Лора Липпман

Леди в озере

Памяти

Роба Хайасена

Джеральда Фишмана

Джона МакНамары

Ребекки Смит

Венди Уинтерс

Часть I

Я видела тебя один раз

Я видела тебя один раз. Увидела тебя, а ты заметила меня, заметила, что я смотрю. Вверх-вниз, вверх-вниз взглядом. Красивым женщинам это свойственно – посмотреть друг другу в глаза, затем смерить с головы до ног. Я поняла сразу: ты никогда не сомневалась в том, что красива, и сохранила привычку оглядывать комнату, чтобы удостовериться: ты тут самая-самая. Ты окинула глазами толпу на тротуаре, и твой взгляд встретился с моим, всего на мгновение, после чего ты его отвела. Увидела меня и мысленно подсчитала очки. Кто победил? Чутье подсказало мне, что победу ты отдала себе, поскольку увидела перед собой негритянку, и притом бедную. Забавно, что в животном мире дело обстоит наоборот. Там самец устраивает представление ради самки, приманивает ее красивыми перьями или пышной гривой, старается переплюнуть других самцов. Почему же у людей все иначе? Как неразумно. Ведь мужчины нуждаются в нас больше, чем мы в них.

В тот день ты была в меньшинстве, находилась в нашем районе, а там почти любой мужчина выбрал бы меня, более молодую, более рослую и стройную. Возможно, даже твой муж, Милтон. Я обратила внимание на тебя отчасти потому, что ты находилась рядом с ним. Теперь он выглядел точно так же, как его отец, человек, которого я вспоминала с теплотой. О Милтоне я бы такого не сказала. Видя, как его окружали на ступеньках синагоги, хлопали по спине, брали его руки в свои, я догадалась, что умерший – его отец. И по тому, как люди ждали своей очереди, чтобы сказать слова утешения, я поняла, что Милтон большая шишка.

Хоть я и прожила рядом с синагогой много лет, так и не научилась правильно произносить ее название. По мне, так оно звучит как речь того комика в шоу Эда Салливана[1], который говорит со смешным акцентом.

Синагога в одном квартале от парка. От парка, озера и фонтана. Ну разве это не занятно? В тот день я, вероятно, делала крюк по дороге в Друид-Хилл, неся в сумочке книгу. Не то чтобы мне так уж нравилось бывать на свежем воздухе, но в нашей квартире восемь человек: отец, мать, сестра и двое братьев, мои маленькие сыновья и я, и, как любил выражаться отец, там у меня не бывало ни минуты покоя. Так что я клала в сумку какую-нибудь книгу – роман Джин Плэйди или Виктории Холт[2], – говорила: «Я в библиотеку», и у мамы язык не поворачивался сказать мне «нет». Она никогда не пеняла, что двое мужчин, с которыми я имела дело, оказались никчемными бездельниками, и в конце концов я вернулась домой ни с чем. Я была ее первым ребенком и ее любимицей. Но все же не настолько, чтобы мне сошла с рук третья ошибка. Мама все время наседала на меня, чтобы я опять пошла учиться и выучилась на медсестру. На медсестру. А я не могла представить себе, что у меня будет работа, требующая прикасаться к людям, когда этого не хочешь.

Если дома все начинало меня слишком уж доставать, если вокруг бывало слишком много тел и слишком много голосов, я шла в парк, гуляла по дорожкам, упивалась тишиной и погружалась во времена старой Англии. Позже люди говорили, что я была ужасным человеком, раз оставляла своих детей на попечение бабушки и дедушки, но на самом деле о них-то я и думала. Мне был нужен мужчина, и притом не абы какой. Такой, который бы нас обеспечил, всех. А для этого стоило какое-то время пожить без детей, даже если это значило поселиться у моей подруги Летиши, как никто умеющей учить женщин добиваться, чтобы мужчина платил за все. По словам моей мамы, кладя сыр в мышеловку, нужно сделать его аппетитным на вид, хотя бы чуть-чуть. Срезать плесень или положить так, чтобы мыши она была не видна. Вот и мне надо было выглядеть хорошо, будто у меня нет никаких проблем, а сделать это, оставаясь в перенаселенной квартире родителей на Очентороли-Террас, было бы невозможно.

Ну, хорошо, хорошо: может, я все-таки могла представить, что у меня будет работа, требующая, чтобы я прикасалась к людям, касаться которых не хочу.

Но какая женщина такого избежала? Надо думать, ты и сама делала это, когда вышла замуж за Милтона Шварца. Потому что к тому Милтону Шварцу, которого я когда-то знала, невозможно испытывать любовь, о коей рассказывается в волшебных сказках.

Это было – могу вспомнить, если подсчитаю, в каком возрасте тогда были мои мальчики, – поздней осенью 1964 года, когда воздух уже начинал немного холодать. На тебе была черная шляпка-таблетка без вуали. Наверняка люди говорили тогда, что ты похожа на Джеки Кеннеди, и я готова поспорить, что тебе это нравилось, хотя ты и отрицала, смеясь и переспрашивая:

– Кто, я?

Ветер ерошил твои волосы, но только чуть-чуть, поскольку ты покрывала прическу лаком. Черное пальто с мехом на манжетах и воротнике. Поверь, я хорошо помню то пальто. И надо же, Милтон в тот день был так похож на своего отца, и я вдруг поняла, что, когда была ребенком, старший мистер Милтон был довольно-таки молод и довольно-таки красив. Мне, девчонке, покупавшей в его магазине конфеты, он казался стариком. А ведь тогда ему еще не было даже сорока. Теперь же мне было двадцать шесть, а Милтону где-то под сорок, и рядом с ним была ты, и меня напрягало, что он сумел отхватить себе такую красивую женщину. Возможно, теперь он стал приятнее как человек, подумала я. Люди меняются, и еще как. Лично я изменилась. Просто никто никогда этого не узнает.

Что же тогда увидела ты? Не могу вспомнить, что на мне было, но могу предположить. Пальто, слишком тонкое, так что оно толком не грело даже в тот нехолодный день. Вероятно, взятое из церковного ящика для пожертвованной одежды, поэтому ткань покрывали катышки, а подол отвисал. Ботинки тогда я носила потертые, со стоптанными каблуками. А твои были черными и блестели. Мои ноги были голы, а твои затянуты в чулки, которые чуть ли не мерцали.

Глядя на тебя, я поняла: чтобы подцепить мужчину с деньгами, необходимо выглядеть так, будто деньги мне не нужны. Необходимо найти работу в таком месте, где сдачу дают купюрами, а не кидают мелочью на стол. Но загвоздка в том, что в таких заведениях не берут на работу негритянок, не нанимают в официантки. В тот единственный раз, когда мне довелось работать в ресторане, я трудилась судомойкой в подсобке, отрезанная от источника чаевых. К тому же в самых лучших ресторанах для обслуживания клиентов за столиками вообще не нанимают женщин, даже белых.

Надо было подойти к делу творчески, найдя работу, где можно встретить таких мужчин, которые помогли бы мне приодеться. Тогда бы я стала более желанной для тех, кто действительно играет по-крупному, что позволило бы повысить свою цену и продавать себя все дороже, дороже и дороже. Я знала, что это значит, знала, что мне требуется делать, чтобы получить все это. Я перестала быть девчонкой, об этом свидетельствовало наличие сыновей.

Так что когда ты заметила меня – точно заметила, я уверена, поскольку наши взгляды встретились, – то увидела мою убогую одежду, но увидела также и зеленые глаза, и прямой нос. Увидела то самое лицо, благодаря которому я и получила свое прозвище, хотя позднее я встретила мужчину, сказавшего мне, что я напоминаю ему не царицу, а герцогиню и что при крещении меня следовало бы назвать Хелен, поскольку я так прекрасна, что из-за меня могла бы начаться война[3]. И разве она не началась? Не знаю, как еще это можно обозначить. Не такая уж и большая война, но все же такая, когда мужчины нападают друг на друга, союзники становятся врагами. И все из-за меня.

В один миг ты показала мне, где я хочу оказаться и как туда попасть. У меня имелся еще один шанс. Еще один мужчина.

В тот день я и представить себе не могла, что наши пути пересекутся опять, как бы тесен ни был Балтимор. Ты была просто женщиной, которая вышла замуж за вредного подростка, изводившего меня в детстве, и теперь тот гадкий юнец стал красивым мужчиной, хоронящим своего отца. Вот такой муж мне и нужен, подумала я. Нет, конечно, не белый, но такой, который купит мне пальто с мехом на манжетах и воротнике и которого все будут уважать. Женщина хороша лишь настолько, насколько хорош мужчина рядом с ней. Скажи я такое в присутствии отца, он дал бы мне пощечину и заставил бы отыскать и выучить наизусть все библейские стихи, где говорится о суете, тщеславии и гордыне. Но дело вовсе не в тщеславии. Мне был нужен такой мужчина, который помог бы заботиться о моих мальчиках. Обеспеченному мужчине нужна красивая женщина, вот что я поняла в тот день. Ты находилась тогда рядом с Милтоном, чтобы утешить его и помочь ему проводить отца в последний путь, но, кроме того, ты была рекламой его работы и успеха. Поверить не могу, что год спустя ты оставила мужа, но смерть меняет людей.

Видит бог, моя собственная изменила меня.

Когда я была жива, меня звали Клео Шервуд. После смерти же я стала Леди в озере, жутким исковерканным трупом, вытащенным из фонтана после того, как он пролежал в воде несколько месяцев – всю холодную зиму, затем весну с ее неустойчивой погодой, – почти до самого лета. У меня не осталось лица и изрядной части тела.

И никому не было до меня дела, пока не явилась ты, не дала мне это дурацкое прозвище и не начала стучаться в двери, докучать людям и лезть туда, где тебе были не рады. Ожидалось, что на меня плюнут все, кроме моей семьи. На цветную, что пошла на свидание не с тем мужчиной, и после ее никто не видел. Но в конце моей истории в дело вступила ты и превратила мой конец в свое начало. Зачем тебе это было нужно, Мэдлин Шварц? Почему ты не могла и дальше жить в красивом доме, состоять во вполне сносном браке, оставив меня на дне фонтана? Там я была надежно укрыта.

И все были в безопасности, пока я была там.

Мэдди

Октябрь 1965 года

– Что? Ты пригласил на ужин Уоллеса Райта? Как это понимать?

Мэдди Шварц захотелось взять эти свои слова обратно, едва они сорвались с языка. Она никогда не вела себя так, как женщины в телевизионных эстрадных шоу и песнях. Никогда не брюзжала, не пилила, не строила козней, не плела интриг. Ей не требовалось напоминаний, чтобы подправить прическу и макияж, когда муж возвращался домой в конце дня. Мэдди Шварц гордилась своим всегдашним спокойствием, уверенностью в себе. Муж пригласил к ним в гости своего начальника, предупредив лишь в самый последний момент? Явился в компании двух никогда прежде не упоминавшихся кузенов из Толидо или в обществе своего старого друга, с которым он учился в старшей школе? Мэдди всегда была готова их принять, решив все возникающие проблемы. Она вела хозяйство, как когда-то ее мать: ловко и без усилий – вернее, без таких усилий, которые бросались в глаза.

Но, в отличие от своей матери, она творила эти чудеса, не ограничивая себя в расходах. Рубашки Милтона стирались в лучшей прачечной северного Балтимора, хотя та находилась в нескольких милях от ее обычных маршрутов. (Она отвозила их туда, а он получал.) Дважды в неделю к ним приходила уборщица. Свои «знаменитые пышки» Мэдди пекла из полуфабрикатов, морозильник всегда был забит. Для наиболее грандиозных из устраиваемых Шварцами вечеринок она пользовалась услугами банкетных фирм – в частности, это относилось к приему для коллег Милтона по юридической фирме, который они устраивали на Новый год, и к весенней вечеринке, закаченной как-то раз экспромтом и имевшей такой успех, что они почувствовали себя обязанными повторять ее каждый год. Люди были в восторге от весенней вечеринки и говорили о ней потом целый год, предвкушая повторение.

Да, Мэдди Шварц отлично умела принимать гостей и потому делала это с удовольствием. Особенно гордилась тем, что может устроить ужин с гостями, почти не имея времени на подготовку. Даже если тот или иной гость не вызывал у нее энтузиазма, она никогда не брюзжала. Так что Милтон имел полное право удивиться тому недовольному тону, которым она ответила ему на склоне этого октябрьского дня.

– Я думал, ты будешь рада, – сказал он. – Ведь он довольно-таки… ну, знаменит.

Мэдди перестроилась быстро.

– Не обращай внимания. Просто беспокоюсь, что он привык к более изысканным ужинам, чем тот, что я могу приготовить за такое короткое время. Но, возможно, ему бы понравились мясной рулет и картофельная запеканка? Полагаю, если ты Уоллес Райт, то тебе подают одних только омаров «Термидор»[4] и стейки «Диана»[5].

– Он говорит, что немного знал тебя. По школе.

– О, между нами была разница в несколько лет, – ответила Мэдди, зная, что великодушный муж сделает вывод о том, что Уоллес Райт старше ее. На самом же деле тот был на два класса младше – и на много ступенек ниже ее в иерархической лестнице старшей школы Парк-скул.

