перенос в 1870-х годах центра украинофильского движения в австрийскую Галицию. Спустя десятилетия украинские деятели тужились пояснить сей перенос именно «Эмсским указом». Дескать, «варварский запрет» не оставил им иного выбора. Между тем перенос был задуман и начал осуществляться еще в первой половине 1870-х годов. То есть в то время, когда, даже по признанию «национально сознательных» украинских исследователей, обстановка в России «была относительно благоприятной для украинской литературы и вообще для культурной жизни».

Михаил Драгоманов свидетельствовал, что цензура в тот период была настроена по отношению к украинофилам весьма лояльно, дозволяла к печати иногда даже «откровенную нелегальщину».

Зачем же понадобилось переносить центр деятельности за границу?

Все объяснялось просто. Каким бы мягким ни являлся режим императора Александра II, откровенно разрушительной деятельности он дозволить не мог. Украинофилы же, стоит подчеркнуть это вновь, стремились к разрушению России. Покушались на ее территориальную целостность. «Мы сепаратисты с деда-прадеда», – откровенничал в узком кругу Павел Житецкий.

Очевидно, что с точки зрения соблюдения государственных интересов «Эмсский указ» был оправдан. По понятным причинам он вызывал недовольство в украинофильских кругах. Но ни малороссийским образованным обществом, ни широкими народными массами это недовольство поддержано не было.

«Я не припоминаю себе, чтоб кто-нибудь говорил про какое-то ошеломление от этого удара», – вспоминал Михаил Грушевский. И комментировал: «Люди редко оценивают или даже чувствуют правильно то, что происходит перед ними».

«Отсутствие хоть какого-то протеста против указа 1876 года, которым запрещено было украинское слово, доказывало полное бессилие украинской интеллигенции и полную темноту народа», – делал вывод другой мемуарист, также выдающийся деятель украинского движения Евгений Чикаленко.

«Запрет украинской умственной жизни во всех сферах деятельности не исторг из интеллигенции украинской даже упрека, ропота: будто так и должно случиться», – негодовал Николай Лысенко в письме к Михаилу Драго-манову.

«О запрете народ, собственно, теперь и не думает и даже мало его чувствует, – сообщал тому же адресату Юрий Цветковский. – Народ еще не дошел до того самосознания, в силу которого он мог бы чувствовать всю тяжесть вышедшего указа».

В сущности, все эти жалобы на «темный», «равнодушный», «недостаточно сознательный» и «неправильно чувствовавший» народ свидетельствовали лишь о том, что сами украинофилы, выражаясь словами Владимира Ленина (сказанными, правда, по другому поводу), были страшно далеки от народа. То, что воспринималось политиканствующими русоненавистниками как «удар», «запрет», «тяжесть», вовсе не являлось таковым для подавляющего большинства населения.

Барьер, которого не было

«Страшный барьер на дороге украинской жизни», о котором разглагольствовал Михаил Грушевский, существовал исключительно в воображении его и его соратников. Чтоб убедиться в этом, достаточно рассмотреть, как реализовывались основные положения «Эмсского указа».

Начнем с пункта 3, о театре. В стране, где более трех четвертей населения являлись неграмотными (а Россия, как и многие другие европейские страны, была тогда таковой), театральные представления пользовались большей популярностью, чем книги.

«Запрет украинских спектаклей указом 1876 года долго оставаться в силе не мог. Фактически он даже не был воплощен в жизнь», – писал Дмитрий Антонович.

Пьесы на малорусском наречии продолжали ставиться на сцене. Только надзор за театральными представлениями со стороны местной администрации усилился, отчего оказалось невозможным устраивать после спектаклей политические манифестации. В 1880 году формальный запрет был смягчен, а спустя год и вовсе отменен.

Правда, не разрешалось ставить спектакли, где в роли говоривших на малорусском наречии выводились представители высшего общества. Репертуар малорусских театров ограничивался пьесами на темы из простонародной жизни. Но практического значения это ограничение не имело.

Как отмечал Дмитрий Антонович, «разрешение исключительно простонародных тем, ограничение сюжетов пьес рамками сельской жизни не только в действительности не стесняли украинских актеров и драматургов, а даже соответствовали направлению их деятельности».

Безусловно, ограничение мешало планам украинофилов, собиравшихся напихать в речь театральных персонажей массу новых слов, чтобы приучать к таким словам публику. Но при чем же здесь искусство театра?

«Пьеса из интеллигентской жизни на украинском языке и просто интеллигенты в европейской одежде, которые заговорили бы на сцене по-украински, вызвали бы смех у зрителей, – замечал все тот же Дмитрий Антонович. – …Сама недоразвитость украинского языка препятствовала тогда интеллигентскому сюжету».

Театровед делал вывод, что «украинский театр вошел в период своего существования, который является периодом бытового театра, не из-за принуждения жестокого, бессмысленного указа, а по совокупности причин, обусловивших развитие украинского театра. В Галиции не было указа 1876 года, галицкому театру никто не ставил ограничений для развития, и галицкий театр действительно не стал бытовым, и галицкий театр не проявил таких талантов ни на поле драматургии, ни на поле актерского дела, и не сыграл в Галиции такой роли, как бытовой театр, основанный Кропивницким для Украины российской».

К этому можно добавить свидетельство Евгения Чи-каленко. Он с гордостью заявлял, что в 1880-х – первой половине 1890-х годов «развился блестяще украинский театр». Возможно ли было сие блестящее развитие в условиях «тяжкого гнета», на который не переставали жаловаться украинофилы? Вопрос явно риторический.

В то время малорусские театральные труппы Марка Кропивницкого, Михаила Старицкого и др. с огромным успехом гастролировали не только в губерниях с преимущественно малорусским населением, а и в других регионах Российской империи. В том числе и в столице, где к их услугам, помимо прочего, была предоставлена сцена Мариинского императорского театра. «Это был первый случай в истории императорского театра, чтобы провинциальная труппа удостоилась играть в нем», – не без удовольствия вспоминал позднее известный украинский актер Николай Садовский.

Дважды малорусские представления посещал император Александр III вместе с семьей. После одного из спектаклей актеров пригласили в царскую ложу, где государь лично поблагодарил их за прекрасную игру, назвав «желанными гостями» в Петербурге.

Газеты были переполнены хвалебными рецензиями, спектакли давали полный сбор. О каком угнетении может идти речь?

Другое дело, что блестящие успехи объяснялись не только (и, пожалуй, не столько) гениальностью актеров и драматургов, сколько новизной восприятия публики. В Петербурге, Москве, других великороссийских городах малорусские труппы являлись чем-то экзотическим. Когда к ним попривыкли, популярность пошла на спад. Но не «Эмсский указ» тому виной.

Точно так же, как 3-й пункт «Эмсского указа», весьма недолго оставался в силе пункт 2, ограничивавший книгопечатание. Уже в начале 1880-х годов вновь начинают печататься брошюры на малорусском наречии. И надо сказать, теперь не все они преследовали пропагандистские цели.

В вышедшей в свет в 1884 году монографии Николая Петрова «Очерки истории украинской литературы ХIХ столетия» (как видим, украинская литература не только не запрещалась, а даже изучалась, выходили книги по ее истории) отмечалось, что в 1881–1883 годах «издан был целый ряд переводных и оригинальных малорусских брошюр, сообщающих популярные сведения о небе и земле, земных силах, почве, воздухе, земледелии, громе и молнии, зверях, насекомых, болезнях, мировых судах, воинских повинностях, дифтерии, земле и людях в России и проч.».

Перечень приводимой Петровым малорусской литературы начала 1880-х годов дополнил Сергей Ефремов. Он отмечал, что в тот период появляются в печати уже и учебники, и некое подобие («суррогат») периодических изданий.

Любовь Яновская в написанной уже после революции автобиографии вспоминала, что, приехав в 1883 году в Киев, «увидела на витринах множество украинских книжек». Вот вам и «варварский запрет украинского слова»!

Для полноты картины стоит добавить, что еще в 1880 году по указу Александра II Императорская Академия наук установила специальную премию для составителей словаря малорусского наречия, стимулируя таким образом деятельность малорусских лексикографов. Варварство, не правда ли?

В 1890-х годах в Российской империи уже функционировало четыре издательства, специализирующиеся именно на печатании книг на малорусском наречии. А помимо них такие книги выпускали и другие издательства.

В начале 1900-х годов малорусское книгоиздание расширяется еще больше. Дошло до того, что соответствующую литературу совершенно легально печатали в типографии штаба Особого корпуса жандармов.

«Украинских книжек выходит у нас много», – сообщал в январе 1903 года Иван Нечуй-Левицкий Ивану Пулюю, особо отмечая, что кроме художественной литературы по-украински издается «множество популярных книжечек» (научно-популярных брошюр).

Некоторые брошюры по сельскому хозяйству, напечатанные на малорусском наречии, взялось распространять Министерство земледелия Российской империи. Все было логично: малорусские сельскохозяйственные брошюры действительно приносили пользу, ибо многие термины в этой отрасли (названия растений и т. п.) в разных регионах отличались друг от друга. И рассчитаны такие брошюры были сугубо на крестьян, касались сельского быта. Употребление местных наречий тут оказывалось вполне уместно.

Неизбежно приходится сделать вывод: преследование малорусского (украинского) книгопечатания в Российской империи конкретно из-за того, что оно малорусское (украинское), – это русофобский миф и не более.

Миф, который, кстати сказать, сами украинофилы поневоле и опровергали. Так, Дмитрий Дорошенко, составивший библиографический указатель произведений «народной украинской литературы» за 1894–1904 годы, вынужден был констатировать, что в указанный период «вышло довольно значительное количество украинских книг».

Это, конечно, не значит, что малорусские писатели не сталкивались со своеволием цензоров, что порой имели место ненужные строгости и запреты. Но с теми же трудностями сталкивались и авторы, пишущие на русском литературном языке.

Тут, между прочим, стоит сослаться на Бориса Гринченко. В одном из частных писем он жаловался, что цензура не пропускает в печать написанное им по-украински произведение об Иване Котляревском. Но далее из того же письма следует, что та же цензура запрещала то же произведение и переведенное на русский. Очевидно, что причиной запрета являлось содержание, а не язык. И что любопытно, в конце концов автору удалось добиться цензурного позволения. Произведение вышло в свет, и именно в украиноязычном варианте.

У «национально сознательных» авторов часто можно прочесть, будто бы российская цензура намеренно пропускала в печать «всякий мотлох» и запрещала действительно талантливые произведения. Мол, таким способом царизм компрометировал украинскую литературу. В связи с этим необходимо заметить: в период формального действия «Эмсского указа» в России с разрешения цензуры печатались произведения Тараса Шевченко, Ивана Франко, Марко Вовчок, Панаса Мирного и многих других писателей, признаваемых сегодня классиками украинской литературы. Если кто-то считает их произведения мотлохом, то вряд ли стоит вступать в полемику – о вкусах, как известно, не спорят. Однако других классиков украинская литература того времени не знает.

Теперь о пункте 1 «указа». И он тоже быстро утратил силу. Главное управление по делам печати вовсе не свирепствовало и щедро давало разрешения на ввоз литературы из-за границы. Мало того, в России можно было свободно выписывать из Галиции газеты и журналы украинофильской направленности. Если же впоследствии распространение некоторых периодических изданий все же запрещалось, то по причине ярко выраженной антироссийской позиции, занимавшейся этими изданиями, а уж никак не из-за языка.

Итак, довольно строгий на первый взгляд «указ» оказался не таким уж строгим. Большинство его положений перестали действовать задолго до того, как сами власти в 1904 году (то есть еще до революции 1905 года) собрались официально его отменить.

Почему так? Думается, довольно верное объяснение этому дал Иван Франко. Он подчеркивал, что «тот указ не был законом в полном значении этого слова», а всего лишь «распоряжением, порожденным минутной потребностью». Ситуация изменилась, минутная потребность исчезла, а вслед за тем потеряло актуальность и соблюдение «указа».

Но отчего же тогда украинофилы так громко жаловались на него?

Страшная тайна украинства

Как и в случае с «Валуевским циркуляром», ларчик открывался просто. Жалобами на притеснения деятели украинского движения прикрывали собственное ничтожество.

Как только вопрос об официальной отмене «Эмсско-го указа» встал в повестку дня правительства, в украинских кругах началась паника. «Мы дрожали, что вот-вот рухнет закон 1876 года… и мы сгорим от стыда за свою никчемность», – признавался Петр Стебницкий.

«Запрещение украинского слова в любую минуту готово пасть – и в каком свете покажет себя наша Украина? – высказывал озабоченность Михаил Грушевский. – До сих пор все списывалось на запреты: мол, имели бы украинцы и то, и то, если бы не запрещали. Непредубежденные люди готовы сейчас верить, что украинцев в их стремлении к своей национальной культурной работе сдерживают только препятствия со стороны российского правительства, что убрать те препятствия со стороны российского правительства – и сразу вспыхнет работа тех скрытых национальных сил, широко разовьется украинская культура. А если в действительности не вспыхнет, а начнет тлеть и шипеть, как мокрое горит?»

Предчувствия не обманули «национально сознательных» деятелей. Указ отменили, но.

«Какой чрезвычайно маленький процент подписчиков и читателей среди тридцатимиллионного украинского населения находят первые украинские газеты и журналы, – в отчаянии писал Грушевский. – Ни один не может покрыть даже минимальных расходов издания! Какой незначительный процент выпадает на украинскую книжку в общей сумме того, что вращается на украинской территории! Как слабо проявляет себя украинская стихия в жизни! Чем заявила о себе раскрепощенная украинская литература? Чем проявили себя те украинские ученые, которые, мол, по-украински не писали потому, что им это запрещают?»

«Цензура… Реакция… Брехня! Это лишь «отвод глаз», прикрывание чужой виной собственной никчемности!» – не сдерживал эмоций Гнат Хоткевич.

«Раньше казалось, что вот если бы разрешили печатать украинские книжки на таких же цензурных условиях, как и московские, то немедленно и появятся сотни всяческих изданий, и наша литература – особенно народная – расцветет. Но не так оно случилось, как думалось», – выражался более деликатно Дмитрий Дорошенко.

«Правду Науменко говорил, что отмена закона 1876 года еще больше откроет нашу никчемность, будет нашим банкротством», – констатировал Евгений Чикаленко.

В самом деле, формальная отмена «Эмсского указа» выявила страшную тайну украинства: оно целиком базировалось на лжи. Ни идеи, пропагандируемые украинскими деятелями, ни сочиненный ими украинский литературный язык народом не воспринимались. Это невосприятие было потом продемонстрировано еще не раз. Насадить в Малороссии «украинское национальное сознание» со всеми его атрибутами удалось только большевикам. Но об этом пойдет речь позднее.

Львовский процесс

И об этом событии на Украине сегодня не помнят. Хотя когда-то оно привлекло внимание общества во многих странах. Случившееся освещалось не только местной прессой, но и крупнейшими европейскими газетами. О нем говорили в Вене и Санкт-Петербурге, Берлине и Белграде, Праге и Софии. Итак: 12 июня 1882 года во Львове открылся судебный процесс над деятелями русского движения в Австро-Венгрии.

Началось все с происшествия совершенно непримечательного. В мае 1877 года крестьяне мало кому известного села Гнилички Збражского уезда захотели завести самостоятельный церковный приход. До тех пор они были приписаны к приходу более крупного соседнего села Гнилицы Великие. Разумеется, необходимость по всем связанным с церковью делам (будь то посещение богослужений, крещение младенцев, венчание, отпевание и др.) ездить к соседям была сопряжена с неудобствами. И жители Гниличек подали во львовскую консисторию (церковное управление) прошение об организации в их селе нового прихода.

Однако настоятель храма в Гнилицах Великих, не желая терять часть доходов, получаемых из Гниличек, воспротивился таковому желанию. Не поддержала гниличан и львовская консистория. Все их просьбы оставались без удовлетворения.

Тогда крестьяне обратились за помощью к местному помещику Иерониму Делла-Скала. Граф Делла-Скала, румын по национальности и православный по вере (сам он был родом из Буковины, возле Гниличек находилось имение его жены) только пожал плечами. «Перейдите в православие, а я вам приведу из Буковины попа не такого гонористого», – ответил он.

Коренное население Галиции принадлежало в то время к греко-католической (униатской) церкви, насильно навязанной галицким русинам еще в ХVII веке. Перемена вероисповедания являлась слишком серьезным шагом, чтобы решиться на него с ходу. Гниличане попросили совета у авторитетного в Галиции священника Иоанна Наумовича. «Православие есть вера ваших пра-отцев, – сказал батюшка. – Если хотите его принять, имеете право».

Но и после этого крестьяне Гниличек долго еще колебались, не зная, на что решиться. Только упрямство львовской консистории вынудило их наконец определиться. В конце 1881 года сельская община подала заявление о переходе в православие. Тут-то и разразился скандал.

«По закону, в Австрийской империи существует полная свобода вероисповедания, – пояснял ситуацию видный русский публицист Василий Модестов, освещавший в прессе ход львовского процесса. – Пожелай жители села Гнилички перейти в протестантство, иудейство, магометанство, даже в язычество, это могло бы послужить разве интересным предметом для газетных сообщений, но никакого особенного переполоха среди польских панов, полиции, прокуратуры не произвело бы. Но принятие православия, восточной «схизмы» – это вопрос политический, это говорит о сочувствии к России».

В ту эпоху так называемое «украинское национальное сознание» еще не было распространено. Галицкие русины (во всяком случае, абсолютное их большинство) относили себя к единому русскому народу, проживавшему на огромном пространстве – от Карпат до Камчатки. Русскими признавало их и австрийское правительство. И очень боялось, что в конце концов регионы с этим русским населением (Галиция, Буковина, Закарпатье) отпадут от Австро-Венгрии и воссоединятся с Россией. Потому и переполошились в Вене, узнав о намерении гниличан.

Власти заподозрили, что тут не обошлось без подстрекательства со стороны «российских агентов». Начались репрессии. В январе 1882 года были произведены многочисленные аресты среди деятелей русского движения в Галиции. Спешно снаряженные следственные комиссии разъезжали по краю в сопровождении жандармов. Они вламывались в дома мирных жителей-русинов, устраивали обыски и допросы, грозили всевозможными карами, арестовывали тех, кто казался им неблагонадежным. Попали за решетку и некоторые гниличане.

Чтобы окончательно запугать галицких русинов, правительство решило организовать специальный судебный процесс, предъявить русским деятелям обвинение в государственной измене и приговорить их к смертной казни. Тщательно рассмотрев дела арестованных, власти отобрали для суда одиннадцать человек. На скамью подсудимых отправили морального лидера русского движения, бывшего высокопоставленного чиновника Адольфа Добрянского, его дочь – Ольгу Грабарь (мать будущего известного художника и искусствоведа Игоря Грабаря), священника Иоанна Наумовича, его сына Владимира – студента Венского университета, а также пятерых редакторов галицко-русских газет – Венедикта Площанского, Осипа Маркова, Николая Огоновского, Аполлона Ничая и Исидора Трем-бицкого. Кроме них к судебной ответственности привлекли бывшего войта села Гнилички крестьянина Ивана Шпундера и мещанина Алексея Залуского. Остальных арестованных, в том числе большинство гниличанских крестьян, выпустили на свободу, посчитав, что полугодовое тюремное заключение – достаточное для них наказание.

Желая создать перед процессом соответствующее настроение в обществе, власти развернули против подсудимых кампанию в печати. Польские газеты (поляки фактически являлись тогда в Галиции господствующей нацией) писали о сотнях тысяч рублей золотом, якобы выделенных Россией на подготовку восстания в крае. Австрийское правосудие озаботилось подбором присяжных. Среди них не было ни одного русина. А единственного адвоката-русина под формальным предлогом устранили от дела в самом начале процесса, поручив вести защиту только адвокатам-полякам.

Справедливости ради надо отметить, что усилия Вены еще до суда натравить на обвиняемых общественное мнение успехом не увенчались. Славянские народности Австро-Венгрии – чехи, сербы, хорваты, словаки, словенцы – сочувствовали русинам. Даже немцы вели себя сдержанно. Исключение, повторюсь, составили поляки и… очень немногочисленные тогда деятели украинофильского движения, названные позднее «национально сознательными украинцами». Эти последние готовы были идти против собственного народа, лишь бы навредить России.

Суд открылся трехчасовым чтением обвинительного заключения. В ходе процесса прокурор неоднократно пытался пугать присяжных «русской угрозой». «Политический российский панславизм все сильнее стучит в ворота и границы нашей монархии», – патетически восклицал он и требовал смертной казни для «изменников».

Однако сразу же стало ясно, что все обвинения сфабрикованы. В качестве «доказательств» «государственной измены» фигурировали: посылка приветственной телеграммы устроителям Пушкинских торжеств в Москве, публикация в газете портрета русского писателя Ивана Тургенева, употребление в печати языка, близкого к русскому литературному. Ольгу Грабарь (единственную женщину среди подсудимых) обвинили в том, что она слала в Россию слишком много писем. Ничего крамольного в тех письмах следствие не обнаружило, но посчитало «преступным» уже сам факт частой переписки. Между тем ничего удивительного тут не было – в России к тому времени жили дети, муж и брат Ольги, эмигрировавшие из Австро-Венгрии.

Ничего «изменнического» не нашли и в захваченных при обыске бумагах Аполлона Ничая. Однако прокурор заявил, что это и есть «доказательство»: дескать, Ничай «в своих русофильских агитациях действует так искусно, что его трудно поймать». Аналогичным образом отсутствие доказательств было объявлено «уликой» против Исидора Трембицкого. И т. д.

Даже некоторые австрийские судебные чиновники возмущались столь наглым фарсом, а в зале заседаний неуклюжие попытки прокурора слепить обвинение из ничего публика неоднократно встречала смехом.

Полтора месяца длились судебные заседания. На практике процесс превратился в демонстрацию позора австрийской юстиции. «Судебное следствие не могло привести или подтвердить ни одного факта, похожего на измену государству, не могло выяснить ничего, кроме произвола властей, систематического нарушения ими тайны писем и бессовестной конфискации их на почте, кроме возмутительного политического гнета, какому подвержено русское население Галиции, – писал Василий Модестов. – Никто в Западной Европе до этого процесса не поверил бы, что в Галиции до сих пор считается политическим преступлением употребление местными русскими газетами оборотов речи, свойственных общему литературному русскому языку, что за употреблением такого рода оборотов следит полиция, и донесения ее, к этому вопросу относящиеся, принимаются к сведению прокуратурой и рассматриваются на суде, как бы нечто действительно преступное в политическом смысле».

«Литературный русский язык должен быть один, – давал на суде пояснения по языковому вопросу редактор львовской газеты «Слово» Венедикт Площанский. – Что Русь делится на части, еще ничего не значит, – она всегда составляет одну целость, как Великая и Малая Польша составляют одну Польшу с одним литературным языком… Что господин прокурор видит преступление в моем утверждении, что есть один русский (книжный) язык, то удивительно, ибо то же самое видим и у поляков: есть великополяне, малополяне, мазуры и прочие, но все пользуются одним польским языком».

«Наши законы обеспечивают нам полную свободу совести и вероисповедания, и никто не имеет права наряжать следствие по тому поводу, что отдельные личности или целые общины переходят в лоно другой церкви, – говорил, в свою очередь, другой подсудимый – Адольф Добрянский. – Религия у нас дело совести, и никто не может вмешиваться в такие дела. Если б я даже советовал гниличским крестьянам принять православие, то в этом не было бы ничего противозаконного, так как само действие вполне законно».

Представитель защиты, адвокат Дулемба, подводя итог судебного разбирательства, признался, что как поляк не любит Россию и не разделяет политических взглядов подсудимых. «Но тут уже не о борьбе с их взглядами идет речь, – подчеркнул он. – …Главным основанием, на которое опирается все обвинение, является симпатия, которую подсудимые питают к соседнему народу российскому… Этот главный упрек, из которого делает дальнейшие выводы прокурор, не может содержать в себе ничего предосудительного, поскольку прокурор даже не утверждает, что подсудимые предприняли на почве этой симпатии какие-либо действия, которыми совместно с российским народом должны были угрожать существованию Австрийского государства или привести к отрыву от него Галиции. Не является тайной, что значительная часть немецкого населения симпатизирует соседнему народу немецкому, на основании чего ведь нельзя предъявить обвинения, тем более что симпатия и антипатия – это понятия, которыми каждый руководствуется».

Несостоятельность обвинений в государственной измене была настолько очевидна, что в условиях гласного процесса даже явно предвзятое австрийское правосудие не могло поддержать требований прокурора. По данному пункту присяжные оправдали всех подсудимых. Чтобы избежать полного конфуза власти, суд признал Иоанна Наумовича, Венедикта Площанского, Ивана Шпундера и Алексея Залуского виновными «в нарушении общественного спокойствия». Наумовича приговорили к восьми месяцам лишения свободы, Площанского к пяти месяцам, Шпундера и Залуского к трем.

Впрочем, больше всех от приговора пострадали не они, а один из их политических противников. Злобный русофоб Владимир Барвинский, редактор украинофильской газеты «Дгло» («Дело»), яростно добивался обвинения «государственных преступников», рассчитывая с помощью судебных репрессий победить «москво– и схизмофильство – тот рак страшный, точащий наш народный организм». Оправдание подсудимых стало для него сокрушительным ударом. Барвинский так распереживался, что заболел нервной болезнью, от которой и умер в следующем году.

Ну а что же крестьяне села Гнилички? С ними было все просто. Еще до судебного процесса из Вены и Ватикана во львовскую консисторию поступили строгие приказы: пойти на уступки гниличанам, лишь бы удержать их от перехода в православие. Самостоятельный церковный приход в селе срочно организовали. И все в Гнилич-ках успокоились. Такая вот история.

Перепись как интрига

Имеется в виду первая всеобщая перепись населения Российской империи. Сама по себе она, безусловно, была нужным делом. Необходимость переписи назревала давно. Учет всего населения, осуществлявшийся до того в России с помощью административно-полицейских исчислений, являлся неполным и недостаточно точным. Еще в 1870-х годах на заседаниях специально созданной при Министерстве финансов комиссии поднимался вопрос о всеобщем пересчете жителей страны. Тогда же комиссия стала разрабатывать проект Положения о всеобщей переписи. Потом проект дорабатывался, перерабатывался, рассматривался в различных инстанциях, снова дорабатывался… Утвержден он был лишь в июне 1895 года.

Для проведения переписи учреждалась Главная переписная комиссия (ГПК) в Санкт-Петербурге и местные (губернские и уездные) комиссии на периферии. Началась энергичная подготовительная работа. Огромную территорию государства поделили на переписные участки. Сформировали 150-тысячную «армию» счетчиков.

Официально перепись назначили на 28 января (9 февраля по новому стилю) 1897 года. Однако счетчики начали обход участков и опрос жителей еще за три недели (в некоторых регионах даже за месяц) до назначенного срока. Все полученные данные пересылались в столицу для последующей обработки. ГПК оснастили по последнему слову техники. Тем не менее работа затянулась на несколько лет. Публикация результатов переписи уместилась в 121 томе и была закончена лишь в 1905 году. Перепись установила общее количество жителей Российской империи, выявила, как население распределяется по полу, возрасту, вероисповеданию, семейному положению, сословной принадлежности, роду занятий, месту рождения и месту жительства, грамотности, образованию… Все это, конечно, было важным.

Но не обошлось без недостатков. Всеобщий пересчет не дал четкой картины распределения по национальной принадлежности и родному языку. Дело в том, что национальность переписываемых счетчики пытались определить как раз на основании сведений об их родном языке.

Сразу же выяснилась неправильность такого подхода. Было зафиксировано немало случаев, когда представители одной народности в языковом отношении примыкали к народности другой. Например, значительное количество мещеряков приняло башкирский язык. В свою очередь, часть башкир изъяснялась по-татарски. Тунгусы часто сливались по языку с якутами или бурятами. Многие так называемые «инородцы» обрусели. И т. д. Кроме того, не все опрашиваемые одинаково понимали, что такое родной язык. Одни считали таковым язык, на котором думали и говорили с детства. Другие – язык (наречие, говор) своей народности или племени. Все это вело к путанице.

«Так как, однако, графа о родном языке при производстве переписи имела главною целью выяснить именно национальность населения, то во многих случаях при разработке переписного материала было признано целесообразным подвергнуть показания означенной графы соответствующим поправкам, пользуясь при этом другими указаниями и признаками, имевшимися в тех же переписных листах», – говорилось в пояснениях к публикации материалов переписи. Разумеется, подобная «корректировка» не могла быть точной и только добавляла неясности при распределении по языковому признаку.

Указанный просчет долгое время находился вне внимания историков. Его просто списывали на неопытность организаторов первой всеобщей переписи – «первый блин всегда комом» и т. п. Надо признать, что и я ранее объяснял причину допущенной ошибки таким вот «первым блином». Причина, однако, оказалась совсем в другом…

Когда в образованном обществе заходит речь о русофобских интригах, доморощенная либерально настроенная интеллигенция всегда реагирует одинаково – скептическими ухмылками, насмешками, обвинениями в ксенофобии, а то и в паранойе. Так было раньше. Так продолжается и ныне. Ни в какие интриги и заговоры против России отечественные либерал-интеллигенты не верят и слышать о них ничего не хотят. Вот только факты – вещь упрямая.

Скажем, придерживаясь рамок достоверной истории, невозможно отрицать роль поляков в становлении украинского движения. Имена Владимира Антоновича, Тадея Рыльского, Паулина Свенцицкого, Костя Михальчука, Бориса Познанского, Вацлава Липинского говорят сами за себя. Польские патриоты ненавидели Россию и пытались вредить ей, где только возможно. Используя украинское движение, они стремились расчленить русскую нацию (в этом и заключалась цель интриги). Расчленить, чтобы, как выразился позднее еще один польский деятель – Владзимерж Бончковский, «не иметь дела с 90 млн великороссов плюс 40 млн малороссов, не разделенных между собой, единых национально».

При проведении всеобщего пересчета населения без поляков тоже не обошлось. Автором окончательной редакции Положения о переписи оказался Ян Станевич, горячий патриот Польши и заклятый враг русских. Именно этот «выдающийся революционер-конспиратор» (так восторженно характеризует его современный украинский «национально сознательный» исследователь) заведовал делопроизводством ГПК. Он же слал инструкции переписчикам на местах. И он же эти инструкции составлял.

Решение определять национальность на основании родного языка было принято по инициативе Станевича. А главное – его же усилиями из перечня этих языков исключили русский, оставив только простонародные русские наречия – великорусское, малорусское, белорусское.

Между тем русский язык в его литературной, а не простонародной форме являлся родным для очень многих великорусов, малорусов и белорусов. Прежде всего для тех из них, кто принадлежал к культурным слоям общества.

По мере распространения просвещения количество тех, для кого русский литературный становился языком повседневного общения в семье, а следовательно – языком воспитания детей (для которых, таким образом, он уже был родным), неуклонно увеличивалось. Но во время первой всеобщей переписи все эти люди принуждены были выбирать между группами простонародных говоров.

Великорусы затруднений тут не испытывали. Их наречие, согласно инструкциям Станевича, приравнивалось к русскому литературному языку. Представителям других ветвей русской нации – малорусам и белорусам – было сложнее. Кто-то называл своим великорусское наречие, поневоле зачисляя себя в великорусы. Кто-то – наречие малорусское, хотя никогда на нем не говорил. Еще за кого-то выбор делали переписчики, руководствуясь «другими указаниями и признаками».

Думается, эта неразбериха, невозможность установить точный процент русскоязычных (то есть признававших родным русский литературный язык) малорусов и белорусов, являлась целью Станевича. Мещеряки, башкиры, тунгусы с якутами и прочие его интересовали значительно меньше. На этот момент стоит обратить внимание авторам, пишущим на украинские темы. Довольно часто результаты первой всеобщей переписи используются в полемике как доказательство якобы имевшей место массовой украиноязычности тогдашних малорусов. Не говоря уже о том, что отождествлять малорусское наречие с украинским языком неправомерно, сами те результаты в части малорусско-великорусских (и белорусско-великорусских) языковых отношений весьма сомнительны.

Зато достаточно достоверны данные других разделов переписи. В том числе сведения о грамотности, что тоже очень важно. О том, что Российская империя являлась «тюрьмой народов», а царский режим намеренно держал в темноте и невежестве жителей национальных окраин (значит, дескать, и Малороссии), в один голос твердили сначала революционные пропагандисты и деятели украинского движения, затем советские историки. Сегодня то же утверждают приверженцы «украинской национальной идеи».

Данные переписи наглядно опровергают такие утверждения. Среди обитателей Малороссии в возрасте 10 лет и старше грамотных насчитывалось 4 276 500 человек, то есть 25,7 % от общего количества жителей указанных возрастных категорий. Хуже всего положение с грамотностью обстояло в Подольской губернии (там грамотными были лишь 20,5 % жителей). Лучше всего – в губернии Таврической (37,9 %).

Этот уровень грамотности был, понятно, ниже, чем в культурных центрах империи – Санкт-Петербурге и Москве. Но в сопоставлении с великорусской провинцией малорусские губернии явно выигрывали. Даже малорусская глубинка, безусловный «аутсайдер» по грамотности в этом регионе – Подольская губерния опережала такие великорусские губернии, как Пензенская (19 % грамотных жителей соответствующего возраста) или Псковская (19,5 %). Положение с грамотностью в Харьковской губернии (22,9 % грамотных) оказывалось лучше, чем в соседних, преимущественно великорусских Воронежской (21,6 %) и Курской (21,9 %) губерниях. Черниговская губерния (тут уровень грамотности среди населения достигал 24,6 %) была впереди граничивших с ней губерний Смоленской (22,9 %) и Орловской (23,3 %). Екатеринославская губерния (29,6 %), регион с развитой промышленностью, превосходила по грамотности промышленные великорусские губернии – Тульскую (27,3 %) и Нижегородскую (28,3 %). Самая удаленная от центра России Херсонская губерния (34,8 %) оставила позади себя ближайшие к Москве Тверскую и Костромскую губернии (в обеих уровень грамотности равнялся 31,7 %), а тем более губернии Калужскую (25,5 %) и Рязанскую (26,9 %). Что же касается малорусского лидера по грамотности – Таврической губернии, то она уступала из великорусских регионов только главным губерниям – Санкт-Петербургской и Московской, да еще Ярославской.

Целесообразно сопоставить состояние грамотности и внутри некоторых регионов. Как известно, четыре северных уезда Черниговской губернии – Мглинский, Ново-зыбковский, Стародубский и Суражский – были населены в основном великорусами. Остальные 11 уездов по составу населения являлись малорусскими. Наивысший уровень грамотности из великорусских уездов Черниговщины наблюдался в Новозыбковском (чуть меньше 24,1 % грамотных жителей). В большинстве малорусских уездов грамотность была выше: 30,4 % – в Глуховском уезде, 29,9 % – в Борзненском, 29,1 % – в Черниговском, 28,7 % – в Нежинском, 26,7 % – в Конотопском, 26,2 % – в Сосницком, 25,7 % – в Кролевецком, 24,3 % – в Город-нянском. Самый низкий уровень грамотности в губернии был опять же в великорусском уезде – Суражском (17,5 %).

Аналогичная картина наблюдалась в Кубанской области, где преимущественно малорусские отделы – Ейский (26,1 % грамотных) и Темрюкский (23,8 %) опережали великорусский Лабинский отдел (22,8 %). (Беру для сравнения только эти три отдела, так как в остальных четырех значительного преобладания какой-либо этнографической группы не было.) Уровень грамотности в указанных малорусских отделах превышал и средний по области – 23,4 %.

Впрочем, данные переписи о грамотности украинские пропагандисты все равно пытались перекрутить в свою пользу. Как на аргумент они указывали на то, что уровень грамотности среди живущих в Малороссии великорусов значительно («почти вдвое», по словам тогдашнего вождя украинства Михаила Грушевского) превышал соответствующий показатель среди малорусов. Объяснялось это тем, что обучение в школах велось на якобы чужом, непонятном простым малорусам русском языке. Тут же делался вывод о настоятельной необходимости введения в систему образования языка украинского.

Сей вывод через печать пытались донести до широких кругов российского общества. Симпатизирующие украинству российские либералы благосклонно смотрели на подобные потуги и делали вид, что воспринимают предложенную аргументацию всерьез. Это тоже была интрига, хотя и гораздо более примитивная, а потому легко и быстро разоблаченная. Суть заключалась в том, что масса малорусского населения состояла из крестьянства, неграмотного в своем большинстве. Немногочисленные же, в сравнении с малорусами, великорусы Малороссии являлись служащими торгово-промышленных заведений, чиновниками, врачами, солдатами (нижних чинов в царской армии учили грамоте).

Там, где этнографический состав крестьянства оказывался иным, соответственно менялись и показатели грамотности. К примеру, в Псковской губернии крестьянская масса состояла из великорусов. Уровень грамотности там среди великорусского населения не достигал и 16 %. А среди малорусов он равнялся 30,4 % (опять-таки: почти вдвое выше). В Симбирской губернии великорусский уровень владения грамотой (22,1 %) также существенно уступал малорусскому (36,3 %). И т. д.

Как видим, о культурной отсталости малорусов (по сравнению с великорусами) не могло быть и речи. А тем более – о чужеродности для них русского языка. Этот язык являлся для большинства малорусов родным. Остается таковым и теперь.

И еще одно замечание, связанное с первой всеобщей переписью. Простой просмотр перечня языков, на основании которых определялась народность, выявляет четыре картвельских наречия – грузинское, имертинское, мингрельское и сванетское. Носителей указанных наречий переписчики относили к разным народностям. Вот только сегодня существует единая грузинская нация, а не четыре братских народа. То же можно сказать о единой литовской нации, ранее подразделявшейся на литовцев и жмудинов. Ну а носителей русских наречий (великорусского, малорусского, белорусского) после 1917 года принялись делить. Делят и до сих пор. Нужны ли тут комментарии?

Чертовщина под украинским соусом

Полемика вокруг украинского языка в малороссийском обществе начала ХХ века

Эта полемика касалась украинского языка, но на Украине о ней сегодня стараются не говорить, что, в общем, неудивительно. В результате тогдашней дискуссии были выявлены такие подробности происхождения и развития украинского литературного языка, о которых ныне не хотят вспоминать многие.

Причиной полемики стало катострофическое положение украиноязычной прессы в Малороссии. Как известно, после отмены в 1905 году запрета на печатание в Российской империи периодических изданий на украинском языке во многих малороссийских городах были основаны украиноязычные газеты и журналы. По замыслу руководителей украинского сепаратистского движения (Михаила Грушевского и др.), эти органы прессы должны были вызвать огромный интерес у малорусского населения (истосковавшегося, как считали сепаратисты, по изданиям «на родном языке»), что способствовало бы осознанию малорусами себя отдельной от великорусов, самостоятельной нацией.

К созданию украиноязычной периодики были привлечены лучшие (из имевшихся в украинстве) творческие силы. В это дело вкладывались и значительные финансовые средства. Но ожидаемого результата не получилось.

«В начале 1906 года почти в каждом большом городе Украины начали выходить под разными названиями газеты на украинском языке, – делился впоследствии воспоминаниями активный участник украинского движения Юрий Сирый (Тищенко). – К сожалению, большинство тех попыток и предприятий кончались полным разочарованием издателей, были ли то отдельные лица или коллективы, и издание, увидев свет, уже через несколько номеров, а то и после первого, кануло в Лету».

«Украинские периодические издания таяли, как воск на солнце», – свидетельствовал другой видный сепаратист – Михаил Еремеев.

Причину неудач не надо было искать. Заключалась она в украинском языке, на котором издавались новые газеты и журналы. Стоит напомнить, что для большинства тогдашних малорусов родным был другой язык – русский. И это не нравилось деятелям украинского движения (украинофилам).

Задавшись целью создать из малорусов самостоятельную (отдельную от великорусов) нацию, указанные деятели пытались создать и неотъемлемый атрибут европейской нации – самостоятельный литературный язык. Попытки эти, ввиду своей искусственности неизменно заканчивавшиеся неудачей, постепенно были перенесены на галицкую почву. Там, в Галиции, за границами Российской империи, где русский литературный язык не имел большого распространения и, следовательно, меньше ощущалась ненужность другого языка, филологические усилия украинофилов при поддержке австрийского правительства (усмотревшего в этом политическую выгоду) увенчались некоторым успехом. К началу ХХ века украинский литературный язык был создан, и теперь деятели украинского движения поставили себе целью распространить его на всю Малороссию.

Благоприятный для целей украинства момент настал, как казалось, после событий 1905 года в России. Этим и объяснялась начавшаяся языковая экспансия. Однако украинский литературный язык из-за обилия в нем заимствований из польского, немецкого, других иностранных языков, а также множества выдуманных («выкованных», как тогда выражались) слов оказался чужим народу. Он еще мог существовать в Галиции, где русины (малорусы) жили бок о бок с немцами и поляками. За пределами австрийских владений ситуация была иная.

«Помимо того маленького круга украинцев, которые умели читать и писать по-украински, для многомиллионного населения российской Украины появление украинской прессы с новым правописанием, с массой уже забытых или новых литературных слов и понятий и т. д. было чем-то не только новым, а и тяжелым, требующим тренировки и изучения», – отмечал Сирый.

Но «тренироваться» и изучать новый язык малорусы не желали. В результате украиноязычная периодика практически не имела читателей. Например, одна из самых крупных газет на украинском языке – «Рщний край» («Родной край»), по данным того же Юрия Сирого (вероятно, завышенным), имела всего около двухсот подписчиков. «И это в то время, – добавлял он, – когда такие враждебные украинскому движению и интересам украинского народа русские газеты, как «Киевская мысль», «Киевлянин», «Южный край» и т. д., выходившие в Украине, имели огромные десятки тысяч подписчиков, и это подписчиков-украинцев, а такие русские журналы дешевого качества, как «Родина», «Нива» и т. д., выходили миллионами экземпляров и имели в Украине сотни тысяч подписчиков».

«Жалко, что бедные люди моего села не хотят и знать о таких газетах, как ваша… – жаловался в письме в украиноязычную газету «Громадська думка» («Общественная мысль») один из участников сепаратистского движения. – Они влюбились в «Свет» и «Киевлянин» и другие черносотенные». «Всем известно… с каким недоверием относятся крестьяне к украинской книжке», – сокрушался другой «национально сознательный украинец». «Свои духовные потребности большинство украинцев удовлетворяет русской литературой, – констатировала украиноязычная газета «Снш» («Сноп»). – Когда же спросишь: «Почему это вы читаете русскую? Разве ж на украинском языке нет журналов или газет соответствующей ценности?», то услышишь такой ответ: «Я не привык читать по-украински».

Не помогли украиноязычным периодическим изданиям ни регулярно печатаемые в них указания о том, как надо читать ту или иную букву украинского алфавита, ни разъяснение значения новых слов. «Омоскаленное ухо тогдашних украинцев из-за Днепра не переваривало «галицкого языка Грушевского», – со злобой писал потом видный сепаратист Васыль Королив-Старый. Впрочем, сами сепаратисты тоже признавали язык, на котором печатались их газеты и журналы, неудачным. «То, что выдается теперь за малороссийский язык (новыми газетами), ни на что не похоже, – возмущался, например, известный литературный критик, щирый украинофил Василий Горленко. – Конечно, эти господа не виноваты, что нет слов для отвлеченных и новых понятий, но они виноваты, что берутся за создание языка, будучи глубоко бездарны. Я получаю полтавский «Рщний край» и почти не могу его читать».

«Язык нашей газеты для них (малорусов. – Авт.) совсем чужой, им возмущаются и люди, которые искренне хотели бы, чтобы развивалась наша пресса», – сознавался в частном письме издатель «Громадской думки» Евгений Чикаленко. Подобными признаниями была переполнена переписка деятелей украинского движения. Многие из этих деятелей обращались к лидеру движения Михаилу Грушевскому с жалобами на неудачно созданный язык, просили принять меры к исправлению сложившегося положения. Но вождь украинства, сам много потрудившийся над сочинением данного языка, не желал признавать ошибки и кардинально что-то менять.

Между тем украиноязычная пресса продолжала чахнуть, что доводило многих сепаратистов до отчаяния. В конце концов недовольство «языком Грушевского» выплеснулось за пределы частной переписки и разговоров.

«Сор из избы» решился вынести известный украинский писатель Иван Нечуй-Левицкий. Ярый сепаратист, убежденный в необходимости распространения нового языка в противовес русскому литературному, Нечуй-Левицкий тяжело переживал фиаско украиноязычной печати. Но все его попытки повлиять на Грушевского, убедить вождя украинства как-то скорректировать процесс формирования украинского литературного языка не увенчались успехом. Это и побудило писателя выступить публично.

Свои взгляды Нечуй-Левицкий изложил в статье «Современный газетный язык на Украине», опубликованной в первых трех номерах журнала «Украіна» за 1907 год, а позднее в книге «Кривое зеркало украинского языка», изданной в 1912 году. Он протестовал против искусственной полонизации украинской речи, замены в контролировавшихся сепаратистами печатных изданиях многих народных (то есть употреблявшихся простым народом) слов иноязычными заимствованиями или выдуманными (причем выдуманными неудачно) неологизмами. Писатель приводил множество примеров такой замены (любопытно, что большинство указанных им заимствований и неологизмов все равно вошли в украинский язык и ныне считаются исконными украинскими словами). Другой претензией, выдвигаемой Нечуй-Левицким к разработчикам украинского литературного языка, являлась замена ими буквы «с» в предлогах и приставках на букву «з» (по польскому образцу), замена приставки и предлога «од» на «від», замена окончания «-ть» на «-ти», поскольку такие замены также существенно видоизменяли слова, делая их непонятными для читательской публики. (Например, народное слово «одкрыть» печаталось в украиноязычных изданиях как «відкрити», слово «одгонять» – как «відгоняти» и т. п.)

Крайне возмущало писателя и введение под польским влиянием новых падежных форм (например, «для народу», «від синоду», «без закону», «з потоку», «такого факту», в то время как у простых украинцев принято говорить: «для народа», «од синода», «без закона», «с потока», «такого факта»). Не соглашался он и реформой правописания (введением апострофа и буквы «і»).

Нечуй-Левицкий пояснял, что причиной языковых новшеств стало стремление Грушевского и его подручных сделать новый литературный язык как можно более далеким от русского. «Получилось что-то и правда уж слишком далекое от русского, – замечал видный литератор, – но вместе с тем оно вышло настолько же далеким от украинского».

Писатель настаивал, что украинский литературный язык следует создавать на основе приднепровских народных говоров, а не говора галицкого, «переходного к польскому языку». Язык же, сочиненный Грушевским с помощниками, являлся, по мнению Нечуй-Левицкого, «смешным, чудным и непонятным», «чертовщиной под якобы украинским соусом», отпугивающей широкую публику от украинской литературы.

Выступление известного писателя вызвало в среде сепаратистов шок. На Нечуй-Левицкого невозможно было навесить ярлык «великорусского шовиниста» или «объянычарившегося малоросса», объяснить его выступление интригами «врагов Украины». Нельзя было и замалчивать его статьи. Грушевский вынужден был оправдываться, признавать, что насаждаемый им на Украине язык действительно имеет недостатки, «много в нем такого, что было применено или составлено на скорую руку и ждет, чтобы заменили его оборотом лучшим». Однако вождь украинства тут же заявил, что игнорировать этот «созданный тяжкими трудами» язык, «отбросить его, спуститься вновь на дно и пробовать, независимо от этого «галицкого» языка, создавать новый культурный язык из народных украинских говоров приднепровских или левобережных, как некоторые хотят теперь, – это был бы поступок страшно вредный, ошибочный, опасный для всего нашего национального развития».

Грушевского энергично поддержали соратники, прежде всего галичане. Уже в следующем, после окончания публикации статьи Нечуй-Левицкого, номере журнала «Украіна» с ответной статьей выступил галицкий деятель Михаил Пачовский. Он заявил, что население российской Украины (то есть той части Малороссии, которая входила в состав Российской империи) – «несознательное». Российские украинцы называют себя русскими, интересуются русской литературой, и даже не затронутые влиянием русской культуры крестьяне считают свои говоры «мужицкой» разновидностью русского языка. Ни украинского общества, ни украинской национальной жизни в российской Украине нет, «только будто в чужом краю по углам работают единицы». А потому, уверял галичанин, приоритет в создании для Украины отдельного литературного языка должен принадлежать не Приднепровью или Левобережью, а «национально сознательной» Галиции. О том, что «украинская национальная сознательность» насаждается в Галиции австрийскими властями, Пачовский при этом умалчивал.

С Пачовским солидаризировался другой галицкий деятель – Владимир Гнатюк, объявивший, что разговорный язык российских украинцев засорен «русизмами», а «украинский литературный язык в России попросту гибнет под игом российщины». Среди писателей, язык которых попал под русское влияние, Гнатюк называл Ивана Котляревского, Григория Квитко-Основьяненко, Тараса Шевченко и, разумеется, Ивана Нечуй-Левицкого. Последнего галицкий деятель обвинил еще и в употреблении полонизмов. Гнатюк делал вывод, что украинский литературный язык просто обязан опираться не на говоры российской Украины, а на говоры галицкие, «намного более чистые». Правда, признавал он, галичане употребляют «и полонизмы, и германизмы, но, во-первых, их не очень большой процент, а во-вторых, они больше всего проявляются в лексике, а это еще не большая беда».

Нашлись у Грушевского сторонники и внутри Российской империи. Так, видный деятель украинского движения Иван Стешенко (занимавший впоследствии пост генерального секретаря (то есть министра) просвещения в правительстве Центральной рады) выступил с объемной статьей (изданной в виде брошюры), посвященной языковым спорам. По мнению Стешенко, «национально сознательные» галичане просто вынуждены были взяться за создание нового литературного языка, поскольку в российской части Украины никто этим заниматься не хотел. Российских украинцев, сокрушался он, «даже сознательных патриотов», вполне устраивал русский литературный язык, и в сочинении еще одного литературного языка «не было нужды, потому что для него не было аудитории». «И вот, – продолжал далее Стешенко, – галицкие литераторы берутся за это важное дело. Создается язык для учреждений, школы, наук, журналов. Берется материал и с немецкого, и с польского, и с латинского языка, куются и по народному образцу слова, и все вместе дает желаемое – язык высшего порядка. И, негде правды деть, много в этом языке нежелательного, но что было делать?»

Впрочем, уверял Стешенко, язык получился «не такой уж плохой». В том, что он непривычен для украинцев, нет ничего страшного. «Не привычка, – указывал он, – может перейти в привычку, когда какая-то вещь часто попадает на глаза или вводится принудительно. Так происходит и с языком. Его неологизмы, вначале «страшные», постепенно прививаются и через несколько поколений становятся совершенно родными и даже приятными». В Галиции, напоминал украинский деятель, новый язык тоже был принят не сразу, но после введения в школы распоряжением австрийских властей, с течением времени «сросся с душою галичан, стал ее содержанием. Может, плохим? Не спорю. Но содержанием – единственно возможным».

Поддержал вождя сепаратистов и литератор Модест Левицкий, выступивший в 1909 году со статьей в редактируемом Грушевским журнале «Літературно-науковий вісник» («Литературно-научный вестник»). Левицкий подверг критике «этих странных «патриотов» и «тоже малороссов», которые считают себя непогрешимыми знатоками украинского языка и требуют непременно, чтобы украинский литературный язык был обязательно таким же, каким говорят люди в их Свинюхах и Жабинцях». Не называя по фамилии Нечуй-Левицкого, но явно подразумевая прежде всего его, Модест Левицкий упрекал «многих наших писателей», которые, «пусть не прогневаются на меня, имея большой талант писательский, не очень хорошо знают язык наш и не очень заботятся о чистоте его».

Сторонник Грушевского заявлял, что главной ошибкой разработчиков украинского литературного языка является не их стремление отмежеваться от русского языка, а то, что отмежевываются они от него недостаточно. Левицкий предлагал сконцентрировать усилия именно на борьбе с употреблением «москализмов». В то же время он соглашался, что некоторые претензии к украинскому языку не лишены оснований. В частности, некоторые неологизмы «не совсем удачные», многие галицкие слова не понятны жителям Левобережья («Харьковский крестьянин начнет читать какое-нибудь издание львовское и бросит книжку, скажет, что она «не по-нашему написана») и др.

Выход Левицкий видел в том, чтобы создать при «Украинском научном обществе» (организованном в Киеве сепаратистами под председательством того же Михаила Грушевского) специальную комиссию, которая бы заменила неудачные слова на другие, лучшие.

Стоит заметить, что впоследствии Модест Левицкий поменял свои взгляды. Продолжающийся крах попыток распространения в Малороссии украинского литературного языка вынудил литератора спустя три года вновь публично высказаться по языковому вопросу. В педагогическом журнале «Світло» («Свет») он опубликовал (правда, на этот раз под псевдонимом) новую статью. Теперь уже не критикуя Нечуй-Левицкого, а, наоборот, называя его в числе знатоков народного языка, Левицкий поддерживал позицию известного писателя (даже послал ему эту свою статью в знак солидарности).

В статье констатировалось, что упреки в непонятности украинского литературного языка слышны отовсюду, им недовольны как интеллигенция, так и народные массы. И недовольство это небеспочвенно. «Наш литературный язык имеет дефекты, болеет», – признавал Левицкий. Он отмечал значительную засоренность украинского литературного языка галицизмами и полонизмами, наличие в нем неудачно сочиненных неологизмов, указывал на непродуманность реформы правописания. Вместе с тем литератор по-прежнему требовал дальнейшего очищения языка от «москализмов», которые «также досадны и нежелательны».

Несколько по-иному подошел к проблеме языка Иван Огиенко (в то время – молодой ученый, а впоследствии довольно известный деятель украинского движения). Он решил исследовать, «как читают и пишут по-украински наши крестьяне, что им читать и писать легче, что тяжелее, какие написания им понятны, какие нет». Исследования Огиенко проводил в Радомышльском уезде Киевской губернии, привлекая крестьян различного возраста и уровня образованности. Результаты исследований оказались для сепаратистов неутешительны. Выяснилось, что новое украинское правописание крестьянам непонятно, читают они «на русский лад». Кроме того, крестьяне «родные слова, читая, частенько перекручивают на русский лад: слово «дівчинка» читали «девочка», «читання» – «чтение» и т. п.». Вообще же украинский литературный язык оказался народу не понятен. «С простыми, короткими словами еще так-сяк справляются, подумавши, но слова длинные, мало им понятные – всегда путают, ломают и не понимают, что они означают». Когда же исследователь стал уверять простых людей, что напечатанное – это и есть их «родной язык», крестьяне только удивлялись: «Трудно как-то читать по-нашему».

Исследования Огиенко фактически полностью подтвердили тезис Нечуй-Левицкого о том, что украинский литературный язык в том виде, в каком создали его Грушевский с помощниками, – чужд и непонятен огромному большинству украинцев. Однако заявлять об этом открыто молодой ученый не стал, да и не имел такой возможности, поскольку журнал, в котором была опубликована его статья, редактировался самим Грушевским. Огиенко ограничился лишь указанием, что украинское правописание нуждается в улучшении, и выразил надежду, что настанет время, когда можно будет внедрять украинский язык в голову мужика через школу (как в Галиции). «Тогда и книжка на нашем языке будет ему родной, и крестьянин не будет пугаться нашего правописания», – уверял исследователь.

Поддержал позицию Нечуй-Левицкого (правда, с оговорками, укоряя его за резкость) и крупный деятель украинского движения Дмитрий Дорошенко. «Когда рождалась новая украинская пресса, – отмечал он в статье, опубликованной в газете «Дніпрові хвилі» («Днепровские волны»), – то, по правде говоря, мало кто обращал внимание на то, «каким языком писать», потому что считали, что народ массами бросится к своему печатному слову и что наши газеты будут выходить в десятках тысяч экземпляров. В этом довелось разочароваться, как и во многом другом».

Дорошенко указывал, что созданный в Галиции украинский литературный язык испытал на себе «очень сильное влияние языка польского и немецкого». Поэтому, подчеркивал украинский деятель, можно было предполагать, что этот язык «не очень-то будет пригоден для широких масс украинского народа в России».

Процитировав далее слова Грушевского, что отказываться от этого «созданного тяжкими трудами» языка было бы страшно вредным поступком для украинского «национального развития», Дорошенко замечал: «С мнением уважаемого нашего ученого можно было бы совсем согласиться, если бы не одно обстоятельство, что очень уменьшает силу его доказательств: с украинской книгой и газетой приходится обращаться не только к небольшому обществу «сознательных украинцев», которые все равно будут читать, каким бы языком и каким бы правописанием ни печатать наши издания; будут читать кривясь, ругаясь, но будут читать, как читали перед тем книги и газеты, напечатанные в Галиции. Дело в том, что приходится обращаться к широким массам интеллигенции и простого народа на Украине. Давая им украинскую газету, говорим: «Читайте, это ваше родное, это для вас понятное, это не такое, как все то, что вы до сих пор по-чужому читали!» И что же выйдет, если тот, к кому вы обращаетесь, скажет: «Нет, это не по-нашему; правда, оно похоже на наше, но много что тут разобрать нельзя». Проф. Грушевский говорит, что нужно учиться украинскому языку, потому что «все учатся своему родному языку». Разумеется, надо учиться, чтобы владеть хорошо языком письменно и устно. Однако же язык должен быть таким, чтобы его понять можно было без специальной подготовки, чтоб, не считая тех чужих ученых слов, которые не понятны каждому неученому человеку в каждом языке, можно было разобрать смысл».

Дорошенко призывал учитывать разницу между положением украинского языка в Галиции и в российской Украине. В первой – распространение этого языка поддерживает правительство. Во второй – не поддерживает. «У них (галичан. – Авт.) действительно можно издать декрет и будут слушаться, как когда-то было с правописанием. А у нас?»

«Если дать теперь нашему крестьянину, – продолжал он далее, – такую книгу, которая написана хоть украинским языком, но крутым, с галицкими словами и формами, то он ее не разберет или еще скажет, что уж московскую книжку ему легче понять, чем такую украинскую. Что же тогда нам делать?»

Выход украинский деятель видел в том, что, создавая украинский литературный язык, не следует торопиться очищать его от «русизмов», это можно будет сделать потом. Пока же нужно постепенно «приучить народ к своему родному слову».

Фактически солидаризировалась с Нечуй-Левицким (хотя и не называла его фамилии) украинская писательница Олэна Пчилка (кстати, ярая русофобка). Касаясь наличия в украиноязычной прессе большого числа неологизмов, она подчеркивала, что само по себе создание тружениками пера новых слов – явление естественное: «Писатели имеют право творить слова по необходимости, преобразовывать язык по требованию своей мысли, своего замысла; но все-таки тут должна быть определенная мера».

«При создании неологизмов, – продолжала Пчилка далее, – наш писатель не должен далеко отходить от народной основы, от корней и обычных форм своего народного языка, – для окончания разных слов, для складывания их вместе и т. п. Тут не следовало бы пренебрегать законами языка народного». Между тем, замечала она, эти законы как раз и нарушаются: «Наш газетный язык полон неологизмов, но не в том еще дело, что это новые слова, а в том, что они плохие, плохо созданные. Язык получается неряшливым, сухим, полным чужих, или неудачных, даже непонятных слов».

Таким образом, несостоятельность украинского литературного языка признавалась самими деятелями украинского движения. Они уповали только на то, что придет время, когда этот язык можно будет навязать народу силой, с помощью государственной власти. В те годы (1907–1914), когда велась полемика, такие надежды казались несбыточными фантазиями. Мало кто предполагал, что ожидает страну через несколько лет.

Неизвестная реформа

Исторические события так же, как люди и книги, имеют свою судьбу. В зависимости от обстоятельств они возводятся в ранг великих, именуются позорными или предаются забвению. Земельной реформе, проводившейся в начале прошлого столетия в Российской империи, в этом отношении не повезло. Насильно прерванная в самом разгаре, официально прекращенная распоряжением Временного правительства, она была объявлена «грабительской», «закончившейся провалом» попыткой решить аграрный вопрос «крепостническими методами».

Помнившее старую жизнь поколение крестьян-собственников, пропущенное сквозь жернова революции, Гражданской войны, сплошной коллективизации и «голодоморов», ушло в небытие. Новое крестьянство было уже колхозным, не знавшим и не желавшим ничего знать о столыпинских принципах хозяйствования. Тем более не знало о них городское население. А советская пропагандистская машина, стараясь, чтобы социалистические будни в сравнении с прошлым показались народу раем земным, на все лады расписывала «тяжелую жизнь трудящихся в царской России». Реальные результаты реформы замалчивались, факты заменялись цитатами из классиков марксизма-ленинизма, черное называлось белым и наоборот.

Все это привело к тому, что в сознании выросших при советской власти людей аграрная политика начала ХХ века закрепилась как проводившаяся в интересах кучки кулаков и помещиков, ведущая к разорению большинства крестьянских хозяйств. Об этом, между прочим, стоит помнить нынешним реформаторам. Убеждая сегодня население в необходимости преобразований на селе, нет-нет да и сошлются они на авторитет Столыпина, забывая, что и о самом Петре Аркадьевиче, и о названной его именем реформе огромное большинство убеждаемых знает лишь то, что прочитали когда-то в советских учебниках. А этого мало для того, чтобы проникнуться реформаторскими настроениями.

Впрочем, и сами новоявленные поклонники преобразователя вряд ли смогут блеснуть здесь эрудицией. Так что же в действительности представляла собой столыпинская аграрная реформа?

Кризис назрел

После отмены в 1861 году крепостного права крестьяне Российской империи освободилось от многих пут, сдерживавших развитие их хозяйств. Это сказалось на уровне жизни на селе. «Еще так недавно крестьяне строили для себя маленькие, низенькие, крытые соломой лачуги. Теперь можно увидеть домики на каменном фундаменте, крытые железом, довольно высокие, светлые, о нескольких комнатах, – писал, например, один из волостных старшин Васильковского уезда Киевской губернии мировому посреднику. – Такое же улучшение замечается и в способах ведения хозяйства. Железные плуги и соломорезки встречаются везде. Более зажиточные хозяйства обзавелись даже машинными молотилками».

Но не все было так безоблачно. Вторая половина ХIХ века характеризовалась высокой рождаемостью в крестьянских семьях и, соответственно, быстрым ростом численности населения страны. За 40 лет со времени реформы 1861 года оно увеличилось почти вдвое. Это явление, по мнению ученых свидетельствующее о хороших экономических перспективах, имело и другую сторону.

При освобождении от крепостной зависимости крестьяне получали в основном достаточные для хозяйствования земельные наделы. Но время шло, рождались и вырастали дети, взрослые сыновья женились и выделялись в собственные дворы. Им тоже требовалась земля. Приходилось дробить надел на несколько частей. А у новых хозяев уже росли свои дети…

Через несколько десятилетий вместо одного, вполне обеспеченного землей крестьянского двора образовывалось много мелких хозяйств, задыхающихся от земельной тесноты. Сельские труженики пытались найти выход в покупке или аренде новых участков, но денег на это хватало далеко не у всех. К тому же на крестьянах висела обязанность выкупных платежей (рассроченного на многие годы долга государству за полученную при освобождении землю), до уплаты которых они не могли свободно распоряжаться наделами (продавать, закладывать в банке и т. д.).

В результате на смену росту благосостояния вскоре пришел обратный процесс – обеднение. Правда, бедных пока было не очень много. Большинство крестьян-домохозяев вполне могли считаться середняками, но дальновидные администраторы сознавали: еще два-три десятилетия – и бедность станет чуть ли не повсеместной.

Власти пытались воспрепятствовать этому. Законодательно были ограничены семейные разделы, но оттого, что на одном дворе ютилось фактически несколько семей, жить лучше не становилось. Постепенно снижались и отменялись налоги, уменьшались размеры выкупных платежей, прощались недоимки, но денег у крестьян все равно не хватало. Для содействия домохозяевам в покупке земли был основан Крестьянский банк, но и его средств оказалось недостаточно, чтобы справиться с малоземельем. Необходимость принятия кардинальных решений становилась очевидной.

Что делать?

Ответы на этот вопрос давались разные. Представители левой части политического спектра российского общества предлагали безвозмездно конфисковать помещичьи земли и разделить их между крестьянами. В том же духе мыслили и либералы, предлагая только, в отличие от левых, частично компенсировать помещикам потерю владений. Но при всей заманчивости для малообразованных крестьян предложения эти фактически были дорогой в пропасть. Во-первых, помещичьих владений было слишком мало, чтобы удовлетворить всех нуждающихся. При их разделе на каждый крестьянский двор пришлась бы небольшая прибавка, которая быстро бы свелась к нулю из-за продолжающейся высокой рождаемости. Во-вторых, среди частновладельческих экономий было много культурных хозяйств, работа в которых давала крестьянам дополнительный заработок, а в годы неурожая спасала от голода. В-третьих (и это, наверное, главное), дармовая раздача земель подрывала их ценность в крестьянском сознании, и полученное даром многими было бы просто пропито (как это и случилось потом во время коллективизации при раздаче беднякам имущества «кулаков»). Все это делало непригодными предложения, рекомендуемые левыми.

Правительство пошло по другому пути. На рубеже ХIХ и ХХ веков было проведено несколько серьезных обследований сельского хозяйства России, в ходе которых выяснилось, что малоземелье – лишь кажущаяся причина обеднения сельского населения. Суть дела заключалась в другом. В то время как в Российской империи доля крестьянских хозяйств с размером участка до 5 десятин (принятая тогда в России в качестве меры площади десятина несколько превышала сегодняшний гектар) составляла менее 29 % общего числа дворов, в благополучной Бельгии еще более мелкими участками (до 4,5 десятины – в пересчете на русскую систему мер) владели 90 % сельских хозяев, в Германии – 77 %, во Франции – 71 %. Но по сбору важнейших хлебов с десятины бельгийские крестьяне втрое, немецкие и французские вдвое превосходили российских землепашцев, притом что качество почвы во многих регионах Российской империи было никак не хуже, чем в Западной Европе.

Разгадка заключалась в отсталом аграрном строе России. Со времен крепостного права крестьянские наделы были разбиты на множество мелких кусков, часто малоудобной для сельскохозяйственной обработки формы. Участки, принадлежавшие одному хозяйству, перемешивались с участками других хозяйств или с землей помещика. Во многих местностях сохранялось землепользование на общинном праве, когда земля периодически перераспределялась между дворами соответственно числу едоков.

Крестьянин не мог чувствовать себя полноправным хозяином: посеешь раньше или не успеешь убрать вовремя хлеб на своих земельных клочках – и его затопчет соседский скот. Нельзя посеять не то, что другие. Нет смысла удобрять свою землю, если при очередном переделе часть ее могут передать менее трудолюбивому, но более многодетному соседу. Да и работа на нескольких мелких участках требовала больше сил, чем на одном большом. Правда, и в таких условиях некоторые крестьяне усердным трудом добивались хороших урожаев, копили средства, покупали землю, уже свою, не общинную, и одним целым участком, отчего еще сильнее богатели. Но большинство земледельцев предпочитали не напрягаться, ограничиваясь урожаем, необходимым для пропитания, и не думая ни о завтрашнем дне, ни о развитии хозяйства.

Страшным бичом деревни было пьянство. «Крестьянин пропивает в год такой процент своего заработка, что сумма эта была бы вполне достаточной для огромного поднятия его благосостояния», – отмечалось в одном из обследований сельского хозяйства Уманского уезда Киевской губернии. Волостной старшина из Каневского уезда той же губернии подсчитал, что в его уезде только на Рождество, Пасху, Троицу и храмовый праздник крестьянин среднего достатка ежегодно тратит на водку 15 рублей 20 копеек, «каковые деньги заработать при существующих ценах за труд чернорабочего человека: в жнивья самой страдной поры – 1 месяц, весной и осенью – 2 месяца, а зимой и за целую зиму – не заработать». А ведь были еще и другие праздники (их в дореволюционном календаре насчитывалось ни много ни мало – около 40), и, «кроме того, крестьяне и при других случаях, как сделках, сборищах и т. п., а в особенности в базарные дни, выпивали немало водки».

Выход из создавшегося положения был один: привить крестьянину чувство собственника, землеустроить его хозяйство, сведя разрозненные куски земли в один участок, закрепить за ним этот участок в полноправное владение. В этом направлении и решено было действовать.

Практическое руководство преобразованиями было возложено на председателя Совета министров Петра Аркадьевича Столыпина (поэтому реформу и называют столыпинской), но главным инициатором их стал сам Николай II. Попытки облить грязью этого императора продолжаются до сих пор. Каждый человек (тем более государственный деятель) допускает ошибки. Можно, вероятно, их найти и у Николая II, но это не должно заслонять ту огромную заботу, которую проявлял царь о своем народе. «Прочное землеустройство крестьян внутри России и такое же устройство переселенцев в Сибири – вот два краеугольных вопроса, над которыми правительство должно неустанно работать, – писал государь Столыпину. – Не следует, разумеется, забывать и о других нуждах – о школах, путях сообщения и пр., но те два должны проводиться в первую голову».

На протяжении короткого срока целым рядом императорских манифестов и указов была создана законодательная база реформы. Крестьянские наделы освобождались от выкупных платежей, а сами крестьяне – от опеки общин. Любой домохозяин мог укрепить землю в личную собственность, а затем требовать от крестьянского общества выделения себе вместо разрозненных клочков равноценного участка в одном месте. Если такой обмен был неудобен для других крестьянских дворов, по взаимной договоренности вместо предоставления участка общество могло выплатить его стоимость деньгами. Переходить к хозяйствованию на одном целом участке могли не только отдельные дворы. Землеустройство можно было проводить сразу во всем сельском обществе, для чего требовалось согласие не менее чем двух третей дворов. Выдел земли к одному месту с переносом туда жилых построек (хутор) или без такого переноса (отруб) осуществляли специально созданные землеустроительные комиссии.

Процесс пошел

Новые законодательные акты были в основном с одобрением встречены крестьянством. За первые пять лет преобразований (1907–1911) от 2,6 млн хозяйств Европейской России поступили прошения о землеустройстве. В следующие три года аналогичные просьбы подали еще 3,2 млн домохозяев.