Тогда его звали Уолли Вайс. А теперь, включив WOLD-TV, ты почти наверняка попадал на Уоллеса Райта. Он вел полуденное шоу канала, беря интервью у знаменитостей, находящихся в Балтиморе проездом, а также был ведущим «Вечернего Райта», относительно молодой передачи, принимающей претензии потребителей. Кроме того, в последнее время, когда популярный вечерний ведущий WOLD Харви Паттерсон брал выходной, что случалось нечасто, Уоллес заменял его.

И, хотя в WOLD тщательно оберегали этот секрет, Уолли также исполнял роль безгласного клоуна, который вел «Донадио», анимационное шоу по субботам. Донадио, этот лишенный божьей искры ответ Балтимора на клоуна Бозо[6], никогда не говорил, и его лицо было спрятано под толстым слоем грима, но Мэдди сумела разглядеть, кто скрывался там, когда Сет был ребенком и смотрел это шоу.

Теперь Сет учился в старшей школе, и Мэдди уже много лет не смотрела ни «Донадио», ни WOLD вообще. Она предпочитала WBAL, наиболее популярный канал Балтимора.

– Этот Уоллес Райт славный парень, – продолжал Милтон. – И совсем не зазнайка. Я рассказывал тебе, мы с ним иногда играем в новом теннисном клубе в Кросс-Киз.

Милтон любил при случае похвастаться своими знакомствами с видными людьми, даже если это была всего лишь игра в теннис с не очень известной телеперсоной. Милый Милтон, благоговеющий перед кумирами. Мэдди никогда не укоряла его за чрезмерное преклонение перед знаменитостями, поскольку сама извлекала из этого немалую пользу. Ведь даже теперь, через восемнадцать лет брака, он иногда, забывшись, смотрел на нее так, будто не мог взять в толк, каким образом ему достался такой ценный приз.

Она любила его, правда любила, у них была гармоничная совместная жизнь, и хотя на людях, как и полагалось хорошей матери, сетовала на то, что через два года единственный сын оставит родительский дом и уедет в универ, на самом деле она не могла дождаться, когда это произойдет. У нее было такое чувство, будто до сих пор она жила в одной из диорам, помещенных в коробки из-под обуви, которые Сет изготавливал, учась в начальной школе – вернее, их изготавливала она сама, – теперь с диорамы снимали крышку, убирали стенки. Недавно Милтон начал брать уроки летного мастерства и спрашивать ее, не хочется ли ей иметь второй дом во Флориде. Какую сторону этого штата она предпочитает: атлантическое побережье или берег залива? Какой город: Боку или Нейплз?

Неужели выбор так ограничен? – невольно начинала гадать она. – Две стороны Флориды? Ведь мир куда шире. Но Милтону она сказала только одно – что предпочла бы Нейплз.

– До скорого, дорогой. – Она повесила трубку и наконец позволила себе вздохнуть.

Конец октября, и пора еврейских праздников закончилась-таки. Она устала от приема гостей, ей надоело, что из-за них приходится то и дело отступать от привычного распорядка дня. На еврейский Новый год Рош ха-Шана[7] и Йом-Киппур[8] полагалось предаваться размышлениям, подводить итоги, но Мэдди уже не помнила, когда в последний раз удавалось помолиться перед завтраком. Жизнь наконец-то вернулась в привычную колею, и вот Милтон опять хочет привести в дом гостя, и к тому же этим гостем будет не кто иной, как Уолли Вайс.

Однако было важно приготовить такой ужин, чтобы Уоллес Райт был впечатлен. Куриные грудки, лежащие в морозилке, могут подождать еще один день, решила она, а мясной рулет, даже если подать его с картофельной запеканкой, – это все же не совсем то. Мэдди знала один ловкий способ приготовить говядину в горшочке, которая нравилась всем и которую гости всегда съедали подчистую. Никто из них не догадывался, что ключевой ингредиент здесь – две банки грибного крем-супа «Кэмпбеллс» и щедро добавленное вино. Хитрость заключалась в том, чтобы подать блюдо вкупе с такими вещами, которые бы говорили о фешенебельности и тщательной подготовке – сухим печеньем из пекарни «Хатцлерз», лежащим в морозилке специально для таких случаев, салатом «Цезарь», куда Милтон добавлял сыр и соус прямо за столом, как это делают официанты в ресторане «Маркони». А за тортом она отправит Сета в заведение Голдмана. Это даст ему возможность потренироваться в управлении автомобилем. Скажет ему, что он может поесть любой фастфуд, какой только пожелает, и он, конечно же, выберет что-нибудь некошерное, но для Милтона важна кошерность только того, что естся в доме.

Мэдди проверила бар, но там все было в порядке: напитков у них, как всегда, полно.

Перед ужином будет подано два раунда коктейлей – надо будет сопроводить их чем-нибудь изысканным с орехами или, быть может, подать треугольные тосты с паштетом. За ужином будет рекой литься вино, а после – бренди. На ее памяти Уолли не пил; правда, она не общалась с ним с того лета, когда ей исполнилось семнадцать. Тогда никто из них не пил спиртное. Теперь же все знакомые Мэтти делали это.

Он, конечно же, будет не таким, как тогда. Все меняются, а особенно это относится к прыщавым мальчикам-подросткам. Говорят, что мир принадлежит мужчинам, но никто никогда не скажет, что мир принадлежит мальчикам. Особенно ясно Мэдди осознала эту истину, когда Сет начал учиться в старшей школе. Тогда она сказала ему, что надо потерпеть и в конце концов он станет таким же высоким, как его отец, а лицо у него сделается чистым и красивым, и теперь эти предсказания уже сбылись.

Но сказать такое жалкому маленькому Уолли она бы не смогла. Как он тогда вздыхал по ней! Она использовала это его влечение для своей выгоды, но ведь так поступают все девушки, это в порядке вещей. Кого он пытается обмануть? Возможно, он стал выше, избавился от прыщей, привел в порядок непокорные волосы, но ведь все в северном Балтиморе знают, что он еврей. Уоллес Райт, как же!

Женат ли Уолли? Мэдди что-то такое помнила о его жене; возможно, они развелись. И его жена точно не еврейка. Для равновесия на сегодняшний ужин надо будет пригласить еще одну пару, Розенгренов: уж они-то наверняка будут смотреть на Уолли круглыми от восхищения глазами, что самой Мэдди не под силу. Она никогда не сможет смотреть на Уоллеса Райта и не видеть в нем Уолли. Интересно, так ли обстоит дело и с ним самим? Увидит ли он в ней сегодняшней, в Мэдди Шварц, прежнюю Мэдди Моргенштерн? И сочтет ли, что нынешняя версия лучше? Она была очень красивой девушкой, с этим не поспоришь, но и ужасно, можно сказать, катастрофически наивной. А после двадцати целиком погрузилась в воспитание сына, ей даже грозила перспектива стать одной из этих дурно одетых, не следящих за собой особ.

Теперь, когда ей стукнуло тридцать семь, она наслаждалась и преимуществами молодости, и теми, которые давали ей зрелость и ее нынешнее положение. Глядя на себя в зеркало, она видела красивую женщину, все еще молодо выглядящую и имеющую средства для поддержания моложавости и красоты. У нее была одна седая серебристая прядь, которую она решила считать стильной. Остальные седые волосы она удаляла.

Когда она в тот вечер открыла дверь перед Уолли, его откровенное восхищение пришлось ей по душе.

– Юная леди, ваша мать дома?

А вот это уже вызвало раздражение. Слишком уж очевидная лесть, такое можно было бы сказать какой-нибудь жеманной бабульке, наложившей чересчур много румян. Неужели Уолли в самом деле полагает, будто ей нужен такого рода фимиам? Мэдди попыталась скрыть свое недовольство, подавая первый раунд напитков и закусок.

– Вы в самом деле знали друг друга, когда учились в Парк-скул? – спросила Элинор Розенгрен, одним глотком выпив первый коктейль. Розенгрены, как и Милтон, учились в государственной старшей школе.

– Да, немного, – ответила Мэдди со смехом, призванным сказать: это было так давно, давай не будем вгонять остальных в скуку.

– Я был в нее влюблен, – сказал Уолли.

– Ничего подобного. – Она опять засмеялась, испытывая раздражение – и не чувствуя себя польщенной. Напротив, чувствовала себя осмеянной, как будто он собирался отколоть шутку на ее счет.

– Разумеется, я был влюблен. Неужели ты не помнишь – повел тебя на школьный бал, когда этот, как его, прокатил тебя?

Милтон бросил на нее удивленный взгляд.

– О, нет, он меня не прокатил, Уолли. Извини, Уоллес. За две недели до бала мы с ним расстались – это совсем не то, что прокатить. – Она бы вообще не пошла на этот бал, если бы не новое платье. Стоило 39 долларов 95 центов – отец был бы возмущен, если бы дочь его так и не надела после всех своих просьб купить.

Она не стала упоминать то имя, которое Уолли забыл. Его звали Аллан. Аллан Дерст-младший. Когда они еще только начинали встречаться, его фамилия звучала достаточно по-еврейски, чтобы удовлетворить мать. Его отец вроде бы был евреем. Но миссис Моргенштерн не дала себя обмануть и все поняла, узрев парня воочию.

– Он не из тех, с кем стоит заводить серьезные отношения, – сказала она, и Мэдди не стала спорить. Тогда у нее начинались серьезные отношения, чьи шансы на получение одобрения ее матери были еще меньше, чем шашни с Алланом Дерстом-младшим.

– Перейдем в столовую? – спросила Мэдди, хотя гости еще не допили свои коктейли.

Уолли – Уоллес – был самым молодым из тех пятерых, кто сидел за столом, но он явно привык к тому, что другим людям хочется узнать его мнения. Готовые угождать ему Розенгрены засыпали его вопросами. Кто будет баллотироваться в губернаторы? Что он думает по поводу последнего неуместного высказывания Агню?[9] По поводу уровня преступности в Балтиморе? Какова на самом деле Джипси Роуз Ли?[10] (Недавно она посетила Балтимор с целью раскрутки своего ток-шоу, идущего по нескольким каналам по всей стране.)

Хотя Уоллес и был профессиональным интервьюером, он не очень-то стремился задавать вопросы другим. Когда мужчины высказывали свои мнения по поводу текущих событий, он с покровительственным видом слушал, после чего выражал несогласие. Мэдди попыталась перевести разговор на обсуждение романа, который она недавно читала, «Стерегущие дом»[11], где великолепно описывалась суть расовой проблемы на Юге, но Элинор сказала, что так и не смогла дочитать его до конца, а мужчины вообще никогда о нем не слыхали.

Однако Мэдди полагала: званый ужин удался на славу. Милтон был в восторге от того, что у него появился знаменитый приятель, Розенгрены были очарованы Уоллесом. И тот, похоже, тоже испытывал к ним искреннюю симпатию. Позднее, когда свет в гостиной был притушен настолько, что огоньки сигарет стали выглядеть как медлительные светлячки, и когда Уоллес уже выпил немало бренди, он вдруг сказал:

– А ты, Мэдди, устроилась неплохо.

Неплохо? Неплохо?

– Только представь себе, где бы ты сейчас была, если бы вышла замуж за того малого, за Дерста. Он работает копирайтером.

Она ответила, что после окончания старшей школы ни разу не встречалась с Дерстом-младшим, что было правдой. А затем добавила, что знает о его работе из информационного листка с новостями о выпускниках Парк-скул, что было неправдой.

– Я не слыхал, что в старшей школе у тебя была большая любовь, – заметил Милтон.

– Это потому, что ее не было, – ответила Мэдди тоном более резким, чем хотела.

К одиннадцати часам они попрощались с гостями, подвыпившими и нетвердо держащимися на ногах, уверив их, что встречу надо непременно повторить. Милтон рухнул в кровать, сваленный с ног выпивкой и обилием положительных эмоций. При обычных обстоятельствах Мэдди предоставила бы уборку девушке, которая приходила в их дом по пятницам. Оставить после ужина посуду невымытой – не преступление, если ты ее сполоснула, – хотя Тэтти Моргенштерн никогда не оставляла в мойке даже одной-единственной невымытой вилки.

Но сегодня Мэдди решила, что уберет все сама.

В прошлом году кухня была обставлена и оборудована заново. Мэдди так гордилась, когда модернизация была завершена, так радовалась новым кухонным приборам, но радость быстро сошла на нет. Сейчас переоборудование казалось бессмысленным, бесполезным. Зачем было это затевать, кому нужна вся эта встроенная новейшая техника? Ведь она нисколько не экономит время, хотя изменение конфигурации шкафов и полок и помогает хранить отдельно и не смешивать два набора посуды.

Уолли выразил удивление, когда во время подачи на стол салата узнал, что в доме едят только кошерные блюда; тем самым они отдавали дань традициям, в которых был воспитан Милтон. У них было два набора посуды, они никогда не смешивали молочное и мясное, не ели свинину, а также моллюсков и ракообразных – не так уж сложно, и Милтон доволен. Его преданность вполне заслуженна, говорила она себе, промывая хрусталь со средством для мытья посуды и вытирая хороший фарфор.

Повернувшись, чтобы выйти из кухни, она задела локтем бокал, сушившийся на мойке. Тот упал на пол и разбился.

Полагается разбить стакан[12].

О чем ты?

Неважно. Я все время забываю, какая ты дикарка.