Особенно большой успех реформа имела на Украине. Сама суть перемен соответствовала натуре украинского крестьянина. В документах землеустроительных комиссий отмечалось, что «малоросс склонен к обособлению и самостоятельному устройству своего хозяйства» (сегодня это назвали бы менталитетом).

Уже в первые месяцы после начала реформы на Украине о желании землеустроиться заявили десятки тысяч сельских хозяев. Понятная при всяком новом деле крестьянская осторожность, стремление подождать, посмотреть, что из этого выйдет, постепенно преодолевались, не в последнюю очередь благодаря наличию здесь значительного числа хуторских хозяйств немецких и чешских колонистов, а также многих крестьянских хуторов, возникших еще до реформы.

Успеху преобразований в немалой степени способствовала их продуманность. Согласно «Временным правилам землеустроительной техники», перед производством работ землеустроитель был обязан во всех подробностях изучить местность. Создаваемые единоличные владения должны были быть обеспечены в достаточном количестве водой. Хозяйства связывались между собой и с дорогами общего пользования самыми удобными путями. Землеустроитель обязывался сочетать пожелания и интересы владельцев с условиями местности, стремясь к наибольшей самодостаточности каждого создаваемого владения. В то же время выделы земель к одному месту не должны были затруднять землепользование тех крестьян, которые не принимали в них участия.

Параллельно с землеустройством набирал ход и процесс расширения крестьянского землевладения. Как бы ни был хорош единоличный способ ведения хозяйства, но хутор нельзя было создать на одной-двух десятинах. Поэтому нуждающимся крестьянам на льготных условиях (снижение цены, выплата первоначально всего около 5 % стоимости участка с рассрочкой остальных платежей на многие десятилетия, беспроцентные ссуды на покупку и т. д.) продавались земли из фонда Крестьянского банка. (Стоит заметить, что специальным указом Николая II в этот фонд в начале реформы были переданы все земли, принадлежавшие царской семье.) Кроме того, где это было необходимо, крестьянам выдавались беспроцентные ссуды и даже безвозмездная денежная помощь для непосредственной покупки земель у помещиков.

Землеустраивавшиеся хозяйства брались под особое попечение государства. «Если мы желаем успеха реформе, то рядом и вслед за землемером и землеустроителем должен идти агроном», – подчеркивалось в документах землеустроительных комиссий. Крестьянам бесплатно выдавались семена, сдавались напрокат на льготных условиях или продавались в рассрочку сельскохозяйственные орудия и машины, оказывалась финансовая поддержка. Для сельских хозяев открывались агрономические курсы, устраивались показательные поля, распространялась сельскохозяйственная литература.

Столыпинские преобразования способствовали подъему благосостояния крестьянского сословия. Расширялись владения крестьян, устранялись недостатки в их землепользовании, а главное – полностью оправдались надежды на пробуждение у человека с плугом чувства хозяина. «Не могу не отметить ту заботу о своем участке, которая начала проявляться у филипповцев, – писал, к примеру, киевскому генерал-губернатору землеустроитель о крестьянах села Филипповичи Киевского уезда. – Приемное постановление еще не составлено. Но уже есть немало крестьян, которые получили, например, участки сенокоса с лозой и немедленно после нарезки им такого начали раскорчевку этой самой лозы, которая никогда до этого не выкорчевывалась, а крестьяне пользовались сенокосами, как придется. Как только нарезана была пашня, так на отрубы стали возить навоз, и где только не мешала засуха, то и участки вспаханы».

«Хозяйственная самостоятельность крестьян, поселившихся на хуторах, весьма заметно проявляется в стремлении завести в своих хозяйствах огородную культуру, устроить колодцы и оградить свои участки со стороны дороги плетнем или посадкой деревьев», – сообщали землеустроители из Подольской губернии.

Наглядная иллюстрация пользы для крестьян хуторского хозяйствования содержится в мемуарах Павла Скоропадского. Летом 1917 года будущий гетман Украины, а тогда русский генерал ехал с фронта в Киев. Он остановился переночевать на небольшом хуторке под Новоград-Волынским, где разговорился с хозяевами. «Это были хуторяне столыпинской реформы, – вспоминал гетман. – Рано поутру я обошел с ними весь их хутор и пришел в восторг от виденного. Такого порядка и довольства я еще не встречал, хотя объездил и живал подолгу среди крестьян. Хуторяне приписывали свое благоденствие выделению их на отруба. Хозяин все время к своим пояснениям прибавлял: «Да, теперь стоит работать, ничего не пропадет, никому не приходится давать объяснений».

Однако не всем крестьянам реформа несла благосостояние. Предоставленной свободой распоряжения землей воспользовались не только трудолюбивые хозяева, но и пьяницы, пропивавшие свои наделы. Такие крестьяне пополняли ряды сельскохозяйственного пролетариата.

Острое недовольство реформой высказывали левые партии. Их вожди сразу уяснили, чем грозит им новая аграрная политика. «Судьбы буржуазной революции в России, – не только настоящей революции, но и возможных в дальнейшем демократических революций, – зависят больше всего от успеха или неуспеха этой политики», – бил тревогу Владимир Ленин. Он призывал «бросать в массы лозунг крестьянского восстания вместе с пролетариатом как единственно возможного средства помешать столыпинскому методу «обновления» России». Примерно то же проповедовали эсеры.

Сотни революционных агитаторов были направлены в деревню, где разъясняли алкоголикам, что те «стали жертвами царизма и кулаков», подбивали крестьян к бунтам, уверяли их, что в землеустройстве совсем нет надобности, так как вот-вот начнется бесплатная раздача помещичьих земель, а тем, кто перейдет на хутора и отрубы, ничего не достанется.

Бок о бок с российскими левыми на ниве противодействия реформе трудились деятели украинского движения. «Новое аграрное законодательство приведет к росту и укреплению средних групп крестьянства. Безусловно, что все элементы крестьянства быстро узнают все выгоды этих законов, безусловно, на них противникам освободительного движения отчасти можно будет опереться», – предупреждал соратников один из лидеров украинских социал-демократов Николай Порш и давал указание: «Украинские партии должны создать в народных массах тот политический вывод, что если народ хочет получить землю в свою собственность, он должен требовать автономии Украины».

«Мы прежде всего украинцы, а потом уже и кооператоры, и земледельцы, и ремесленники», – писала украинская газета «Рыля» и призывала препятствовать распространению среди крестьян сельскохозяйственной литературы на русском языке. Как видим, тип «национально сознательного» деятеля, на которого русскоязычная печатная продукция действует (независимо от содержания) как красная тряпка на быка, не есть изобретение нашего времени.

Более тонко действовали противники реформ из числа либералов. Эти использовали свое влияние в земских учреждениях, призванных оказывать агрономическую помощь, для организации саботажа такой помощи землеустроенным хозяйствам. Другим методом борьбы против преобразований была организация пропагандистской кампании в печати. При этом антиреформаторы не брезговали откровенными выдумками и клеветой.

Однако все попытки помешать переменам имели лишь временный успех. Количество прошений о землеустройстве возрастало с каждым годом. За девять лет реформы они поступили в землеустроительные органы Украины от 1,5 млн хозяйств, что составляло более трети всего количества крестьянских дворов. До повсеместного перелома в сознании крестьян и полного охвата их реформаторскими настроениями здесь оставалось несколько лет. Во всей Европейской России для этого, вероятно, потребовался бы немного больший срок, но и тут решающий успех преобразований прогнозировался в обозримом будущем. Страна стояла на пороге невиданного еще благосостояния. Французский экономист Эдмон Тьери, обследовавший в 1913 году по заданию своего правительства российское народное хозяйство, отмечал: «Если дела европейских наций будут с 1912 по 1950 г. идти так же, как они шли с 1900 по 1912 г., Россия к середине текущего века будет господствовать над Европой как в политическом, так и в экономическом и финансовом отношении».

Возможно, именно желание избежать такой перспективы и стало одной из причин развязывания Первой мировой войны, а затем и революции в России.

Что имеем – не храним…

Как жилось малорусам в Российской империи?

У талантливого русского писателя (украинца по происхождению) Аркадия Аверченко есть замечательный рассказ «Черты из жизни рабочего Пантелея Грымзина». Автор описывает жизнь ничем не примечательного человека, обычного мастерового. Жизнь до революции и после нее. До революции Пантелей Грымзин зарабатывал на заводе два с половиной рубля в день. Однажды, разглядывая полученные за работу два серебряных рубля и полтину медью, он горько задумался: «Ну, что я с этой дрянью сделаю? И жрать хочется, и выпить охота, и подметки к сапогам нужно подбросить».

За пару подметок сапожник взял с Пантелея полтора рубля. На оставшийся рубль Грымзин купил полфунта ветчины (фунт равнялся примерно 409 граммам), коробочку шпрот, французскую булку, полбутылки водки, бутылку пива и десяток папирос. Еще и сдачу получил – четыре копейки. И, усевшись за сей скромный ужин, проклинал Пантелей свою «распрокаторжную жизнь», «гнусного хозяина-кровопийцу» и несправедливость. «За что же, за что? – шептали его дрожащие губы. – Почему богачи и эксплуататоры пьют шампанское, ликеры, едят рябчиков и ананасы, а я, кроме простой очищенной, да консервов, да ветчины, света Божьего не вижу… О если бы только мы, рабочий класс, завоевали себе свободу!.. То-то бы мы пожили по-человечески!»

«Свободу» рабочий класс завоевал в ходе «Великой Октябрьской.». И весной 1920 года рабочий Пантелей Грымзин зарабатывал уже 2700 рублей в день. Рассматривая как-то на ладони разноцветные бумажки – свой дневной заработок, он задумался: «Что же я с ними сделаю?» Новые подметки к сапогам обошлись ему в две тысячи триста рублей. На остальные четыреста Пантелей купил фунт полубелого хлеба и бутылку ситро. Больше ни на что денег не хватило. Ужиная, он снова давился от обиды. «Почему же, – шептали его дрожащие губы, – почему богачам все, а нам ничего. Почему богач ест нежную розовую ветчину, объедается шпротами и белыми булками, заливает себе горло настоящей водкой, пенистым пивом, курит папиросы, а я, как пес какой, должен жевать черствый хлеб и тянуть тошнотворное пойло на сахарине!»

Рассказ был написан Аверченко в 1921 году, в эмиграции, и издан за границей. В СССР его не переиздавали (впервые на родине писателя это произведение напечатали только в 1989 году). Оно и понятно. Тезис о «тяжелой жизни трудящихся в дореволюционное время» был неотъемлемой частью советской пропаганды. Чтобы утвердить этот тезис в народном сознании, в 1920-х годах практиковали устройство специальных вечеров в заводских клубах. Старые рабочие выступали перед молодежью и рассказывали, как «раньше было плохо, а сейчас – хорошо». Потом отчеты о таких «вечерах воспоминаний» публиковались в прессе, на них ссылались в книгах по истории и т. д. Правда, не обходилось без накладок. Они неизбежно случались, когда «мемуаристы» сбивались на подробности и принимались освещать дореволюционную жизнь в деталях. Один вспоминал, как когда-то рабочие каждое воскресенье ходили развлекаться в «рестораны 2-й категории», а «буржуи проклятые» сидели в первоклассных ресторациях. Такая вот была несправедливость. Другой жаловался, что он и прочие работяги имели «всего» по 3–4 выходных костюма, а «мастера-кровопийцы» по 5–6 костюмов, инженеры – и того больше. Третий рассказывал, как купил себе велосипед (это свидетельствовало об определенном уровне обеспеченности – велосипед в то время являлся новшеством). А еще вспоминали о бесплатных больницах для рабочих, школах для их детей, библиотеках, дешевых продуктах в функционировавших при заводах и фабриках лавках. О праве на приобретение в кредит промышленных товаров. О строительстве хозяевами предприятий домов для своих работников. Об оплачиваемых отпусках беременным женщинам. О законодательном ограничении рабочего дня. О пенсиях, выплачиваемых пострадавшим от несчастных случаев на производстве. Все это, оказывается, наличествовало в России и при царе, а вовсе не было завоеванием советской власти.

Позднее партийные пропагандисты спохватились. Где-то с начала 1930-х годов рабочие «мемуары» при публикации стали подвергаться строжайшей цензуре. Оттуда устранялись все «крамольные» подробности. Впрочем, ляпсусы все равно случались. Как-то, уже в 1970-х годах в радиопередаче о некоей «прогрессивно настроенной» учительнице, жившей в царское время, прозвучала фраза: «Она была настолько бедна, что вынуждена была одно пальто носить два сезона». Многие ли, даже в относительно благополучные в материальном отношении «застойные» годы, могли позволить себе такое?

Надо, однако, сказать, что верили тогдашней пропаганде далеко не все. Что, кстати, нашло отражение в народном творчестве. Когда Хрущев пообещал к 1980 году построить в Советском Союзе коммунизм, в обществе появилось множество анекдотов на эту тему. Довольно популярным среди них был анекдот о сельской бабке, пришедшей в райком партии узнать: «Что такое коммунизм?» Бабушке популярно объяснили, что это строй, при котором наступит изобилие в стране, все будут жить в достатке, будут довольны и т. п. «Ясно, – удовлетворенно закивала старушка, – буде так, як при Микола!’».

Шутки шутками, но какой же в действительности была жизнь до революции? Воспоминания всегда субъективны. Художественные произведения, наверное, тоже. Анекдоты – не аргумент. Узнать истину помогают сухие цифры статистики. В частности, материалы, опубликованные в «Статистическом бюллетене по городу Киеву». Указанный бюллетень был издан Киевским губернским статистическим бюро в 1920 году (то есть уже при большевиках, не подвергавших, однако, в то время статистические издания жесткой цензуре). Согласно приведенным там данным, средние цены на «главнейшие продукты первой необходимости» на киевских рынках в 1913 году были следующими (для удобства читателей пуды, фунты и ведра переведены в более привычные для нас килограммы, граммы и литры):

Мука пшеничная 1-го (высшего) сорта 13 копеек за килограмм.

Мука пшеничная 6-го (низшего) сорта 6 копеек за килограмм.

Мука ржаная 6 копеек за килограмм.

Хлеб пшеничный (развесной) 12 копеек за килограмм.

Хлеб пшеничный (французская булка) 7 копеек за 400 граммов.

Хлеб ржаной 10 копеек за килограмм.

Картофель 2 копейки за килограмм.

Свекла 2 копейки за килограмм.

Крупа гречневая 16 копеек за килограмм.

Крупа перловая 13 копеек за килограмм.

Крупа пшеная 9 копеек за килограмм.

Рис 20 копеек за килограмм.

Горох 10 копеек за килограмм.

Масло подсолнечное 33 копейки за килограмм.

Соль поваренная 3 копейки за килограмм.

Сахар (песок) 25 копеек за килограмм.

Сахар (рафинад) 30 копеек за килограмм.

Говядина (1-й сорт) 43 копейки за килограмм.

Говядина (3-й сорт) 31 копейка за килограмм.

Телятина (передняя часть) 32 копейки за килограмм.

Телятина (задняя часть) 38 копеек за килограмм.

Свинина 38 копеек за килограмм.

Баранина 36 копеек за килограмм.

Солонина 37 копеек за килограмм.

Рыба (щука) 63 копейки за килограмм.

Рыба (карась) 69 копеек за килограмм.

Молоко 12 копеек за литр.

Масло сливочное 1 рубль 31 копейка за килограмм.

Творог 20 копеек за килограмм.

Яйца 31 копейка за десяток.

Как видим, цены вполне умеренные. Разве что сливочное масло немного дороговато. По-видимому, с тех пор повелось говорить о людях с большой зарплатой, что они зарабатывают не только на хлеб, но и на масло к хлебу.

Для полноты картины можно привести цифры из газеты «Киевлянин» за 1 (14) июля 1905 года. В газетной заметке сообщались сведения о ценах на ягоды на рынках Киева (снова-таки фунты переводим в килограммы):

Клубника 5–7 копеек за килограмм.

Земляника 15–17 копеек за килограмм и дешевле.

Смородина 7—15 копеек за килограмм.

Вишни 10–12 копеек за килограмм.

Абрикосы 15–20 копеек за сотню.

Перевести сотни в килограммы довольно затруднительно. В газете, однако, сообщается, что все ягоды спелые и крупные. О вишнях же специально отмечено, что они «еще недавно появились, а потому, несомненно, будут продаваться весьма дешево, так как урожай вишен везде в окрестностях Киева очень обильный».

Что касается заработной платы, то из лиц рабочих специальностей самыми высокооплачиваемыми в Киеве в 1913 году были медники – рабочие, занятые на производстве изделий из меди. Их средний заработок составлял 2 рубля 22 копейки в день. Дневной заработок кровельщика составлял в среднем 2 рубля 8 копеек, столяра – 1 рубль 92 копейки, слесаря и кузнеца по 1 рублю 90 копеек. Маляр зарабатывал в день 1 рубль 78 копеек, токарь – 1 рубль 54 копейки, каменщик – 1 рубль 38 копеек. Хуже всего оплачивался труд чернорабочих – рубль в день. Таким образом, зарплаты обычного слесаря за день хватало для покупки пяти килограммов свинины. Кажется, совсем неплохо.

К вышесказанному стоит добавить, что, по подсчетам экономистов, реальная (с учетом цен на предметы первой необходимости) заработная плата рабочих в царской России была самой высокой в Европе. По этому показателю Российская империя уступала только Соединенным Штатам.

И еще одно. В предисловии к названному бюллетеню заведующий губернским статистическим бюро отмечал, что многое, фигурирующее в опубликованных материалах как «продукты первой необходимости», теперь (то есть в 1920 году) вышло из употребления или сделалось предметом роскоши. Ну и кому была нужна «пролетарская революция»?

Галицкий погром

«Прошлое не является полем, по которому ходят только историки и археологи, чтобы собрать остатки старины и спрятать их в музей. Нет, оно простирает свою руку над нами», – писал еще сто лет назад видный литературный критик Мыкола Евшан (Николай Федюшка). И тут с ним трудно не согласиться. Только вот замечаем мы эту нависшую над нами руку не всегда. Потому что само прошлое знаем недостаточно. А без этого знания невозможно дать ответ на многие актуальные ныне вопросы. Например, на такой: «Почему идеология «украинского буржуазного национализма» (употребим здесь термин советской эпохи) наиболее распространена в Галиции?»

Казалось бы, на галичан не распространялись ни решения Переяславской рады, ни пресловутые Валуевский циркуляр и Эмсский указ (о которых нагромождены буквально горы лжи). Не затронул Галицию и голод 1933 года. Но именно выходцы из этого региона громче всех жалуются на «почти 350-летнее московское иго», «насильственную русификацию», «сталинский голодомор». И наоборот, жители областей, дольше всего пребывавших «под игом» (и, значит, больше других «настрадавшиеся»), настроены в основном пророссийски. В чем же причина столь загадочного явления? Разгадку следует искать в прошлом.

Русь подъяремная

Трудно даже представить, но еще в конце ХIХ – начале ХХ века коренное население Галиции, находившейся тогда в составе Австро-Венгрии, в национальном отношении не отделялось от великороссов. Галичане считали себя частью единой русской нации, проживавшей на пространстве «от Карпат до Камчатки». (Подобно тому как, несмотря на этнографические различия, считали себя единой нацией немцы Верхней и Нижней Германии, французы Северной и Южной Франции, поляки Великой и Малой Польши и т. д.) «Как славянин не могу в Москве не видеть русских людей, – отмечал крупнейший на то время галицкий писатель Иоанн Наумович (сознательно замалчиваемый сегодня). – Хотя я мало-русин, а там живут великорусы; хотя у меня выговор малорусский, а у них великорусский, но и я русский, и они русские». Свою землю народ в Галиции называл Русью подъяремной (то есть находящейся под ярмом) и втайне надеялся, что придет время, когда войско русского царя освободит этот край и воссоединит его с Русью державной – Российской империей. Соответственно и русский язык воспринимался тут как родной. На нем творили местные литераторы, выходили газеты и журналы, издавались книги.

Разумеется, такое положение не нравилось австрийскому правительству. Оно отчаянно пыталось подавить галицкое «москвофильство» (так неприятели называли русское движение). Но все было тщетно. Власти запрещали изучение в школах русского языка – ученики стали учить его самостоятельно. Австрийские чиновники под надуманными предлогами закрывали галицко-русские организации. Но вместо закрытых обществ население основывало другие. Активистов русского движения объявляли «российскими шпионами» и арестовывали. Однако репрессии только усиливали антиавстрийские и пророссийские настроения.

Большую надежду возлагали в Вене на так называемое украинофильство, которое пытались противопоставить «москвофильству». Украинофилы отрицали национальное единство украинцев (малороссов) с великороссами и, главное, пропагандировали ненависть к России, что вполне устраивало австрийских политиков. Для распространения украинофильской идеологии («украинской национальной идеи») правительство стремилось назначать ее приверженцев учителями в галицкие школы, священниками в тамошние приходы. При выборах в австрийский парламент и местный сейм кандидаты от украинофильских партий пользовались поддержкой властей – вплоть до откровенной подтасовки результатов (сейчас это назвали бы использованием админресурса). Крестьянские кооперативы, руководимые украинофилами, получали субсидии от государства. Выделялись из госбюджета средства и на деятельность политических организаций украинофилов. И конечно же не оставалась в стороне полиция. «Блюстители порядка» подстрекали украинофилов к налетам на «москвофильские» села, разгромам помещений, где располагались «москвофильские» общества, избиениям наиболее активных «москвофилов». Такие преступления, как правило, оставались «нераскрытыми», хотя следователям прекрасно были известны личности преступников.

Нельзя сказать, чтобы методы, с помощью которых насаждалось в крае украинофильство, совсем не давали результатов. Численность украинофильских организаций росла. Однако это был чисто внешний успех. В украинофилы записывались либо люди недалекие, обманутые правительственной пропагандой, либо те, кто руководствовался карьеристскими соображениями и материальной выгодой. Большинство же галичан продолжало придерживаться русских убеждений, хотя, опасаясь репрессий, открыто заявлять о своих взглядах решались далеко не все. Так продолжалось до 1914 года.

Геноцид

С началом Первой мировой войны Россия и Австро-Венгрия оказались во враждебных лагерях. В выборе средств борьбы уже не стеснялись. Австрийцы поспешили закрыть внутри страны все русскоязычные газеты, запретили русские общества (даже детские приюты). Были произведены массовые аресты «москвофилов».

Подсуетились и украинофилы. Они выступили с заявлением, что видят светлое будущее украинского народа только под управлением австрийского цесаря, и призвали галичан на борьбу с Россией. Но… Тут-то и выяснилось, что свое светлое будущее народ видит не там, где его усматривает кучка продажных политиканов.

Как только начались боевые действия, из Вены в Галицию был направлен представитель австрийского МИДа при Верховном командовании барон Гизль. Он встретился во Львове с лидерами украинофильских организаций, выслушал их верноподданнические заверения, однако этим не ограничился. Барон постарался внимательно изучить сложившуюся ситуацию. Изучив же – пришел в ужас. Те, на кого делало ставку австрийское правительство, оказались политическими банкротами, не способными хоть сколько-нибудь влиять на положение. «Украинофильское движение среди населения не имеет почвы – есть только вожди без партий», – сообщал Гизль в столицу. «Украинизм не имеет среди народа опоры. Это исключительно теоретическая конструкция политиков», – писал он в следующем донесении. А вскоре вынужден был констатировать, что местное население массово переходит на сторону русских войск, «в результате чего наша армия брошена на произвол судьбы».

В свою очередь, било тревогу австро-венгерское военное командование: «Наступающие на восточной границе в районе Белзец – Сокаль – Подволочиск – Гусятин русские войска произвели на русофильское население Восточной Галиции, которое имело уже давно приятельские отношения с Россией, огромное впечатление, – говорилось в приказе от 15 августа 1914 года. – Государственная измена и шпионаж увеличиваются самым опасным и прямо угрожающим образом».

«Не думал я, что наша армия окажется во вражеском крае», – заявил командующий расположенным в Галиции 2-м австрийским корпусом генерал Колошрари галицкому наместнику Коритовскому и высказал мнение, что прежде, чем начинать войну с Россией, следовало перевешать все галицко-русское население. А комендант Перемышльской крепости генерал Кусманек предупреждал начальство, что «если в Перемышле останется хотя бы один русин, то я не ручаюсь за крепость».

«Были арестованы все русофильские элементы, известные еще в мирное время. Это должно было оградить нас также и от шпионажа, – вспоминал начальник разведывательного бюро австрийского Генерального штаба Макс Ронге. – Но эта зараза была распространена гораздо шире, чем мы предполагали. Уже первые вторжения русских в Галицию раскрыли нам глаза на положение дела. Русофилы, вплоть до бургомистров городов, скомпрометировали себя изменой и грабежом. Мы очутились перед враждебностью, которая не снилась даже пессимистам».

Главнокомандующий австро-венгерской армией эрцгерцог Фридрих в докладной записке императору Францу-Иосифу указывал, что среди коренного населения Галиции существует «уверенность в том, что оно по расе, языку и религии принадлежит к России». В результате австро-венгерские войска оказались в «атмосфере предательства» и «в собственном краю должны нести потери от шпионажа и измены русофильского населения, а наш враг, который выступал как освободитель, мог, безусловно, рассчитывать на полную поддержку».

Действительно, местные жители всячески содействовали русской армии, информировали ее о перемещениях противника, при необходимости служили проводниками русских частей, где могли, повреждали австро-венгерские линии связи. Насильно мобилизованные в австровенгерскую армию галичане при первой возможности сдавались в плен. Все это способствовало разгрому австро-венгров и быстрому продвижению русских войск.

Население торжественно встречало освободителей. Во многих селах навстречу им выходили крестьянские депутации с хлебом-солью. При вступлении во Львов огромная толпа забрасывала солдат цветами. Значительное число жителей Галиции вступило добровольцами в русскую армию.

Ликование по случаю освобождения от шестисотлетнего иноземного ига было всеобщим. Радость и восторг царили повсюду, вплоть до галицкой диаспоры в Северной Америке. «Наш Львов – русский, наш Галич – русский! Господи, слава Тебе, из миллионов русских сердец шлет Тебе вся Русь свою щирую молитву, Боже великий, могучий Спаситель, объедини нас, як Ты один в трех лицах, так Русь наша в своих частях одна будет вовеки!» – писала газета американских галичан «Свгг».

Это был крах насаждавшегося Австрией украинофиль-ства.

Вена ответила террором. За симпатию к России были казнены десятки тысяч людей. Сотни тысяч галичан были брошены в концлагеря, сотни деревень сожжены, а их жители депортированы в глубь Австрии. (В дороге многие из них погибли от голода, холода и болезней.) Австрийские офицеры получили право самовольно творить расправу над населением. Никаких доказательств вины не требовалось. Убивали не только уличенных в помощи русской армии. Казнить могли за одно сказанное по-русски слово, за хранение русской книги, газеты, открытки, за наличие в доме иконы из России или портрета русского писателя. Солдатам выдавали специальные шнуры для виселиц.

Часто перед смертью приговоренных подвергали пыткам. Родителей убивали на глазах у детей, детей – на глазах у родителей. Молодых женщин предварительно насиловали. Не щадили ни старого, ни малого. Среди казненных были мальчики и девочки 5–7 лет и даже грудные младенцы. «Это была сплошная полоса неразборчивого в средствах, бессистемного террора, через которую прошло поголовно все русское население Прикарпатья», – вспоминал очевидец. Не было ни одного населенного пункта, которого бы не коснулся террор. И – самое отвратительное – убивали и арестовывали по наводке украинофилов, мстивших собственному народу за свое банкротство. Доносы были единственным, на что оказались способны эти деятели.

«Волосы встают дыбом, когда подумаешь о том, сколько мести вылил на своих ближних не один украинский фанатик, сколько своих земляков выдал на муки и смерть не один украинский политик вроде кровавого Костя Левицкого… Не день, не два упивался страшный упырь Галицкой земли братской кровью. На каждом шагу виден он, везде слышен его зловещий вой. Ужасен вид его», – писал после войны галицкий историк и литературовед Василий Ваврик, сам прошедший через ужасы австрийского концлагеря.

«В руки властей передали нас большей частью свои же украинофилы, которые тогда держали монополь австрийского патриотизма», – рассказывал другой уцелевший галичанин.

От полного истребления галицко-русское население спасло наступление царской армии, в короткое время освободившей большую часть подъяремной Руси. Галичане вздохнули свободно. Вновь были открыты русскоязычные газеты, возобновили деятельность русские организации. Местные общественные деятели составили Русский народный совет, представлявший интересы населения перед военными властями. Принимались меры для обеспечения жителей продовольствием, удовлетворения их культурных потребностей.

Русский журналист, побывавший «на второй день Рождества» на крестьянском собрании в одном из сел в окрестностях Львова, рассказывал: «Публика была довольно серая. Преобладали женщины. Пелись песни, говорились импровизированные речи. Пели все – и женщины, и мужчины, и взрослые, и дети. Сначала пели рождественские малорусские колядки, а потом вдруг запели некрасовскую «Назови мне такую обитель… где бы сеятель твой и хранитель, где бы русский мужик не стонал». Задушевные слова этой народной песни удивительно гармонировали с общим страдальческим тоном жизни этой несчастной страны, где столько убитых на поле брани, столько повешенных и расстрелянных венграми за одну принадлежность к русскому племени, столько арестовано и увезено австрийскими властями. Это торжественное исполнение некрасовской крестьянской песни крестьянским людом Галиции служит лучшим знамением тех возможностей, которые открываются для русской культуры в Галиции».

К сожалению, возможностям этим реализоваться было не суждено. Неудачи на фронте вынудили русскую армию оставить большую часть, казалось бы, уже навсегда освобожденных территорий. Вместе с отступающими войсками покинули родную землю и многие галичане. Бежали иногда целыми селами. На тех, кто убежать не успел, вновь обрушился кровавый террор…

Позднее, в 1917 году, когда раздираемая на части Россия уже не представляла угрозы для противников, австрийская репрессивная машина сбавила обороты. Сменивший на цесарском престоле умершего Франца-Иосифа либеральный Карл I приказал освободить оставшихся в живых галичан из концлагерей. Парламент даже предпринял расследование преступных действий австро-венгерской военщины (все-таки террор осуществлялся против граждан своей страны). Материалы этого расследования легли в основу ряда публикаций и исследований, вышедших за границей. На Украине же правда о чудовищном геноциде 1914–1917 годов замалчивается до сих пор. А ведь именно этот погром объясняет то, что произошло с Галицией в дальнейшем. Более 60 тысяч убитых. Более 100 тысяч умерших в концлагерях. Количество галичан, погибших во время принудительной депортации в глубь Австро-Венгрии, не поддается учету, но, во всяком случае, речь идет о не менее чем нескольких десятках тысяч человек. Сложно установить и число тех, кто при отступлении русской армии в 1915 году бежал в Россию. Историки называют цифры от 100 тысяч до полумиллиона. Все эти люди оказались разбросанными по бескрайним просторам страны, охваченной вскоре пожаром революции и Гражданской войны. Многие из них так и не смогли вернуться домой. Если учесть и тех, кто погиб на фронте, то становится ясно, какие невосполнимые потери понесла Галицкая Русь. Почти все лучшие представители светской интеллигенции и духовенства, крестьян и рабочих были физически уничтожены.

Из остальных можно было лепить что угодно. Чем и занялись вернувшиеся австрийцы. Первый после вторичного занятия Львова австрийский комендант города, генерал-майор Римль в секретном рапорте начальству одновременно с «беспощадным террором» против населения рекомендовал насаждать в крае украинофильство и сожалел, что «пока что украинская идея не совсем проникла в русское простонародье».

Русофобская эстафета

После краха Австро-Венгрии эстафету государственной пропаганды украинофильства в Галиции (правда, после некоторого перерыва) подхватили поляки. Как откровенно объяснял один из соратников Пилсудского Владимир Бончковский, Польша кровно заинтересована в насаждении «украинской национальной идеи». «Для чего и почему? Потому, чтобы на востоке не иметь дела с 90 млн великороссов плюс 40 млн малороссов, не разделенных между собой, единых национально».

А довершили начатое большевики. Хотя в СССР и провозглашалась борьба с «буржуазным национализмом», велась она своеобразно. На практике очень многое из идеологического арсенала украинофильства стало составной частью советской пропаганды (к примеру, мифы о «насильственной русификации», о царской России как «тюрьме народов» и др.). Советские историки проклинали «москвофильство», объявляли его «антинародным», «реакционным» и т. п. Подлинная история Галиции (да и не только Галиции) стала закрытой темой. Идею единства Руси заменили казенным «интернационализмом».

И теперь мы можем наблюдать результаты. Воинствующая русофобия воспринимается как признак патриотизма. Одиозные фигуры прошлого выдаются за национальных героев. Имена подлинных героев замалчиваются или оплевываются. И все это на фоне повальной исторической безграмотности. О холокосте, геноциде армян в Турции и даже о межплеменной резне в Руанде украинцы знают больше, чем о трагическом событии собственной истории.

Так, может быть, стоит вспомнить о погибших? Для начала хотя бы переиздать к траурной годовщине четыре выпуска «Талергофского альманаха» – сборников воспоминаний бывших узников крупнейшего австрийского концлагеря Талергоф. Эти сборники вышли во Львове в 1924–1932 годах и давно уже стали библиографической редкостью.

Никто не забыт, ничто не забыто! Это должно относиться не только к павшим на Великой Отечественной войне, но и к погибшим во время Первой мировой войны. Которую когда-то называли Второй Отечественной. Пора вернуть народу историческую память. И не надо бояться, что при этом пострадает репутация современных профессиональных «патриотов», уже успевших объявить себя последователями галицких украинофилов. Историческая память важнее. Потому что без знания прошлого нельзя правильно сориентироваться в настоящем и найти верный путь в будущее.

Столпы государственности

Чего только не услышишь иногда от современных украинских руководителей! Вот как-то президент Украины Петр Порошенко, выступая на расширенном заседании кабинета министров, назвал галичан «основой государственности». Произнес он это в ответ на верноподданнические заверения главы Львовской обладминистрации, что «там, где есть галичане, не будет ни сепаратизма, ни сепаратистов».

Уж не знаю, к чему нужны были подобные излияния «губернатора». Кажется, его в приверженности к тому, что при нынешнем режиме называют «сепаратизмом», никто не подозревает. Оставлю в стороне и вопрос о том, насколько этично объявлять население одного региона основой государственности, при наличии в стране множества других регионов? Не потому, что считаю сей вопрос маловажным, а из-за того, что ответ на него очевиден.

Обращу лучше внимание на аспект исторический. Ведь такое предпочтение галичанам оказывается не впервые. В свое время и Виктор Янукович называл их «генофондом нации». Явно благоволили к населению региона Виктор Ющенко, Леонид Кучма, Леонид Кравчук. Да и в определенных кругах украинского общества галичане выдаются чуть ли не за представителей «высшей расы». Они, дескать, и носители украинской культуры, и обе-регатели духовности («Львов – духовная столица Украины»). И историю украинскую знают лучше остальных. И язык у них чище. И родину любят сильнее. И к тому же, как теперь оказалось, основой государственности являются.

А еще у Галиции славное прошлое. Ведь регион долгое время был в составе высокоразвитого европейского государства (Австро-Венгрии), впитал в себя европейские традиции, приобщился к европейским ценностям, пропитался европейской культурой. Значит, галичан можно признать настоящими европейцами. В отличие от всяких там «русифицированных» харьковчан, одесситов и прочих, не говоря уже о жителях Донбасса.

Вышеприведенное мнение на Украине довольно распространено. Но соответствует ли оно действительности?

Начнем с того, что в Австро-Венгерском государстве Галиция была глухой провинцией, а ее коренные жители (галицкие русины) являлись забитыми и бесправными. К началу ХХ века почти 76 % их не умели ни читать, ни писать. Для сравнения – у чехов, тоже пребывавших в Австро-Венгрии на положении угнетенных, доля неграмотных составляла всего 4,3 %, у словенцев – 23,9 %, у поляков – 40,8 %. Русинам было хуже всех.

Даже Львов, культурный центр провинции, не мог похвастаться в данном отношении благополучием. «На позор всему свету столица Галиции – это город неграмотных», – сообщал в 1905 год галицкий украиноязычный журнал «Нива». И отмечал, что «неграмотные – это главным образом непостоянное население, в преобладающем большинстве русины, приходящие на службу во Львов».

Это, конечно, не означает, что среди тогдашних галицких русинов не было образованных людей. Были, в том числе – выдающиеся ученые, писатели, церковные и общественные деятели. Были и грамотные крестьяне, авторитетные в своих селах. Только вот почти все они являлись русскими, а об украинстве и слышать не желали.

Тогдашняя интеллигенция, а за ней и простой народ, считали себя единой нацией с великорусами и белорусами. Свою малую родину – Галицкую Русь – русины именовали «Русью подъяремной», находящейся под ярмом (как-то не впечатляло их пребывание в составе «высокоразвитого европейского государства»). С надеждой взирали они на соседнюю «Русь державную» – Российскую империю и ожидали, когда «наш русский царь» избавит Галицию от иноземного ига и вернет под свою власть.

Разумеется, Вену такое положение не устраивало. Цесарское правительство опасалось утратить восточную провинцию, а потому стремилось внести в народную среду раскол. Власти старались убедить русинов, что те самостоятельная нация, отличная от «москалей». Расчет делался на морально нечистоплотных и, как правило, интеллектуально убогих субъектов, готовых за денежные подачки и должности отречься хоть от Руси, хоть от родной матери. Из них и формировали первые кадры тех, кого потом назовут «сознательными украинцами».

Поначалу раскольнические потуги правительства не приносили успеха. Что пришлось признать самим же австрийским чиновникам, поставленным присматривать за новосозданным украинским движением. «Украинизм не имеет среди народа опоры, – отмечалось в официальных донесениях еще в 1914 году. – Это исключительно теоретическая конструкция политиков».

Все изменилось в ходе Первой мировой войны. Воспользовавшись военным положением, австро-венгерские власти организовали форменный геноцид галицких русинов. Сотни тысяч людей были физически уничтожены (казнены, замучены в концлагерях, погибли при принудительных депортациях). Так «высокоразвитое европейское государство» расправлялось с собственными гражданами, не желавшими принимать «украинскую национальную идею».

Еще большему количеству русинов пришлось бежать в Россию. Фактически все (за единичными исключениями) лучшие представители духовной и светской интеллигенции, крестьянства, ремесленников, рабочих оказались истреблены или изгнаны из края. Обескровленную и обезглавленную массу поставили под контроль «национально сознательных украинцев».

Но к становлению в Галиции украинской государственности это не привело. Ибо новоявленные «лидеры» галичан не могли быть ее основой. Правда, когда рухнула Австро-Венгрия, они в ноябре 1918 года провозгласили создание ЗУНР – Западноукраинской народной республики. Однако против ЗУНР тут же выступили поляки, которые после недолгой борьбы захватили власть во Львове, а затем и во всей Галиции. И не потому, что были сильнее.

По соседству тогда существовала «Украинская держава» гетмана Скоропадского, а под Киевом стояли отряды сичевых стрельцов, сформированных из галичан. Гетман предложил оперативно переправить их во Львов, где развернулись боевые действия. Но…

Но стрельцы предпочли сговориться с некоторыми киевскими политиками (Симоном Петлюрой, Владимиром Винниченко и другими) и поднять восстание против Скоропадского.

Это был какой-то кровавый театр абсурда. Поляки воевали против украинцев, а украинцы… начали войну против самих себя. В итоге сгинули и ЗУНР, и «Украинская держава». Стоит лишь напомнить, что возглавлял в то время сичевых стрельцов не кто иной, как Евген Ко-новалец, будущий основатель ОУН. Тот еще «государственник».

Между тем «подвиги» галичан на том не закончились. Как известно, пришедший на смену гетману Скоропадскому «главный атаман» Петлюра оказался никудышным политиком и полководцем. Его били и белые, и красные, а осенью 1919 года окончательно разгромил генерал Деникин. Войско же петлюровское состояло в большинстве своем из галичан. И когда они сообразили, что «главному атаману» конец, то поторопились перейти к белогвардейцам. Случилось это в ноябре 1919 года.

Справедливости ради стоит заметить, что Петлюра все-таки галичан упредил и предал их раньше, сговорившись с поляками и признав Галицию территорией Польши (видимо, основой государственности тамошних жителей он не считал). А «основоположники украинской государственности» Деникину служили недолго. Они получили от белогвардейцев медицинскую помощь, обмундирование, даже нижнее белье (у многих галичан его не было). И через месяц, когда четко обозначилось, что белые Гражданскую войну проигрывают, галичане сочли за благо предать их. А в феврале 1920 года «украинские государственники» открыто перешли на службу к большевикам.

Спустя еще два месяца на Советскую Россию начала наступление Польша. Поначалу поляки имели успех, а поддержка Антанты, казалось, гарантировала им победу. И… (дальше уже можно догадаться). В апреле 1920 года галицкие стрельцы изменили красным, найдя себе новых хозяев. Короче говоря, за короткий срок (каких-нибудь пять месяцев) успели предать всех, попав в результате в услужение к тем, кто на корню уничтожил ростки украинской государственности в Галиции.

Только и это еще не конец. Польские победы оказались недолговечными. Уже в июне 1920-го большевики перешли в контрнаступление и очень быстро дошли до Варшавы. Как повели себя галичане? Нет, перебегать обратно на сторону Советской России они не решились. Там перманентных предателей могли расстрелять. Но и гибнуть вместе с проигравшими, как казалось, поляками им тоже не хотелось.

На тот момент галицкие стрельцы вновь числились в петлюровской «армии», полностью контролируемой польским командованием. Из них сформировали отдельную дивизию и опять отправили сражаться «за украинскую государственность». Так вот, в августе все того же 1920 года эта дивизия почти в полном составе, бросив фронт, рванула в Чехословакию. Оттуда «бороться за Украину» было безопаснее.

Государство же украинское было создано совсем не галичанами. Его создали большевики. Именно образование Украинской ССР (как ни обидно это кому-то сегодня признавать) положило начало украинской государственности. Хотя без выходцев из Галиции тоже не обошлось. Более 50 тысяч их советская власть «импортировала» из Польши для распространения в республике украинского языка.

Кстати, оказался тот язык в его галицком варианте не таким уж чистым. Что составило одну из строжайших тайн украинства. «Вы не можете себе представить, как тут засорен даже живой интеллигентский язык полонизмами, – писал в 1925 году из Львова пребывавший там в эмиграции украинский политический деятель Иван Огиенко украинскому ученому Агатангелу Крымскому. – Но вслух сказать про это тут боятся».

А саму Галицию присоединил к УССР в 1939 году Иосиф Сталин, предварительно освободив ее от польского ига. И «национально сознательные» галичане не могут простить ему этого до сих пор. Они-то трудились совсем на другой ниве. Прислуживали Адольфу Гитлеру. Во время Второй мировой войны убивали поляков, евреев, «москалей», а больше всего – украинцев. Командующий УПА Роман Шухевич считал возможным уничтожить половину «украинской нации». Естественно, во имя построения основ государственности.

Убийства продолжались вплоть до полного разгрома УПА. После чего «национально сознательные» затаились.

Активизировались они в конце 1980-х. И помимо прочего, устроили в Галиции волну антиправославных погромов с захватами храмов, избиениями верующих, поножовщиной (это к вопросу о галицкой духовности). Что же касается будто бы прекрасного знания галичанами отечественной истории, то на поверку все сие «знание» сводится к зазубриванию небольшого количества пропагандистских мифов, столь же лживых, сколь и примитивных.

Подведем итог: подлости, глупости, убийства, предательства, гонения на церковь, торговля Украиной оптом и в розницу. Ну как не возгордиться такой «государственнической» традицией?

Хотелось бы быть понятым правильно. Не все галичане такие. Есть среди них и другие – честные, работящие, мирные люди. Однако, увы, не они задают ныне тон в регионе. И по-видимому, не их именует Петр Порошенко «основой государственности». Сие почетное звание, насколько можно судить, зарезервировано за теми, кто не терпит вокруг себя инакомыслящих. Кто готов уничтожать их с оружием в руках (как обозвать уничтожаемых – «сепаратистами», «террористами» или еще как-то, то дело десятое). Уничтожать не только в своем краю, но и заявившись в другой регион (как, например, сейчас в Донбасс), чтобы навязать его жителям собственные взгляды.

Впрочем, так ли не прав Петр Алексеевич? Ведь его режим занимается тем же. Если под государственностью понимать именно нынешнюю власть, то ей перечисленные галицкие традиции вполне подходят. Воплотители этих традиций и в самом деле могут быть опорой такой власти. И, развивая мысль президента Украины, следует лишь констатировать: «Какое основание, такая и государственность».

Преступление на станции Круты

Миф об «украинских Фермопилах» довольно давний. Создавать его начали почти сразу же после трагедии, разыгравшейся 29 января 1918 года на маленькой железнодорожной станции Круты в Черниговской губернии. Позднее над созданием этого мифа немало потрудилась украинская диаспора. А после 1991 года он усиленно распространяется на территории Украины. К сему занятию подключились политики, доморощенные псевдоисторики, работники СМИ, так называемые «митщ» (деятели культуры) и т. п. На месте события открыли помпезный памятник, создали музей. Мероприятия по чествованию памяти «героев Крут» проводятся в общегосударственном масштабе.

Согласно мифу, у станции Круты во время «русско-украинской войны» состоялся бой между украинским Студенческим куренем и многочисленными ордами вторгшихся на Украину русских (это особо подчеркивается) большевиков. Курень состоял из совсем еще юных киевских студентов и гимназистов, которые, дескать, в едином патриотическом порыве выступили на защиту родины против гораздо более сильного врага. Они знали, что идут на верную смерть, но сознательно принесли себя в жертву. Подвиг «крутян», как утверждается, был подобен известному нам из истории Древней Греции подвигу трехсот спартанцев, вместе со своим царем Леонидом павших у горного прохода Фермопилы, защищая родной край от персидских завоевателей. Потому Кру-тянскую трагедию стали называть «украинскими Фермопилами». Слава героям!

Так гласит пропагандистская легенда. Ну а как было на самом деле? Подлинную картину событий позволяют воссоздать воспоминания непосредственных участников произошедшего, свидетельства других современников, официальные документы.

Прежде всего, стоит отметить, что никакой русско-украинской войны не было. Шла гражданская война, раздиравшая на части не только страну, но и населявшие ее нации, народности, племена, даже семьи. Друг против друга воевали представители одной национальности. По разные стороны баррикад оказывались родные братья, друзья, соседи. Иногда сын шел на отца, а отец на сына. Это была величайшая катастрофа, сотрясавшая все огромное пространство бывшей Российской империи (Украину в том числе).

Другое дело, что захватившая тогда власть в Киеве Центральная рада пыталась представить происходящее как войну с Россией. «Борьба, которую теперь ведут с нами большевики, борьба национальная, – заявлял премьер-министр назначенного Радой правительства Владимир Винниченко. – Большевики, считающие себя представителями великорусской демократии, борются с нами, сами того, быть может, не сознавая, как великороссы».

Злобная русофобия, переполнявшая украинских «национально сознательных» деятелей, помешала им организовать оборону против двигавшихся к Киеву отрядов красногвардейцев. В самом городе находилось более трех тысяч русских офицеров, ненавидевших большевиков. Из них вполне можно было организовать боеспособные подразделения. Но Центральная рада не хотела принимать помощи от русских. Мало того, власти издали приказ, предписывавший всем офицерам неукраинского происхождения в трехдневный срок покинуть пределы Украины.

Центральнорадовские вожди уповали на собственное войско – так называемые украинские полки. Но как боевые единицы эти полки существовали исключительно на бумаге. Изначально они формировались из весьма ненадежного контингента – дезертиров. В ходе начавшегося в России после Февральской революции всеобщего развала в тылу появилось огромное количество солдат, всячески уклонявшихся от военной службы. Они очень боялись отправки на передовую. Лозунг «Не пойдем на фронт, пока из нас не сформируют украинские воинские части!» пришелся им весьма по душе. В массовом порядке дезертиры объявляли себя украинцами, что вызывало бурный восторг в Центральной раде.

Председатель Рады Михаил Грушевский и его соратники воспринимали происходящее как «пробуждение в украинских солдатских массах национальной сознательности». Более здравомыслящие люди уже тогда замечали, что эти новоявленные «украинцы» готовы объявить себя хоть китайцами, лишь бы не возвращаться в окопы. Но кто ж тогда в Раде прислушивался к голосу здравого смысла?

Естественно, что, когда украинские части были сформированы, на фронт они не пошли. Теперь дезертиры объявили, что остаются в Киеве, чтобы охранять Центральную раду. Полки принимали ах какие патриотические названия (имени Шевченко, имени Дорошенко, имени Грушевского и т. д.), охотно участвовали в парадах, собирались на митинги, где конечно же единодушно голосовали за резолюции в поддержку Рады. А руководство последней принимало все за чистую монету.

Прозрение пришло слишком поздно. Как только любовь к «неньке-Украине» пришлось доказывать не на словах, а на деле, дезертиры разбежались все до единого. Высылаемые на фронт против большевиков эшелоны приходили к месту назначения пустыми.

Центральная рада осталась без защиты. Не могла она рассчитывать и на поддержку населения. Никаким авторитетом в народе Грушевский со товарищи не пользовались. «Банда фанатиков, без всякого влияния» – так охарактеризовал их французский консул в Киеве (и по совместительству резидент французской разведки) Эмиль Энно.

Не смела ослушаться такой власти только небольшая группа учащихся двух киевских университетов (Святого Владимира и Украинского народного) и одной гимназии. Разумеется, большинство из них не испытывало никакого «патриотического подъема». Но когда кучка политиканствующих горлопанов устроила собрание, потребовав, чтобы все как один записались в Студенческий курень (а кто не запишется – тому бойкот и изгнание из учебных заведений!), протестовать никто не решился. Студенты и гимназисты послушно позаписывались.

Впрочем, тогда казалось, что вступление в курень никакой опасности для записавшихся не несет. Власти клятвенно заверяли, что на фронт это подразделение не пошлют, а будут использовать его исключительно для поддержания порядка в самом Киеве. И действительно, юношей даже не научили обращаться с оружием. Их поместили в здание бывшего военного училища. Там «новобранцы» большую часть времени бездельничали, лишь изредка занимаясь строевой подготовкой (разучивали команды «направо!», «налево!» и т. п.). После ужина им разрешалось уходить ночевать домой. Таким образом, служба в курене оказывалась необременительной, да еще и позволяла жить за казенный счет. Кому-то, наверное, это нравилось. Но так продолжалось всего неделю…

Большевики не торопясь продвигались к Киеву. Фронт против них держали юнкера из того же военного училища, где размещался теперь Студенческий курень. Юнкера достались Центральной раде как бы в наследство от Временного правительства. Тех из них, кто был неукраинского происхождения, опять же по приказу украинских властей демобилизовали и выслали в Великороссию. Оставшихся было мало. Они требовали прислать подкрепления, угрожая в противном случае бросить фронт. А присылать Центральной раде было некого, кроме Студенческого куреня. И необстрелянных мальчиков кинули на убой.

В один из вечеров их просто не отпустили домой и приказали идти к железной дороге грузиться в эшелон. Правда, и тогда этих почти детей уверяли, что воевать им не придется, обещали держать в тылу, за спинами юнкеров. Но как только поезд прибыл на станцию Круты, высадили из вагонов, отправив рыть окопы. Затем в те же окопы и усадили, наскоро показав, как надо стрелять из винтовки, и выдав небольшое количество патронов (до того патронов не выдавали во избежание несчастных случаев – ведь обращаться с оружием горе-воинов из Студенческого куреня так и не научили).

Примечательно, что назначенные командовать куренем украинские офицеры сами в окопы не пошли, спокойно предаваясь в штабном вагоне пьянству. Справедливости ради нужно отметить, что обстановку у Крут ни командиры, ни рядовые не считали опасной. «Никто не верил в возможность какой-то серьезной битвы», – напишет потом в воспоминаниях один из уцелевших студентов.

А серьезной битвы и не было. Приблизившиеся к Крутам красногвардейцы быстро оценили положение и, затеяв для вида перестрелку, основные силы двинули в обход. К станции они подошли с той стороны, откуда их не ждали, и заняли ее, не встретив сопротивления. Перепуганные пьяные офицеры, завидев противника, тут же приказали эшелону отъезжать, не удосужившись предупредить подчиненных об угрозе с тыла.

Несколько юнкеров, стоявших возле поезда, сообразили, что происходит, и успели запрыгнуть в вагоны на ходу. Остальным пришлось спасаться пешком.

Вот только Студенческий курень ничего об этом не знал. Его позиции были отгорожены от позиций юнкеров высокой железнодорожной насыпью, мешавшей видеть, что происходит на соседнем участке. Выбравший для куреня такую позицию сотник Аверкий Гончаренко позднее пояснял, что сделал это специально. Для того, дескать, чтобы, когда студентов охватит паника (а в этом сотник не сомневался), панические настроения не передались всему войску.

Итак, Студенческий курень не заметил, как удирали юнкера. «Новобранцы» старательно стреляли в ту сторону, откуда, как они думали, будет наступать враг. Патроны кончились быстро. Новых почему-то не подвозили. И распоряжений никаких из штаба не было.

Прождав еще какое-то время, «бойцы» куреня наконец обнаружили, что юнкеров за насыпью нет. Тогда и они, еще не совсем понимая, что к чему, направились к Крутам. Взвод, находившийся к станции ближе остальных, добрел первым и тут же был окружен противником. Юноши растерялись, не знали, что делать. Попробовали вырваться, с помощью штыков (патронов-то у них не было). Но и владеть штыком их тоже не научили. Перекололи и перестреляли весь взвод почти моментально. Несколько раненых попали в плен. Их, кстати, не пытали (как утверждают «национально сознательные» мифо-творцы), а отправили в Харьков, в госпиталь.

«Бойцы» из других взводов, услышав выстрелы, догадались, что станция занята большевиками, и бросились наутек…

А через несколько дней сбежала из Киева и Центральная рада.

Вернувшись потом в обозе германских войск, цен-тральнорадовские деятели вынуждены были оправдываться из-за трагедии в Крутах. Их обвиняли в преступлении (бесполезность отправки на фронт не умеющих стрелять мальчишек являлась слишком очевидной).

Чтобы успокоить общественное мнение, власти не придумали ничего лучшего, чем устроить погибшим торжественные похороны. Специальную комиссию направили для розыска тел. Несколько трупов было найдено и опознано. Еще около двадцати тел нашли, но не опознали.

Кто это был? Возможно, немецкие солдаты и красногвардейцы (бой между ними возле той же станции состоялся в марте того же года). Может, солдаты бывшей русской армии (они, демобилизованные и уже разоруженные, ехали с фронта домой и были обстреляны возле Крут юнкерами буквально накануне трагедии). Может быть, кто-то из гражданских лиц, случайно угодивших под пулю. А может, и в самом деле «бойцы» Студенческого куреня. Власть это не волновало. Трупы интересовали Центральную раду всего лишь в качестве декорации для задуманного действа. Их привезли в Киев и похоронили как «героев Крут».

Михаил Грушевский сказал на похоронах трогательную речь о том, какое это счастье – умереть за родину. В том же духе высказывались остальные (тогда и пущено было в ход сравнение с Фермопилами). Примечательно, что никто из центральнорадовских словоблудов возможностью самому стать таким образом «счастливым» не воспользовался.

Что же касается аналогии с Фермопилами, то она явно не уместна. На мой взгляд, лучше всего сказал об этом один из «национально сознательных» авторов, опубликовавший к тринадцатой годовщине трагедии статью в эмигрантском журнальчике «Гуртуймося» («Сплотимся»): «В Спарте целый народ был за Леонидом с его спартанцами, ждал от него героизма, как чего-то обычного, возможного. Целый гений народный был с ним, а на Украине… Железнодорожники и народ не только не благословляли крутян на бой с москалями, а, наоборот, делали им все, что могло быть наиболее враждебно».

Комментарии к этим словам, наверное, излишни.

И еще одно. Сразу же после похорон «героев» им решили возвести в Киеве памятник. «Национально сознательная» общественность стала собирать средства. Желающих поддержать дело деньгами нашлось немного. 400 рублей дали члены семьи крупного землевладельца Евгения Чикаленко, финансировавшего украинское движение еще до революции. Писатель Григорий Коваленко передал 500 рублей (десятую часть гонорара за очередной свой опус). Немногим более 300 рублей собрали учителя, ученики и родители учеников украинской гимназии имени Шевченко. 100 рублей выделил украинский книжный магазин общества «Час» («Время»). Также 100 рублей внес некий инженер Сергей Коломийцев. И еще некоторые частные лица сделали пожертвования в размере от 10 до 40 рублей (имена всех жертвователей с указанием внесенных ими сумм публиковались в газетах). Всего получилось 1556 рублей 50 копеек.

Сумма не ахти какая, но и ее умудрились переполо-винить. Когда летом 1918 года правительство занялось наконец-то вопросом о памятнике, выяснилось, что собранных средств в наличии имеется 849 рублей. Куда делись остальные – неизвестно. Можно предположить, что деньги пристали к липким ручонкам украинских деятелей. В этом отношении тогдашние профессиональные «патриоты» мало чем отличались от нынешних.

Реквием по Союзу

Произошедшее 30 декабря 1922 года образование Союза Советских Социалистических Республик (СССР) трудно оценить однозначно.

С одной стороны, вроде бы воссоздание (хотя и в урезанном виде) единой страны, разорванной на части в ходе революции 1917 года и Гражданской войны. То есть событие в нашей истории положительное. С другой стороны, в основание нового союзного государства были заложены принципы, которые можно назвать минами замедленного действия.

На громадном пространстве, где многие нации и народности веками жили вперемешку, идея нарезки административно-территориальных единиц по национальному признаку являлась, наверное, далеко не самой лучшей. Подобное деление неизбежно становилось причиной для будущих споров за то, кому должны принадлежать те или иные земли.

Например, в дореволюционной России просто не могло возникнуть вопроса о том, куда следует отнести Нагорный Карабах – к Армении или к Азербайджану? Противоречия, иногда очень острые, между армянами и кавказскими татарами (так раньше называли азербайджанцев) имели место и в то время. Но они, по крайней мере, не носили характера споров за территории. Существовала Елизаветпольская губерния, включавшая в себя область бывшего Карабахского ханства. А рядом с ней – Эриванская, Бакинская, Тифлисская, Кутаисская, Карская, другие губернии и округа, вместе составлявшие Кавказское наместничество. Они были не азербайджанскими, армянскими, грузинскими, русскими губерниями, а равноправными провинциями великой империи. И жители их, независимо от национальной принадлежности, пользовались равными правами, могли спокойно делать карьеру и достигать степеней известных как на местном, так и на общеимперском уровне.

То же самое касается Абхазии, Южной Осетии, других территорий, не являвшихся, да и не могущих являться спорными, пока государство подразделялось на губернии, а не на разного уровня национальные образования. Так ли необходимо было менять существовавший принцип административно-территориального устройства?

Стоит, правда, отметить, что нарезали территории новых национальных республик не из благополучных губерний. В ходе кровавой послереволюционной междоусобицы, продолжавшейся до начала 1920-х годов, возникло множество государств и псевдогосударств. Но все они этой же междоусобицей были сметены. Ничто не заставляло реанимировать их вновь. Достаточно было предоставить некоторым национальным краям автономию. Что-то подобное и предложил Иосиф Сталин. Однако по инициативе Владимира Ленина сталинский план автономизации был отвергнут. И из четырех формально суверенных республик – Российской СФСР, Украинской ССР, Белорусской ССР и Закавказской СФСР – большевики образовали Советский Союз.

Тот же принцип создания союзных республик применялся и при дальнейшем государственном строительстве. А вместе с тем создавались проблемы на будущее. Из никогда не бывшего молдавским левобережного Приднестровья сотворили Молдавскую Автономную ССР, преобразованную после присоединения в 1940 году Бессарабии в МССР. Щедро отвели новосозданной Казахской ССР земли, населенные не казахами. Провели размежевание Средней Азии, учредив там несколько «национальных» республик с границами, далеко не всегда совпадавшими с границами расселения этносов. Еще раньше то же самое сделали на Кавказе. С присоединением Прибалтики оставили за Эстонией этнически русские территории.

Вообще Прибалтика – тема отдельного разговора. Право Литвы, Латвии и Эстонии на независимость ныне не оспаривается. Но при этом как-то забылось, что «восстановление государственности», торжественно провозглашенное в этих республиках в 1989–1990 годах, само по себе являлось фикцией. Та «государственность», возникшая в 1918 году, базировалась на штыках германской оккупационной армии. А до того ни Эстонского, ни Латвийского государства никогда не существовало. Обосновывать свое право на независимость ссылками на историю может только Литва.

Мало того. Восточная Эстония исторически принадлежала Киевской Руси (теперешний Тарту – это древнерусский город Юрьев). А Восточная Латвия населена латгальцами, которых не следует смешивать с латышами. С 1918 года в Латгалии проводилась насильственная ла-тышизация. Сохранив в 1940 году за этой территорией статус латышской, советская власть законсервировала тут несправедливость. А ведь даже результаты недавнего референдума о статусе русского языка, проведенного в Латвии, наглядно показывают – отношение к нему в латышских и латгальских районах страны значительно разнится.

Но, пожалуй, наибольшая несправедливость при создании СССР была допущена по отношению к малорусам и белорусам. У тех и других отняли право быть русскими. Между тем, по признанию современных белорусских исследователей, до 1917 года только 0,5 % белорусов относили себя к самостоятельной нерусской нации. Да и те делали это скорее исходя из политических соображений. Остальные белорусы в национальном отношении от других русских не отделялись.

Аналогичная ситуация сложилась на Украине. Крупный теоретик украинского самостийничества Вацлав Липинский еще в 1920-х годах сокрушался, что 99 % коренного населения Украины составляют «денационализированные малороссы». «Нации украинской еще нет», – признавал он.

Именно сознание малорусами своего национального единства с великорусами помешало сразу и полностью разъединить Малороссию и Великороссию после революции. Здесь, вероятно, стоит обратиться к одной замолчанной странице нашего прошлого. Тема о роли масонства в истории довольно деликатна. Подходить к ней надо осторожно и взвешенно. Тем не менее факт есть факт: масоны поддерживали украинское движение. Однако, когда выяснилось, что самостийники не располагают народной поддержкой, «вольные каменщики» скорректировали свои планы.

По признанию главы украинского масонства Сергея Маркотуна, тогда в масонских ложах Парижа разрабатывался план преобразования бывшей Российской империи в Союз республик. Согласно плану, Малороссия, официально переименованная в Украину, должна была стать одной из таких союзных республик. Таким образом, она бы находилась в федеративной связи с другими союзными республиками, но жители ее постепенно приучались бы к мысли о том, что Украина – не Россия, а украинцы – не русские. Расчет был на то, что по прошествии времени в массах удастся насадить «украинское национальное сознание» и можно будет ставить вопрос о независимом государстве.

С указанным планом не согласились некоторые украинские масоны. Например, Симон Петлюра, требовавший (руководствуясь, надо полагать, личными амбициями) немедленного признания полностью независимой Украины. Но высшие масонские структуры умели ставить стратегию выше чьих-либо амбиций. План был утвержден…

Вот некий похожий план и всплыл в 1922 году в Москве. Можно считать это совпадением. А можно и не считать. Как бы то ни было, но в течение нескольких десятилетий переименованные в украинцев малорусы в массе своей действительно перестали ощущать себя русскими.

Что случилось потом – хорошо известно. Пока в Советском Союзе существовала твердая власть, государство оставалось единым. Как только власть ослабла, сработали «мины замедленного действия». В 1991 году одни союзные республики оказались независимыми даже вопреки своему желанию. Другие же (Украина в том числе) – по собственной воле. Но фундамент новых независимых государств был заложен еще тогда, в начале 1920-х.

Одним словом, изначально в СССР не все было хорошо. И все-таки это была наша Родина. Страна, в которой родилось большинство из нас. Многое в той стране было несовершенно. Многое надо было менять. Но вот уничтожать ее ни в коем случае не следовало. Так ведь уничтожили.

С крушением союзного государства по необъятным просторам разлились потоки горя, крови и слез. Потоки, которых не было, пока существовал Советский Союз. Может, поэтому и вспоминается он сегодня с какой-то душераздирающей ностальгией.

И это было только начало

События, связанные с эпохой советской украинизации, сегодня на Украине, как правило, стараются «не замечать». Современные «национально сознательные» деятели очень стесняются собственных идейных предшественников. Как-то неловко им, нынешним, проклиная коммунистический тоталитаризм, в то же время признавать своими духовными отцами Льва Троцкого, Лазаря Кагановича, Лаврентия Берию и тому подобных исторических персонажей. Вот и говорят о тех страницах истории скупо, а то и вовсе молчат.

А ведь события те для Украины являлись судьбоносными. Старт планомерному процессу украинизации был дан 1 августа 1923 года принятием Всеукраинским Центральным исполнительным комитетом (ВУЦИК) и Советом народных комиссаров Украинской ССР постановления «О мерах обеспечения равноправия языков и о содействии развитию украинского языка».

Попытки превратить малорусов в «национально сознательных» украинцев предпринимались, конечно, и до того. Но именно с августа 1923 года это стремление стало последовательным и упорным.

Украинизация продолжалась потом безостановочно (хоть разными темпами и методами) в течение всего советского периода истории Украины. Думается, это достаточное основание, чтобы рассказать о ее первых шагах подробнее.

Начать же следует с несколько более раннего времени. Как уже отмечалось, украинский литературный язык создавался преимущественно в австрийской Галиции. В малорусских губерниях Российской империи он распространен не был, являясь, по признаниям деятелей украинского движения, всего лишь «языком кучки полулегальной интеллигенции».

В сложившемся положении эти деятели привычно винили царский режим, будто бы угнетавший «украинскую нацию», не дававший развиваться ее языку и культуре.

Однако со свержением царизма и последовавшим затем развалом Российского государства, в результате чего возникла отдельная Украинская республика во главе с Центральной радой, кардинальных перемен в языковой сфере не произошло. Украинский язык по-прежнему оставался малораспространенным, несмотря на все старания новых властей насадить его в народной массе.

Навязываемое не просто не воспринималось. К нему относились враждебно. Вполне компетентное свидетельство на сей счет принадлежит премьер-министру тогдашнего украинского правительства (генерального секретариата) Владимиру Винниченко.

В январе 1918 года, спасаясь от наступавших красногвардейских отрядов, он бежал из Киева и, выдавая себя за обычного гражданина, восемь дней провел в поезде, тесно общаясь с крестьянами, рабочими, солдатами. «Я рекомендовал бы всем правителям и правительствам время от времени проехаться по своей земле в вагонах для скота, набитых их народом и, смешавшись с ним, послушать его, – отмечал впоследствии Винниченко. – Это полезнее, чем несколько десятков совещаний с парламентскими фракциями. Я в то время уже не верил в особую симпатию народа к Центральной раде. Но я никогда не думал, что могла быть в нем такая ненависть». Побеседовав с простыми украинцами, теперь уже отставной премьер-министр был поражен тем, «с каким презрением, злостью, с каким мстительным издевательством говорили они о Центральной раде, о генеральных секретарях, об их политике. Но что было в этом действительно тяжелое и страшное, так это то, что они вместе высмеивали и все украинское: язык, песню, школу, газету, книгу украинскую».

О том же негативном отношении народа ко «всему украинскому», прежде всего к языку, говорили многие очевидцы: белые и красные, петлюровцы и махновцы, нейтральные лица и даже иностранцы. В подавляющем своем большинстве жители страны оставались русскими. И главное, хотели ими оставаться дальше. Ни Центральная рада, ни гетман Скоропадский, ни петлюровская Директория не смогли тут ничего изменить, хоть и пытались.

Не удалось это сразу и большевикам. Они объявили, что украинцы, «сами того не сознавая», являются самостоятельной нацией, отдельной от русской. Соответственно, у нации должен был быть и самостоятельный язык. Таковым назначили украинский. Революционеры считали своим долгом этот язык поддерживать, так как он «не загипнотизирован мертвой культурой прошлого». В отличие от русского – «языка вчерашней буржуазной культуры».

Но переименовать малорусов в украинцев и назвать их отдельной нацией оказалось легче, чем заставить отказаться от «буржуазного языка» в пользу нового. Последний так и оставался языком очень узкого круга «национально сознательных» деятелей.

В октябре 1922 года пленум ЦК КП(б)У вынужден был констатировать, что не только рабочие в городах, но и крестьяне в селах Украины «недостаточно привыкли к украинскому литературному языку». Дальнейшие украини-заторские попытки власти считали нецелесообразными.

Пленум постановил, что «язык преподавания в школах должен вводиться в соответствии с организованным волеизъявлением населения». На практике это означало возврат к русскоязычной системе образования. Насчет того, за какой язык выскажется большинство граждан республики, сомнений не оставалось ни у кого.

Власть больше не настаивала на признании украинского языка родным для коренного населения. Состоявшееся в декабре того же года совещание заведующих губернскими отделами народного образования подчеркнуло: «Родным языком воспитывающихся и обучающихся признается тот язык, на котором они преимущественно говорят и мыслят в своей повседневной трудовой жизни». А таковым языком для украинцев являлся русский. И на этом можно было бы ставить точку. Но вмешалась большая политика.

Заветной мечтой тогдашних обитателей Кремля была мировая революция. Наиболее перспективным направлением для ее развития казалась Азия, пребывавшая под колониальным гнетом. Туда обращали свой взор кремлевские стратеги. Там, по их мнению, следовало «на горе всем буржуям» раздувать революционный пожар. Однако в начале 1923 года перед мировыми революционерами замаячила еще одна перспектива.

14 марта Совет послов стран Антанты принял решение о включении Галиции в состав Польши. Поляки оккупировали эти земли в 1919 году, но формально их судьба оставалась нерешенной. Находившиеся в эмиграции лидеры украинского движения очень надеялись, что Антанта смилостивится над ними, выделит хотя бы часть галицкой территории для устройства Украинского государства. Но западные лидеры предпочли проект создания сильной Польши.