На уборку всех осколков с помощью веника и совка ушло еще пять минут. Когда закончила, было уже почти два ночи, но она все равно долго не могла заснуть. Мозг лихорадочно работал, перебирая несделанные дела. В ее настоящем не было таких дел, все то, что она не сумела сделать, относилось к тому времени двадцать лет назад, когда она познакомилась с Уолли – и со своей первой любовью, о коей мать так никогда и не прознала. Тогда она поклялась, что станет – кем? Творческой личностью, самобытной и плюющей на общественное мнение. Она – они – станут жить в Нью-Йорке, в Гринвич-Виллидж[13]. Он обещал. Собирался увезти ее из скучного чопорного Балтимора ради жизни, полной страсти и посвященной искусству и приключениям.

Все эти годы она старалась не думать о нем. Но теперь он вернулся. Как пророк Илия, явившийся на Седер Песах[14] за оставленным для него вином.

Мэдди заснула, пытаясь высчитать наилучшее время для того, чтобы уйти от мужа. В следующем месяце у нее день рождения. Может, в декабре? Нет, в праздники нельзя, хотя Ханука[15] и не относится к тем праздникам, которые важны. Февраль? Нет, слишком поздно. Январь тоже не годится, это было бы насмешкой над традицией новогодних обещаний. 30 ноября, решила она. Она уйдет 30 ноября, через двадцать дней после своего тридцать седьмого дня рождения.

Полагается разбить стакан.

О чем ты?

Неважно.

Однокашник

Я сжимаю руль новенького «Кадиллака», говоря сам с собой всю дорогу от дома Мэдди до своего, хотя это и недалеко: через Гринспринг, мимо Парк-скул, нашей альма-матер – хотя в наше время она находилась в другом месте, – затем правый поворот на Фоллз-роуд и наконец вверх по склону холма Маунт-Вашингтон. Разговариваю сам с собой, как это делают тренеры, хотя в школе я никогда не состоял ни в одной из спортивных команд – меня не брали никуда даже в качестве мальчика на побегушках. Соберись, Уолли, соберись.

В моем сознании я всегда остаюсь Уолли. К Уоллесу Райту все относятся с почтением, включая меня самого. Я бы не посмел разговаривать с ним так, как говорю с Уолли.

Боюсь пересечь центральную полосу и столкнуться со встречной машиной, а может, произойдет и что-нибудь похуже. Ведущий WOLD арестован за ДТП со смертельным исходом неподалеку от его дома на северо-западе Балтимора.

– Журналист не может закончить свою карьеру, попав в заголовки новостей, Уолли, – говорю я себе. – Соберись.

Если полицейский остановит меня, это будет почти так же скверно. Ведущий WOLD арестован за вождение в пьяном виде. Новостью это станет только потому, что в деле замешан ведущий программы новостей. Кто время от времени не садится за руль под мухой? Но полицейский также может отпустить меня и даже попросить автограф.

Интересно, где Мэдди научилась так пить? Думаю, все дело просто-напросто в практике. А у меня никогда не было возможности выработать привычку пить коктейли, поскольку я редко приезжаю домой позже восьми, а на следующий день надо быть на работе к девяти и в полдень выходить в эфир. Такой распорядок дня не располагает к потреблению спиртного. И не годится для семейной жизни.

В полночь на Маунт-Вашингтон так темно, так тихо. Как я мог не замечать этого раньше? Единственный звук – хруст осенних листьев под колесами машины. К тому времени, когда я медленно еду по Саут-роуд, мне уже кажется, что разумнее всего припарковаться на обочине, не пытаясь заехать на подъездную дорогу, не говоря уже о гараже.

Почему я оставался у них до столь позднего часа? Разумеется, не из-за беседы, которую определенно нельзя было назвать такой уж интересной. А потому, что не каждый день выпадает возможность показать своей первой любви, какую большую ошибку она совершила.

Если бы сегодня утром вы спросили меня – а люди спрашивают меня о многом, и вы бы удивились, узнав, каким авторитетным оракулом я слыву, – я бы совершенно искренне ответил, что никогда не думаю о Мэдди Моргенштерн.

Но, увидев ее на пороге, я понял, что она всегда была со мной, что именно она всегда была моей аудиторией. Она находится рядом, когда с понедельника по пятницу с полудня до двенадцати тридцати я выхожу в эфир, ведя дневной выпуск новостей. И вечером по средам, когда я веду передачу «Райт спешит на помощь». Когда мне выпадает возможность вести вечерние новости вместо Харви Паттерсона, работа которого когда-нибудь достанется мне, Мэдди каким-то образом удается совмещать в одном лице и себя семнадцатилетнюю, и себя нынешнюю, домохозяйку, живущую в пригороде и, переделав домашнюю работу, сидящую у себя дома с чашкой кофе, смотря шестой канал и думая: Я могла бы быть сейчас миссис Уоллес Райт, если бы сделала правильный выбор.

Она остается моей аудиторией, даже когда я накладываю на лицо клоунский грим, чтобы играть роль Донадио, печального и всегда безмолвного клоуна, благодаря которому я и стал телеведущим на WOLD-TV.

Я работал на радио, где меня ценили из-за красивого баритона, но считали нетелегеничным. Роль Донадио давала мне лишние 25 долларов в неделю. Единственным условием было то, что я не должен никому говорить, что исполняю эту роль, и я помалкивал, делая это с превеликим удовольствием.

Как-то в субботу, когда я снимал с лица грим, поступила новость об убийстве полицейского, а из репортеров на студии оказался один я. Каким-то образом за те год и два месяца, на протяжении которых я играл роль Донадио, я стал выше, мои волосы стали глаже, а лицо, как ни парадоксально, чище. Возможно, начав выступать в клоунском гриме, я научился лучше очищать кожу лица. Короче говоря, теперь лицо и тело наконец пришли в соответствие со звучным баритоном. Я поехал на место преступления, собрал факты – и в результате на небосклоне взошла новая звезда. Не Мэдди, не тот придурок, с которым она встречалась в старшей школе, не ее приятный муж-адвокат. А я, Уолли Вайс. Я звезда.

Мы познакомились – кто бы мог подумать – в школьном любительском радиоклубе. И быстро выяснили, что оба испытываем глубочайшее восхищение перед Эдвардом Р. Марроу[16], чьи репортажи из Лондона во время войны произвели на нас огромное впечатление. До этого я никогда не встречал девушки, которой бы хотелось поговорить о Марроу и журналистике, тем более такой хорошенькой девушки. Это было как с первым увиденным тобой великим произведением искусства, ошеломившим тебя, как с тем прочитанным романом, который остается в памяти на всю жизнь, даже если другие оказались намного лучше. Я лишь с трудом заставлял себя не глазеть на нее с раскрытым ртом.

Появление Мэдди в нашем любительском радиоклубе оказалось первым и последним – она думала, что там собираются люди, интересующиеся художественным словом и радиожурналистикой, а не неудачники, которым нравится гонять балду. Она переключилась на школьную газету, быстро заполучила в ней собственную колонку и начала общаться со считающими себя крутыми и понтовыми ребятами и девушками из нееврейских семей, включая Аллана Дерста. Понятное дело, Моргенштерн не могла иметь с ним серьезных отношений, но ее родителям хватило ума не мешать ей крутить школьный роман. Я слыхал, они даже пригласили его родителей к себе домой на шаббат. Мать Аллана была известной художницей, писавшей огромные абстрактные картины, которые выставлялись в музеях, а отец – умелым портретистом, специализирующимся на богатых балтиморских вдовах.

Аллан бросил Мэдди прямо накануне выпускного бала. Я нашел ее плачущей в пустом классе, и когда она разоткровенничалась со мной, счел это честью. И предложил, чтобы она пошла на бал со мной.

– Что может стать для него большим оскорблением? – вопросил я, гладя ее по спине почти так же, как делал бы это с младенцем, которому надо помочь отрыгнуть. Ладонь скользила при этом по застежке бюстгальтера, что стало для меня самым ярким эротическим опытом из всех, что были до тех пор.

Она согласилась с моим планом с готовностью, от которой почти защемило сердце.

Я купил ей наручную бутоньерку с самой дорогой орхидеей, которую только можно было раздобыть в Балтиморе. Она отлично играла роль моей девушки, не обращая внимания на Аллана, который явился на бал один, и смеясь над моими шутками, как будто я Джек Бенни[17]. Один раз Аллан подошел к ней и пригласил на танец, «вспомнить старые добрые времена». Мэдди склонила голову набок, как будто тщилась припомнить, о каких таких старых добрых временах идет речь, затем сказала:

– Нет, нет, я предпочитаю провести этот вечер с моей парой.

Я кружил ее в танцах, чувствуя себя молодым Фредом Астером[18]. Если вдуматься, Астера нельзя назвать классическим красавцем. Не был он и таким уж высоким, не был атлетом. Но он был Астером.

Когда я вез ее домой в «Бьюике» моего отца, она придвинулась ко мне и положила голову на плечо. И призналась, что хочет стать настоящим писателем, писать стихи и художественную прозу, что показалось мне таким же волнительным, как и поцелуй, самый настоящий поцелуй, когда я высадил ее у двери дома. Вернувшись в машину, я обнаружил, что цветок с бутоньерки отвалился от ленты. Быть может, его аромат был всего лишь обычным ароматом орхидеи, но у меня было такое чувство, будто это отличительный запах Мэдди, присущий ей одной и такой же необыкновенный, как ее приглушенный хрипловатый голос. Мэдди никогда не жаловалась и вообще не вела себя как девчонка. Она была полна достоинства, в ней было что-то царственное, и в представлении на Пурим она всегда играла царицу Эсфирь[19].

Я позвонил ей через три дня, чтобы пригласить в кино, уже на настоящее свидание, посчитав, что три дня – это самое оно. Не слишком навязчиво и не слишком отстраненно. В духе фильмов с Фредом Астером.

Ее тон был вежлив, но в нем звучало недоумение.

– Уолли, с твоей стороны очень мило побеспокоиться обо мне, – сказала она. – Но со мной все в порядке.

Не прошло и года, как она обручилась с Милтоном Шварцем, высоким, волосатым, старше ее – ей тогда было восемнадцать, а ему двадцать два, и он уже закончил первый курс школы права. Я присутствовал на свадьбе, и это было все равно что смотреть, как Элис Фей[20] убегает с Кинг-Конгом.

После этого я не думал о Милтоне Шварце почти двадцать лет и вдруг столкнулся с ним в раздевалке нового теннисного клуба, единственном месте, где мне было удобно заниматься спортом перед работой, поскольку клуб поблизости от Телевизионного холма. У нас хорошо получалось играть друг с другом, и было очевидно, что Милтону нравится иметь в приятелях знаменитость. Прошло совсем немного времени, когда он пригласил меня на ужин к себе домой.

– Ничего особенного, – сказал он. – Будет только жена и, возможно, соседи. Приходи с кем хочешь.

Мы с Беттиной вот уже два года как развелись, и хотя я встречаюсь с женщинами, серьезных отношений нет. И я решил явиться на ужин в одиночестве, как Аллан на том выпускном балу. Милтон знал, что я учился в той же старшей школе, что и миссис Шварц, но сказал, что жена никогда не говорила с ним обо мне. Известие о том, что Мэдди никогда не хвасталась нашим знакомством, не деморализовало меня – напротив, я счел, что это хорошо. Раз никогда не говорила своему мужу, что знает меня, значит, время от времени предается фантазиям о том, что могло бы быть. Сидя за кухонным столом с чашкой кофе, держа в руке горящую сигарету, она заново переживает тот бал и мой телефонный звонок три дня спустя и кусает локти из-за того, что не сказала «да». Темные волосы наверняка преждевременно поседели, осиная талия осталась в прошлом, и теперь она растолстела и обрюзгла. Оказалось, это не так, но я представлял ее себе именно такой.

Я удивился, обнаружив, что в доме подают только кошерную еду. Никогда специально не дистанцировался от иудаизма, но телеперсона вроде меня должна находиться на одной волне со своей аудиторией, а моя аудитория по большей части состоит из христиан. Ничего не поделаешь, если на тебя смотрят как на оракула, считают авторитетом, то приходится чем-то поступаться. Впрочем, Шварцев никак не назовешь ортодоксальными евреями, и насколько я могу судить, их единственной уступкой иудаизму стал отказ смешивать молочное с мясным. Я был немного шокирован тем, что они говорили о более религиозных евреях, живущих в районах южнее, на Парк-Хайтс-авеню. Явно смотрели на них свысока. Если хотите знать мое мнение, нет больших антисемитов, чем евреи, принадлежащие к среднему классу.

Но мы не так уж много говорили об иудаизме – беседовали о политике, и Шварцы и их гости неизменно прислушивались к моим суждениям, как бывает всегда. Мы посмеялись над последним ляпом Агню, его речью в Геттисберге, показавшей, что он не в курсе, какая из сторон победила в той битве[21]. К тому моменту, когда после ужина мы принялись пить бренди, все уже были настроены благодушно и болтали без всяких церемоний. И я решил, что не будет вреда, если я припомню тот выпускной бал и последующий отказ Мэдди пойти на свидание со мной.

И она стала отрицать. Заявила, что я ей не звонил.

Да, она подтвердила, что на балу мы были вместе, но категорически утверждала, что я никогда ей не звонил. Хотя я точно знаю, что звонил.

– Потому что я, конечно же, пошла бы на свидание с тобой! – сказала она, приведя это в качестве аргумента правильности своей версии событий. Но не смогла не добавить ложку дегтя: – Хотя бы из вежливости.

Однако с чего ж так раскипятилась? У нее определенно не было оснований так злиться.

На крыльце я дважды, нет, трижды роняю ключи, прежде чем наконец войти. Все никак не могу взять в толк, почему Мэдди была настроена так враждебно. Может, потому, что поняла, что я вижу ее насквозь? Пусть теперь у меня нееврейская фамилия, в глубине души я остаюсь еврейским пареньком, меж тем как Шварцы с их двумя наборами посуды – всего лишь суррогат. Все в их доме имеет одну цель – пустить пыль в глаза.

В моем доме так тихо – и так пыльно – с тех пор, как Беттина съехала. Я думал, она постарается отсудить его, ведь все шесть лет нашего брака именно дом был главным предметом ее забот. Но под конец она уже не желала иметь никаких напоминаний обо мне. Детей у нас не было. До сих пор не знаю, рад я этому или нет. Наверное, ребенку было бы приятно, если бы папой у него был Донадио.

Хотя я здорово устал и так пьян, что спотыкаюсь, я иду в свой «кабинет», который для меня создала Беттина в первый год нашего брака, когда еще была полна надежд. Тут везде красное дерево и кожаная обивка плюс гравюры с изображением английских скачек, что немного смущает меня, хотя, полагаю, близость дома к ипподрому Пимлико оправдывает такое убранство. Книги Беттина расставила так, чтобы радовать глаз, что бесит меня, но в конце концов я все же нахожу то, что мне нужно, – старый потрепанный экземпляр «Триумфальной арки» Ремарка, задвинутый на самую верхнюю полку вместе с остальными книгами в мягкой обложке. Когда я прочитал ее в первый раз, мне захотелось писать самому, заставлять людей испытывать такие же чувства, какие чтение романов вызывало у меня. Но вместо этого я рассказываю им про погоду, пересказываю заголовки новостей и время от времени удивленно поднимаю бровь, беря интервью у очередной знаменитости.

И вот она, между страницами 242 и 243, орхидея Мэдди, бурая и хрупкая.

Разумеется, существование этого цветка еще ничего не доказывает – мы с ней оба не отрицаем, что были вместе на том выпускном балу. Для меня же это доказательство, неопровержимое доказательство… чего? Того, что все происходило именно так, как я сказал. Почему же она заявила, что этого не было? Ведь моя версия событий – как-никак свидетельство ее женского могущества, силы ее юных чар.

Но вообще-то даже хорошо, что из того свидания ничего не вышло. В тридцать пять лет я все еще молод, и моя жизнь полна возможностей. Пусть сегодня беру интервью у второразрядных знаменитостей, но когда-нибудь стану говорить с президентами и королями, возможно, даже буду работать в одной из национальных телесетей. А вот у Мэдди Шварц, которой скоро исполнится сорок, никаких перспектив.

Мэдди

Январь 1966 года

Только когда ювелир вставил в глаз лупу, Мэдди осознала, что мысленно она уже потратила деньги, которые получит от продажи помолвочного кольца. Сколько он заплатит? Тысячу? Может, даже две?

Ей нужно много. В новой квартире две спальни, но обставлена она скудно. Она предполагала, что Сет переедет к ней. Но он отказался, заявив, что предпочитает остаться с отцом, в Пайксвилле, рядом с друзьями и школой. Даже когда она предложила отвозить его в школу на своей машине, он все равно отказался. Надо полагать, дело рук Милтона. Мэдди утешала себя тем, что жить дома ее сыну остается всего два года.

Но если бы предвидеть, что Сет не захочет переехать, она бы выбрала квартиру с одной спальней в более приличном районе. И тогда бы у нее был телефон, хотя отсутствие телефона не такая уж и трагедия. Это значит, что мать не может звонить каждый день, чтобы поговорить о будущем и о том, что Тэтти Моргенштерн неизменно называла стесненными обстоятельствами.

Мэдлин, теперь, когда ты живешь в стесненных обстоятельствах, тебе, вероятно, лучше начать вырезать купоны на скидки. Я видела, что в универмаге «Хохшильд» сейчас хорошая распродажа – тебе придется привыкнуть покупать вещи на распродажах и вырезать купоны, Мэдлин, из-за твоих стесненных обстоятельств. При твоих стесненных обстоятельствах, пожалуй, разумнее вообще не иметь машины.

Больше всего бесило то, что мать права. Все в ее новой жизни, жизни без Милтона, было меньше и хуже. Съемная квартира выглядела неплохо, но оказалось, что Джист-авеню, хотя она находилась с нужной стороны от Нортерн-Паркуэй, нельзя назвать приличным районом. Домовладелец уговорил встретиться днем, после полудня, когда вокруг безлюдно и тихо. В это время дня квартира напомнила Мэдди объемную версию картин Пауля Клее[22] – теплый свет зимнего солнца нарисовал на пустом пространстве деревянного пола золотые квадраты и красиво блестел на крошечных розовато-голубых плитках в ванной. Тогда она видела только очертания и свет, пространство и перспективу.

И только начав перевозить свои вещи, обнаружила, что, хотя квартира и недурна, район, в котором она находится, является смешанным. И не просто смешанным, а имеющим тенденцию к преобладанию негров. Она, разумеется, без предрассудков. Несколько лет назад, будь моложе и не имей ребенка, отправилась бы на юг, чтобы участвовать в борьбе за регистрацию черных избирателей. Мэдди была почти уверена, что поступила бы именно так. Но ей не нравилось быть такой приметной в теперешнем районе, одинокой белой женщиной, у которой к тому же меховое пальто. Всего лишь бобер, но мех есть мех. Сейчас оно как раз на ней. Возможно, ювелир заплатит ей больше, если она не будет выглядеть как человек, которому до зарезу нужны деньги.

Узнав ее новый адрес, Милтон заявил, что Сет вообще не может наносить ей визиты, во всяком случае с ночевкой. И сказал, что, если ей хочется, она может проводить выходные с Сетом в их старом доме, а он, Милтон, будет на это время уезжать, чтобы мать и сын могли пообщаться вдвоем. Благородный жест, но Мэдди гадала, не начал ли Милтон встречаться с какой-то женщиной. Эта мысль вызывала у нее досаду, но она утешала себя тем, что появление в его жизни новой женщины – это, вероятно, единственное, что может убедить Милтона перестать противиться разводу.

Она так наклонилась над витриной, что от дыхания на стекле начали появляться облачка конденсата.

– Вы покупали его не здесь? – В устах ювелира это прозвучало как вопрос, но ведь она уже сообщила ему это.

– Нет, в центре города. По-моему, этот магазин закрылся – он назывался «У Штейнера».

– Да, помню. Очень модное было место. Много тратили на убранство. Мы здесь стремимся к простоте. Я всегда говорю своим сотрудникам: в ювелирном магазине блистать должны изделия, и больше ничего. Если они хорошего качества, то нет необходимости выставлять их на бархате. Или находиться в центре города, где высока арендная плата и нет парковочных мест. Возможно, «У Вайнштейна» и не самый фешенебельный магазин, но мы-то не закрылись, и, как по мне, это уже хорошо.

– Значит, мое кольцо…

У него сделался грустный вид, но это была неискренняя грусть, продиктованная вежливостью, – как будто скончался его знакомый, которого он не очень-то жаловал при жизни, и он только делает вид, будто ему не все равно.

– Я не могу дать вам больше пятисот долларов.

Как удар кулаком в живот, хотя на самом деле Мэдди никогда никто не бил, ни кулаком, ни чем еще.

– Но мой муж заплатил за него тысячу долларов, и это было почти двадцать лет назад. – Она прибавила себе несколько лет, ведь сейчас ей тридцать семь, а замуж она вышла в девятнадцать. Но двадцать лет звучит солиднее, чем восемнадцать.

– О, в сороковых у людей был ветер в голове, не так ли?

В самом деле? В те годы она была подростком, хорошенькой девушкой, так что у нее точно был ветер в голове; для таких, как она, это естественно. Но Милтон был практичным молодым человеком, опасавшимся залезать в долги и умевшим делать инвестиции. Он бы не выбрал кольцо, не прикинув его стоимость в случае перепродажи.

Вот только Милтон никак не гадал, что оно вообще будет продано. И самый отъявленный циник на земле не ожидает, что кольцо, которое он покупает своей невесте на помолвку, продадут. Даже мужчины, которые ухаживали за Элизабет Тэйлор, считали, что останутся с нею навсегда[23].

– Не понимаю, как кольцо, стоившее в сорок шестом тысячу долларов, может сегодня стоить вдвое меньше. – Говоря это, она осознавала, как быстро от преувеличения она перешла ко лжи, как «почти двадцать», соответствующее действительности, превратилось в ровно двадцать.

– Если вам действительно хочется знать, я мог бы прочитать вам скучную лекцию о рынке подержанных бриллиантов и нормах прибыли. Порассказать вам о чистоте и огранке камней и о том, как меняется мода. Я с удовольствием объясню вам все это, но суть не поменяется – не могу дать вам за него больше пятисот долларов.

– Мы застраховали его на две тысячи, – сказала она. Так ли это? Впрочем, звучит неплохо. А может, дело в том, что она надеялась получить за него столько.

С тех пор как она ушла, Милтон выплачивал ей содержание, но этих денег не хватало, к тому же выплаты были нерегулярны, не привязаны к определенному числу и составляли разные суммы. Поскольку она исходила из предположения, что Сет будет жить с ней, то рассчитывала на более щедрое содержание. Милтон не стал бы жалеть денег на собственного сына. Но поскольку Сет остался в их доме в Пайксвилле, у нее не было рычагов давления на мужа. Ей нужны деньги. Своим скупердяйством Милтон пытается заставить ее вернуться.

– Он не шутит, это в самом деле скучно, – заметила молодая женщина с рыжеватыми волосами, полирующая стекло витрины. Мэдди удивилась тому, что сотрудница магазина так дерзко говорит со своим боссом, но Джек Вайнштейн только рассмеялся.

– Не влезай, Джудит. Вот что, миссис Шварц, оставьте нам номер телефона, и если кто-то из покупателей выскажет желание посмотреть кольцо вроде вашего, возможно, мы сможем что-то придумать. Оно выполнено в таком стиле, что…

– Это классический солитер[24].

– Вот именно. У молодых девушек, выходящих замуж в наше время, бывают такие странные представления. Некоторые вообще не желают, чтобы им покупали кольца с камнями. – Теперь на его лице была написана вполне искренняя грусть.

– У меня пока нет телефона. Стою в очереди на установку. В телефонной компании уверяют, что очень много заявок.

Ювелир отложил свою лупу и протянул кольцо Мэдди. Ей ужасно не хотелось снова надевать его на палец. Это отдавало бы поражением не меньше, чем возвращение в Пайксвилл. Молодая женщина по имени Джудит сразу же поняла, каково ей сейчас. Достав конверт, она сказала:

– Я бы дала вам коробку для него, но мне не под силу выслушивать нотацию моего брата относительно того, как дорого все стоит.

– Вашего брата? Это многое объясняет.

– И не говорите.

Молодая женщина была скорее не хорошенькой, а интересной. Но ее речь была забавна, а одежда так хорошо подобрана, как бывает, только если часами вертишься перед зеркалом, примеряя то одно, то другое, создавая удачные комбинации, гладя, починяя и очищая щеткой пыль. Мэдди определила это сразу, потому что и сама была такой. Стиль одежды, которому следовала эта девушка, был слишком уж перфекционистским, что немного старило ее, но она явно была очень добра, так добра, что Мэдди потребовалась вся выдержка, чтобы не разразиться слезами.

Она разрыдалась в машине.

Очень рассчитывала на эти деньги. Представляла себе, как купит новую современную кровать. Как на стене кухни будет висеть телефон, а еще один, возможно, будет стоять в спальне. Так ужасно неудобно не иметь телефона.

Но плакала она не из-за того, что не сможет что-то купить, а из-за того, что другие люди заметили, что она остро чего-то хочет. Мэдди уже давным-давно никому не показывала своих желаний. Потому что знала, насколько это опасно.

Послышался стук в окно, и Мэдди увидела лицо забавной девушки из магазина – брат называл ее Джудит. Мэдди пошарила в бардачке в поисках темных очков, надела их и опустила стекло.

– Сегодня такое яркое солнце, – сказала Джудит, вежливо найдя предлог для темных очков.

– Да, определенно. Поверить не могу, что на неделе должен пойти снег. Если верить прогнозу.

– Вот именно – если. Послушайте, хотя мы с вами и не знакомы, я, разумеется, знаю, кто вы.

Разумеется? Почему разумеется? На секунду в голове Мэдди все смешалось, ей показалось, что она та, кем чуть было не стала, семнадцатилетняя девушка, замешанная в скандале. Но нет, нет, она избежала такой участи. Но проблема в том, что слишком много всего избежала, слишком от многого увильнула и наговорила самой себе столько лжи, которой сама же и поверила. Когда Джудит сказала, что ей известно, кто Мэдди, это, вероятно, из-за разговоров в клубе, из-за этой кучки нуворишей во главе с Бэмби Брюэр. По сравнению с ними Моргенштернов можно назвать аристократией.