Разочарование было огромным. Обиженные, униженные, оскорбленные вожди украинства обратились к красной Москве. Они предложили свое содействие в организации революции на западноукраинских землях, откуда ее затем можно было бы распространить на другие страны славянской Европы.

Взамен украинские деятели просили об украинизации Малороссии, превращенной большевиками в Украинскую ССР. Для того, дескать, чтобы освобожденная Красной армией Галиция присоединилась к действительно украинской советской республике, близкой галичанам в языковом отношении.

Договорились быстро. Интересами внутренней политики компартийное руководство пожертвовало ради революционной мечты.

Уже в начале апреля 1923 года на собравшуюся в Харькове (тогдашней столице) партконференцию большевиков Украины внезапно приехал главный разработчик теории мировой революции Лев Троцкий. Неожиданно для многих на партийном форуме был поставлен вопрос об украинизации. Не посвященные в тайные замыслы делегаты удивлялись: «Зачем? Население этого не требует». Республиканское руководство разводило руками: «Это не наша инициатива». Но Троцкий продавил нужное решение.

«Мало национальной равноправности, – говорил он, ссылаясь на Ленина. – Ее нужно нарушить в пользу угнетенных… Делом докажем, что рабочий класс принимает участие в судьбе угнетенных народностей».

В конце того же месяца соответствующее решение утвердил съезд РКП(б). Примечательно, что в докладе по национальному вопросу, сделанном на съезде Иосифом Сталиным, Украине внимание не уделялось. Сталин упомянул ее лишь дважды, в общем перечне субъектов советской федерации. Говорил он исключительно о республиках Востока.

Это еще раз доказывает: разработанный в Кремле план «коренизации» (то есть предоставления «ранее угнетенным» коренным национальностям республик преимуществ перед русским населением) задумывался только в расчете на восточные народности. «Коренизации» подлежали Закавказье и Средняя Азия. Украину, а вслед за ней и Белоруссию, включили в этот список в последний момент. Сталин даже не дополнил свой текст соответствующими абзацами, потому, вероятно, что не успел изучить украинский и белорусский материал.

Украинизация стала местной разновидностью «корени-зации» на Украине. И, вступив на сей путь, большевики уже не сворачивали с него. Выражением новой национальной политики стало постановление от 1 августа 1923 года.

В постановлении отмечалось, что «признававшееся до сих пор формальное равенство» русского и украинского языков в республике «недостаточно», поскольку «жизнь, как показал опыт, приводит к фактическому преобладанию русского языка». Данное преобладание, по мнению авторов документа, требовалось устранить.

Иными словами: если жизнь приводит не туда, куда надо партии, то тем хуже для жизни. Выглядело несколько курьезно, но это была не шутка.

Тут же началась мощная пропагандистская кампания в поддержку нового курса национальной политики. «Великий народ должен развиваться, – разглагольствовали партийные начальники, – должен сбросить накипь принудительной русификации, должен провести широкую украинизацию».

О праве людей выбирать язык обучения, учиться на родном языке власти забыли сразу. «Дети украинской национальности обязаны учиться изначально исключительно в школах украинских», – говорилось теперь в циркулярах по ведомству просвещения. От заведующих отделами народного образования потребовали срочно составить план увеличения количества украинских школ, причем именно «за счет русских».

В партийных верхах сознавали, что «русифицированные рабочие и крестьяне не захотят учиться украинскому языку и учить ему своих детей». Но церемониться с несогласными не собирались. Их объявляли «контрреволюционерами», со всеми вытекающими последствиями.

Столь жесткая политика давала необходимый результат. Протесты быстро подавили. Население заставили покориться. Например, комиссия ВУЦИК, проводившая ревизию низового аппарата Советов на Волыни, уже в октябре 1923 года с удовлетворением отмечала: «Учителя сельских школ говорили, что крестьяне «постепенно уже примиряются» с тем, что их детей учат по-украински. Такое же «смиренное» отношение с оттенком легкого неудовольствия выявляли временами в разговорах и сами крестьяне».

Так же как в системе образования, принудительно проводилась украинизация органов управления, судопроизводства, прессы. Всем сотрудникам государственных учреждений приказывалось выучить украинский язык и перейти на него в течение шести месяцев. Не украинизировавшиеся в указанный срок подлежали «безусловному увольнению».

Русский же язык отовсюду старались вытеснить. За ним признали только значение «средства общения с самым крупным национальным меньшинством на Украине».

Происходившее вызывало недоумение у рядовых коммунистов. «50 % крестьянства Украины не понимает этого украинского языка, – писал, к примеру, в ЦК КП(б)У простой рабочий-партиец. – Другая половина если и понимает, то все же хуже, чем русский язык. Тогда зачем такое угощение для крестьян?»

Зато бурно радовались переменам бывшие петлюровцы. «Все, чего мы, националисты, когда-то хотели, за что бились, сейчас стоит перед нами, – сообщал соратникам некий А. Харченко, вернувшийся на Украину из эмиграции. – Идите, стройте, работайте, простора – без конца!»

Восторги украинствующих фанатиков были вполне обоснованны. Большевики воплощали в жизнь их самые смелые мечты. И это было только начало!

«Чтобы точнее записывать…»

Первая всесоюзная перепись населения и современность

Считается, что первая перепись населения СССР состоялась 17 декабря 1926 года. На самом деле указанная дата лишь формальна. Жителей переписывали целую неделю в городах и две недели в селах. Однако по документам все оформлялось как однодневный пересчет.

Проводилась перепись и в Украинской ССР. И если для других постсоветских республик то давнее событие уже только история, то для Украины совсем не так. Зафиксированное тогда (в 1926 году) количество украинцев ныне модно сопоставлять с аналогичным показателем других переписей – 1937 года (итоги которой официально были объявлены недостоверными) и 1939 года. Обе последующие переписи показали уменьшение числа лиц украинской национальности по сравнению с первой всесоюзной переписью – на 5 млн в 1937 году и на 3 млн в 1939-м. Что и дает повод доморощенным свидомитам рассуждать сегодня о целенаправленном уничтожении украинцев в 1932–1933 годах, использовать сопоставление результатов переписей как «неопровержимое доказательство голодомора-геноцида».

Что же было в действительности? О чем рассказала та, первая в Советском Союзе всеобщая перепись? Согласно ее результатам, на декабрь 1926 года в УССР проживало немногим более 29 млн человек. Женщин было больше, чем мужчин (соответственно – 15 млн и 14 млн). Городское население насчитывало почти 5,4 млн человек. Самыми крупными городами являлись Киев (513,6 тыс. жителей) и Одесса (420,8 тыс.). Харьков, тогдашняя столица Украины, занимал по числу обитателей лишь 3-е место (417,3 тыс. человек). Далее следовали Днепропетровск – 232,9 тысячи жителей, Сталин (именно такое название, затем переправленное в Сталино, носил нынешний Донецк) – 105,8 тысячи, Николаев – 104,9 тысячи. К стотысячной отметке приближалась Полтава – 91,9 тыс. Все остальные украинские города по сегодняшним меркам можно было бы назвать мелкими. К примеру, в Виннице проживало всего 57,9 тысячи человек, в Запорожье – 55,7 тысячи, в Чернигове – 35,2 тысячи.

Итоги переписи свидетельствовали, что Украина остается преимущественно аграрной страной. 80,6 % ее населения было занято в сельском хозяйстве, 5,4 % – в фабрично-заводской промышленности, 3,8 % – в кустарно-ремесленнической промышленности, 2,4 % – в торговле. 2,6 % жителей являлись служащими различных учреждений.

Уместно привести и сведения о состоянии грамотности. Грамотных (умеющих хотя бы читать) насчитывалось в Украинской ССР 13 млн человек (44,8 % населения). При этом грамотных мужчин было 8,2 млн (58,1 % от общего числа представителей сильного пола), женщин – 4,8 млн (32,3 %).

Все эти данные сомнений не вызывают. В отличие от других показателей. Перепись зафиксировала наличие в республике 23,2 млн украинцев (80,1 % от общей численности граждан УССР), 2,6 млн русских (9,2 %), более 1,5 млн евреев (5,4 %), 476 тысяч поляков (1,6 %), 394 тысячи немцев (1,3 %), 258 тысяч молдаван (0,9 %) и т. д. Однако не все было так просто.

В то время в республике проводилась тотальная украинизация, на практике вылившаяся в политику дискриминации русского населения. Русским (а ими считали себя не только великорусы, но, по дореволюционной привычке, и малорусы, и белорусы) тяжелее, чем представителям так называемых «ранее угнетенных наций», было поступить в вуз, устроиться на хорошую работу, получить продвижение по службе и т. п. Такое положение (оно объяснялось необходимостью «борьбы с последствиями русификаторской политики царизма») буквально вынуждало многих великорусов и малорусов записываться украинцами. Впрочем, малорусов, называвших себя русскими, все равно заносили в украинцы. На сей счет переписчики получили особую инструкцию.

«Чтобы точнее записывать о лицах, которые, может, будут называть себя «русский», нужно, чтобы эти лица точно определяли, кем именно – русскими (россиянами), украинцами или белорусами – они себя считают. «Россиянин» (великоросс) считается за то же самое, что и «русский», и в личных карточках записывается «русский», – говорилось там. Получалось, что в русские могли записывать только великорусов.

Такое «уточнение», по мнению украинизаторов, было необходимо, так как значительная часть украинского (и белорусского) населения «ассимилирована», «не имеет достаточно развитого национального чувства… На вопрос о национальности в этих случаях мы зачастую можем услышать ответ, который отождествляет ассимилированных с ассимиляторами. В наших культурно-бытовых условиях это чаще всего будет причисление украинцев и белорусов к русским».

«Многие украинцы совершенно искренне считали себя русскими и язык свой с некоторыми, скажем, уклонами и особенностями, не большими все же, чем и в первой попавшейся другой губернии, русским, – отмечали советские демографы. – Что означает «русский», а особенно на языке человека, воспитанного в условиях старой России? «Хохол», «малоросс» – русские или не русские? На этот вопрос многие и теперь отвечают: русские. В лингвистике русскими и до сих пор часто называют все три восточнославянские племенные группы: русских, украинцев и белорусов».

Разумеется, «тяжелое наследие царского режима» гражданам СССР требовалось преодолевать. В том числе с помощью переписи. Так и получилось, что все, считавшие себя представителями малорусской ветви русского народа, а заодно и многие проживавшие на Украине великорусы были записаны в украинцы. Результат подобной «корректировки» менял соотношение представителей различных наций на Украине до неузнаваемости. Всего за три года (по сравнению с переписью городского населения в 1923 году) количество украинцев формально возросло, например, в Одессе – в 3,5 раза, в Днепропетровске – более чем в 4 раза, в Сталине – почти в 12,5 раза. Такой бурный рост нельзя объяснить обычным притоком сельских жителей в города. Общее увеличение количества горожан шло гораздо медленнее. К тому же «пополнение» из сел Одесского и Донецкого регионов не могло быть однородно украинским (в тамошних селах к началу 1920-х годов малорусы составляли немногим более половины населения).

Аналогичная картина наблюдалась в местах компактного проживания украинцев (малорусов) в РСФСР. Скажем, в Донецком округе РСФСР (центр – г. Миллерово, не нужно путать его с нынешним Донецком, который, повторюсь, тогда назывался Сталино), согласно переписи 1920 года, украинцы составляли 3,7 % населения, а в 1926 году – уже 55,1 %.

Надо ли говорить, что далеко не все отмеченные переписчиками как украинцы являлись таковыми на самом деле? В 1937 и 1939 годах ситуация оказалась иной. Переписывали уже без украинизаторских перегибов. Отсюда и уменьшение числа представителей указанной «национальности».

Сказалась украинизация и на официальных итогах переписи по пункту о родном языке. Населению внушалось, что русский язык должен быть родным только для великорусов. Для украинцев же таким языком обязан быть украинский (на несогласных с этим утверждением навешивали ярлык «великодержавных шовинистов»). И хотя тот вариант украинского языка, который пропагандировался украинизаторами, был безмерно далек от народной речи, «родным», если верить отметкам переписчиков, он оказался для 22,1 млн человек (76,6 % всего населения). Русский язык таковым назвали 4.4 млн жителей УССР (15,3 %), еврейский – 1,2 млн (4,1 %), немецкий – 379,4 тысячи (1,3 %), молдавский – 248.4 тысячи (0,8 %), польский – 222 тысяч (0,7 %). Примечательно, что из 9,6 млн грамотных украинцев (точнее, тех, кто записан был в таковые) более 3 млн человек умели читать только по-русски, но не на украинском языке.

Любопытно также, что в числе открыто признавших русский язык родным все-таки были 1,3 млн украинцев (или опять же тех, кого таковыми посчитали). Власти тут же объявили их «жертвами русификации» и еще сильнее принялись «дерусифицировать». «Дерусифицируют» и до сих пор. Впрочем, это уже другая тема, непосредственного отношения к переписи не имеющая.

Десять тайн «голодомора»

Ежегодно, в четвертую субботу ноября на Украине отмечается День памяти жертв голодомора. Отмечается широко, во всеукраинском масштабе, с проведением официальных траурных мероприятий, как правило, при участии первых лиц государства. В этот день президент страны выступает с очередным воззванием. СМИ переполнены соответствующими материалами. Политики демонстративно скорбят.

Надо признать: те события действительно являлись трагедией. В том числе и для Украины. Но вот геноцидом, преднамеренным уничтожением людей по национальному признаку случившееся не было.

Между тем большинство украинцев сегодня уверено в обратном. Согласно опросам общественного мнения, две трети респондентов считают голод 1932–1933 годов именно геноцидом.

И это неудивительно. Тезис о терроре голодом (голодоморе), якобы специально организованном для истребления украинской нации, энергично пропагандируется в стране более 20 лет. О «геноциде украинцев» охотно говорят историки (точнее – именующие себя таковыми), журналисты, писатели, деятели культуры и конечно же политические деятели. О нем рассказывают детям в школах и студентам в вузах. О нем пишут книги и снимают фильмы. О нем делают теле– и радиопередачи. Устраивают спектакли, ставят эстрадные номера (непостижимо, но это факт!). Создана Ассоциация исследователей голодомора. Проводятся «научные» конференции. И т. д.

И всюду подразумевается (а то и заявляется открыто), что ответственность за тот «геноцид» должна нести Россия, что «голодомор» устроили «москали», чтобы искоренить вольнолюбивый украинский дух, и т. п.

Однако данная глава не о том, что говорят (или о чем прозрачно намекают) профессиональные и непрофессиональные «голодомороведы» Украины. Гораздо интереснее то, о чем они молчат. Есть целый перечень закрытых тем, своеобразных тайн, которые пропагандисты «голодомора-геноцида» пытаются скрыть от широкой публики. О некоторых тайнах из сего перечня и пойдет речь.

Начать же нужно с тайны «чужого» голода. Голод в то время являлся не только украинской бедой. От него массово умирали жители Поволжья, Центрально-Черноземной области (ЦЧО), Ставрополья, бывших казачьих областей (Дона, Кубани, Терека), Северного Казахстана, Южного Урала, Западной Сибири. В зоне бедствия оказались почти все зернопроизводящие районы СССР.

На Украине эту информацию замалчивают. Сам факт «чужого», российского голода «голодомороведы» либо полностью отрицают, либо сильно преуменьшают его последствия. Иначе рассказ о том, что голод организовали в сугубо антиукраинских целях, не выглядит убедительным.

На самом же деле российская деревня пострадала тогда не меньше украинского села, пережила те же ужасы (в том числе людоедство, трупоедство). В течение голодных лет сельское население Украины сократилось на 20,5 % (впрочем, не исключительно за счет высокой смертности, а и из-за массового бегства жителей в города). А в Поволжье (Нижне-Волжском и Средне-Волжском краях) то же сокращение составило 23 %. В Казахстане, входившем в то время в состав РСФСР на правах автономной республики, – на 31 %. Почти на столько же, как и на Украине, сократилось сельское население в Северо-Кавказском крае – на 20,4 %. Тот регион включал в себя территории Кубанской, части Донской, части Терской казачьих областей, Ставрополье, Черноморское побережье России, а также ряд национальных автономий (Карачаевскую, Черкесскую, Чеченскую и др.). Тут, однако, следует учесть, что названный показатель – средний по краю. Национальные автономии голод почти не затронул. Следовательно, в русских районах региона убыль сельского населения была значительно больше средней. И больше украинской.

Нельзя не отметить и другого. Голод на Украине прекратился в августе – сентябре 1933 года, после сбора нового урожая. Во многих же регионах РСФСР (особенно в Средне-Волжском крае) повышенная смертность от голода наблюдалась и в течение почти всего следующего – 1934 года.

Вторую тайну «голодомороведов» можно назвать тайной этнического измерения голода в Украинской ССР. Смерть ведь не заглядывала в паспорт. Она косила людей без различия национальностей. От голода на Украине умирали не одни украинцы. Умирали великорусы. Умирали немцы, болгары, поляки, греки…

«Историки еще не готовы назвать точное количество жертв голодомора среди национальных меньшинств в Украине, но факт их массовой смертности очевиден, – признавал в начале 1990-х годов видный украинский исследователь тех событий Василий Марочко. – От голода, как свидетельствуют архивные источники, массово гибли и русские крестьяне, в частности Великописаревского, Алексеевского, Чугуевского районов Харьковской области. Аналогичная картина наблюдается по всей Украине».

К сожалению, подобные признания сегодня редкость, а это вот «еще не готовы назвать.» продолжается до сих пор. «Голодомороведам» удобнее заявлять, что «террор голодом» был направлен сугубо против украинцев, преследовал цель изменить этнический состав населения республики, «русифицировать» ее.

В этой связи стоит обратить внимание на этнографическую карту СССР, помещенную в 8-м томе Малой Советской энциклопедии, вышедшем в 1932 году. Территория Украинской ССР южнее Запорожья и восточнее Днепра обозначена там как место преобладания великорусов. Довольно крупные великорусские островки показаны и к югу от Харькова, на восток от Полтавы, западнее Днепропетровска. На более поздних картах ничего этого нет. Великорусы в этих местностях исчезли в ходе голода? В таком случае в чью пользу менялся этнический состав населения и где здесь русификация?

Не менее тщательно оберегается «голодомороведами» тайна количества жертв голода. Определить приблизительное число погибших возможно. Средний уровень смертности в Украинской ССР в конце 1920-х – начале 1930-х годов составлял 530 тысяч случаев в год. В 1932 году этот показатель был превышен на 130 тысяч. В 1933-м – на 1 450 000.

Правда, эта статистика не полная. Не все случаи смерти тогда регистрировались. В секретных документах Центрального управления народно-хозяйственного учета СССР отмечалось, что по всему Союзу в 1932–1933 годах остались неучтенными около 1 млн случаев смерти. Даже если почти все такие случаи отнести на счет Украины, то и тогда количество жертв не может превышать 2,5 млн. Кстати, к такому результату пришел и Владимир Кубийович, главный редактор многотомной «Энциклопедии украиноведения», изданной в Париже – Нью-Йорке в 1955–1957 годах. Он-то вряд ли стал бы преуменьшать злодеяния сталинского режима.

Цифра 2,5 млн жертв – чудовищная. Но «голодомороведов» она не устраивает. Дело в том, что в наиболее пострадавших от голода регионах РСФСР суммарное число погибших больше – около 3 млн. И это не считая умерших от голода в других российских регионах, менее пострадавших (в 1933 году даже в относительно благополучном Подмосковье коэффициент смертности вырос на 24 %).

Отсюда проистекают усиленные потуги «голодомороведов» искусственно завысить количество погибших на Украине. Цифры называют разные, вплоть до 15 млн, но ни в коем случае не меньше 3,5 млн жертв. Чтобы обязательно было больше, чем в России.

Тайна коллективизации. Как известно, продовольственная катастрофа в СССР во многом являлась следствием политики форсированной коллективизации. Можно ли утверждать, что на Украине эта политика проводилась более жестко, чем в РСФСР? Ответ дают цифровые данные.

К началу 1932 года в Украинской ССР было коллективизировано (в основном принудительно) – 69,2 % крестьянских хозяйств. В Нижне-Волжском крае – 82,9 % крестьянских хозяйств. В Средне-Волжском – 82,6 %. В Северо-Кавказском крае – 81,6 %. В ЦЧО – 70,2 %.

Другой показатель. В течение 1930–1931 годов из Украинской ССР было отправлено в ссылку 63,7 тысячи семей «раскулаченных» крестьян. Население республики в то время составляло 32 млн человек. По численности с УССР можно сопоставить три вместе взятых российских зернопроизводящих региона – два Поволжских края и ЦЧО с общим количеством населения 23 млн. Из них за те же годы было выслано 79,9 тысячи семей «кулаков».

Нужно, таким образом, констатировать, что власть «прессовала» украинских крестьян не больше, чем великорусских.

Следующий критерий. В результате коллективизации и голода поголовье крупного рогатого скота в крестьянских хозяйствах существенно сократилось. На Украине (к июлю 1933 года по сравнению с июлем 1930 года) – на 48,3 %. В Уральской области РСФСР – на 48,9 %. В Средне-Волжском крае – на 50,7 %. В Северо-Кавказском крае – на 50,9 %. В Сибири – на 52,2 %. В Нижне-Волжском крае – на 58,9 %. В Казахской АССР – на 77,4 %.

Названное сокращение специалисты считают несомненным признаком продовольственного кризиса. Выводы каждый может сделать самостоятельно.

Тайна хлебозаготовок. Одна из причин голода – чрезмерные хлебозаготовки. Они проводились во всех зернопроизводящих регионах СССР. Но когда выяснилось, что планы заготовления зерна нереальны, первой, к кому снизили требования, стала Украина. В августе 1932 года политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение уменьшить план хлебозаготовок в республике на 655 тысяч тонн. В октябре того же года планы уменьшили снова, и на этот раз более существенно – на 1,15 млн тонн. Добавлю, что для Казахской АССР аналогичное решение было принято в середине сентября 1932 года, для Северо-Кавказского края – в конце сентября, для Нижне-Волжского края – в конце ноября. И снижение норм во всех этих регионах было менее значительным, чем на Украине. А Средне-Волжский край вообще никакого уменьшения плана в том году не дождался.

В январе 1933 года политбюро вновь уменьшило планы хлебозаготовок. И опять же более всего – для Украины.

Другое дело, что и уменьшенные планы ослабленное сельское хозяйство выполнить не могло. Скажем, в октябре 1932 года на Украине было заготовлено всего 462 тысячи тонн зерна (примерно треть от запланированного). В Поволжье в том месяце заготовили больше – 525 тысяч тонн, но и здесь отставание от плана было значительным.

Что касается санкций, применяемых за невыполнение планов, то более сурового отношения к Украине тоже не наблюдалось. Конфискация всего (не только зернового продовольствия) в не выполнивших план селах, занесение таких сел на «черные доски» с последующей экономической блокадой, заградотряды, препятствующие крестьянам бежать из голодающих районов, – все это имело место и в российских, и в украинских регионах.

Тайна помощи. Совершенно не вписываются в украинскую концепцию «голодомора-геноцида» факты помощи, оказанной Москвой голодающим. Документы свидетельствуют: Иосиф Сталин и другие советские руководители поначалу действительно не представляли масштабов постигшего страну бедствия. Они верили, что крестьяне просто не хотят сдавать хлеб, прячут его для последующей продажи. Такую информацию получала Москва из регионов. Начальство на местах, опасаясь за свою карьеру, замалчивало трагедию.

Когда же в Кремле наконец осознали, что массовый голод – не «кулацкая выдумка», а ужасная реальность, меры стали приниматься в спешном порядке. И прежде всего помощь (продовольствием, фуражом, предоставлением семенных ссуд) была оказана Украине. В том числе за счет регионов РСФСР, тоже нуждающихся. Примечательный факт: на увеличении помощи республике настаивали и добивались ее не столько местные украинские руководители, сколько комиссии из Москвы, состоявшие, судя по фамилиям, из великорусов и представителей других национальностей. Только кто сегодня на Украине об этом знает?

Тайна переписи. Для доказывания версии «геноцида украинцев» «голодомороведы» прибегают к сопоставлению результатов Всесоюзной переписи населения 1926 года с итогами аналогичных переписей 1937 и 1939 годов. Об этом уже говорилось в предыдущей главе.

Тайна переселений. Любят «голодомороведы» указывать и на факт организованного в 1933 году завоза в опустевшие после голода украинские села переселенцев из Центральной России и Белоруссии. Так, дескать, русифицировали Украину.

Переселение в самом деле было. Во второй половине 1933 года в ряд районов Одесской, Донецкой, Харьковской и Днепропетровской областей завезли из РСФСР и БССР в общей сложности 21,8 тысячи семей. Это не тайна. Тайна же, хранимая «голодомороведами», заключается в том, что большинство переселенцев вскоре вернулись обратно. Слишком ужасной являлась картина вымерших сел, чтобы селиться и жить там.

Кроме того, вместе с великорусами и белорусами в те же регионы организованно завозились украинцы из Киевской, Черниговской, Винницкой областей. О какой русификации можно тут говорить?

Тайна зарубежных ученых. На Украине в последнее время как-то принято считать, что факт «голодомора-геноцида» давно установлен мировым ученым сообществом. Мол, историки всего мира, за исключением разве что российских, признали, будто голод 1932–1933 годов был организован Москвой ради целенаправленного уничтожения украинцев.

Так ли это? Надо сказать, что большинством зарубежных историков данный вопрос вообще не изучался. Если парламент какой-нибудь страны признавал «голодомор» геноцидом, то не на основании заключений своих ученых, а из политических соображений. Те же иностранные исследователи, которые подробно изучили проблему тогдашнего голода, пришли к совершенно иным выводам, чем украинские «голодомороведы».

«Зона распространения голода явно не совпадает с границами расселения отдельных национальностей, – пишет немецкий историк профессор Штефан Мерль. – Почему умирали от голода русские крестьяне в Поволжье и восточных зернопроизводящих районах? И почему, в противоположность тому, голод до какой-то степени пощадил северо-западную часть Украины? Многое говорит за то, что осуществляемые правительством меры касались всего советского крестьянства, а ни в коем случае не одних украинцев».

«В ходе нашей работы мы не нашли свидетельств того, что советская власть осуществляла программу геноцида против Украины, – признают английские ученые, профессора Роберт Дэвис и Стивен Уиткрофт, многие годы посвятившие изучению указанной темы. – Несомненно также, что число погибших от голода на Украине в заявлениях украинских политиков и публицистов сильно преувеличено».

«Верно, что Украина очень сильно пострадала от голода, – отмечает японский исследователь Хироаки Ку-ромия. – Верно и то, что Сталин не доверял украинским крестьянам и украинским националистам. Однако достаточных доказательств того, что Сталин устроил голод с целью покарать именно этнических украинцев, не существует».

Особняком в ряду зарубежных авторов стоит некий Роберт Конквест. Профессиональный пропагандист времен холодной войны, он некоторое время утверждал, что голод 1932–1933 годов специально устроен сталинским режимом. Сей аргумент Конквест считал возможным использовать в антисоветской пропаганде. С распадом СССР вопрос утратил былое значение. И в 2003 году бывший боец идеологического фронта «скорректировал» свои взгляды, отказавшись от обвинения советского режима в преднамеренной организации голода. Впрочем, это не мешает современным «голодомороведам», ничуть не смущаясь, ссылаться на прежние работы Конквеста.

Подведем итоги. Опираясь на факты, можно с полным основанием утверждать: голод начала 1930-х в СССР был общей трагедией украинцев и великорусов (как и некоторых других народов Советского Союза). Использовать ту трагедию для политических спекуляций по меньшей мере подло.

И последнее. Сопоставление результатов переписей населения, проведенных в 1926 и 1937 годах, показывает сокращение численности населения Украинской ССР на 1,9 %. Это сокращение ныне объявляется на Украине последствием геноцида. Нужно помнить то время – время коллективизации, «раскулачивания», голода, массовых репрессий.

Теперь сравним. За годы независимости население Украины сократилось на 13,5 % (это не считая ныне утраченных Крыма и части Донбасса). И продолжает сокращаться. Выходит, что независимость способствует вымиранию украинцев сильнее, чем все перечисленные катаклизмы, вместе взятые. В этом, пожалуй, заключается самая страшная тайна современной Украины.

Божья кара

Трагедию 1933 года предсказывали заранее

И еще о «голодоморе». У Леонида Смилянского, довольно известного в прошлом украинского советского писателя, есть повесть «Периферия», описывающая построение социализма в отдаленной провинции. В одном из эпизодов произведения (его действие происходит в конце 1920-х годов) некая юродивая Настя ходит по базару и кричит о том, что закрывают храмы и высылают архиереев. В ответ слышится лишь хохот. Окружающих явно не волнует положение религии в стране. И тогда, обращаясь к собравшимся вокруг нее торговкам и крестьянам, юродивая вдруг объявила: «Скоро и ноги вашей не будет на базаре – погонят вас, чтобы вы опухли от голода». И чуть погодя добавила: «Люди прокляты… Они забыли, что скоро один другого есть будут – такую им Бог кару готовит».

Персонажи «Периферии», как, впрочем, и ее автор, воспринимали подобные слова не иначе как бред сумасшедшей. По зловещей иронии судьбы, повесть, написанная в 1930 году, вышла в свет отдельным изданием в 1933-м, когда «бред» стал страшной реальностью. Сам того не желая, Смилянский оказался пророком. Больше «Периферию» не переиздавали. Она не вошла даже в четырехтомное собрание сочинений писателя, вышедшее в начале 1970-х годов. Слишком уж точным (ужасающе точным!) было «предсказание».

Между тем та забытая повесть помогает понять суть событий, называемых сегодня голодомором. Ныне обнародована масса подробностей тогдашней трагедии. Ее изучают, много пишут о причинах и последствиях случившегося. Публикуются официальные документы и свидетельства уцелевших очевидцев. Одно лишь ускользает от внимания «голодомороведов». Они обходят стороной вопрос о том, что представляло собой украинское село накануне катастрофы 1932–1933 годов.

А картина была неприглядная. С конца 1920-х годов в Украинской ССР (и во всем Советском Союзе) развернулась массовая кампания антирелигиозных гонений. Кампания инициировалась властями, однако население в большинстве своем не только не противилось ей, но и поддерживало. На сельских сходах принимались решения о закрытии храмов, использовании церковных зданий для хозяйственных нужд или превращения их в клубы.

«Бог нам больше не нужен!» – громогласно заявляли крестьяне. В центре селений устраивались большие костры, куда жители сносили вынесенные из хат иконы. С закрытых храмов снимались кресты и колокола. Изгонялись (часто с применением насилия, сопровождаемого насмешками и издевательствами) из сел священники. Целые районы «освобождались» от «религиозного дурмана», гордо рапортовали, что на их территории не осталось «ни одной церкви, ни одного попа». «Социалистическое переустройство сельского хозяйства обусловило отход широких трудящихся масс от религии», – восторженно писал журнал «Безвірник» («Безбожник»), орган Союза воинствующих безбожников Украины. Сам указанный Союз на начало 1932 года насчитывал 2 300 000 членов.

Справедливости ради надо сказать, что не все крестьяне поддерживали «войну с Богом». Однако среди неподдерживающих – большинство предпочитало молчать. Открыто протестовали немногие. И эта немногочисленность сопротивлявшихся позволяла властям безбоязненно репрессировать их, а заодно поощряла правящий режим на новые агрессивные действия.

Так и подошли 1932–1933 годы. Ну а потом случилось то, что случилось. «Села стояли почти пустые, дворы и улицы позарастали высокими бурьянами», – так в одном из сборников свидетельств о голодоморе описывает последствия трагедии очевидец из села Липово под Кременчугом. Безусловно, это был ужас. Но если просмотреть вышеназванный журнал «Безвірник», то можно обнаружить там упоминание об этом селе как о месте активной деятельности воинствующих безбожников. Церковь там закрыли с одобрения населения, жители (во всяком случае, их большинство) решили, что проживут без Бога.

Вот другое свидетельство очевидца: «В нашем селе Винницкие Ставы (Киевщина) от голода умерло тридцать процентов моих земляков». Тоже ужасно. Но и это село упоминается в том же журнале по тому же поводу.

Аналогичным образом описывает кошмар 1933 года уцелевший свидетель из села Веселый Кут Таращанского района, где люди умирали от голода прямо на улице. Только Веселый Кут также оказался «безбожной зоной».

Перечень примеров можно продолжить. То, что происходило в различных селах Украины (как, кстати сказать, и в селах многих регионов РСФСР) в 1932–1933 годах, в общих чертах похоже. Но и картина предголодоморных лет там примерно одинакова. Наверное, можно было бы попытаться установить взаимосвязь между двумя событиями. Это огромное поле деятельности для историков. Однако руки до него у «голодомороведов» почему-то не доходят.

Как не доходят у них руки и до другого. Одновременно с антицерковной кампанией в селах происходило и так называемое раскулачивание. И если об ущербе, нанесенном этим процессом сельскому хозяйству, написано уже немало, то другая сторона происходившего находится (опять же) за рамками внимания исследователей. Для наглядности стоит вновь обратиться к одному из сборников свидетельств о 1933 годе. Вот, например, цитата из воспоминаний жителя села Макиевка (оно находится под Нежином): «В феврале – голод, и в хате шаром покати. И блуждали по селам люди в поисках гнилой картошки или перемерзлой свеклы. В левадах по берегам реки Перевид дерли кору с деревьев, обрезали ветки вербы, ели почки, молоденькие листья и травы». И далее: «Подобрали в тот день на базарной площади закостеневшего старичка с плетеной корзинкой и сгорбленную старушку с торбочкой, направили трупы в Галицкую больницу. Там, в мертвецкой, уже двадцать четыре мертвеца было».

Такое свидетельство не может не вызвать содрогания. Но вызывает содрогание и другое сообщение (если, конечно, в него вдуматься), из газеты «Нове село» за январь 1930 года: «На Нежинщине бедняки и середняки сел Галица и Макиевка Лосиновского района, объединившись в сельскохозяйственную артель, постановили выселить кулаков за пределы села, отобрать у них землю, скот, инвентарь и передать все коллективу». И зажиточных крестьян («кулаков»), виновных лишь в том, что они были хорошими хозяевами, вместе с членами их семей посреди зимы выгоняют из собственных домов, а теперь уже бывшие односельчане («бедняки и середняки»), не испытывая мук совести, делят их имущество между собой. Последствий долго ждать не пришлось. Как тут не вспомнить еще одну цитату, на сей раз из Библии: «Горе тому, кто без меры обогащает себя не своим, – надолго ли?»

О том, что происходящее до добра не доведет, борцов «с попами и кулаками» предостерегали неоднократно. «Будет голод», «Будет страшный голод», «В конце пятилетки (то есть в конце 1932 года. – Авт.) придет Сатана» – таких пророчеств было множество (Смилянский тут ничего не придумал). Тот же журнал «Безвірник» в 1929–1931 годах регулярно сообщал о них, разумеется в насмешливом тоне, подавая как образчики «религиозного мракобесия» и «кулацко-поповской пропаганды». В одном из пророчеств был даже точно указан срок. Мартовский номер «Безвірника» за 1929 год писал, что в Ровенецком районе на Луганщине некий Зинченко в религиозной проповеди прокомментировал творящееся в селах: «Все это дела дьявольские, всему этому будет конец в 1933 году». Упивающуюся своим безбожием толпу предупредили. Так ведь не верили.