– Вам что-то нужно от меня?

Можно подумать, кому-то нужны советы женщины средних лет, пытающейся продать свое помолвочное кольцо. Мир так изменился. У девушки, наклонившейся над окном ее машины, не может быть таких же проблем, какие когда-то были у нее. Сегодня молодые женщины могут заниматься сексом, ни о чем не беспокоясь, достаточно каждый день принимать противозачаточную таблетку. Разумеется, большинство их, вероятно, по-прежнему разыгрывают из себя девственниц, когда находят мужчину, за которого хотелось бы выйти, однако делают это не только ради своих мужей, но и из-за своих матерей.

– Я тут подумала, что вам, возможно, будет интересно принять участие в собрании в Демократическом клубе имени генерала Джексона. В этом году будут выбирать губернатора. Хороший способ знакомиться с людьми. Мой брат – не Джек, а другой, Дональд; Джек сволочной, а Дональд настоящий душка – очень активно занимается политикой.

– Вы хотите познакомить меня со своим братом?

Этот вопрос явно позабавил Джудит.

– Нет, нет, Дональд никого себе не ищет – во всяком случае, насколько я могу судить. Когда я говорю «знакомиться с людьми», я имею в виду именно это – с людьми вообще. Некоторые из них мужчины. И среди них попадаются неженатые. Для меня это возможность выбраться из дома родителей без лишних вопросов с их стороны. А если я буду ходить туда с приятной дамой из северного Балтимора, они, возможно, перестанут так уж беспокоиться из-за того, когда я возвращаюсь домой.

Мэдди робко улыбнулась. Иногда доброта причиняет куда большую боль, чем жестокость. Она пошарила в своей сумочке в поисках какого-нибудь клочка бумаги, нашла кассовый чек из сетевой аптеки «Рексолл» и записала на обратной стороне номер телефона матери, убедившись вначале, что в чеке нет ничего такого, что могло бы вызвать неловкость, например, гигиенических прокладок.

Она поехала домой, хотя ей трудно было думать о квартире на Джист-авеню как о доме. Там не было Сета и было слишком мало мебели, к тому же соседи третировали ее, как будто это она пария в районе, где обитают служанки и прачки, молочники и водители трамваев. Зайдя в квартиру, она ощутила странное тепло – домовладелец, обычно экономящий на отоплении, включил батареи на слишком большую мощность. Она отодвинула раздвижную дверь маленького патио, смежного с ее спальней. Затем, пытаясь уверить себя, что действует под влиянием момента, взяла помолвочное кольцо и засунула глубоко в грунт горшка с африканской фиалкой, стоящего на колченогом столике рядом с дверью патио. После чего частично задвинула дверь, чтобы в квартиру проникал лишь минимум холодного зимнего воздуха. И начала методично создавать видимость хаоса, открыв несколько выдвижных ящиков в кухне и ванной и выбросив на пол часть своей одежды.

Сделав глубокий вдох, она выбежала на улицу, зовя на помощь. Не успела пробежать и квартала, как к ней бросился патрульный-негр.

– Меня ограбили, – сказала она. Поскольку она тяжело дышала, казалось, что она испугана.

– На улице? – спросил он, глядя на сумочку в ее руках.

– Нет, квартиру, – ответила она. – Украли ювелирные изделия – большая их часть просто бижутерия, но у меня кольцо с бриллиантом, и оно пропало.

Ферди Плэтт – так его звали – «Уменьшительное от Фердинанд? Вас зовут как того быка в мультфильме»?[25] – спросила она, но он не ответил – проводил ее до квартиры и окинул взглядом незакрытую дверь патио и беспорядок в квартире. Не слишком ли внимательно его зоркие карие глаза пригляделись к африканской фиалке? Мэдди вдруг показалось, что на грунте в горшке видны следы ее пальцев. Она украдкой посмотрела на свои ногти в поисках следов грязи. Он был одним из тех особенно чистоплотных мужчин, от которых всегда пахнет мылом. Не лосьоном для бритья, не одеколоном, а просто мылом. Не очень высок, но широкие плечи, и двигается как настоящий атлет. Слишком молод, чтобы беспокоиться о поддержании себя в форме; вероятно, лет на десять моложе ее.

– Давайте вызовем детективов, занимающихся ограблениями квартир и домов, – предложил он.

– У меня нет телефона. Поэтому-то я и выбежала на улицу, зовя на помощь. И еще потому, что боялась: вдруг домушник все еще в квартире.

Ее страх был почти настоящим. Она и впрямь начинала верить, что ее квартира ограблена, что все это сделал какой-то чужак. Смогла бы стать очень хорошей актрисой, если бы пошла по этой стезе.

Патрульный Плэтт сказал:

– А у меня нет рации, поскольку… В общем, рации у меня нет. Но зато есть ключ от ящика с телефонным аппаратом для экстренной связи рядом с аптекой. Позвоню, и подождем там. На месте преступления не следует ничего трогать.

Позвонив детективам, он проводил ее в аптеку и купил газировку[26]. Мэдди села у стойки и стала пить ее, жалея, что это не коктейль. И чувствуя себя неловко из-за того, что он не сел рядом с ней, а стоит, сложив руки на груди и наблюдая, как часовой.

– Я не вижу вас в этом районе, – сказал он.

– Живу здесь всего несколько недель.

– Не в этом смысле. Я имею в виду, что для вас это неподходящий район. Вам тут не место.

– Потому что я белая? – Она ощущала себя нахальной, дерзкой, испытывала такие чувства, которых не знала уже много лет, а может, вообще никогда.

– Нет, дело в другом. Вам надо жить там, где вы бы не так бросались в глаза, в таком месте, где вам была бы обеспечена конфиденциальность. Может, ближе к центру; понимаете, о чем я?

– Я подписала договор о долгосрочной аренде. И внесла залог.

– Договор можно расторгнуть. Если есть веская причина.

И две недели спустя Ферди Плэтту это удалось – он уговорил домовладельца расторгнуть договор без штрафных санкций и даже вернуть залог. Она решила, что не стоит спрашивать его, как он умудрился. Затем он осмотрел квартиру, которую она подыскала и которую он нашел и безопасной, и обеспечивающей конфиденциальность.

Еще через неделю он помог ей опробовать кровать, которую она купила на деньги, полученные по страховке. Она также выручила кое-какие средства, продав машину, хотя пришлось получить разрешение у Милтона. Как же это бесит. Зато теперь на ее прикроватной тумбочке телефон, имеющий восхитительный ярко-красный цвет. А рядом с ним несет караул африканская фиалка, безмятежная и безмолвная.

Продавщица

Я всегда обладала сверхъестественным терпением. Так говорят все. То есть все говорят, что я терпелива, а слово «сверхъестественное» употребляет в этой связи только любимый брат Дональд. Когда мне чего-то хочется, я могу несколько месяцев вынашивать и осуществлять замысел, который приведет к тому, что я это получу – да если уж на то пошло, и несколько лет. С того самого момента, как я присмотрелась к Мэдлин Моргенштерн-Шварц, когда она пыталась продать свое помолвочное кольцо, делая это с таким видом, будто ей плевать, сколько ей дадут за него, я увидела средство для достижения моей цели. С Мэдди Шварц у меня появится шанс съехать из дома родителей, не выходя замуж.

Я младший ребенок и единственная дочь. Братьев не заставляли жить в доме родителей до женитьбы, но ведь они мужчины. Мать, которая заправляет всем в доме, решила, что я должна жить здесь, пока не выйду замуж, а у меня нет особого желания. Никогда не была неуправляемым ребенком, и меня никак нельзя назвать взбалмошной девушкой, но мне становится все более и более ясно, чего именно я не хочу. Не хочу становиться учительницей или медсестрой, хотя наличие такой стабильной работы позволило бы мне избавиться от необходимости жить с родителями. Не хочется и встречаться с мужчинами, похожими на братьев или отца. Я вообще не хочу выходить замуж, во всяком случае, пока.

Но поскольку я приличная еврейская девушка, то должна продолжать жить дома, пока не выйду замуж. В этом плане мои родители старомодны.

– Мы разрешили бы тебе жить с другой девушкой, если бы мы одобряли ее, но твои подруги такие легкомысленные, – сказала мать.

В самом ли деле они легкомысленны? Впрочем, не имеет значения. Мать сказала свое слово. Так что единственное, что я могу сделать, – выяснить, что именно требуется, чтобы получить одобрение моей матери, которого можно добиться нечасто.

С помощью такой тактики мне и удалось окончить университет. Родители не позволили бы мне уехать от них даже при наличии стипендии, покрывающей плату за обучение. Они настаивали на том, чтобы я оставалась под их присмотром. К тому же с деньгами у нас было слишком туго после банкротства моего отца, сколько бы ни давали братья. Учиться в Мэрилендском университете в городе Колледж-Парк было невозможно, не имея машины, так что я добилась получения стипендии в Балтиморском универе, а летом работала, чтобы накопить денег на оплату остальных моих расходов – на учебники, на проезд в автобусе, на одежду. Родители не могли найти возражений против такого плана, и в прошлом году я закончила учебу по специальности «политология». Теперь надо применить такую же тактику для того, чтобы съехать из дома. Какие у них могут быть возражения? Затраты. (Поэтому я начала работать в ювелирном магазине Джека, хотя у меня и нет склонности к работе в розничной торговле – не по душе ни лгать, ни уговаривать.) Безопасность. Значит, придется жить с соседкой. Моральный облик. Значит, не с абы какой соседкой, а с такой, которая эмоционально стабильна и которой можно доверять. И она должна быть еврейкой, само собой.

Думаю, Мэдди Шварц – самое оно. Если ей приходится продавать свое помолвочное кольцо, значит, она бы не имела ничего против соседки по квартире, чтобы иметь возможность оплачивать счета пополам. Правда, все говорят, что это странно, что, оставив Милтона, она не забрала с собой сына, но, скорее всего, в их разрыве виноват Милтон. Все в северо-западном Балтиморе ждут того дня, когда он появится под руку с какой-нибудь секретаршей или медсестрой. Но кем бы она ни была, по сравнению с Мэдди это будет регресс.

Прошло уже немало времени с тех пор, когда моя семья еще могла позволить себе членство в загородном клубе, но я помню, какие истории рассказывали о Мэдди Шварц, тогда Мэдди Моргенштерн. Кажется, брат Натан был ею увлечен. Это он рассказывал мне, какой фурор она произвела, когда появилась в костюме телесного цвета. И к тому же была умной – в семнадцать окончила школу, проучилась два года в колледже, пока не вышла замуж. Разумеется, ей столько лет, что она почти что могла бы быть моей матерью, но зачем акцентировать на этом внимание? А так-то ведь и самый старший брат годится мне в отцы. По возрасту годится.

К тому же Мэдди нисколько не похожа на мою мать. Та уже родилась старой. На фотографиях, сделанных в двадцатых, отец смотрится франтом, человеком, умеющим наслаждаться жизнью. А мама даже на своих детских выглядит мрачной и несчастной. Правда, папа принадлежал ко второму поколению переселенцев, а маме было три года, когда ее семья приехала в Америку. Мы никогда не говорим о тех родных, которым не удалось бежать, пока еще было не поздно.

– Что тут говорить? – сказала мама, когда я спросила ее об этом.

Нет, Мэдди – это для меня наилучшая возможность добиться цели. Но я не знала, как с ней связаться. Она дала мне телефон своей матери; стало быть, своего, вероятно, нет. (Это также свидетельствует о том, что она еле сводит концы с концами.) Так что я решила ждать подходящего момента.

Затем на прошлой неделе наткнулась на мать Мэдди, миссис Моргенштерн – в кулинарно-гастрономическом отделе «Севен локс». (Еще одна из вещей, от которых мне хочется сбежать. Мама заставляет меня ходить по магазинам, покупая большую часть потребляемых нами продуктов, поскольку это, по ее словам, помогает мне набраться опыта для ведения хозяйства собственной семьи.)

– Миссис Моргенштерн, – робко сказала я. – Я Джудит, Джудит Вайнштейн. Помните меня по клубу?

Она окинула меня взглядом, глядя поверх своих очков.

– Сколько же лет.

Трудно было сказать, что именно миссис Моргенштерн имела в виду: просто тот факт, что годы идут, или же скандал, связанный с банкротством моего отца, который вышиб семью Вайнштейн из высших кругов общества, когда я еще была ребенком. Наверное, то, что я до сих пор не могу понять, что означала эта ее фраза, еще раз доказывает, что она истинная леди.

– Не могли бы вы сказать, как я могу связаться с Мэдди? На днях она заходила в наш магазин, и… – я попыталась придумать правдоподобный предлог, – и у нас появилось кое-что, более похожее на то, что она искала.

– В самом деле? Не представляю, каким образом Мэдди может быть в состоянии что-то себе купить. Но в этом плане она всегда была непрактичной. Впрочем, теперь у нее есть телефон. Она переехала в центр.

Она достала из сумочки крошечный блокнот, вырвала из него листок и записала семизначный номер. Триста тридцать два – такая телефонная станция мне неизвестна. Почерк миссис Моргенштерн оказался таким же примечательным, как и она сама – на редкость прямым, красивым, но вселяющим страх. Я думала, что более властной матери, чем у меня, просто не может быть, но, похоже, у миссис Моргенштерн есть собственный способ получать то, чего она хочет.

Тогда была пятница. Я ждала до сегодняшнего дня, чтобы позвонить. Надо думать, миссис Моргенштерн уже рассказала дочери о нашей встрече, так что Мэдди не слишком удивится звонку. К тому же я говорила Мэдди о том собрании в клубе Демократической партии.

Звоню в восемь, подумав, что это подходящее время. К этому времени женщина, живущая одна, уже должна поужинать, помыть посуду и готовиться сесть перед телевизором, чтобы смотреть вечерние шоу и сериалы. В девять начинается «Большая долина»[27]. Мне нравится его смотреть, хотя от комментариев моей матери – «Барбара Стэнвик выглядит моложе, чем этот актер, который играет ее сына, но она права, женщины должны брать на себя ответственность и руководить мужчинами, даже если они такие сумасшедшие, как эта – кажется, ее брюки называются гаучос?»[28] – хочется кричать.

Телефон звонит и звонит. Жду пять, восемь, двенадцать гудков – возможно, она сейчас в ванной. А может, я набрала не тот номер. Пробую еще раз, чтобы наверняка набрать правильно.

Мэдди отвечает после второго гудка, слегка задыхаясь.

– Мэдди? Это Джудит. Джудит Вайнштейн.

– О, так это были вы? Когда телефон звонил и звонил? Я не могла ответить, подумала, что это что-то неважное, но когда зазвонил опять, я испугалась, что это как-то связано с сыном… – В ее словах звучит сначала облегчение, потом раздражение, потом что-то еще, природы чего я не могу определить.

– Простите. Я позвонила во второй раз только потому, что подумала, что в первый раз набрала не тот номер.

– Что вам нужно? – Ее вопрос граничит с грубостью, но ведь она волновалась из-за своего сына.

– Это по поводу того, о чем я уже говорила вам раньше. По поводу собрания в клубе демократов. Я правда думаю, что вам там может понравиться. Даже смогу подвезти, если одолжу машину моих родителей. – Разумеется, мне хочется взглянуть на ее квартиру, выяснить, достаточно ли она велика. Если окажется, что нет, надо будет уговорить Мэдди снять квартиру с двумя спальнями.

– А-а. – Похоже, она начисто забыла тот наш разговор. И кажется рассеянной. Не знай я, что это невозможно, я бы подумала, что она немного пьяна. Но приличные еврейки не напиваются вечерами по средам.

– Собрание состоится на следующей неделе. Это интересно. Я понимаю, кажется, что в таком штате, как Мэриленд, у демократов и без того имеется достаточная поддержка, и это собрание не имеет значения, но мы не должны принимать все как должное. Есть много способов помогать партии.

– Я могу вам перезвонить? Нет, не сегодня, а… попозже на этой неделе?

– Конечно. Я продиктую вам номер.

Видимо, Мэдди отложила трубку. Я слышу звуки, которые человек производит, когда ищет карандаш и бумагу, но также – что-то еще. Какой-то грохот, Мэдди тихо взвизгивает:

– Нет! И еще раз нет! – Как будто она ударилась бедром о выдвинутый ящик, но ей, похоже, нравится это ощущение. – Я готова, – говорит она, и я быстро диктую ей номер родителей, хотя теперь уже не жду, что Мэдди Шварц попытается связаться со мной. Уверена, что вечерами по средам она не смотрит «Большую долину». И еще более уверена, что ей не нужна соседка по квартире.

Усевшись перед телевизором рядом с родителями, я пытаюсь не вздыхать, слушая, как мать все говорит и говорит, делясь каждой мыслью, причем некоторые из них даже имеют отношение к сериалу, который мы смотрим. А отец, как всегда, молчит. Он так и не пришел в себя после потери «Аптек Вайнштейна». Я всегда считала, что проблема в том, что в названии бизнеса фигурировала его фамилия. Когда он увидел снятие вывесок, это было для него все равно что наблюдать, как его тело расчленяют и продают за гроши.

Сегодня он позволяет себе одно замечание, и оно относится к актрисе, играющей Одру:

– Весьма недурна.

Мама воспринимает это как ужасное оскорбление.

– О, значит, теперь тебе нравятся блондинки. Какая интересная смена вкуса.

Мне необходимо выбраться из этого дома.

Февраль 1966 года

Мэдди положила голову на клетчатую ткань, дивясь тому, что собирается сделать. Это казалось таким сомнительным – и даже опасным. Но Ферди хотел, чтобы она сделала это. Правда, прямо он этого не говорил, только намекнул. Собственно, он вообще ничего не сказал, а просто попытался пальцами расчесать ее волосы, но не смог из-за лака, который был необходим, чтобы курчавая, пышная и довольно длинная шевелюра выглядела пристойно.

– Я знаю одну женщину… – начал он.

– Полагаю, ты знаешь немало женщин, – поддразнила его она. Кто знает, быть может, у Ферди даже есть жена. А, не все ли равно? Как бы то ни было, они все равно не могут никуда пойти вдвоем, и встречаться им можно только в ее квартире, ведь она еще не развелась, да и – в общем, это просто была бы плохая идея, поскольку мир таков, какой он есть, а Балтимор есть Балтимор.

– Женщина, которая умеет делать всякие штуки с волосами, – сказал он. – И занимается этим на дому. Она сделает это дешево.

– Сделает что?

– Распрямит утюгом. – Ферди сказал это с характерным местным выговором. Он был балтиморцем в четвертом поколении, так что его корни были глубже, чем у Мэдди. Семья Плэтт переселилась сюда из Южной Каролины после Гражданской войны, и благодаря выигранному в начале пятидесятых годов иску Ферди смог закончить престижный балтиморский политех. Надо было быть очень хорошим учеником, чтобы тебя приняли в эту государственную старшую школу для мальчиков, имеющих склонность к инженерным наукам, однако Ферди не распространялся о том, почему после ее окончания он решил поступить на службу в полицейский департамент. По мнению Мэдди, он произносил слова с выговором, вообще характерным для балтиморцев из рабочей среды, и когда звонил ей в самом начале на телефон, который, по его выражению, был нужен им обоим, она всякий раз думала, что это какой-то незнакомый белый мужчина. Хотя к моменту переезда на угол Маллберри и Катидрал он уже перестал быть чужаком.

Он явился в ее квартиру на Джист-авеню через два дня после «ограбления». Этим делом занимались двое детективов, сказавшие Мэдди, что проверят ломбарды, но не стоит многого ожидать. Зная, что никакого ограбления не было и искать кольцо в ломбардах бесполезно, она выбросила эту историю из головы и потому удивилась – и немного испугалась, – когда к ней вдруг зашел Ферди Плэтт.

– Просто решил проверить, как вы, – сказал он, и ей показалось, что она слышит в его словах иронию и скрытый смысл. Остановились ли его всевидящие глаза на африканской фиалке, когда он оглядывал ее квартиру? Может, это расизм заставляет ее думать, что полицейский-негр подозревает ее, хотя она нисколько не волнуется относительно белых детективов, которые занимаются этим делом официально?

И тут он уставился на нее, по-настоящему уставился – а она-то уже и забыла, какими бывают подобные мужские взгляды.

– Хочу проверить ту задвижную дверь.

– Ту, которая в спальне? – На последнем слове ее голос сорвался на писк.

– Ту, через которую вошел грабитель.

– Ну да, ту, которая в спальне.

– Ну да.

Она провела его туда, но они так и не дошли до задвижной двери. Едва переступили порог, он обвил руками ее талию, повернул к себе и принялся целовать. Какую-то ее часть такая наглость задела, но тело тут же заставило этот отголосок миссис Милтон Шварц замолчать. Тогда, в аптеке, она с ним флиртовала, этого нельзя отрицать, и, хотя в то время флирт был своего рода инерцией, сейчас она была рада тому, что он ее раскусил. Прежде она такого не чувствовала – ну, нельзя сказать, что с Милтоном подобного не бывало, но ведь они были уже давно женаты.

Он даже не стал раздевать ее и не разделся сам, просто толкнул на кровать и задрал юбку так, что та почти закрыла лицо. Вероятно, не обрезан, забеспокоилась миссис Милтон Шварц, но Мэдди было все равно. А как насчет беременности?

Он все сделает как надо, сказала она себе прежней.

Она стонала, издавала звуки, которых прежде за собой не замечала. Мэдди всегда получала удовольствие от секса с Милтоном, но сейчас, с Ферди, ей пришло в голову, что, возможно, дело просто в том, что она любит секс.

Единственное, что беспокоило по-настоящему, – мысль о том, что это, возможно, не повторится, что он хотел только один раз.

– Нам это было необходимо, – сказал он, закончив. Поцеловал ее, взял с тумбочки бумажный носовой платок, вытерся сам и вытер простыню. – В следующий раз все будет медленно и красиво. Но после нашей встречи я не мог думать ни о чем другом.

Даже в нынешнем угаре Мэдди решила, что он солгал. Слишком собран, слишком целеустремлен, чтобы забыться, отдавшись мечтам. Но в такой лести нет ничего дурного. Как же ей этого не хватало. Правда, бывало, что муж, напившись, прижимал ее к стенке на какой-нибудь вечеринке и клялся, что без ума от нее, но Мэдди всегда с хорошо отрепетированным юморком уклонялась от этих сентиментальных и малообещающих объятий.

Сейчас все не так, совершенно не так.

– В следующий раз… – начала она, не зная, что именно она сейчас скажет. Что следующего раза не будет? Что она ждет его с нетерпением?

– Не беспокойся, – сказал он. – Мне некуда спешить.

Позднее, лежа под одеялом, они, удовлетворенные, изучали обнаженные тела друг друга. Оказалось, что он все-таки обрезан…

– Это сделал врач-еврей, – заметил он, почувствовав, что ее рука задержалась там. Самым большим сюрпризом его длинного спортивного тела был большой выступающий пупок. Его же, похоже, более всего интересовали ее груди и волосы. Хотелось спросить, стала ли она первой белой женщиной, с которой у него был секс, но она решила, что спрашивать подобное грубо. Лучше уж в третий раз заняться любовью.

Он предложил ей распрямить волосы лишь через несколько недель, после того как она переехала, и их отношения устоялись, превратились в систему. Звонил ей и спрашивал, свободна ли она, и для него она всегда бывала свободна. Приходил с китайской едой или пиццей, и в конце концов они ели все холодным, часто в кровати, запивая пенным пивом. Он любил «Баллантайн эль», и она всегда держала его в холодильнике и пила его вместе с ним, хотя самой ей больше нравилось вино или вермут.

Перед приходом он звонил, так что она могла крадучись спуститься и заранее отпереть нижнюю дверь. Появлялся после наступления темноты и уходил поздно ночью. Всегда был одет в форму, и люди не могли не видеть его, а ее соседка через стену – Мэдди это знала – не только видела, но и слышала. Странно, прежде она во время секса никогда не издавала таких громких звуков. Но ей хотелось, чтобы кто-то слышал, чтобы кто-то знал, что секс у нее по два или три раза за ночь, даже если речь шла всего лишь о разношерстных соседях. Иногда Ферди нравилось нагнуть ее над раковиной в ванной, и хотя его глаза всегда при этом были зажмурены, сама она, словно загипнотизированная, смотрела на их отражения в зеркале. Мэдди еще никогда не казалась себе такой белокожей и миниатюрной. До Ферди всегда считала себя смуглой.

И вот она в доме незнакомой женщины, не так уж далеко от квартиры на Джист-авеню. Щека на клетчатой обивке гладильной доски в ожидании, когда женщина выпрямит волосы. Та высока, толста, в мешковатом платье и в домашних тапочках. Ее собственные волосы повязаны косынкой.

– От кого вы узнали обо мне? – спросила она.

Ферди научил Мэдди, как ответить на этот вопрос.

– От женщины, которая делает уборку в доме моей матери.

– Вы могли бы добиться такого же результата, накрутив волосы на банки из-под сока. Но после моей работы ваши волосы останутся прямыми немного дольше, если только воздух не будет слишком сырым.

Когда дело было сделано, Мэдди точно не знала, что именно чувствует, глядясь в зеркало. Да, она выглядит красивой, и теперь немного похожа на ту актрису, которую она в последнее время видела в нескольких сериалах – большие карие глаза, длинные блестящие волосы. Но еще было такое чувство, будто она отказалась от части себя – и особенно сильным оно стало, когда она встретилась с Сетом, и тот сказал:

– Что ты такое сделала?

Мэдди не сразу сообразила, что речь о волосах.

Она дотронулась до своих прямых блестящих волос, представила себе, как их расчесывают пальцы Ферди, и подумала: «Хоть бы пришел до того, как они опять станут курчавыми».

– Мне просто захотелось попробовать что-то новенькое.

– Не кажется ли тебе, что в этом году хватит уже пробовать новенькое?

Может ли он знать про ее связь? Мэдди заметила, что чем больше она занимается сексом с Ферди, тем чаще мужчины на улице обращают на нее внимание, как будто теперь от нее исходит некий чувственный аромат. Но Сет всего-навсего брюзгливый подросток, мучающий ее, как это свойственно брюзгливым подросткам. Он зол. Наверное, не стоило уходить от мужа до того, как сын окончит старшую школу.