Видимо, нужно оговориться: как бы там ни было, трагедия 1932–1933 годов все равно ужасна. Злорадное морализаторство, типа «Получили что заслужили», здесь неуместно. Однако нельзя искать виновников случившегося исключительно в Кремле. Из трагического прошлого надо уметь делать выводы. Дабы оно не повторялось.

Между прочим, в 1933 году такие выводы делались. Хотя советская пресса о голоде, как правило, не писала, правдивая информация на страницы СМИ иногда просачивалась. Скажем, все в том же журнале «Безвірник» за 1933 год автор одной из статей сообщал, что в течение февраля – мая он «с бригадой массовой работы» объехал 18 сел Ново-Водолазского района Харьковской области. «Классовый враг немало поработал на религиозном фронте, чтобы по-своему «пояснить» трудности, переживаемые в районе некоторыми колхозами, – говорилось далее. – Нам пришлось услышать достаточно законченные обобщения, в которых все сводилось вот к чему: «Бог покарал людей за то, что они его забыли. Раньше не было ни машин, ни удобрений, но зато был хлеб». Вместе с тем высказывалось сожаление по поводу того, что, мол, «хороших хозяев разорили» (кулаков), «у людей отбирают хлеб» и т. п. Есть много конкретных указаний об усиленном распространении попами и кулачеством этого тезиса».

Правда, автор тут же успокаивал своих читателей, отмечая, что «такое объяснение распространено было среди колхозников очень мало». Вот и сегодня глубинных причин трагедии 1932–1933 годов пытаются доискаться немногие.

И еще одно. Некоторые публицисты ныне пишут, что с помощью искусственно организованного голода тоталитарный режим психологически надломил украинцев, заставил их подчиниться советской власти. Это не так. Когда-то многие сотни тысяч людей в Украине клали свои головы за веру православную. Их потомки в конце 1920-х сами (пусть и побуждаемые властями) отрекались от Бога, закрывали храмы, жгли иконы. Значит, психологический надлом произошел раньше, и голодомор здесь ни при чем.

«Слух обо мне пройдет по всей Руси великой…»

Забытая страница Пушкинианы

Александр Сергеевич Пушкин считается сегодня на Украине «чужим» поэтом. Кое-кто даже предлагает запретить его произведения. А ведь не так давно отношение тамошних жителей к русскому гению было совершенно иным. И не только в традиционно русскоязычных крупных городах, но и в глубинке. Видимо, стоит напомнить о том, что происходило когда-то в самой отдаленной от России части украинской территории. Кому-то покажется невероятным, но факт есть факт: в январе 1937 года столетие со дня смерти великого поэта широко отмечалось в Закарпатье. Отмечалось потому, что сами подкарпатские русины (Закарпатье в то время носило название Подкарпатская Русь) считали себя русскими, единой нацией с великорусами. И Пушкина там воспринимали не как представителя чужой литературы, а как своего.

Об этом ныне молчат. Молчат не только на Украине (что вполне объяснимо), но и в России. Во всяком случае, мне не удалось найти упоминание о том пушкинском юбилее даже в научных монографиях, изданных в последние годы и посвященных истории Закарпатья соответствующего периода. Еще одна страница нашего общего прошлого оказалась забытой. А жаль. Событие это важно хотя бы потому, что наглядно опровергает миф о «насильственной русификации» как о причине широкой распространенности на Украине русского языка.

В Закарпатье никакой русификации не было. Оно никогда не входило в состав Российской империи, не попадало под действие пресловутых «Валуевского циркуляра» и «Эмсского указа» (о которых на Украине нагромождены буквально горы лжи) и т. п. Долгое время земли Подкарпатской (или Угорской) Руси находились под властью Венгрии. Потом – Австро-Венгрии. После Первой мировой войны их включили в новосозданное Чехословацкое государство. При этом новые властители (как, впрочем, и прежние) совершенно не поддерживали развитие тут русской культуры. Наоборот, ее всячески старались стеснить. Симпатиями официальной Праги пользовалось украинское движение, враждебное всему русскому. И тем не менее…

«Нет такого русского племени, которое бы в текущем (1937. – Авт.) году не вспомнило царя нашего духа А.С. Пушкина, – писал ужгородский журнал «Карпатский свет». – От волн Тихого океана по живописные отроги Карпат русский народ вспомнил его добрым словом».

Почин принадлежал Ужгороду, административному центру края. 23 января Русское культурно-просветительное общество имени Александра Духновича устроило первый приуроченный к юбилею пушкинский литературно-художественный вечер в Закарпатье. Была прочитана лекция о русском гении, продекламированы его произведения.

Вслед за тем состоялся целый ряд памятных мероприятий. Музыкально-драматическое общество «Боян», дамское попечительное общество, молодежные организации будто соревновались между собой в их проведении. Звучала пушкинская поэзия, разыгрывались сцены из произведений поэта, произносились речи. Был дан Большой Пушкинский концерт. Проведена научная конференция. В православном храме-памятнике отслужили панихиду. Апофеозом памятных дней стало детское театральное представление «Сказка о мертвой царевне и семи богатырях».

«Это был исключительно красивый спектакль, – свидетельствовал очевидец. – В нем гармонично сочетались: прелесть пушкинской сказки и языка, превосходное исполнение детьми своих ролей (наизусть, без суфлера), очень хорошее произношение, очарование детей, стильные боярские и «богатырские» костюмы и весьма красивая декорация».

Ужгородцев поддержало Мукачево. В день смерти Пушкина православный мукачевский епископ Дамаскин в переполненном храме отслужил панихиду и сказал проповедь, посвященную трагической судьбе поэта. А вечером состоялось специальное Пушкинское собрание в переполненном (опять же) городском зале. Хор учащихся Учительской семинарии исполнил кантату в честь Пушкина, военный оркестр – увертюры из опер «Евгений Онегин» и «Пиковая дама». Вновь звучали декламации бессмертных произведений…

На следующий день еще одно заседание провели в городском театре. Самодеятельные артисты – учащиеся средних школ – разыгрывали сцены из «Евгения Онегина», «Скупого рицаря», «Цыган», «Бориса Годунова»… При огромном стечении народа на здании городской гимназии открыли мемориальную доску гению Русской земли. «Здесь Александр Сергеевич Пушкин – свой, родной, единокровный поэт, пророк и будитель; здесь он у себя дома», – подчеркнул, выступая на открытии, школьный администратор Василий Анталовский. Прилегающая к гимназии улица была переименована в Пушкинскую.

«Всюду в городе в витринах магазинов – портреты великого юбиляра, – сообщала местная пресса. – Всюду огромные плакаты «Пушкинской недели», всюду – в учебных заведениях, в театре, в городском зале – бесконечные репетиции. Все газеты – на самых разнообразных языках и всех направлений – пестрят именем А.С. Пушкина. Имя Пушкина не сходит с уст».

Массовые памятные мероприятия прошли также в Сваляве, Хусте, Тячеве, Пряшеве, а позднее – во многих селах. В селе Чинадеево 20 июня открыли памятник поэту. Впоследствии памятник Пушкину торжественно заложили в Ужгороде.

Откликнулось на юбилей и студенчество. Общества карпаторусских студентов в Праге и Братиславе тоже устроили специальные заседания с лекциями и концертами. «Дух пушкинского слова, поэзии, дозревающего пушкинского мировоззрения объединил в одно все карпа-торусские сословия, все идеологические течения, – констатировал видный закарпатский писатель и общественный деятель Алексей Фаринич. – Пушкин – первый, кто из нашей среды устранил разногласия и распри».

Слух обо мне пройдет по всей Руси великой

И назовет меня всяк сущий в ней язык, —

пророчески писал когда-то Александр Сергеевич. Так и случилось. Его знали и помнили даже в той части Руси, которая уже много веков страдала под иноземным игом.

Для полноты картины упомяну еще об одном эпизоде из истории Закарпатья. До Второй мировой войны книгоноши в Подкарпатской Руси продавали Библию. Согласно статистике, опубликованной в закарпатских газетах, реализовано было 2 тысячи книг на русском языке и всего 150 – на украинском. Повторюсь, все это происходило в регионе, где никакой русификации не было. В регионе, наиболее удаленном от Великороссии. Думается, вышеизложенное доказывает: русский язык не навязан Украине. Это наш родной язык.

Правда, стоит учитывать следующее: тогда, в 1937-м, закарпатцы еще не знали, что такое тотальная украинизация. Для них она была еще впереди.

Забытый плебисцит

Событие, о котором пойдет речь, неизвестно широкой публике. И не только потому, что касалось оно самого отдаленного региона Украины. Дело в том, что случившееся не соответствовало политической конъюнктуре ни в советскую эпоху, ни тем более сегодня. Потому историки предпочитали о нем помалкивать.

14 сентября 1937 года в Закарпатье был проведен референдум (плебисцит) о языке преподавания в школах. Прежде чем рассказать о самом плебисците, следует обратиться к более ранним страницам истории.

После окончания Первой мировой войны и распада Австро-Венгрии Подкарпатская Русь (так тогда называлось Закарпатье) вошла в начале 1919 года в состав новообразованного Чехословацкого государства. Вошла не совсем добровольно. Просто другого выхода у нее не было. Закарпатские общественные деятели единодушно высказывались за воссоединение с Россией. Но там полыхала Гражданская война. Шла война (украино-польская) и в соседней Галиции. Сотрясалась от потрясений Венгрия (вскоре там тоже произошла революция и началась гражданская война). Остаться самостоятельным в окружении чужих фронтов у маленького Закарпатья не было никаких шансов. А пражские политики обещали предоставить краю широкую автономию, обеспечить права местного населения, защитить его интересы. И лидеры подкарпатских русинов приняли решение о временном (пока в России не будут свергнуты большевики) подчинении края Чехословакии.

В Праге поначалу не было единого мнения насчет политического курса, который следует проводить на присоединенной территории. Премьер-министр нового государства Карел Крамарж был настроен русофильски. Он симпатизировал подкарпатским русинам и рассматривал присоединенный край как мост для будущей связи с небольшевистской Россией. А вот украинское движение премьер-министр считал изобретением немцев, не скрывая своего презрения к нему.

Зато президент страны Томаш Масарик являлся заклятым русофобом и полагал необходимым насаждать в Закарпатье «украинскую национальную идею».

Увы, Крамарж оставался премьер-министром всего несколько месяцев, а Масарик занимал высший государственный пост много лет (до 1935 года). Это и определило чехословацкую политику. В крае началась украинизация.

Уже в конце 1919 года было объявлено о введении в школах преподавания на «галицком украинском языке». Правда, чтобы успокоить общественное мнение, власти тут же заявили, что в старших классах введут и русский язык. Но с реализацией последнего обещания не торопились.

Разумеется, такая политика в сфере образования вызвала недовольство населения. Закарпатье веками было отрезано от России. Понятно, что большинство местных жителей не могли хорошо владеть русским литературным языком. Тем не менее этот язык они считали общим культурным языком всей Руси, а потому желали его изучения как своего тоже. Украинский же язык был подкарпатским русинам чужд.

«Наш народ ориентирован русофильски, не украинофильски, – писал видный закарпатский педагог Евме-ний Сабов. – Если показать нашим людям русскую книгу, они встретят там незнакомые слова. Но если показать им украинскую книгу, то они даже не станут ее читать, они скажут: «Это на польском».

Сам Сабов являлся сторонником использования в начальной школе народного говора русинов. «Наш народ признает свою принадлежность к тому племени, что и русские, но для нас наиболее важен наш язык», – утверждал он. Впрочем, этот (русинский) язык все равно был ближе к русскому, чем к украинскому.

«Галицкий вариант украинского языка пронизан многочисленными полонизмами и своим произношением, формами и словарным составом резко отличается не только от русского литературного языка, но и от подкарпатской народной речи», – пояснял крупный закарпатский ученый Георгий Геровский.

«Касательно украинской мовы необходимо отметить факт, что у нас не только наша интеллигенция, но и простой народ этой мовы не признал своей, – сообщал печатный орган закарпатской диаспоры в США «Свободное слово Карпатской Руси». – Украинствующих галичан, говорящих мовою, наш народ называл не иначе, как «полячками». Если на какой-либо сходке выступал «украинец», говорящий мовою, то на вопрос, кто там говорил, получался непременно один и тот же ответ: «Был там какой-то полячок». О русских же эмигрантах из России, говорящих на русском литературном языке, наши крестьяне говорили, что они говорят «твердо по-русски», подразумевая, что они говорят настоящим литературным русским языком».

Однако, несмотря на явное неприятие большинством населения украинского языка, чехословацкое правительство продолжало украинизацию. Учитывая явный дефицит ее сторонников в самой Подкарпатской Руси, украини-заторов приглашали из Галиции. Их назначали учителями в закарпатские школы. В то же время министерство школ и народного образования (МШАНО) Чехословакии запрещало преподавание в учебных заведениях на русском языке и даже само изучение этого языка. Учебники на русском в школы не допускались.

«Министерство народного просвещения не идет нам навстречу, – рассказывал депутат чехословацкого парламента от Подкарпатской Руси Василий Щерецкий. – Мы 8 раз подавали наши учебники для одобрения, но даже и ответа не достали, в то время как учебники украинцев одобряются или просто вводятся в школы».

Особенно большую поддержку власти оказывали украинскому обществу «Просвтта» («Просвещение»), основанному в 1920 году заезжими галичанами. Даже в период экономического кризиса эту организацию щедро финансировали из госбюджета. «На Подкарпатской Руси голод, а правительство вместо того, чтобы побольше заботиться о голодающих, миллионы выбрасывает на украинизацию. «Просвита» уже третий миллион получает, а голодающий русский народ с отчаянием просит помощи», – замечала в августе 1932 года газета «Карпаторусский голос».

«Удивляемся, почему чехословацкое правительство не предоставит украинцев своей судьбе, – комментировала выделение миллионов чешских крон на «Просвіту» «Народная газета», подразумевая под «украинцами» украинских «национально сознательных» деятелей. – Без его помощи давно бы об украинцах на Подкарпатской Руси не было бы и помину. Поведение правительства, поскольку оно не проявляет равной щедрости по отношению к русскому культурно-просветительному обществу «Александр Духнович», не может рассматриваться иначе как пристрастие к украинизму».

Между тем удивляться было излишне. Все объяснялось просто. Получив Закарпатье во временное управление, официальная Прага вознамерилась прибрать его к рукам навсегда. Украинизация рассматривалась чехословацкими властями как переходный этап к чехизации. «Никто не согласился бы променять русский литературный язык на чешский или на словацкий, – откровенничал в узком кругу министр школ и народного образования Вавро Шробар. – Но с украинским языком мы можем конкурировать».

Если в 1920 году в Подкарпатской Руси функционировали 22 начальные школы с чешским языком обучения, то в 1931-м уже 158. Причем открывали чешские школы даже в тех селах, где не проживало ни одного чеха. Вместе с тем школы с русским языком обучения по-прежнему находились под запретом.

Использовало правительство украинское движение и для того, чтобы отсрочить решение вопроса о предоставлении Подкарпатской Руси давно обещанной автономии. Подстрекая украинских деятелей к выступлению против русского языка и культуры, власти затем заявляли, что подкарпатские русины, дескать, не могут договориться между собой, а значит, и предоставлять краю автономию преждевременно.

В ответ коренное население развернуло борьбу за свои права. Созданная Учительским товариществом Подкарпатской Руси специальная Языковая комиссия в 1926 году высказалась за введение в школы Закарпатья русского языка вместо украинского. В 1929 году за русский язык в школах высказалось 96 % участников учительского конгресса Подкарпатской Руси. Перепись населения 1930 года показала, что из 400 тысяч подкарпатских русинов лишь немногим более 2 тысяч идентифицируют себя как украинцы.

В 1931 году видные общественные деятели Подкарпатской Руси выступили с Декларацией культурных и национальных прав карпаторусского народа. «В течение более чем десяти лет посредством школ проводится украинизация нашего края, решительно противоречащая воле народного большинства, – говорилось в документе. – Украинское движение было создано на Подкарпатской Руси искусственно, благодаря широкой моральной и материальной его поддержке со стороны некоторых высших инстанций».

В следующем году положения этой Декларации были положены в основу резолюций Всенародного карпато-русского конгресса. «Украинцев выгнали из Галиции за преступления, а МШАНО дает им воспитывать русских детей», – подчеркивалось там.

Массовая кампания в поддержку русского языка прошла в прессе. «Будем бороться за права и равноправие русского языка, за русскую школу и культуру по вековым традициям нашего народа… В школьной политике не могут иметь места ни покровительствование чешским или словацким школам в русских селах, ни поддержка украинизации, явления, которое решительно осуждено самыми широкими массами карпаторусского народа».

Русский язык и учебники на нем стали вводить в школы явочным порядком, уже не спрашивая формального разрешения властей. Русскоязычным стало обучение в мукачевских гимназии и учительском институте, частично – в Хустской гимназии. Однако там, где администрация учебных заведений состояла из «национально сознательных» галичан, сохранялся язык украинский (например, в Ужгородской гимназии и в Мукачевском торговом училище).

Кроме того, русский язык доминировал в других сферах общественной жизни края. Органы местного самоуправления в Ужгороде и Мукачеве использовали его в своей работе. По-русски были написаны таблички с названиями улиц в закарпатских городах. Количество русскоязычных газет и журналов почти вдвое превышало их количество на украинском языке (14 против 8). В целом же, как свидетельствовал уже упоминавшийся Георгий Геровский, образованная часть населения «говорит на языке, словарный состав и морфология которого являются русскими литературными, но имеют особенности собственного подкарпатского произношения. Менее образованные люди говорят на местных говорах с большей или меньшей примесью книжных выражений». Вместе с тем «галицко-украинский литературный язык распространяется с очень большим трудом, и даже выпускники гимназии с украинским языком обучения не в состоянии полностью преодолеть трудности в произношении, которое очень существенно отличается от естественных звуков подкарпаторусской речи».

На выборах в парламент Чехословакии за русские партии голосовало огромное большинство избирателей. Украинские же партии довольствовались ничтожным меньшинством голосов, основную часть которых давали представители еврейской и венгерской национальных групп, а также чешские чиновники. Скажем, на выборах 1929 года за русские партии было подано в Подкарпатской Руси 136 тысяч голосов, за украинские – 8 тысяч. (Справедливости ради стоит заметить, что еще около 63 тысяч голосов получили так называемые интернационалистские партии – социал-демократы и коммунисты, – поддерживавшие украинизацию.)

«Невзирая на все старания чешского правительства, не брезговавшего никакими средствами, невзирая на миллионы чешских крон, израсходованных на украинскую пропаганду, незаконную украинизацию школ, украинство у нас не восторжествовало во время чешского режима, – констатировал позднее журнал «Свободное слово Карпатской Руси». – Украинствующие составляли после двадцати лет чешского управления Карпатской Русью незначительное меньшинство».

Наконец власти не выдержали. Они согласились предоставить Закарпатью автономный статус и в сентябре 1937 года провели референдум по языковому вопросу. «Каждый селянин получил два билета, – вспоминал местный общественный деятель Михаил Прокоп. – На одном было написано: «малоруський язык (украинский язык)», на другом – «великорусский язык (русский язык)». Несмотря на жульничество со словами «малорусский» и «великорусский», ибо малорусский народный язык это не украинский язык, а русский язык (литературный) это не великорусский, наши самостийники потерпели полное поражение, ибо 86 процентов селян, подчиняясь тысячелетнему чувству единства всего русского народа, голосовали за «великорусский язык».

И вновь-таки голоса за украинский язык были получены преимущественно в местностях, граничащих с Галицией, поскольку школьные администрации там были плотно обсажены эмигрантами-галичанами, имевшими возможность влиять на голосующих. За этим исключением Подкарпатская Русь высказалась за русский язык.

Результаты референдума вызвали форменную истерику у «национально сознательных» деятелей. Они собрали в Ужгороде свой митинг, на котором объявили народное волеизъявление «антинародным» и «ненаучным» (как же это похоже на действия украинских профессиональных «патриотов» сегодня!). Но на вопли митингующих маргиналов уже никто не обращал внимания. А вскоре начался процесс предоставления краю реальной автономии.

К сожалению, этот процесс остался незавершенным. Общеизвестные мюнхенские соглашения 1938 года сокрушили Чехословакию. В политических верхах произошли перемены. Новые руководители страны во всем следовали указаниям из Берлина. Они совершили в Закарпатье переворот. Премьер-министр уже сформированного правительства только что созданной автономии Андрей Бродий (лидер одной из русских партий) был арестован и обвинен в «государственной измене».

Новым премьер-министром, опять же по указке из Берлина, назначили «национально сознательного» Августина Волошина, тут же установившего в крае фашистскую диктатуру и начавшего тотальную украинизацию.

Ошибка волынского партизана

Про книгу «Непоставленный памятник» я узнал случайно, наткнувшись на упоминание о ней на одном из интернет-форумов. Автор книги – уроженец Волыни Григорий Стецюк, бывший член Организации украинских националистов (ОУН). Во время гитлеровской оккупации Украины он состоял в партизанском отряде ОУН. Правда, партизанами оуновцев можно назвать с натяжкой. С оккупантами они не боролись. Наоборот, помогали им поддерживать «порядок» на своей территории. А вот когда в 1944 году в пределы Волыни вступили советские войска, оуновские вояки попробовали оказать им сопротивление. Быстро выяснилось, однако, что силы слишком неравны. И большинство членов отряда сочло за благо бежать на запад. В том числе – Григорий Стецюк.

После войны он перебрался в Великобританию. Затем в Канаду. Там в 1988 году под эгидой диаспорянского Института исследователей Волыни и издал книгу своих мемуаров, пояснив, что его труд будет памятником людям, погибшим на Волыни в период Второй мировой.

На Украине книга практически неизвестна. Мне удалось разыскать ее в одной из крупнейших библиотек страны. Туда экземпляр мемуаров передали шесть с половиной лет назад в качестве подарка от украинской диаспоры. И за все это время книгой не заинтересовался ни один человек. Библиотечный формуляр был девственно чист. Я оказался первым читателем.

Бедно изданные, в тонкой обложке, мемуары написаны очень плохим литературным языком. Очевидно, что перо редактора вовсе не касалось текста. Как и карандаш корректора (на это указывает огромное количество элементарных ошибок в пунктуации). Самому же автору явно не хватило способностей, чтобы сделать изложение увлекательным.

И тем не менее… Совершенно не интересная по форме, книга захватывает своим содержанием. Это честное, прямое, откровенное свидетельство о преступлениях бандеровцев на Волыни. Свидетельство особенно впечатляющее потому, что принадлежит ярому русофобу и антисоветчику.

Стоит отметить, что Григорий Стецюк являлся членом той части ОУН, которая не признавала авторитета Степана Бандеры, предпочитая ему другого «вождя» – Андрея Мельника. Бандеровцы, не терпевшие никакого непослушания, старались силой подчинить мельниковцев. Несогласных же убивали, о чем и рассказывает Стецюк.

Убивали по-всякому. Иногда – подло, заманивая в ловушку будто бы для мирных переговоров, давая гарантии безопасности (так расправились с руководителем мельниковской организации во Владимир-Волынском районе Орестом Тарасевичем и его ближайшими помощниками). Иногда – жестоко, не довольствуясь лишением жизни, а подвергая при этом жертву пыткам и издевательствам. Иногда – просто гнусно. Например, узнав, что насильно мобилизованный в ряды УПА – Украинской повстанческой армии – бывший мельниковец Василий Приступа поддерживает контакты со своими прежними товарищами, бандеровская СБ (служба безопасности) не только расстреляла провинившегося перед строем, но и устроила на его могиле туалет.

Если не удавалось добраться до мельниковских активистов, бандеровцы убивали членов их семей. Стецюк указывает на такие убийства в селах Тышковичи и Мен-чичи. При этом мемуарист подчеркивает: «Подобных случаев по всей Волыни бесчисленное количество. Бандеровцы не против членов ОУН, они против всех, или людей, или учреждений, которые не подчиняются их приказам, не признают их как авторитет, а имеют свои взгляды – таких людей они уничтожали».

В самом деле, жертвами СБ становились не одни мельниковцы и их родственники. Бандеровцы убивали выходцев из Восточной Украины – «схидняков», подозревая (надо признать, вполне обоснованно), что те не могут искренне принять бандеровскую идеологию. Убивали поляков (за то, что они поляки). Убивали сектантов-штундистов – эти «провинились» тем, что по религиозным мотивам отказывались брать в руки оружие и, следовательно, не могли служить в УПА.

Убивали и православных, не щадя даже архиереев. Так, от рук бандеровцев погиб епископ Волынский Ма-нуил. По сведениям СБ (как потом выяснилось, ошибочным), церковный иерарх якобы являлся в прошлом офицером. Испытывая недостаток в кадровых военных, бандеровцы похитили епископа, требуя от него возглавить одно из подразделений УПА. Напрасно Мануил уверял, что ничего не понимает в военном деле. Ему не верили. Когда же архиерей попробовал бежать, бандеровцы схватили его, устроили «полевой суд» и расстреляли как «дезертира-предателя».

Но, пожалуй, хуже всех приходилось тогда обычным украинским крестьянам. Против них бандеровцы развязали массовый террор, уничтожая всех несогласных, недовольных, просто сомневающихся. Среди приводимых Стецюком случаев особое внимание обращает на себя трагедия, произошедшая со Степанкой Олищук, женой двоюродного брата автора мемуаров. В частном разговоре она как-то имела неосторожность сказать своему соседу Василию Антонюку, занимавшему высокий пост в местной бандеровской организации: «Если такие глупые руководители, как ты, будут строить Украину, то такой и Украина будет».

Сказала, может быть, в запале, как человеку, которого знала с детства, который рос на ее глазах. Этого оказалось достаточно. Через два дня к Олищукам пожаловала СБ. Молодую женщину на глазах двух ее маленьких детей, в присутствии престарелых родителей, невзирая на крик и слезы, вытащили из хаты и тут же во дворе расстреляли. Несчастным отцу и матери погибшей запретили ее хоронить и вообще сообщать о случившемся кому-либо.

«Пишу об этом для того, – отмечает автор мемуаров, – чтобы все знали, каких руководителей наделали бандеровцы, держали их по всей Волыни, а эти руководители убивали хороших людей – патриотов, и те жертвы являются вечными свидетелями перед Богом и черным пятном в бандеровской истории».

Свидетельство Стецюка важно сегодня еще по одной причине. После 1991 года на Украине появилась масса псевдоисториков, пытающихся доказать, будто все преступления, в которых обвиняют головорезов из УПА, совершили (разумеется, с целью «дискредитации украинского движения») «переодетые энкавэдисты». Между тем в большинстве случаев, о которых сообщается в указанной книге, личности убийц установлены. Преступники были хорошо знакомы местным жителям. И это были не ряженые, а самые настоящие бандеровцы, действовавшие в полном соответствии с указаниями своего руководства.

К сожалению, ныне об этом знают мало. Ведь и в советские времена говорили преимущественно об убийствах бандеровцами сельских активистов, председателей колхозов, комсомольцев, членов компартии. «Большевики осветили только то, что у них болит, – пишет по данному поводу Григорий Стецюк. – Они вспомнили обо всех коммунистах, а я себе думаю, что кто вспомнит о том добром народе, у которого бандеровские партийные вожди отобрали жизнь, о том народе, который был гуманным и совестливым и он пал жертвой только потому, что не хотел исполнять грязных приказов бандеровских владык».

По мнению мемуариста, помнить об этом необходимо. «Чтобы описать как следует, то я на это имею недостаточное образование, – признается он. – Но я могу про это все рассказать. Я удивляюсь нашим ученым, что они не возьмутся за это дело, а особенно историкам и военным. Они должны провести изучение, должны осветить каждое преступление, чтобы не повторилось в будущем».

С ним трудно не согласиться. В одном только ошибся свидетель и участник тех событий. Он был уверен, что бандеровцев в его родном краю прокляли навсегда: «Они утопили Волынь в море невинной крови, им на Волынь не будет возврата».

Увы, бандеровщина туда уже вернулась. И не только туда.

Сто дней Лаврентия Берии

В биографии Лаврентия Павловича Берии очень много невыясненного. Начиная от происхождения и заканчивая обстоятельствами смерти. Был ли он кровавым палачом, врагом советского народа, тайно стремившимся к развалу СССР? Или, наоборот, являлся противником массовых репрессий, большим советским патриотом, много сделавшим для укрепления мощи и обороноспособности нашей страны? Организовал ли убийство Иосифа Сталина или же оставался верен вождю до конца? Запятнал ли себя всевозможными преступлениями (включая сюда и сексуальные), или разговоры о его преступлениях – ложь и клевета?

Мнения историков на сей счет разнятся. Также расходятся суждения авторов многочисленных мемуаров о той эпохе. И уж конечно, не добавляет ясности появление таких «откровений», как опубликованные недавно «дневники Берии», признанные историками заурядной фальшивкой.

Одним словом, сей исторический персонаж еще ждет своих настоящих биографов. В данной же главе рассматривается лишь небольшая часть его «деяний». Тех, которые касаются Украины.

Как самостоятельный деятель Лаврентий Павлович мог проявить себя на протяжении относительно короткого отрезка времени, протяженностью немногим более ста дней – с марта по июнь 1953 года. После смерти Сталина Берия формально считался одним из первых людей в государстве. Фактически же, по своим возможностям и влиянию, был первым.

Лаврентий Павлович возглавил всесоюзное силовое ведомство – Министерство внутренних дел, к которому присоединили Министерство государственной безопасности. Он входил в состав президиума (так тогда называлось политбюро) ЦК КПСС и занимал должность первого заместителя председателя Совета министров СССР.

Таким образом, в руках Берии сосредоточилась громадная власть. И распоряжался он ею почти бесконтрольно. Ни председатель Совета министров Георгий Маленков (номинально первое лицо страны), ни другие члены советского руководства не решались открыто ему противоречить. Чем Берия и пользовался.

Украине он уделял особое внимание. В частности, Лаврентий Павлович распорядился приостановить все боевые операции против бандеровского подполья. Официально это объяснялось необходимостью захвата боевиков УПА живыми для получения от них нужной информации, а также для пропагандистских акций. На практике же указание Берии привело к почти полному прекращению борьбы с вооруженным противником.

Стоит отметить – к тому времени бандеровское движение на Украине находилось при последнем издыхании. Крупные бандформирования были полностью разгромлены. Мелкие группки (по 3–4 бандита) еще бродили в лесах. Зиму они пересиживали в схронах, выбираясь с наступлением весны на поверхность.

Бандиты могли, явившись ночью в отдаленное село, убить какого-нибудь активиста, поджечь школу, сельсовет, колхозную контору или чей-то дом. Однако серьезной силы эти недобитые головорезы уже не представляли. Одного за другим их вылавливали или убивали. Окончательная ликвидация бандеровского бандитизма являлась вопросом очень недолгого времени. Менять при таких условиях тактику борьбы у власти не было никаких оснований. Но…

Распоряжение Берии позволило УПА перевести дух, попытаться собраться силами и продолжить сопротивление. Напрасно сотрудники МВД докладывали министру о неблагоприятных последствиях «нового курса». Лаврентий Павлович был непреклонен.

Дальше – больше. Глава силового ведомства затеял доукомплектование органов госбезопасности в западных областях Украины местными уроженцами. Составили список кандидатов в чекисты. Первая же проверка показала, что большинство из них прямо или косвенно были связаны с подпольем. Но Берия приказал это обстоятельство игнорировать. Можно представить, во что превратились бы силовые структуры, «усиленные» подобным пополнением.

А Лаврентий Павлович не унимался. Он выступил с инициативой кардинального изменения политики на Западной Украине. По подготовленной Берией докладной записке президиум ЦК КПСС (где, повторюсь, спорить с ним никто не решался) принял в мае 1953 года специальное постановление «О политическом и хозяйственном положении западных областей Украинской ССР».

В документе решительно осуждались «грубое искривление ленинско-сталинской национальной политики», якобы имевшее место в западноукраинских областях, «бессмысленное применение репрессий», «вредная политика» выдвижения на руководящие посты выходцев из других (незападных) областей УССР и т. п. Отмечалась также «недооценка политического значения преподавания в вузах Западной Украины на украинском языке». Отдельным пунктом в постановлении предусматривалось провести пленумы обкомов и горкомов КПУ, на которых следовало «обговорить это постановление ЦК КПСС и докладную записку тов. Л.П. Берии».

Первым и самым заметным результатом партийных директив стало почти неприкрытое гонение на русский язык. Причем не только в западном регионе Украинской ССР, а и по всей республике. Начали с вузов. Там, в отличие от начальной и средней школы, для укрепления связей с научными центрами других союзных республик наряду с украинским широко использовался и русский язык. Теперь это было признано неправильным. Допустившие преподавание на русском языке ректоры вузов (например, Киевского университета) подверглись резкой критике. Им предписали сделать учебный процесс исключительно украиноязычным.

Тотальной украинизацией высшего образования ограничиваться не собирались. Назначенный по протекции Берии на пост первого заместителя председателя Совета министров УССР известный писатель Александр Корнейчук, выполняя указание своего покровителя, потребовал, чтобы «украинский язык стал в полном понимании этого слова государственным языком». Корнейчука энергично поддержали два других ставленника Лаврентия Павловича на Украине – республиканский министр внутренних дел Павел Мешик и его заместитель Соломон Мильштейн.

Другим следствием «записки» Лаврентия Павловича стало массовое увольнение с ответственных постов в республике великорусов. Мотивировалось это тем, что последние плохо знают (или совсем не знают) язык большинства местного населения. Кстати сказать, аналогичную кадровую перетряску (и тоже по инициативе Берии) производили в Белоруссии и Прибалтике.

Тут, вероятно, стоит заметить, что сотрудники аппарата управления конечно же должны знать язык большинства жителей подведомственных территорий. Дело, однако, в том, что для Украины, Белоруссии и части Прибалтики таковым языком был русский.

Но вновь-таки – противоречить Берии не смел никто. С должности сместили даже первого секретаря ЦК КПУ Леонида Мельникова, заменив его украинцем Алексеем Кириченко.

На многие освободившиеся места (особенно в сфере образования, науки и культуры) назначали представителей западноукраинской интеллигенции. И опять же при этом по требованию Лаврентия Павловича власти закрывали глаза на то, что многие новоназначенные сочувствовали взглядам, характеризовавшимся тогда как «украинский буржуазный национализм».

Мало того, деятелям как раз с такими взглядами Берия через своих подчиненных предлагал работу в органах управления. В кругах украинской политической эмиграции, внимательно следивших за происходящим в республике, пришли к мнению, что на Украину возвращается эпоха 1920-х годов – период безграничной украинизации.

Тем временем Лаврентий Павлович готовил на Западной Украине восстановление распущенной в 1946 году Греко-католической (униатской) церкви. Главу униатов митрополита Иосифа Слипого освободили из исправительного лагеря (где он отбывал наказание за сотрудничество с гитлеровцами во время войны) и привезли в Москву. С церковным иерархом провели переговоры. В обмен на обещание лояльности ему разрешили вернуться во Львов для восстановления греко-католических приходов. Сотрудникам госбезопасности было дано указание прекратить всякую разработку функционировавших в подполье остатков униатских общин.

Кроме того, на переговоры в Москву доставили захваченного ранее в плен президента «Украинской головной вызвольной рады» («Украинского главного освободительного совета» – политической структуры при УПА) Кирилла Осьмака. Берия стремился к примирению с Организацией украинских националистов, подготавливал широкомасштабную амнистию членов ОУН, массовое возвращение их в Украину. Было приостановлено исполнение смертных приговоров, уже вынесенных боевикам УПА советскими судами.

Но и это еще не все. Планировалось отправить за границу сестер Степана Бандеры (ранее арестованных, а теперь освобожденных из мест лишения свободы и также доставленных в Москву). Через них Лаврентий Павлович намеревался войти в тайный контакт с вождем ОУН. Только крушение Берии сорвало эти планы.

На июльском (1953) пленуме ЦК КПСС действия бывшего «полудержавного властелина» назвали преступными, антипартийными, антигосударственными. Принятые ранее под давлением Лаврентия Павловича решения были отменены.

Впрочем, дело его не пропало. Прошло немногим более тридцати лет, и начавший свою «перестройку» Михаил Горбачев во многом стал реализовывать то, что задумывал еще Берия. К чему это привело – известно. Но, как часто говорится, это уже другая история.

Президенты и подхалимы

Эпизод из недавней истории

Февральский (1990) пленум ЦК Компартии Украины (КПУ) – событие вроде бы непримечательное. Что там может быть интересного? Общеизвестно ведь, что все судьбоносные для Украины решения принимались тогда на пленумах ЦК КПСС, а не ЦК КПУ. Следовательно, о вышеупомянутом событии можно было бы и не вспоминать, если бы не одно обстоятельство.

Дело в том, что среди выступавших на том пленуме оказался тогдашний генеральный директор «Южмаша» Леонид Кучма. Правда (опять-таки), выступление его принципиально ничем от прочих не отличалось. Выделить же ту речь стоит лишь из-за значения, которое впоследствии, уже в бытность Леонида Даниловича главой государства, стали придавать ей президентские угодники.

«Леонид Кучма выступил за независимость Украины раньше Руха», – чуть ли не захлебывался от деланого восторга автор одного (кажется, первого) из биографических сочинений о «третьем президенте». При этом сочинитель умалчивал про членство Кучмы в ЦК КПУ (ко времени писания его книги такая деталь биографии не считалась достижением, скорее наоборот) и уверял, что на пленуме тот оказался только как директор «Южма-ша» – «руководителей такого гигантского предприятия приглашали на совещания политического руководства самого высокого уровня».

«Лишь тогдашний секретарь ЦК Леонид Кравчук и еще некоторые выступающие, – вел биограф свое повествование далее, – робко говорили о необходимости экономической суверенности в составе обновленного Союза. А Леонид Кучма сказал такое: «…я поддерживаю товарищей, которые выступали тут, что первым декретом нашего обновленного Верховного Совета должен быть декрет об экономическом и политическом суверенитете Украины как государства». Причем фраза «…я поддерживаю товарищей», вероятно, была не более чем дипломатическим ходом, так как никто во время пленума не вносил таких предложений».

«Это народ украинский отозвался в душе генерального директора всесоюзного оборонного, космического комплекса, после многолетних наблюдений и глубоких болезненных раздумий», – вторил первому одописателю другой угодник, приводя ту же цитату о политическом и экономическом суверенитете.

«Особо подчеркнем: это выступление члена ЦК КПУ Л.Д. Кучмы прозвучало в феврале 1990 (!) года на пленуме ЦК Компартии Украины! – умилялись составители еще одного панегирика. – Честно, открыто, без тени сомнения Леонид Кучма заявил о полном экономическом и политическом суверенитете Украины как государства».

Ну и т. д. Выдержки из подобных сочинений можно приводить долго. А между тем для того, чтобы заявлять тогда о суверенитете, мужества вовсе не требовалось. Не требовалось уже потому, что о том же заявляло высшее руководство СССР. Еще в сентябре 1989 года на пленуме ЦК КПСС Михаил Горбачев говорил об «укреплении политической самостоятельности союзных республик, наполнении реальным содержанием их суверенитета». В принятой тем пленумом платформе КПСС «Национальная политика партии в современных условиях» отмечалась необходимость такого переустройства Союза, при котором «каждая республика сохраняет суверенитет и самостоятельность», а «высшие представительные органы власти союзных республик могут опротестовать и приостановить действие постановлений и распоряжений союзного правительства на своей территории, если они нарушают конституционные права союзной республики». Тогда же республиканским властям разрешили самостоятельно решать языковой вопрос. Отсюда пошли и парад суверенитетов, и государственные статусы национальных языков (что вылилось на практике в вытеснение из многих республик языка русского).

В начале февраля 1990 года очередной пленум ЦК КПСС вновь рассматривал вопрос о преобразовании СССР. «Чем быстрее будут приняты решения по разграничению компетенции Союза и республик, укреплению на деле их политической и экономической самостоятельности, тем быстрее люди на практике увидят огромные преимущества новой советской федерации», – объявил Горбачев. В принятой пленумом «Платформе ЦК КПСС к XXVIII съезду партии» говорилось об укреплении положения союзных республик «как суверенных государств».

Получив соответствующие указания из Москвы, подняли эту тему и на местах. В частности, за «реальный суверенитет и экономическую независимость республики в составе обновленной советской федерации» высказался Верховный Совет Украинской ССР – еще тот, не избранный, а фактически назначенный квазипарламент. А вскоре состоялся и пленум ЦК КПУ…

То, что о суверенитете там сказал только Кучма, – примитивная ложь, которую легко опровергнуть (выступления участников пленума были опубликованы в прессе). Говорили об этом многие – Леонид Кравчук (тогда – секретарь ЦК КПУ), Валентина Гошовская (второй секретарь Балаклейского райкома партии Харьковской области), Михаил Кушнаренко (первый секретарь Херсонского обкома), Николай Задоя (первый секретарь Днепропетровского обкома), даже Николай Голушко (председатель КГБ УССР) и др. Леонид Кучма (он выступал одним из последних) лишь присоединился к мнению предыдущих ораторов.

Вот только выступлениями за государственную независимость все эти речи (в том числе – речь Кучмы) не являлись. Разговор шел о суверенитете в составе Советского Союза. Вопрос о полной самостоятельности республики стали ставить позднее. А Леонид Кучма, заняв должность президента уже независимой Украины, действительно, для укрепления этой независимости потрудился много. Но произошло это потом, через несколько лет. А в феврале 1990 года все еще было по-другому. Ну не являлся генаральный директор «Южмаша» Кучма первым в новейшей истории героем борьбы за независимость! Пытавшиеся задним числом приписать ему эту роль подхалимы просто врали, усердствуя сверх меры.

Эх, если бы Леонид Данилович, обосновавшись в президентском кресле, вызвал всех этих мастеров льстивого слова к себе и прямо сказал: «Так, дорогие! В ваших услугах я не нуждаюсь и оплачивать их ни из собственного, ни (тем более) из государственного кармана не намерен. А теперь – вон отсюда!»

Увы, тогдашний президент этого не сделал. В результате – подхалимы в его президентство появлялись как грибы после дождя. Любопытно, что многие из угодников, всячески холуйствуя и пресмыкаясь перед Кучмой во время его правления, затем, в 2004 году, сочли своим долгом засветиться на Майдане уже в роли «борцов с кучмизмом». Позже они взялись обхаживать Виктора Ющенко, также оказавшегося неравнодушным к лести. Впрочем, для Украины такие «кульбиты» – дело обычное.

День независимости

День 24 августа официально считается на Украине праздником. В 1991 году в этот день Верховная рада тогда еще Украинской ССР специальным актом провозгласила независимость республики. Событие сие, безусловно, знаменательное. Оно вошло в историю. Отрицать его значение невозможно. Но является ли данное событие столь радостным, чтобы каждый год праздновать его годовщину? Попробуем разобраться.

Разумеется, у каждого гражданина Украины может быть собственное восприятие факта ее независимости. Не в последнюю очередь такое восприятие зависит от уровня интеллектуального и нравственного развития конкретного индивидуума. Однако существуют критерии, руководствуясь которыми случившееся 24 августа 1991 года можно оценить объективно.

Не секрет, что с провозглашением независимости очень многие украинцы связывали надежды на существенное повышение уровня своего материального благополучия. Мнение о том, что союзный Центр попросту грабит Украину (а значит, и ее обитателей), было распространено достаточно широко. «Москали нас объедают» – так это суждение формулировалось в обывательских разговорах.

Изменить ситуацию мог, как думали тогда многие, только выход республики из СССР. Независимость Украины, таким образом, уже сама по себе должна была привести к быстрому и, главное, не требующему особых усилий обогащению ее жителей.

Привела ли? Сегодня это уже риторический вопрос. С развалом Советского Союза уровень жизни большинства украинцев не просто понизился – он катастрофически обвалился. Правда, существенное снижение благосостояния произошло и в Российской Федерации, и в Белоруссии. Но на Украине оно было особенно ощутимым. И хотя по прошествии двадцати лет положение несколько улучшилось, полностью оправиться от последствий тогдашней катастрофы страна не смогла и поныне.

Что имеем в итоге? Если в советское время жизнь на Украине в материальном отношении была примерно такой же, как в России и Белоруссии (даже несколько лучше), то теперь она стала заметно худшей, чем у стран-соседей.

Ничего удивительного тут нет. Как оказалось, при СССР «москали» нас не объедали. Скорее наоборот. Экономические успехи Украинской ССР во многом обуславливались получением дешевых энергоносителей из России. Да только кто тогда (до 1991 года) об этом задумывался? Объявив себя независимой, Украина добровольно отказалась от взаимовыгодного использования могучего экономического потенциала других союзных республик, прежде всего РСФСР. Последствия не заставили себя долго ждать.

Это первый плод случившегося 24 августа 1991 года. Есть и другие. Как обещали тогда наши «национально сознательные» деятели, независимость должна была привести к небывалому расцвету украинской культуры, якобы ужасно угнетавшейся в СССР все теми же «москалями».

Ну и как, привела? Весьма показательно: до сих пор на общенациональных радиоканалах передают записи спектаклей, поставленных по произведениям классиков украинской литературы в 1950—1980-х годах. То есть в период «ужасного угнетения». Создать что-либо сопоставимое по значению с теми спектаклями театральные деятели независимой Украины не сумели. И так во всем – в литературе, музыке, кинематографии…

А разве поспособствовал культурному развитию страны последовавший с развалом Союза разрыв культурных связей с Россией? Например, после 1991 года украинские библиотеки почти перестали получать книги, изданные в России (а издавалось там много интересного!). Не дождались очередных томов и подписчики выходивших за пределами республики изданий. Кому от этого стало лучше? И что выиграла в культурном плане Украина от начатых гонений на русский язык? Все это тоже риторические вопросы.

Точно так же никакой пользы не принесла украинцам независимость на международной арене. Если, конечно, не считать очень небольшого количества чиновников и их отпрысков, устроившихся на хлебные места в новооткрытых за границей дипломатических представительствах. За годы существования СССР украинцы привыкли ощущать себя гражданами государства, обладавшего огромным международным авторитетом. Размер нынешнего международного авторитета Украины обсуждать излишне.

Как не стоит много говорить и об обороноспособности независимой страны. Украинская армия стала притчей во языцех. Обстрел украинской артиллерией жилого дома в мирном украинском городке. Уничтожение силами украинской ПВО российского гражданского самолета. Танковая стрельба по собственным казармам вместо мишеней. Военный самолет, врезающийся в толпу зрителей на авиашоу. Это – повлекшие человеческие жертвы эпизоды из истории Вооруженных сил независимой Украины. Эпизоды, которых не было, да, наверное, и не могло быть раньше.

Сегодня на Украине много говорится о территориальной целостности страны. Дескать, не уступим ни пяди украинской земли. Границы 1991 года должны быть неприкосновенны! И как-то забылось, что прикосновенными эти границы стали задолго до 2014 года. В президентство Виктора Ющенко богатые нефтяными месторождениями территории в Черном море задаром и безропотно отдали Румынии, что вряд ли могло случиться в бытность Украины в составе СССР.

Еще один аспект сложившегося после провозглашения независимости положения – Чернобыль. Ранее последствия этой страшной экологической катастрофы нам помогали преодолевать все союзные республики. С 1991 года Украина осталась с проблемой один на один. Так легче?

Какое-то время весомым аргументом «за независимость» считалась чеченская война. Дескать, благодаря отделению от России украинские парни не гибнут в Чечне. Но, во-первых, без развала Союза никакая чеченская война не была бы возможна в принципе. А во-вторых, гордиться внутренним миром Украине теперь не приходится. Аргумент утратил силу.

Иногда говорят, что, провозгласив независимость, Верховная рада обеспечила гражданам Украины соблюдение базовых прав человека – свободы слова, печати, совести и т. д. Однако что же такое житель Украины может сегодня говорить, делать, печатать, чего нельзя было бы ему в СССР образца 1990 года? Базовые права обеспечивались и без отделения от России. Вот только в 1990 году на нарушение этих прав местными властями можно было пожаловаться в Москву. Теперь нельзя. Думается, именно это обстоятельство обеспечило поддержку идеи независимости Украины со стороны всякого рода самодуров, бюрократов, казнокрадов, взяточников. Развал Союза принес им определенную выгоду. А остальным?

Была у нас до 1991 года великая держава. Она называлась СССР, но основой ее являлась историческая Русь. Многое в той державе следовало поправить, многие недостатки устранить. Только разрушать ее было нельзя. Так ведь разрушили… Не напрасно ли?

Выбор бедности

1 декабря 1991 года был проведен всеукраинский референдум, поддержавший Акт о провозглашении независимости Украины. Событие это в отечественной истории немаловажное, и вспомнить о нем стоит. Разумеется, украинцы тогда голосовали не за мифическую «украинскую национальную идею». Они высказывались за лучшую жизнь без России, Белоруссии, других республик. Высказывались за ту радужную перспективу, которую перед ними нарисовали.

Референдуму предшествовала мощная пропагандистская кампания. Средства массовой информации наперебой рассказывали, как грабит республику союзный Центр и какой богатой, высокоразвитой страной станет Украина сразу после выхода из СССР. Газеты пестрели цифровыми выкладками на эту тему. Публиковался составленный «Дойче банком» прогноз, где утверждалось, что, получив независимость, Украина имеет все шансы быстро поднять благосостояние своих жителей до уровня ведущих европейских стран. Политики и экономисты не скупились на обещания. Историки говорили о золоте Полуботка, будто бы ожидающем граждан самостийной державы в одном из заграничных банков. Геологи чуть ли не в половине областей Украинской ССР обнаружили крупные месторождения золота. Новое независимое государство вот-вот должно было превратиться в рай земной.

Это уже потом оказалось, что все обещания и сопровождавшие их цифровые выкладки – не более чем развесистая клюква, лапша, наспех приготовленная для ушей украинцев так же наспех перекрасившимися в желто-голубые цвета компартийными пропагандистами. Что никакой «Дойче банк» упомянутого прогноза не делал. Что золото Полуботка – миф, а новооткрытые золотые прииски – вымысел. Еще до референдума специальная группа экспертов из Академии наук Украины (АНУ) подготовила доклад, в котором опровергла заявления о грабеже республики союзным Центром. С докладом ознакомили кандидатов в президенты Украины (одновременно с референдумом проводились выборы). Но ни один из них не обнародовал полученную информацию. Точно так же положили под сукно выводы специалистов из Института экономики АНУ о том, что переход во взаиморасчетах с Россией на мировые цены (логично следующий за выходом из Союза) Украине крайне невыгоден. Все это выяснилось потом.

А в тот декабрьский день, согласно официальным данным, более 90 % принявших участие в референдуме сказали независимости «да». Можно ли верить этим данным? Сложно судить. Тогдашний лидер Украины Леонид Кравчук как-то обмолвился, что перед местными властями была поставлена задача: превзойти результаты голосования 17 марта 1991 года за сохранение СССР (Союз тогда поддержали более 70 % жителей республики). Сегодня мы хорошо знаем, какими методами порой выполнялись (и выполняются) подобные задания. Впрочем, вряд ли можно сомневаться в том, что на декабрьском референдуме за независимость проголосовало значительное большинство (пусть и не 90 %). Маленьким украинцам так хотелось в один миг стать богатыми…

Получилось, как известно, наоборот. Падение уровня жизни было оглушительным. Цифровые данные за первые десять лет независимости, собранные Госкомстатом Украины, показывают картину лучше всяких слов:[1]

Справедливости ради надо отметить, что с начала 2000-х годов положение начало медленно выправляться. Однако бездарное хозяйничание «оранжевой» команды, усиленное мировым кризисом, остановило процесс улучшения и повернуло его вспять. Ну а катастрофа 2014 года обрушила жизненный уровень украинцев на уровень ниже 2000 года.

Можно привести и много других цифр, иллюстрирующих падение экономики (ну, например, сопоставить, сколько электроэнергии, газа, железной руды и т. д. про-изводилось/добывалось в 1990 и 2000 годах), но перегружать статью статистическими выкладками, наверное, не следует. Достаточно будет лишь указать, что в 2000 году объем ВВП составлял только 43,2 % от ВВП 1990 года.

А еще: в 1990 году на 10 тысяч жителей приходилось в больницах 135,5 койко-мест. А вот десять лет спустя – 95. Показатель заболеваемости туберкулезом (болезнью бедных) составлял в последний год перед независимостью 31,9 на 100 тысяч населения, а в 2000 году 60,4. В 1990 году на 100 тысяч жителей приходилось в среднем 20,6 случая самоубийств, а после десяти лет независимости это число возросло до 29,6. В союзной Украинской республике безработных не было совсем. В независимой Украине (на тот же 2000 год) их насчитывалось почти 2,7 млн.

Последствия не заставили себя долго ждать. Началось вымирание. В 1994 году, когда негативные тенденции в развитии независимого государства выявились в полной мере, специалисты ООН сделали прогноз демографической ситуации на Украине. Прогнозные оценки давались в трех вариантах – оптимистическом (по которому к 2000 году население страны должно было составлять 51,3 млн человек), среднем (по нему жителей к указанному году должно было быть 50,9 млн человек) и пессимистическом (50,6 млн человек). Действительность превзошла самые мрачные ожидания. К 2000 году население сократилось до 49,7 млн человек. Продолжается вымирание до сих пор. К 2014 году на Украине проживало уже менее 45,5 млн человек (не считая тех, кто, спасаясь от нищеты, выехал на заработки за границу и вряд ли вернется).

И совершенно правы были специалисты из другого учреждения – уже упоминавшегося Института экономики теперь уже не АНУ, а НАНУ (Национальной академии наук Украины), в 1999 году констатировавшие, что в результате «беспрецедентного в мирное время снижения жизненного уровня населения» мы стали свидетелями «действительно уникального, экстраординарного феномена демографической истории Украины». Численность жителей страны сокращается такими темпами, которые «раньше обычно имели место в относительно кратковременные периоды общественно-экономических катаклизмов, тяжелых мировых и гражданских войн».

В самом деле, за 1941–1944 годы непосредственно связанное со смертностью сокращение населения Украинской ССР (то есть не считая призванных в армию, эвакуированных на восток и бежавших на запад) достигло 3 млн человек. Тогда была война, голод, эпидемии, фронт прокатился от Карпат до Донбасса и обратно. А за годы независимости без всяких боевых действий украинцев стало меньше на 7 млн. И безвозвратное убывание количества людей не останавливается.

Да, пострадала не только Украина. Да, после распада СССР стало хуже везде. Но бывшие союзные республики, ныне взявшие курс на евразийскую интеграцию, постепенно выбираются из кризиса. Упорно не желающая интегрироваться Украина – нет. На декабрь 2010 года средняя заработная плата в Белоруссии в пересчете на доллары США составляла 527 долларов, в Казахстане – 660, в России – 863. На Украине этот показатель был – 311 долларов. Это еще в той, мирной стране. К началу 2016 года сей показатель равнялся 167 долларам. И падение продолжается. А ведь когда-то уровень жизни на Украине был одним из самых высоких в СССР. Нужны ли тут комментарии?

Игры самозванцев

Независимая Украина – страна чудес. Удивительные события происходят тут регулярно. Вот и то, о котором пойдет речь, можно по праву назвать удивительным. 25 июня 1992 года так называемый «Всеукраинский православный собор» провозгласил создание опять же так называемой Украинской православной церкви – Киевского патриархата (УПЦ-КП). Удивительным это событие является потому, что упомянутый «собор» не был ни всеукраинским, ни (тем более) православным. Соответственно и созданная тогда «церковь» кроме названия ничего общего с православной церковью не имела, хотя была признана таковой властями Украины.

Наверное, любой мало-мальски верующий человек согласится, что настоящая церковь – это не политическая партия, не общественная организация и не акционерное общество. Ее нельзя учредить указом президента, декретом правительства, решением собрания граждан, постановлением руководящего органа какой-нибудь политсилы и т. п. Поместная православная церковь ведет свое происхождение от Иисуса Христа и Его апостолов, имеет на себе Божию Благодать и находится в соборном единстве с другими поместными православными церквами. То есть является святой, соборной и апостольской.

Церковное предание гласит, что получившие Благодать Духа Святого апостолы наделили ею первых епископов, положив руки на их головы (рукоположение). Эти первые церковные иерархи рукоположили затем в епископы следующих. Те, в свою очередь, других. И так, не прерываясь, тянется сквозь века эта нить от апостолов до сегодняшних православных архиереев, которые именно благодаря Божией Благодати имеют право называться священноначалием, а руководимые ими церкви признаются каноническими, созданными согласно Закону Божию.

Такими каноническими являются, например, Константинопольская, Иерусалимская, Русская, Сербская, Болгарская поместные православные церкви (всего их 15). Все они находятся между собой в соборном единстве, будучи частями одной Вселенской православной церкви.

Что же касается УПЦ-КП, то она никакого отношения к Иисусу Христу и апостолам не имеет. Ни одна из православных церквей ее не признает. Иерархи же УПЦ-КП являются самосвятами (сами себя «высвятив-шими» в «архиереи»). Никто их Благодатью не наделял, никто канонически не рукополагал. Просто собралась как-то группа людей, заявивших, что существующей православной церкви не место на независимой Украине, а должна тут быть своя «независимая церковь». Ну и объявили себя таковой. То есть стали самозванцами.

А началось все с амбиций одного человека. Михаил Антонович Денисенко занимал когда-то видное положение в Русской православной церкви (РПЦ). Под монашеским именем Филарет он носил сан митрополита Киевского и Галицкого, являлся патриаршим экзархом Украины. По-разному можно оценивать его церковную деятельность. Всякое на сей счет говорили. Несомненно, однако, что был митрополит Филарет человеком знающим, хорошо образованным. И Киевскую архиерейскую кафедру, одну из самых авторитетных в РПЦ, занимал не случайно.

Вот только хотелось ему большего. Мечталось о патриаршестве. В любой другой сфере деятельности честолюбивые мечты – дело вполне нормальное. Недаром ведь говорится: «Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом». Но в церкви чрезмерное честолюбие не приветствуется. А у Филарета оно было как раз чрезмерным. Обуздывать свои амбиции становилось все труднее. Особенно после того, как перед ним мелькнула возможность воплотить заветную мечту в жизнь.

В 1990 году умер московский патриарх Пимен. Избрать его преемника предстояло Поместному собору РПЦ. Кандидатура Филарета рассматривалась в числе основных. Но большинство участников собора предпочло сделать иной выбор.

Слабым утешением проигравшему стало повышение в статусе. Новый патриарх Алексий II дал согласие на объединение расположенных на Украине епархий в Украинскую православную церковь – автономную часть РПЦ. Предстоятелем (первым по значению лицом) УПЦ стал Филарет. Теперь он именовался митрополитом Киевским и всея Украины. Полномочия его возросли, власть увеличилась, но мечты о патриаршестве по-прежнему не давали покоя. Тут и наступил 1991 год…

Как только парламент Украинской ССР провозгласил независимость республики, предстоятель УПЦ поспешил использовать ситуацию. Он задумал расчленить РПЦ и сделаться патриархом одной (украинской) части, раз уж не получилось возглавить целое. Честолюбец даже не стал ждать всеукраинского референдума о государственной независимости. Осенью 1991 года от имени Архиерейского собора УПЦ киевский митрополит направил в Москву прошение о даровании автокефалии (независимости церкви).

Разумеется, не все церковные иерархи Украины желали отделяться от РПЦ ради амбиций своего предстоятеля. Но с несогласными Филарет не церемонился. Один за другим лишались кафедр архиереи, посмевшие усомниться в целесообразности автокефалии. Были смещены главы епархий в Одессе, Донецке, Тернополе, Черновцах, наместник Киево-Печерской лавры, подверглись гонениям другие священнослужители. Митрополит не брезговал нарушением церковных правил да и элементарной этики. Но он явно переоценил свои силы и влияние.

Православные украинцы в своем большинстве были против автокефалии, о чем прекрасно знали в Московской патриархии. Архиерейский собор РПЦ, состоявшийся 31 марта – 4 апреля 1992 года, отложил решение вопроса о независимости УПЦ с тем, чтобы дать возможность духовенству и мирянам Украины свободно высказаться. Самовольно смещенных Филаретом архиереев восстановили на кафедрах. Ему же самому предложили оставить место предстоятеля.

Митрополит осознал, что зарвался. Он бросился каяться, просил не наказывать его строго, не смещать, а позволить уйти самому. Перед Архиерейским собором, на Кресте и Евангелии Филарет поклялся, что покинет митрополичью кафедру сразу же по возвращении в Киев.

Учитывая долгое церковное служение кающегося, ему поверили. Как оказалось, напрасно. Раскаяние было притворным.

Стоило митрополиту вернуться домой, он созвал пресс-конференцию и заявил, что вопреки клятве останется предстоятелем УПЦ «во имя церковного мира». Мало того. Целиком в духе времени Филарет начал жаловаться на московский Архиерейский собор, где будто бы перенес множество страданий и обид. «Я прошел настоящую Голгофу», – восклицал он.

Уверенности клятвопреступнику добавляла поддержка, обещанная президентом Украины Леонидом Кравчуком, добрые отношения с которым митрополит поддерживал с советских времен. Поспешили поддержать «страдальца» и украинские национал-демократы, срочно организовавшие Комитет по защите украинского православия.

Пикантность ситуации заключалась в том, что и Леонид Кравчук, и прочие «защитники украинского православия» давно являлись откровенными врагами церкви. Президент вообще занимал раньше пост заведующего идеологическим отделом ЦК Компартии Украины, а затем – секретаря ЦК КПУ по идеологии, то есть был главным атеистом республики. А национал-демократы совсем недавно громогласно утверждали, что Филарет и не архиерей вовсе, а высокий чин в КГБ. На собираемых ими митингах против «московской церкви» неизменно фигурировали карикатурные плакаты, где предстоятель УПЦ изображался в рясе, из-под которой выглядывали штаны с генеральскими лампасами.

Теперь те же люди называли вчерашнего «агента КГБ» «настоящим сыном украинского народа», преследуемым «московскими шовинистами-церковниками». В соответствующем ключе освещались происходившие вокруг церкви события в украинских СМИ, в то время почти сплошь национал-демократических.

Однако все было напрасно. Циничное нарушение клятвы, данной на Кресте и Евангелии, не могло быть терпимо в православной среде. Фактически Филарет сам поставил себя вне церкви. Состоявшийся в конце мая 1992 года в Харькове Архиерейский собор УПЦ избрал нового предстоятеля и митрополита Киевского – Владимира (Сабодана). Его признали 22 из 23 православных иерархов. С Филаретом остался только львовский епископ Андрей. Причем ходили упорные слухи, что остался не добровольно (нарушавший монашеский образ жизни епископ был пойман «на горячем» и стал жертвой заурядного шантажа со стороны спецслужб).

В самом Киеве, бывшей «вотчине» Филарета, к новому митрополиту перешли 22 из 25 приходов. Еще два прихода не смогли перейти исключительно из-за действий боевиков Украинской народной самообороны (УНСО), направленных «национально сознательными» деятелями на подмогу «настоящему сыну народа» и оккупировавших там храмы.

Соотношение сил не оставляло свергнутому иерарху никаких шансов. Он грозил высвятить новых архиереев, вместо «предателей». Но согласно церковным канонам рукополагать новых лиц в епископы могли совместно три действующих архиерея. Филарет же с Андреем третьего отщепенца не нашли.

А 11 июня 1992 года на специально созванном церковном суде клятвопреступник был лишен сана и расстрижен. Он превратился в рядового гражданина Денисенко, не имеющего к церковной иерархии отношения. Тут бы и конец этой истории, если бы не вмешательство власти.

Совет по делам религий при Кабинете министров Украины заявил о непризнании решений Архиерейского собора в Харькове. Аналогичное заявление чуть позже сделал президиум Верховной рады (парламента). Это было грубое нарушение закона. Церковь на Украине отделена от государства, и не в компетенции государственных органов определять, правильно или неправильно что-либо постановил Церковный собор. Но…

Только благодаря содействию власти Михаил Денисенко безнаказанно присвоил церковную казну (об этом он позаботился заблаговременно). Только благодаря попустительству властей прокатилась по стране волна устроенных УНСО антиправославных погромов. Да и Всеукраинский православный собор стал возможен лишь благодаря властям.

Не найдя поддержки в православной церкви, Денисенко пошел на контакт с псевдоцерковным политическим объединением – Украинской автокефальной православной церковью (УАПЦ). Примечательно, что в бытность киевским митрополитом Филарет убедительно разоблачал УАПЦ как сборище самосвятов. Украинский язык, на котором автокефалисты проводили свои «богослужения», он, как свидетельствовали близкие к нему тогда люди, в узком кругу насмешливо называл «польско-жидовским гибридом». Теперь ситуация изменилась.

Гражданин Денисенко, все еще именующий себя Филаретом и выступающий от имени УПЦ, вдруг возлюбил украинский язык и УАПЦ. Вместе с управляющим делами этой организации «митрополитом» Антонием (Масен-дичем) он составил Всеукраинский православный собор, на котором оба деятеля подписали договор об «объединении церквей» в одну УПЦ-КП.

«Патриархом» новой «церкви» торжественно провозгласили главу УАПЦ Мстислава (Скрыпника), племянника Симона Петлюры и бывшего подручного гитлеровских оккупантов. Для Денисенко же придумали новую должность – «заместитель патриарха». Учитывая, что 93-летний Мстислав постоянно жил в Канаде и на Украине бывал только наездами, реальная власть сосредотачивалась в руках Михаила Антоновича. Однако и тут не обошлось без проблем.

То, что на момент подписания договора Денисенко не представлял никого, кроме себя любимого, было известно заранее. Скандал вспыхнул, когда выяснилось, что и «митрополит» Антоний представлял только себя. Никаких полномочий на «объединение» он от Мстислава не имел. Последний даже не знал, что возглавляет уже не УАПЦ, а УПЦ-КП и имеет «заместителя». Прибыв на Украину в очередной раз, он не стал с Денисенко и разговаривать, а Антонию объявил, что никакого «объединения церквей» не признает. Уговоры не помогали.

И тогда к «патриарху» ворвались «защитники украинского православия». Они чуть не прибили немощного старика, обвинив его в «политической близорукости», и решительно потребовали, чтобы тот быстро уехал обратно.

Мстислав уехал. В следующем году он умер. Новый «патриарх» Владимир (Романюк) признавал существование УПЦ-КП, но при этом настойчиво пытался избавиться от своего «заместителя». Пытался безуспешно. На приказы об увольнении Денисенко отвечал, что избран в «заместители патриарха» Всеукраинским православным собором. Значит, и уволить его может только «собор»…

Ну а потом при не до конца выясненных обстоятельствах внезапно скончался Романюк. И «патриархом» наконец-то стал Михаил Денисенко. Его мечта осуществилась, если можно назвать это ее осуществлением.

Конечно же УПЦ-КП не церковь. Ее не считают таковой православные ни внутри страны, ни за рубежом. Старания президентов Украины Кравчука и Ющенко по дипломатическим каналам добиться признания «Киевского патриархата» от Вселенского (Константинопольского) патриарха окончились безрезультатно. Верующих в этой «церкви» нет (УНСО могла захватить здания храмов, но не могла удержать там людей). Ходят туда только «национально сознательные» политики и те, кому все равно, куда ходить, лишь бы соблюсти традицию (есть на постсоветском пространстве такая, довольно обширная категория людей, демонстрирующих один-два раза в год собственную «религиозность»). Все «обряды», проводимые УПЦ-КП (крещение, венчание, отпевание), церковной силы не имеют. Вдобавок ко всему Михаил Денисенко за многолетнюю антиправославную деятельность был предан анафеме.

И тем не менее псевдоцерковь существует. Пользуется вниманием СМИ и показным уважением первых лиц государства. Что тут скажешь? Остается повторить: независимая Украина – страна чудес.

«Революция глупости»

Говорят, история повторяется дважды. Один раз в виде трагедии, другой – в виде фарса. На Украине все получилось наоборот. Сначала был фарс, затем – трагедия.

Трагедия (официально ее именуют «революцией достоинства») продолжается до сих пор. О ней – чуть позже. Сейчас – о фарсе.

Цвет глупости – оранжевый

На мой взгляд, «Оранжевую революцию» по праву можно называть «революцией глупости». Прежде всего потому, что была это вовсе не революция, а спектакль, рассчитанный на дураков. Тех же дураков привлекли к участию в спектакле в качестве массовки. То, что они думали, будто все происходит на самом деле, добавляло представлению правдоподобности, но сути происходящего не меняло.

До какого же уровня умственного убожества нужно было дойти, чтобы всерьез считать «борьбой с кучмизмом» поддержку кандидатуры Виктора Ющенко? Неужели сразу не было видно, что сей названый сын уходящего на покой президента никаким оппозиционером по отношению к своему политическому отцу не является и являться просто не может? Как не может являться оппозицией вся ющенковская команда, буквально переполненная такими же «детьми» Кучмы. Почти все члены этой команды занимали при Леониде Даниловиче должности премьеров, вице-премьеров, министров, председателей госкомитетов и т. д. Ну какие из них борцы с кучмизмом?

Позднейшие оправдания майдаунов (дескать, стояли не за Ющенко, а за честные выборы, правду, справедливость и т. п.) не стоят выеденного яйца. Если бы стояли не за Ющенко, то не выкрикивали бы в тысячи глоток его фамилию. Если бы отстаивали честные выборы, то протестовали бы против любых фальсификаций, а не только против фальсификаций в «неправильную» сторону, закрывая глаза на подтасовки в пользу «правильного» кандидата. Если бы желали правды, то, по крайней мере, настороженно бы отнеслись к знаменитой «истории с отравлением», изначально очень дурно пахнущей. И пафосное «Нет – брехне!» бросали бы в лицо не одним лишь политическим противникам, но и, например, Юлии Тимошенко, на ходу сочинявшей лживые басни о «российском спецназе».

Наконец, если бы Майдан стремился к справедливости, то требовал бы новых выборов (раз уж имелись основания ставить результат прошедших под сомнение), а не переголосования второго тура.