Встречи с Сетом в середине недели всегда проходили как-то не так. Она предлагала ему выбрать ресторан, он отвечал, что ему все равно, тогда она выбирала «Сабарбан Хаус» или заведение на Рейстерстаун-роуд, где подавали чоп суи[29], после чего он жаловался на ее выбор. Она задавала ему вопросы, он бормотал односложные ответы. Когда очередная такая встреча заканчивалась, оба испытывали облегчение.

Но сегодня она попыталась надавить.

– Сет, если злишься на меня – это нормально.

– Ну спасибо.

Они сидели в «Сабарбан Хаус», где он заказал сэндвич с поджаренным сыром и картошку фри, и она решила не читать ему лекцию о том, что такая еда способствует появлению угрей, от которых он начал избавляться только недавно. Ел с открытым ртом, но просто не было сил сделать ему замечание.

– Мне правда жаль, что мы с отцом разводимся.

Он пожал плечами, возя картошку фри по кетчупу.

– Мне это до одного места.

– Сет, вот ты говоришь и даже не знаешь, какое «место» имеется в виду.

Сын призадумался.

– Почему же, знаю. Имеется…

– Перестань, это неприлично. И ты не должен так говорить со своей матерью.

– Ты ушла от нас. И мне не мать.

– Я всегда буду тебе матерью. Просто не хочу оставаться женой твоего отца.

Она видела, что он пытается напустить на себя безразличный вид. Не получалось.

– Почему? Ведь вы же с ним не ссоритесь. То есть сейчас ссоритесь, но раньше ведь нет. Не помню такого.

– Думаю, не смогу облечь это в слова. Дело в том, что я, похоже, выбрала не ту дорогу. Такое чувство, будто я стала не тем человеком, каким мне предназначено стать. – Она тут же поправилась: – То есть мне было предназначено стать твоей матерью, конечно. Ты должен существовать, мир нуждается в тебе, Сет. Это часть моего предназначения, но оно ею не исчерпывается. Ты уже почти взрослый, и я хочу что-то сделать со своей жизнью.

– Найти работу? Но ты же никогда не работала. Чем станешь заниматься?

Мэдди не стала винить Сета в том, что он не понимает, что ее работой был он сам. Впрочем, она и сама не рассматривала это таким образом. Вести хозяйство, воспитать сына, хорошего, хотя и брюзгливого, быть преданной женой – все это не работа. Дети дарят тебе самодельные открытки на День матери. Муж, если он достаточно обеспеченный человек, дарит драгоценности на твои дни рождения. В любой культуре полно народных песен, восхваляющих матерей. Но это не работа.

В детстве Сет читал очерки о детских годах выдающихся американцев – президентов, спортсменов. В этой серии говорилось и о нескольких девочках, некоторые из коих стали видными фигурами – например, Джейн Аддамс[30], Амелия Эрхарт[31], Бетси Росс[32]. Но среди них фигурировала также и Джульетт Лоу, основательница движения девочек-скаутов, что, по мнению Мэдди, никак нельзя было назвать таким уж выдающимся достижением. Много ли ума требуется для того, чтобы придумать женскую версию бойскаутов? Авторам очерков так не хватало подходящих женщин, что один из томов они посвятили Нэнси Хэнкс, чья роль в истории сводилась к тому, что она была матерью Авраама Линкольна.

– Да, я знаю, в колледже я проучилась всего два года, но есть много вещей, которыми я могла бы заняться.

– Например?

– Могла бы… работать в музее. Или, скажем, на радио.

Уолли Вайс обязан сделать для меня хотя бы это, с иронией подумала она, хотя она не могла себе представить, что когда-нибудь обратится к нему за помощью.

Почувствовав ее слабость, Сет спросил, нельзя ли ему выпить еще одну порцию кока-колы.

– Конечно, – ответила Мэдди, разочарованная тем, что из этого разговора ничего не вышло. Глупо ожидать, что твоему ребенку может быть какое-то дело до твоих желаний и стремлений.

Вернувшись домой, она уставилась на телефон, отчаянно желая, чтобы он позвонил. Ферди почти никогда не звонил ей по средам. Не потому, что знал, что в этот день она ужинает с Сетом, а потому что… он никогда не говорил почему, а она не хотела спрашивать. У него жена, наверняка жена. Это Мэдди могла стерпеть. Но она была уверена, что в его жизни есть и другие женщины, и ее терзало острое любопытство. Она сверлила глазами телефон, и ей вспомнилась история Дороти Паркер[33] о том, как девушка просит у Бога, чтобы телефон зазвонил. В подростковом возрасте Мэдди любила Дороти Паркер, но никогда не беспокоилась о том, чтобы ей позвонил кто-то из парней. Все ее планы неизменно осуществлялись – до того лета после окончания старшей школы, когда она попыталась поймать рыбу, слишком крупную для ее неумелых рук. Она понимала саму себя достаточно хорошо, чтобы осознавать, что ее отношения с Ферди напоминают ей о том привольном времени, что необходимость скрывать эти отношения помогает ей снова чувствовать себя молодой.

Телефон не звонил.

Но она услышала другой звук – как будто в ее окно стучала снежная крупа. Она зашла в спальню и увидела Ферди на пожарной лестнице за своим окном.

– Ехал мимо, – сказал он, – и увидел в твоем окне свет.

– Тебе нельзя тут находиться, – ответила она. – Кто-нибудь может вызвать полицию.

– К счастью, полиция уже здесь. – Он перелез через подоконник.

Она находилась между его ног, когда телефон зазвонил. Он положил руку ей на голову, и она поймала себя на том, что стала двигаться в такт трелям. Телефон все звонил и звонил. Кто может прождать двадцать гудков? Ферди и телефон наконец кончили, и она отстранилась, довольная собой, когда позвонили опять. Наверняка это Милтон, а раз это Милтон, то речь наверняка пойдет о Сете. Что могло случиться за два часа после их встречи?

Мэдди подняла трубку, но оказалось, что это девушка из ювелирного магазина и что она звонит, чтобы спросить насчет того собрания. Конечно, почему бы нет, как-нибудь, когда будет свободна. Она была готова сказать все что угодно, лишь бы повесить трубку и вернуться к Ферди.

Потом, когда Ферди задремал рядом, Мэдди начала думать о том, как выполнить обещание, данное сыну. Надо что-то сделать со своей жизнью.

Надо кем-то стать, надо что-то значить.

* * *

На Новый год моя семья ест спаржевую фасоль…

На Новый год моя семья ест спаржевую фасоль[34]. Считается, что она приносит удачу. Отцу это не по душе. Ему не по душе вообще все, что отдает негритянским колдовством. Если кто-то просыпал за столом соль, он считал, что лучше всего ее не убирать. Нарочно проходил под приставными лестницами и намеренно пересекал пути черных кошек. По мнению отца, суеверия суть не что иное, как безбожие. Живи по совести, соблюдай десять заповедей, и тебе не придется беспокоиться из-за приставных лестниц, черных кошек или числа тринадцать. Но он не мешал матери готовить на Новый год спаржевую фасоль при условии, что мы не станем говорить, будто она приносит удачу, и я верила в эту фасоль.

Но когда первого января я не пришла к ужину и не села за стол, никто не обратил на это ни малейшего внимания. Они знали, какую жизнь я вела.

– Она легкомысленная, – говорил отец, обращаясь к матери. – Легкомысленная девушка, и я считаю, что в этом виновата ты, Мерва.

Даже в самый обычный субботний вечер я всегда работала или встречалась с мужчиной. А иногда и работала, и встречалась с мужчиной. Что в этом плохого? И, само собой, как бы поздно мне ни пришлось работать 31 декабря, потом я все равно пошла бы поразвлечься. Для декабря и тем более января день оказался на удивление погожим, было тепло, более шестидесяти градусов[35].

Оказалось также, что это отличная погода, чтобы умереть.

Когда же члены семьи начали спрашивать друг друга, куда я подевалась? Я приходила домой за два дня до того, чтобы проведать малышей. И хотя я буквально осыпала их подарками на Рождество – теперь могла это сделать, поскольку имелись средства, – двадцать девятого накупила еще игрушек. Никогда не приходила домой с пустыми руками. Мальчикам я приносила игрушки, маме – провизию: мясо для жарки, ветчину, то, что сама она позволяла себе нечасто, стараясь покупать только товары по сниженным ценам, которые продавали в ближайшем безымянном продуктовом. В тот вечер я также подарила ей свой жакет, который, как мне было известно, нравился ей. Я бы могла снабжать ее и наличными, но отец не позволял ей брать их. Говорил, что это грязные деньги и что они ему не нужны. И что мне надо их копить, чтобы забрать мальчиков и воспитывать их самой.

Он был прав. Но ведь такое искушение, когда тебе платят наличными. И к тому же кажется чем-то нереальным, особенно если не нужно самой платить по остальным своим счетам. Это, разумеется, не относилось к моей доле арендной платы за квартиру Летиши, но и тут я не слишком уж беспокоилась, поскольку если не хватало наличных, мне достаточно было просто пролить несколько красивых слезинок. И, само собой, кое-что я тратила на себя. Нет, не так много, как думали другие, ведь самая лучшая моя одежда была не новой, хотя и выглядела совсем как новая. Так даже лучше, поскольку у каждой красивой вещи в моем гардеробе своя история. Покупать женщине одежду может любой, а главному из моих мужчин приходилось идти на риск, чтобы дарить ее мне.

Можно ли считаться пропавшей, если почти никому нет дела до твоей пропажи? Я мертва, но у призрака не так много привилегий, как можно было бы ожидать. Я не способна явиться к моей семье, находиться в их комнатах, как бы мне того ни хотелось. К тому же если бы мне дали право являться кому-то, то я не стала бы являться родственникам. Они достойны лучшего, чем преследования унылого призрака, болтающегося по квартире и полного жалости к себе.

Теплая погода продлилась недолго; похолодало, а в конце месяца случилась сильная метель. И только затем люди наконец начали воспринимать слова моей матери всерьез. Ходили слухи, что я уехала во Флориду вместе с Летишей, которая 31 декабря сбежала в Элктон[36]. Она отправила мне телеграмму о том, что вместе со свежеиспеченным мужем переезжает во Флориду, но эта телеграмма так и осталась лежать непрочитанная вместе со счетами и рекламой под дверью нашей квартиры на Друид-Хилл-авеню. Домовладелец обнаружил ее, когда пришел 15 января, чтобы пожаловаться на отсутствие арендной платы. Он был готов выбросить все наши пожитки на улицу, но мать забрала мои вещи, выкупила у него те из них, которые стоило сохранить. Красивую одежду она перевезла на семейную квартиру, поскольку хотела верить, что у меня еще будет возможность ее поносить.

Впервые в еженедельной газете «Афро-американ» я была упомянута 14 февраля. Мать так любила меня, что хотела убедить других в том, что я не сбежала. Полиция начала задавать вопросы, хотя бы ради приличия. В последний раз меня видели, когда я собиралась выйти в свет 31 декабря – вернее, ночью 1 января, чтобы, как я выразилась, оттянуться по полной.

Томми, работавший за стойкой во «Фламинго», даже вспомнил мои последние слова: «Говорят, если что-то делаешь 1 января, то будешь делать это весь год. А мне нет нужды есть спаржевую фасоль, ведь и так знаю, что шестьдесят шестой будет замечательным годом».

Ты могла бы прочесть все это в газете «Афро-американ», Мэдди Шварц, но вряд ли читаешь ее.

Пришел март с его ветреной погодой, меня так и не нашли, и ежедневные газеты так и не написали обо мне ни единой строчки.

Тэсси Файн – ее стали искать сразу. Да, знаю, знаю, ей было всего одиннадцать. И она была белой. Тем не менее я не могла не обратить внимания на тот факт, что ее хватились почти немедля. Ты, конечно же, заметила ее исчезновение. Твой самый первый опыт. Ты любишь мертвечину. Мэдди Шварц.

И снова задам вопрос: можно ли считаться пропавшей, если никому нет дела до твоей пропажи?

Школьница

Поверить не могу, что в одиннадцатый день рождения поцапалась с директором школы, но я одна из лучших учениц «Бейс Яаков» и люблю спорить. И делаю это хорошо. Я все делаю хорошо. Бесит, что меня не назначат объявлять чтение Торы в присутствии моих родных и друзей. Хочу, чтобы для меня устроили бат-мицву, но современные ортодоксальные семьи вроде моей устраивают только бар-мицвы[37]. Некоторые семьи консервативных евреев устраивают такие празднества также и для девочек, что же касается семей реформистских, то никому нет до них дела. Мои родители говорят, что они вообще не евреи.

– Это гордыня, – говорит мне раввин. – И не имеет никакого отношения к твоей жизни в качестве еврейки. Тебе просто хочется покрасоваться. Что не является целью бар-мицвы.

Меня не в первый раз укоряют в гордыне, и наготове подходящий аргумент.

– Да, я горжусь тем, что еврейка. И мальчики тоже гордятся тем, что евреи. Несмотря на то что большинство их не умеют читать на иврите так же хорошо, как я.

– Надо учиться быть скромной, Тэсси.

– Зачем? – Я топаю ногами, наслаждаясь звуком, производимым металлическими подковками, которые моя мать набивает на каблуки, чтобы обувь дольше носилась.