Но справедливость, правда, честные выборы не имели к Майдану ни малейшего отношения. Он был собран с единственной целью – обеспечить передачу власти от Кучмы к выбранному им «престолонаследнику» – Виктору Ющенко. Другое дело, что порядок передачи власти был не совсем обычным. На то имелись свои причины.

Проблема легитимности

В политологии существует такое понятие – «легитимность власти». Каждая власть нуждается в легитимности, то есть в признании и поддержке со стороны управляемой массы. Люди должны верить, что те, кто взялся ими командовать, имеют на это право.

Нелегитимный режим – ущербен. Он не в состоянии быть прочным и эффективным. Нелегитимной власти не хватает союзников ни внутри страны, ни за рубежом. Когда-то в России легко свергли монархию, поскольку значительная часть российского общества перестала смотреть на монарха как на Божия помазанника (то есть перестала считать, что царь имеет право на власть). Также и советский строй рухнул, когда в результате сделанных в период перестройки разоблачений в праве на власть общество отказало коммунистам. Неавторитетный правитель может с помощью грубой силы оттянуть момент своего крушения. Только вот оттягивать долго – вряд ли получится.

О легитимности правящего режима на Украине в последние годы президентства Кучмы говорить не приходится. Рейтинг главы государства находился на уровне плинтуса. Леонида Даниловича откровенно ненавидели или презирали. Не ругал его разве что ленивый. Это потом, когда следующий президент поразил народ собственной никчемностью (и следующий за ним – тоже), о времени правления Кучмы многие вспомнили с тоской. Он оказался лучшим среди худших.

Однако в 2004 году украинцы этого еще не знали. Проблема легитимности казалась неразрешимой. Между тем приближался срок президентских выборов. Заурядная фальсификация помочь не могла, авторитета власти она не возвращала. Выход у желавшего сохраниться режима остался один – сменить обличье, создав у народа иллюзию перемен. Новым президентом должен был стать кандидат, на которого электорат смотрел бы как на противника существующих порядков. По этой причине выбранному Леонидом Даниловичем преемнику требовалось выступать в предвыборной гонке как лидеру оппозиции.

Почему преемником был выбран Виктор Андреевич Ющенко, можно только догадываться. Скорее всего, сию кандидатуру Кучме настойчиво порекомендовали из Вашингтона. Да и сам еще действовавший президент наверняка чувствовал себя спокойнее, передавая полномочия именно этому, а не иному кандидату.

Операция «Наследник»

Чтобы Виктор Андреевич победил гарантированно, в конкуренты ему подобрали субъекта с криминальным прошлым и, скажем так, не интеллектуала. Выбор был не случаен. В начале 2004 года в стране провели замеры общественного мнения. Они выяснили, что примерно две трети избирателей не желают видеть на президентской должности кандидата с судимостью. А значит, такой конкурент не страшен, обречен на поражение. Его и провозгласили официально «кандидатом от власти».

Любопытно, что указанные исследования о предпочтениях (точнее – непредпочтениях) избирателей секретными не являлись. Их результаты публиковались в СМИ. Проанализировав факты, не трудно было прийти к выводу, что «кандидат от власти» – это всего лишь подстава. В нужный момент его просто сдадут. Так впоследствии и случилось. Вот только анализировать умели немногие.

Самого «кандидата от власти», разумеется, использовали втемную. Он ни о чем не догадывался и готовился занять высший государственный пост. Билборды с его изображением заполонили улицы и дороги, производя на людей гнетущее впечатление. Да и вообще кампания в поддержку «кандидата» проводилась нарочито неумело, нахраписто, вызывая в народе невольное неприятие. Что, собственно, и требовалось.

Вдобавок ко всему по регионам в обильном количестве «гастролировали» некие «братки» соответствующей внешности. Они заходили в кафе, парикмахерские, на автозаправки, в офисы. Всюду представлялись «донецкими», по-хозяйски осматривались и заявляли владельцам, что после победы «кандидата от власти» отберут их бизнес, поэтому, дескать, лучше уже сейчас продать его им за полцены. Кем на самом деле являлись эти якобы «донецкие» и на кого они в действительности работали, осталось невыясненным. Хотя догадаться, наверное, не сложно.

Вместе с тем «кандидата от оппозиции» демонстративно «притесняли», прибавляя ему симпатий избирателей.

А из радиоприемников, с экранов телевизоров, с газетных полос публике внушали: победить на выборах может только кто-то из этих двух! Либо «кандидат от власти», либо «кандидат от оппозиции». Третьего не дано! Не хотите победы «провластного» кандидата, голосуйте за «оппозиционного»! И дезориентированный плебс уже не отдавал себе отчета в том, что обе предложенные кандидатуры – ставленники одного режима.

Справедливости ради нужно заметить, что одурачить всех поголовно не удалось. Многие, не симпатизируя «кандидату от власти», сомневались и в «оппозиционном» кандидате. Но режиссеров выборов это не беспокоило. Недостающие для выхода во второй тур голоса вполне можно было добрать с помощью «правильного» подсчета.

Так и прошли эти «выборы». Результат на них получили, какой планировали. А потом было шоу на Майдане.

«Революция идет!»

Как только началась «Оранжевая революция», население раскололось на две части. Раскололось на обычных людей и «небыдло». Люди, кто умом, кто интуитивно, постигали, что происходит нечто нехорошее, имеет место какая-то интрига. А вот «небыдло» сомнений не испытывало. Под звуки пастушеских рожков (в смысле – под призывы «оппозиционных» политиков) оно сбегалось на Майдан и радостно блеяло (бекало, мекало, мычало): «Мы не быдло, мы не козлы!»

«Революция» изначально выглядела странной. «Революционеров» организованно свозили в Киев. А власть не просто этому не мешала. Киевская городская администрация озаботилась отведением помещений для «борцов с режимом» (чтоб те не замерзли!). С той же целью Министерство образования выделило им койко-места в студенческих общежитиях.

«Повстанцы» окружили здание Кабинета министров, объявив о его «блокаде». Бессмысленность сих действий была очевидной. Правительственные объекты в центре столицы связаны между собой системой подземных переходов. Никакая «блокада» не мешала проходить в Кабмин и обратно. Но одни делали вид, что «осаждают», а другие – что «сидят в осаде».

Власть имела полную возможность игнорировать майданное сборище, но делала «революционерам» уступку за уступкой. Для чиновников это был сигнал. Они начали сознавать, кого по-настоящему поддерживает Леонид Кучма. Появились первые перебежчики в «оппозиционный» лагерь.

Наконец и до «кандидата от власти» стало доходить, что все это время его просто дурачили. Он сильно гневался на Леонида Даниловича, но ничего поделать не мог.

Был назначен «третий тур» голосования. «Революция» победила.

Дальнейшее известно. «Новый» режим оказался не альтернативой прежнему, а его худшим продолжением. Страну сотрясали коррупционные скандалы и экономические кризисы. Снизился уровень жизни. Предвыборные обещания победившего «оппозиционного» кандидата остались невыполненными.

Зато Кучма мог быть доволен. Сколько бы на Майдане ни называли его главой «преступного режима», а к ответственности так и не привлекли. Да и не собирались.

Все это легко прогнозировалось еще тогда – в ноябре 2004 года. Сложно было спрогнозировать другое. То, что спустя менее чем десять лет вновь найдется множество желающих наступить на те же грабли. «Революция» повторилась. Но теперь в виде трагедии.

Что ж… Как говорится: мудрые люди учатся на чужих ошибках, умные – на своих. А вот дураки вообще не учатся. Они устраивают Майданы. Чтобы потом из-под одного ярма попасть под другое, гораздо более тяжкое. Это и произошло на Украине.

Дураков не жалко. Поделом! Жаль только, что страдать из-за них приходится всему народу.

Прыжки на непрочном льду

Первые годы президентства Януковича

С приходом к власти в (мягко говоря) не очень процветающей стране нового лидера народ всегда связывает свои надежды на лучшее. В первый год правления от вступившего в должность руководителя обычно ждут, что, осмотревшись, проведя нужные кадровые перестановки, продумав меры, необходимые для решения проблем, он начнет действовать. На второй год руководства должны быть какие-то результаты от этих действий. Люди хотят ощутить на себе улучшение жизни, столь щедро обещанное им перед выборами. Пусть поначалу и небольшое, но улучшение.

Оправдал ли ожидания Виктор Янукович? Однозначно – нет! И кажется, оправдывать не собирался. Соответственно и кредит народного доверия к нему оказался исчерпанным уже за первые два года пребывания на высшей в стране должности.

Назвать случившееся разочарованием было бы, наверное, не совсем правильным. Разочарования быть не могло, потому что не было очарования. Примеры Кравчука, Кучмы, Ющенко, также демонстративно не выполнявших предвыборных обещаний, кое-чему украинцев научили. Думается, большинство тех, кто в 2010 году отдавал голоса за тогдашнего вождя Партии регионов, прекрасно знали ему цену. За Януковича голосовали всего лишь как за «меньшее зло», за единственную (к сожалению!) реальную альтернативу «оранжевым».

На тот момент злом он действительно был меньшим. Но простым людям этого, конечно, мало. Все-таки очень хотелось верить, что из «меньшего зла» новоизбранный президент сумеет превратиться хоть в какое-то добро для своей страны и народа. Увы, не сумел… А точнее – не захотел. И через два года после выборов это отчетливо стало видно. Видно во всем, какую бы сторону деятельности тогдашнего режима ни рассматривать.

Материальное благосостояние населения. Несмотря на бодрые рапорты, доносившиеся из Кабинета министров Украины, изменений к лучшему не произошло. Что толку в радужных цифирьках, рисовавшихся премьер-министром Николаем Азаровым, если в реальности уровень жизни продолжал снижаться? Хорошо, когда растет заработная плата, но если темп ее роста уступает темпу роста цен на предметы первой необходимости, то причин для радости у населения быть не может. Прекрасно, что правительство отменило уже проведенное в ряде регионов местными властями (и проанонсированное в ряде других регионов) повышение платы за коммунальные услуги. Однако мало кто сомневался в том, что отмена будет действовать только до парламентских выборов. А дальше?

Совершенная правда, что после пятилетнего хозяйничания Ющенко – Тимошенко и их подручных страна досталась новой команде в плачевном состоянии. Но за два года можно было бы начать (на деле, а не на словах!) выводить Украину из «оранжевого» тупика. Не начали! Вдобавок ко всему новая власть провела так называемую «пенсионную реформу», подняв на пять лет возраст выхода на пенсию для женщин. На фоне сохранения прежних пенсионных стандартов в России и Белоруссии такая «реформа» оказалась просто постыдной для независимой Украины, которая и независимой-то становилась под лозунгом: «Будем жить лучше, чем в России!» И вряд ли можно было принимать всерьез разговоры пенсионных «реформаторов» о том, что пенсии платить якобы нечем. Особенно учитывая огромные размеры выплат, получаемых бывшими высокопоставленными чиновниками (их, между прочим, «реформа» не затронула).

Гуманитарная сфера. Тут обстановка еще хуже. Президент Янукович цинично нарушил свое обещание предоставить русскому языку статус второго государственного на Украине. Язык, де-факто являющийся родным для большинства граждан страны, так и остался на положении гонимого.

Все тогдашние объяснения Партии регионов на сей счет сводились к тому, что у фракции элементарно не хватало голосов для принятия подобных законопроектов. Ложь была слишком очевидна, чтобы ее обсуждать. Известно, что многие парламентарии, формально не входившие во фракцию ПР, всегда готовы были проголосовать так, как угодно президенту. Было бы у того желание. Однако в данном случае желания не наблюдалось.

Кроме того, азаровский Кабинет министров так и не отменил введенный при «оранжевих» запрет на демонстрацию в кинотеатрах фильмов, дублированных на русском языке. И это весьма показательно! А ведь для отмены указанного запрета не требовалось никаких голосований в парламенте. Достаточно простого решения послушного президенту Кабмина. Но…

Для полноты картины стоит упомянуть, что Виктор Федорович, в духе своего предшественника, продолжал выступать с характерными заявлениями и поздравлениями, приуроченными к официальным «празникам» типа «Дня героев Крут», «Дня злуки» и т. п.

Внешняя политика. И здесь ситуация оказалась не лучше. Янукович вновь-таки следовал прежним, «оранжевым» курсом на «евроинтеграцию». Ярко проявившееся банкротство такого курса его не смущало. Доходило до откровенного позора. Как иначе можно было расценить настойчивые (и все равно тщетные!) попытки тогдашней украинской власти получить от Европейского союза согласие на принятие Украины в свои ряды в неопределенном будущем?

Если говорить образно, то Украина (ее власть) выступила в роли легкомысленной девушки, уступившей домогательствам ловеласа. Осознав, что стала жертвой обмана, обесчещенная девица униженно умоляла своего соблазнителя уже даже не жениться на ней, нет, а лишь пообещать жениться когда-нибудь потом. А тот, довольно ухмыляясь, отказывался давать и такое ни к чему не обязывающее обещание. Словно издеваясь, он выдвигал к падшей дополнительные требования, указывая, что ей еще надо сделать, чтобы, может быть, заслужить его благосклонность.

И ладно бы речь тут шла о большой любви (понятно, со стороны «девушки»-Украины). Как говорится, любовь зла, полюбишь и… Европейский союз. Так ведь нет! Украинская власть льнула к ЕС, усмотрев в нем богатого «жениха». А из-за этого глупо-корыстного расчета отказалась от по-настоящему выгодного предложения.

По-настоящему выгодное предложение – это возможность вступить в Таможенный союз. В пользу данного выбора говорило все. Там, в странах ТС, необходимое Украине сырье. Там рынки сбыта для украинских товаров. Со странами ТС (прежде всего с Россией и Белоруссией) Украину связывает общее прошлое, общая во многом культура, общий (как бы ни бесились украинские русофобы) русский язык, многочисленные родственные и дружеские связи между жителями… Нравится это кому-то или нет, но богатой и сильной Украина может стать, только пребывая в тесном союзе с Россией и Белоруссией. Все это было очевидно. И тем не менее…

Украинская власть продолжала ждать пустого обещания от ЕС. Ради пустышки она демонстрировала готовность пренебречь даже снижением цены на российский газ. Снижением, необходимым экономике страны как человеку воздух. То есть получить скидку официальный Киев, разумеется, не отказывался, но не давая ничего взамен. А Россию такое положение уже перестало устраивать.

Тут бы украинским руководителям опомниться! Сделать соответствующие выводы! Увы, они продолжали демонстрировать собственную глупость. Николай Азаров с «высочайшего» одобрения делал вид, что дополнительные скидки на газ стране не очень-то и нужны. Мол, украинская экономика выдержала без сих скидок осенью, выдержала холодной зимой, выдержит и в дальнейшем. Заявлял он это бодрым, уверенным, чуть ли не радостным тоном.

Глава правительства Украины чем-то напоминал тогда недалекого любителя зимней рыбалки, выскочившего в конце марта на начавший таять лед. Он со всей силы стучал по льду ногами, подпрыгивал и, захлебываясь от восторга, кричал: «Лед крепкий! Он выдержит! Он всегда будет выдерживать!» С каждым прыжком крики становились громче, удары ногами по льду сильнее…

Рядом, правда без бурных выражений восторга, прыгал и непосредственный начальник горе-рыбака. Оба они не обращали внимания ни на угрожающий треск снизу, ни на уже пошедшие по льду линии разлома…

Ну и допрыгались…

Швондерова работа

Швондер и есть самый главный дурак. Он не понимает, что Шариков для него более грозная опасность, чем для меня. Ну сейчас он всячески старается натравить его на меня, не соображая, что если кто-нибудь, в свою очередь, натравит Шарикова на самого Швондера, то от него останутся только рожки да ножки.

Профессор Преображенский (Михаил Булгаков. Собачье сердце)

Честно говоря, мне не нравится повесть Михаила Булгакова, маленький фрагмент из которой вынесен в эпиграф. Не нравится, несмотря на неоспоримую талантливость автора. Наверное, потому, что я очень хорошо отношусь к собакам и даже в воображении не приемлю описанного Булгаковым издевательства над животным, когда симпатичного пса Шарика путем операции превращают в отвратительное человекообразное существо – Шарикова.

Но каковым бы ни было мое субъективное восприятие, образ Шарикова стал уже нарицательным. В публицистике он используется довольно часто. Потому считаю возможным обратиться к нему и я. Тем более что повод очень уж подходящий.

На Украине о шариковых в очередной раз заговорили после парламентских выборов 2012 года. Точнее – после неожиданного успеха на них откровенно неофашистской партии «Свобода». В самом деле свободовцы разительно напоминают указанного булгаковского персонажа. Умственно ограниченные, безмерно наглые… Как будто кто-то взял Шарикова со страниц «Собачьего сердца», клонировал, а полученные экземпляры отправил на Украину.

И чем отвратительнее выглядят эти клоны, тем оглушительнее оказался их триумф. Именно: триумф! А как иначе назвать увеличение (по сравнению с предыдущими выборами) числа голосов, поданных за «Свободу» в 12 (двенадцать!) раз? В 2007 году эта партия смогла заручиться голосами чуть более 3 % избирателей лишь в Галиции (Львовской, Тернопольской, Ивано-Франковской областях). Еще в двух западных областях – Волынской и Ровенской, а также в Киеве уровень поддержки «свободовцев» едва перевалил тогда за 1 %. Во всех остальных административных единицах Украины он не достиг и такого мизерного показателя.

А вот в 2012 году не только на западе, но и на севере и в центре страны не нашлось ни одного региона, где за неофашистов проголосовало бы менее 5 % электората. На юге и востоке их поддержка несколько меньше, но и там ее уровень не опустился ниже 1 % нигде. Даже в Донбассе! Даже в Севастополе!

Всевозможные эксперты (политологи, публицисты, политтехнологи), пытаясь объяснить случившееся, терялись в догадках. Зато не было недостатка в уничижительных комментариях по адресу избирателей «Свободы». Поскольку социологи объявили, что за данную политсилу проголосовали многие люди с высшим образованием, в ход пошел термин «люмпен-интеллигенция». Часто звучало и слово «жлобы». Дескать, кто же еще отдаст свой голос за эту партию?

Все тут вроде бы верно. Жлобов на Украине предостаточно. Люмпен-интеллигентов (то есть тех же жлобов, но снабженных дипломами о высшем образовании) – тоже. И тем не менее.

Люмпен-интеллигенты и прочие жлобы появились не в 2012 году. В достаточном количестве их можно было наблюдать и за пять, и за десять, и за двадцать лет до упомянутых выборов, да и раньше. Вот только за неофашистов никто не голосовал. Что же произошло? Как узколобым шариковым удалось обеспечить себе столь внушительный результат?

Ответ на этот вопрос содержится все в той же повести незабвенного Михаила Афанасьевича. Те, кто читал «Собачье сердце», вероятно, помнят, что гнусность Шарикова проявлялась благодаря содействию некоего Швондера – подлого и глупого, но наделенного властными полномочиями председателя домкома.

С украинскими шариковыми из «Свободы» та же история. Их успех – безусловная заслуга швондеров. Говоря словами упомянутого профессора Преображенского – это «швондерова работа».

Все годы существования независимой Украины у власти здесь стояли швондеры. Разные по фамилиям, партийной окраске, провозглашаемым лозунгам, но одинаковые по сути. Для граждан Украины это настоящая беда. Перед каждыми выборами им приходилось выбирать «меньшее зло». Голосовали то за одних, то за других, а все остается по-прежнему. Шанс что-либо изменить имел в 2010 году Виктор Янукович. Но…

Власть швондеров надоела людям буквально до чертиков. И это сказалось на результатах тех выборов. Позволю себе повторить то, что я неоднократно говорил и писал в период тогдашней избирательный кампании: «Ни один здравомыслящий человек за «Свободу» не проголосует». Я не отказываюсь от этих слов, настаиваю на их правильности и теперь. Дело, однако, в том, что голосовавшие за неофашистов здравым смыслом не руководствовались. Они руководствовались эмоциями. И повинны в этом опять же швондеры.

Как проходили выборы в том же Киеве, о «помрачении» которого принято было говорить сразу после выборов-2012? В качестве кандидатов от власти были выдвинуты особи с репутацией явных коррупционеров. Вели они себя соответствующе, демонстрируя уверенность, что с помощью подачек купят нужное количество голосов. А в конкурентах у них числились либо «свободовцы», либо союзники «Свободы». Другой альтернативы просто не было (заведомо непроходные, «технические» кандидаты – не в счет). Даже графу «против всех» из бюллетеней предусмотрительно убрали. И чему же было удивляться?

То, что «свободовцы» – русофобы, совершенно не смущало очень многих украинцев. Они не видели здесь угрозы для себя. Не видели, так как благодаря долговременному промыванию мозгов не считали (и не считают) себя русскими. Причем упомянутое промывание осуществлялось не только в годы независимости, но и в более раннюю, советскую эпоху.

Наверное, обоснованно говорить о тогдашнем «помрачении Киева». Но стоит добавить: помрачение случилось не в 2012 и не в 2014 году. В этом состоянии Киев пребывал давно. Напомню, что уже на всесоюзном референдуме в марте 1991 года большинство киевлян высказалось против сохранения СССР.

Нельзя не сказать и еще об одном. «Свободовцы» и прочие «национально сознательные» деятели на самом деле ничего собой не представляли. Они резвились потому, что не встречали отпора. Потому что власть швон-деров обеспечила им режим наибольшего благоприятствования в информационном пространстве. Потому что они были гарантированы от критики в СМИ. Уже тогда, до переворота 2014 года, на Украине к услугам неофашистов оказались общенациональные теле– и радиоканалы, а идейные оппоненты могли ответить им лишь в некоторых газетах да на интернет-сайтах.

Сложившееся положение вполне устраивало Партию регионов (ПР). «Регионалы» намеренно поддерживали неофашистов. Стратеги ПР нацеливались на президентские выборы 2015 года. Лидера «Свободы» Олега Тягнибока они собирались вывести во 2-й тур против Виктора Януковича. С тем расчетом, естественно, что оголтелый неофашист гарантированно проиграл бы тогдашнему президенту.

Сейчас уже очевидно, чего стоили такие расчеты. Нет нужды объяснять очевидное. Стоит лишь еще раз указать: проблема Украины заключалась не в шариковых. Она заключалась в швондерах (нашедших ныне убежище в гостеприимной России).

Революция подлости

Сразу скажу: это была революция подлости, а никак не достоинства. С подлости она началась, подлостью продолжалась, подлостью закончилась. И последствия ее привели к торжеству подлости (ни к чему иному и не могли привести). Это, разумеется, не значит, что все ее участники являлись подлецами. Вовсе нет. Многие из вышедших на Майдан были уверены, что отстаивают справедливость, борются за интересы своей родины. Но, думается, замыслы организаторов и инициаторов той революции со справедливостью и интересами Украины не имели ничего общего. Судите сами.

Разве не подлостью было завлекать людей лозунгами «евроинтеграции», внушая, будто соглашение об ассоциации с ЕС несет благополучие стране? Ведь то, что ассоциация с ЕС означает быстрый обвал уровня жизни украинцев, «евроинтеграторы» прекрасно знали. Но в красочных листовках и зажигательных речах утверждали совсем другое, рассказывая народу про зарплаты и пенсии «как в Западной Европе». И без того измученным бедностью украинцам обещали скорое обогащение, а готовили нищету. Это подлость.

Собиравшихся на Майдан студентов обманом заставили требовать повышения цен, тарифов на ЖКХ, пенсионного возраста, закрытия предприятий, массовой безработицы. Фактически они требовали именно этого, добиваясь «немедленного подписания ассоциации». Хотя, конечно, не сознавали, что творят. Зато кукловоды Майдана все сознавали и довольно потирали руки. Это подлость.

Бесспорной подлостью является провокаторство. Говорят, что провокация – мать революции. Не знаю, всегда ли это верно, но в случае с Евромайданом верно на 100 %. Несомненной провокацией было избиение 30 ноября «онижедетей», шум о котором оппозиция подняла раньше, чем произошло само избиение. Возможно, кто-то считает Ирину Геращенко великой пророчицей, способной прозревать будущее. Мне же думается, дело совсем в другом. В заблаговременно спланированной провокации. В том, что некоторые оппозиционные политики знали о предстоящем избиении, возможно, даже участвовали в его организации. Чем, вероятно, и объясняется таинственное исчезновение с Майдана депутатов от оппозиции как раз накануне «кровавого разгона». Это подлость.

Провокации сопровождали революцию и в дальнейшем. В чем оппозиция регулярно обвиняла тогдашнюю власть. Ну, вспомните: любое нарушение закона со своей стороны вожди Майдана объявляли «провокацией власти с целью скомпрометировать мирных протестующих». Что «провокация власти» на самом деле являлась революционной акцией, выяснялось позднее. Как только беззаконие сходило с рук. Так было при захвате киевской горадминистрации, при демонтаже новогодней елки, при штурме здания администрации президента 1 декабря, при разрушении памятника Ленину… Даже 20 февраля, в последний день столкновений (когда пролилось больше всего крови) лидеры Майдана сначала назвали «провокацией» атаки своих «самообороновцев» на кордоны милиции. Дескать, это власть с помощью «титушек» пытается скомпрометировать «мирных протестующих». Это подлость.

Да и сам расстрел в тот день значительного количества людей снайперами до сих пор вызывает очень много вопросов. Ведь сразу же после ужасных событий были обнародованы видеокадры, на которых видно: снайперы вели огонь и по «Беркуту», и по майдановцам, стараясь ожесточить обе стороны. Почему об этом забыли? Почему также «забыли» о ставшем достоянием гласности телефонном разговоре министра иностранных дел Эстонии с высокопоставленной чиновницей Евросоюза, где в организации расстрела обвиняются лидеры оппозиции?

Почему практически сразу после победы революции были срезаны деревья на улице Институтской? На тех деревьях ведь имелись следы от пуль, по которым можно было установить: откуда конкретно велся смертельный огонь. А «злые языки» утверждают, что велся он с позиций, контролировавшихся в тот момент вождями революции. Да и некоторые из самообороновцев, попавших под обстрел, но оставшихся в живых, говорили, что в них стреляли сзади. Это кровавая подлость.

Наверное, можно назвать подлостью и действия вождей революции после победы. Факт есть факт: эти действия спровоцировали отделение Крыма, волнения в юго-восточных областях. Кому потребовалось отменять пресловутый языковой закон? Разве Майдан стоял против русского языка?

Впоследствии многие, в том числе Арсений Яценюк, называли ту поспешную отмену «ошибкой». Только вот инициатор сей «ошибки» Вячеслав Кириленко почему-то оказался впоследствии на посту вице-премьер-министра по гуманитарным вопросам и министра культуры в правительстве того же Арсения Яценюка. Это тоже ошибка? По-моему, это подлость.

А разве не являлось подлостью развязывание войны в Донбассе? Тот самый «особый статус», на который согласилось руководство Украины в сентябре 2014 года, можно ведь было дать в марте. И позволю себе предположить, войны бы не было. Но революционная власть решила продемонстрировать силу.

Также подлостью является информационная война, начатая с подачи революционного режима большинством украинских СМИ. Война не против России, нет (там лживых украинских журналистов не смотрят, не слушают, не читают), а против собственного народа.

И конечно же подлость – это то, что происходит на Украине сегодня. Подло призывать и, главное, заставлять украинцев «затягивать пояса», когда затягивать уже дальше некуда. Даже в первой половине 1990-х, в период сокрушительного обвала экономики, власть как-то компенсировала гражданам Украины рост цен и тарифов путем повышения зарплат и пенсий. Компенсировала не полностью и с опозданием, но все же смягчала удар. Теперь не смягчает: цены и тарифы растут еще стремительнее, чем тогда, а зарплаты и пенсии заморожены.

За это стоял Майдан? За это погибла «Небесная сотня»? По факту получается, что за это. Другое дело, что большинство протестовавших тогда не знали, что их ожидает. Ведь не все сегодня могут смотреть в завтрашний день. Мало кто может это сделать. О чем, собственно, и пытался сказать (правда, не вполне внятно) самый выдающийся революционный мыслитель современности Виталий Кличко.

И еще одно. Если не ошибаюсь, после Французской революции конца ХVIII века, иногда именуемой (как по мне, несправедливо) «великой», пошла гулять сентенция о том, что революции задумывают романтики, осуществляют их фанатики, а плодами их пользуются подонки. Может быть, 200 лет назад так оно и было (хотя – не факт). Думается, теперь это изречение следует несколько подкорректировать. Революции задумывают подонки, осуществляют их (с помощью фанатизированной толпы) подонки, и плодами ее пользуются тоже подонки. Вот как-то так. Во всяком случае, об этом, по моему мнению, ярко свидетельствует украинская революция 2013–2014 годов.

Вагон под названием «Украина»

(вместо заключения)

Ну и зачем это было нужно? Когда в 2013 году правительство Николая Азарова приостановило подготовку к подписанию соглашения об ассоциации с Евросоюзом, пояснив, что Украина к реализации этого соглашения еще не готова, многие украинцы забились в истерике. Собрали Евромайдан, устроили «революцию достоинства», расшатали страну, потеряли Крым, развязали междоусобную войну, обрушили курс гривны, развалили экономику и наконец-таки подписали соглашение об ассоциации с ЕС. После чего выяснили: Украина к реализации сего соглашения действительно не готова, а потому воплощение его положений в жизнь (имплементация – по-научному) приостановлено.

«Ну и хрен с ней, с ассоциацией-то!» – сказал бы, наверное, по этому поводу герой одного российского фильма, махнув при этом рукой, и был бы, безусловно, прав. Давайте говорить прямо: большинство тех украинцев, которые ратовали за соглашение об ассоциации, ни малейшего представления о нем не имели. Людей мало интересовали какие-то абстрактные принципы и красивые слова. Сторонники ассоциации с ЕС связывали с тем соглашением надежды на повышение своего благосостояния до уровня жителей западноевропейских стран. Многим казалось, что вот подпишем соглашение и заживем так, как немцы, французы, англичане…

Именно высокие (западноевропейские) стандарты жизни манили украинцев. Именно про размеры западноевропейских зарплат и пенсий рассказывали им наши политики-евроинтеграторы (умалчивая, однако, о многом другом). Именно ради этого Украина шла в Европу. Нынешний премьер-министр Арсений Яценюк соловьем тогда заливался, разглагольствуя о неисчислимых благах, обладателями которых станем все мы после подписания вожделенного соглашения.

Ну и где блага? А их, оказывается, и не должно было быть. «Эксперты», их обещавшие, теперь поясняют, что имели в виду совсем другое. Дескать, благодаря ассоциации с ЕС Украина «станет Европой», заживет по европейским принципам (развернется борьба с коррупцией, расцветет демократия, будет проведена деолигархизация и т. п.), а уж благодаря этому последует невиданный рост благосостояния наших соотечественников.

Только вот и этих других, неэкономических выгод после заключения соглашения об ассоциации на Украине не наблюдается. И не должно наблюдаться.

Украина станет Европой? Географически она ею является и без Евросоюза. А в смысле принадлежности к современному западноевропейскому сообществу, так задолго до Украины соглашения об ассоциации с ЕС подписали Тунис, Египет, Алжир, ЮАР, Чили. Они стали Европой?

Развернется борьба с коррупцией? Вы эту борьбу видите? И сразу второй вопрос: что мешало развернуть данную борьбу до подписания упомянутого соглашения? Отсутствие ассоциации или отсутствие у властей желания бороться с коррупцией? Если последнее, то никакая ассоциация тут ни при чем.

Будет проведена деолигархизация? Ага, счас! Раньше (до «революции достоинства») олигархи на Украине являлись оплотом власти. Теперь они – сама власть. Между прочим, олигархи существуют и в хваленой Западной Европе. Только там им хватает ума и такта не светиться открыто. Нашим доморощенным олигархам – такта и ума не хватает. В этом все отличие.

Расцветет демократия? Но почему-то в вышеназванных Тунисе, Египте, Алжире и после подписания соглашения с ЕС продолжали существовать режимы, признанные потом диктаторскими. Как видим, ассоциация развитию демократии не помогла. Вот и на Украине ныне утвердился режим, который демократическим назвать трудно.

Скажу больше: западноевропейские политики прекрасно знают цену сегодняшней украинской власти. И вести себя с ней будут соответствующе. Они, конечно, используют в своих интересах стремление теперешнего режима «быть Европой». Но реальной помощи современной Украине не окажут. Как, впрочем, и американцы. Отклонение просьбы Петра Порошенко о военной поддержке и о получении статуса союзника – факты весьма показательные. Страна имела бы гораздо больше шансов на партнерские отношения с Западом, если б не пресмыкалась перед ним. А у господ с лакеями партнерства не бывает.

Все это, в общем-то, очевидные вещи. И тем не менее украинская власть продолжает рассказывать о своем стремлении приблизить Украину к европейским стандартам. Мы по-прежнему «идем в Европу». Лично мне это напоминает анекдот советских времен. Когда движение поезда под названием «Советский Союз» к коммунизму окончательно застопорилось, Леонид Ильич Брежнев предложил: «Давайте будем петь «Интернационал» и раскачивать вагоны из стороны в сторону. Тогда нам будем казаться, что мы движемся вперед».

С Украиной сегодня происходит нечто подобное – и поем (правда, не «Интернационал», а «Щэ нэ вмэрла…»), и раскачиваем. Только вот поезд под названием «СССР» находился при Брежневе еще в довольно сносном состоянии.

С тех пор прошло много лет. Нынче того поезда уже нет. Вагоны отцепили друг от друга, и они раскатились кто куда. Вагон под названием «Украина» очутился где-то в глуши. Думали, что его прицепит к себе роскошный поезд «Евросоюз», но не сложилось. Запас советской прочности исчерпался. От ветхости прохудилась крыша, стали дырявыми стены, заканчиваются запасы продовольствия. А вагон все раскачивают…

Украина гибнет. И это очень плохо! Ведь погибает не только нынешнее Украинское государство. Погибает часть исторической Руси. И думается, другие части Руси не должны оставаться к этому равнодушными.

Примечания

1

Данные за 1999 год.

Content

Александр Каревин
Загадки малорусской истории. От Богдана Хмельницкого до Петра Порошенко

Забытое единство (Вместо предисловия)

Малая Русь или Украина?

«То, что сковали века»

«Во едино Малой и Великой России быть»

Гадкий сговор в Гадяче

Загадка Конотопского боя

Выдумка старого гетмана

До последнего гвоздя

Затянувшееся воссоединение

Был ли Иван Котляревский австрийским шпионом?

Неизвестный запрет

Неудобная история

«Честь… принадлежит исключительно крестьянам»

Откровение Отто Бауэра

Первая киевская

Эмсский барьер, или Страшная тайна украинства

Львовский процесс

Перепись как интрига

Чертовщина под украинским соусом

Неизвестная реформа

Что имеем – не храним…

Галицкий погром

Преступление на станции Круты

Реквием по Союзу

И это было только начало

«Чтобы точнее записывать…»

Десять тайн «голодомора»

Божья кара

«Слух обо мне пройдет по всей Руси великой…»

Забытый плебисцит

Ошибка волынского партизана

Сто дней Лаврентия Берии

Президенты и подхалимы

День независимости

Выбор бедности

Игры самозванцев

«Революция глупости»

Прыжки на непрочном льду

Швондерова работа

Революция подлости

Вагон под названием «Украина» (вместо заключения)

Примечания