– Тора учит нас… – Я больше не слушаю раввина. Готовлю следующий аргумент. Тора тем и хороша, что в ней всегда можно найти то, что тебе нужно, чтобы выиграть спор.

Я встряхиваю головой, и кудри колышутся, блестящие, как в рекламе шампуня. У меня такие же волосы, как у тети, и она называет их моей короной. Когда я читала «Энн из «Зеленых Крыш»[38], мне было непонятно, почему Энн не радуется тому, что она рыжая. Лично мне очень нравится, что в моем классе рыжие волосы только у меня. «Она как птица-кардинал среди воробьев», – говорят люди, когда думают, что я их не слышу. А еще я самая высокая в классе, и из всех девочек только у меня начинает появляться фигура. Я планирую потратить деньги, что бабушка подарила на день рождения, на бюстгальтер.

Но это, разумеется, секрет. Мать ни за что бы это не одобрила. Но после того как я на себе пронесу лифчик в дом, что она сможет сделать? Бюстгальтер нельзя сдать обратно в магазин, если ты его надевала, а мать ни за что не выбросит носильную вещь. У нас куча денег, но мать очень бережлива. Делает настойку из вишен и штопает носки. Я больше похожа не на нее, а на тетю, ту, которую называют мотовкой.

Раввин все талдычит и талдычит о скромности, цниут.

– Мы никогда не должны забывать, что хотя стремление к знаниям и похвально, нельзя использовать их, чтобы пускать пыль в глаза. Или в качестве орудия для достижения своих целей, чтобы заставлять других делать то, что нам нужно.

Хмм. Я заметила, что хотя мальчиков хвалят за то, что фактически они используют свои знания как орудие для достижения их целей, девочки никогда не удостаиваются таких похвал. Два года назад, когда нам задали написать сочинение о будущем, я написала, что хочу стать оперной певицей или раввином. Мне тогда сказали, что женщина не может быть раввином и даже кантором[39]. И прочли мне такую же, как сейчас, нотацию о цниут. Будь у меня по доллару за каждый раз, когда я слышу, как кто-нибудь цитирует мне: «Суета сует, все суета»[40], я могла бы купить целых пять бюстгальтеров, по одному на каждый школьный день. Скромность нужна тем, кому не повезло и кому нечем хвалиться.

Не терпится явиться в школу, надев белую блузку, ту, которая так просвечивает, чтобы остальные девочки увидели, что под ней у меня настоящий лифчик, а не какая-то там майка. Куплю лифчик марки «Вассаретт», потому что они самые лучшие, я видела их рекламу, когда тайком читала журнал «Севентин» в аптеке. А поверх блузки надену кардиган, чтобы мать не узнала.

Я планировала поход в магазин несколько дней. Первым делом скормлю правдоподобную ложь той из матерей наших учеников, которая сегодня будет развозить нас по домам после школы. Магазин женского белья находится рядом с зоомагазином, так что я говорю миссис Финкельштейн, что рыбкам моего брата нужен корм и что она может высадить меня перед ним. Та недовольна – ей полагается довезти меня до двери, но тут всего два квартала, и к тому же мы находимся в пределах эрув[41]. Дни становятся длиннее, но все еще холодно, и сегодня стоит особенно мерзкая погода с дождем, который так бьет по лицу, словно с неба сыплется щебенка. Миссис Финкельштейн хочется поскорее попасть домой, к тому же я последняя девочка из тех, кого ей надо довезти до дома. Тут негде припарковаться – в этом квартале никогда не бывает свободных парковочных мест, – и в конце концов она берет с меня слово, что, купив корм, я пойду прямиком домой.

Я легко даю ей это обещание, и даже нет нужды скрещивать пальцы. Ведь что такое это самое «прямиком домой»? Не могу же я попасть домой, не пройдя мимо магазина женского белья.

Зная, что миссис Финкельштейн смотрит мне вслед, вхожу в зоомагазин, где стоит отвратительный запах. Скучный зоомагазин – тут продаются только рыбки, черепахи, змеи – ни одной зверюшки с мехом. Мех. Когда исполнится восемнадцать лет, получу в подарок меховое пальто. Мне обещали дедушка и бабушка, которые держат меховой магазин. Но я хочу, чтобы оно появилось у меня раньше, возможно, в шестнадцать. Но до этого еще целых пять лет, это будет вообще в следующем десятилетии. Хочу пальто из меха. И кольцо, как у матери, с большим зеленым камнем – сама она говорит, что это не изумруд, но я думаю, что это он. И сверкающие серьги. Хочу выйти замуж за богача или своими силами заработать кучу денег, чтобы была возможность приобрести все, что пожелаю и когда пожелаю.

Сейчас желаю купить бюстгальтер «Вассаретт», и лучше всего розовый.

– Я могу вам чем-то помочь? – слышится мужской голос из задней части магазина. Делаю вид, будто рассматриваю змей в стеклянных ящиках, но на самом деле пытаюсь наблюдать через пыльную витрину за машиной миссис Финкельштейн – убеждаюсь, что она отъехала и проехала на зеленый свет.

– Нет, – отвечаю я, как выражаются в моей семье, «с высокомерием, достойным герцогини». – Я просто смотрю.

Мужчина худосочен, бледен, у него оранжевые волосы и красные воспаленные веки. Если бы простуда приняла человеческий облик, она была бы похожа на него. Глаза как у белых мышей; правда, в этом магазине нет ничего такого хорошенького, как мыши. Сутулится и хлюпает носом.

– Ты рыжая, – говорит он. – Как я.

Нет, я не такая, как он. Он не рыжий, а оранжевый. Поворачиваюсь к нему спиной.

– Хочешь змею? Или пару черепашек?

– Я скажу, если увижу что-нибудь такое, что мне захочется купить. Человек может же просто ходить по магазину и смотреть на товар?

– Но для некоторых наших рыбок нужны особые аквариумы, и не всех их можно держать вместе…

– Я скажу, если вы мне понадобитесь, – говорю.

Не хочу разговаривать с мужчиной, который работает в таком грязном вонючем магазине. С мужчиной, у которого оранжевые волосы и который мнит, будто он может говорить мне, Тэсси Файн, имеющей в кармане целых десять долларов, что я могу делать, а чего не могу. Тетя не позволяет владельцам магазинов разговаривать с ней в подобном тоне. Я видела, как она вела себя в универмаге «Хатцлерз», когда продавщица попыталась побрызгать на нее духами.

– Дорогуша, – сказала она, – я душусь только «Джой»[42].

Покупатель всегда прав.

– Понятно, но ты не можешь трогать товар…

Я не хочу ни до чего дотрагиваться здесь, но этот тип не может указывать мне, что я могу делать, а чего не могу.

– У нас свободная страна, – говорю я и топаю ногой. Мне нравится слушать звуки, которые производят металлические подбойки на каблуках.

– Не делай так, – говорит мужчина, кривясь, как будто звук причиняет ему боль.

– Вы не можете указывать мне, что я могу делать, а чего не могу, – отвечаю я и опять топаю ногой. Чудесный звук. Топаю, и топаю, и топаю, и…

Март 1966 года

– Есть ли что-то, вызывающее большую досаду, чем невозможность сделать то, чего вообще никогда не хотела делать?

Мэдди попыталась отпустить шутку по поводу самой себя и вечного противостояния между матерями и дочерьми.

Но Джудит Вайнштейн, видимо, приняла это за серьезный вопрос, достойный глубокомысленного ответа, поскольку ответила не сразу. Мэдди не могла видеть лицо Джудит – они шли по узкой дорожке, и Мэдди шагала впереди, – но, когда Джудит наконец ответила, было видно, что ей очень хочется выразить согласие, даже если она и не совсем согласна.

– Очень досадно, что мы приехали, а они не захотели принять нашу помощь. Но они ведь не смогли нас остановить, верно?

Голос ее прерывался; дорожка была скользкой. Возможно, Джудит считает, что Мэдди сумасшедшая, раз ей хочется бродить по парку, хотя уже темнеет. Как они вообще оказались тут?

Это произошло потому, что мать Мэдди позвонила ей, как делала каждое утро в девять часов с тех пор, как у дочери появился телефон. При этом Мэдди никогда не приходило в голову, что можно не брать трубку. Этот ежедневный звонок матери был единственным, что в неизменном виде перешло в новую жизнь из старой.

– Мэдди, слышала про Тэсси Файн?

– Конечно, мама. Я ведь живу на Катидрал, а не в Сибири. Мы с тобой получаем одни и те же газеты. И я слушаю WBAL.

Мать фыркнула. Это означало, что она не согласна, но не станет ввязываться в спор, поскольку не хочется утруждаться. Похоже, она содрогнулась, когда Мэдди упомянула Катидрал, как будто это название уже само по себе оскорбляло ее слух. Она бы ужаснулась еще больше, если бы узнала, что окна квартиры Мэдди выходят на собор[43].

– С момента ее исчезновения прошло уже два дня. Синагога отправляет на поиски волонтеров. Надо будет встретиться на парковке и разбиться на пары.

«Надо будет» было сказано не вообще, а относилось лично к Мэдди. Тэтти Моргенштерн – странное уменьшительное от «Хэрриет» – говорила Мэдди: «Ты отправишься на парковку и оттуда в паре с кем-то пройдешь по заранее оговоренному маршруту в районе зоомагазина, где Тэсси Файн видели в последний раз».

Эта история будоражила Балтимор уже три дня. Тэсси Файн, такая хорошенькая, такая юная. Матери другой ученицы, женщине, которая подвозила ее, Тэсси сказала, что собирается купить корм для рыбок своего брата. Но у ее брата не было никаких рыбок. Мужчина в зоомагазине сказал, что она заходила, но ушла через пять минут, так ничего и не купив. И добавил, что была груба с ним. Ее семья и подруги с нескрываемым восхищением подтвердили:

– Да, это похоже на нашу Тэсси.

Мать Мэдди была знакома с бабушкой Тэсси. Та не нравилась ей, но они были знакомы. Знали друг друга с детства и вместе учились в Парк-скул, когда эта школа еще находилась на Очентороли-Террас. Хотя Парк-скул и принимала учеников независимо от религиозной принадлежности, семьи немецких евреев предпочитали отправлять своих детей именно в нее, поскольку в другие, более старые частные школы их в те годы старались не принимать. Но когда район вокруг парка Друид-Хилл «изменился» – этот эвфемизм использовался для обозначения расовой интеграции, – школа переехала на северо-запад. Мэдди училась в Парк-скул, когда та находилась на Либерти-Хайтс, теперь же она переместилась в Брукландвилль, почти к самой окружной автостраде, и Сет учился там вслед за бабушкой и матерью. В раннем подростковом возрасте Мэдди даже пару раз ходила на свидание с отцом Тэсси.

Бобби Файн был более консервативен, чем его родители, и предпочитал жить в ерув в Парк-Хайтс. По словам Тэтти, его мать считала, что в его совершенно неуместном переходе в ортодоксальный иудаизм виновата жена. Иметь два набора посуды и не есть свинину и дары моря, не имеющие чешуи, – это одно, но жена Бобби в своей приверженности заходила слишком уж далеко. Мэдди казалось, что Тэтти уделяет вопросам религии чересчур много внимания, неизменно настаивая на том, что правилен только консервативный иудаизм. Она также любила употреблять слово «пресвитерианский»[44] для уничижительного обозначения всего того, что было связано с протестантами и протестантизмом.

Мэдди несколько раз видела мать Тэсси, и, по ее мнению, та была похожа на серую мышь, хотя и хорошо одетую. Но круг общения Файнов не пересекался с кругом общения Шварцев, и Мэдди считала, что было бы вульгарно навязываться этой семье в то время, когда та переживает трагедию. Если бы они дружили, Мэдди бы охотно внесла сейчас свою лепту, но они ведь даже не присутствовали на свадьбах друг друга, и…

Мэдди не захотела додумывать эту мысль до конца и думать о следующем событии в семье Файн, на которое также не будет приглашена.

– Так ужасно, – сказала Тэтти. – Не знаю, как родители могут пережить такое.

– Быть может, она жива, – сказала Мэдди. Ведь счастливый конец еще возможен, не так ли? Девочка могла заблудиться, удариться головой и забыть, кто она такая, разве не так? Но вчера вечером Ферди сказал то же, что и Тэтти. Тэсси Файн почти наверняка убита, и детективы убойного отдела, которым поручили расследование этого дела, работают в условиях жесткого давления со стороны общественного мнения, требующего как можно быстрее предъявить хоть какой-то результат.

– Когда они найдут ее… – опять начала Мэдди.

– Если, – поправила ее мать. – В молодости я слышала историю об извращенце, который насиловал маленьких девочек, а затем убивал. Вот где ты живешь сейчас: тогда там находилось гетто. Впрочем, там и сейчас гетто. В конце концов он напал на девочку, у чьей матери был пистолет. Она застрелила его, на этом все и закончилось.

Район, где жила Мэдди, вовсе не был гетто, и ее мать почти слово в слово взяла эту историю из романа «Дерево растет в Бруклине»[45], книги, которую любили обе. Но указывать на это не было смысла, поскольку Тэтти Моргенштерн верила всему, что говорила.

– Надеюсь, что ее все-таки найдут, и притом скоро, – ответила Мэдди с горячностью, удивившей даже ее саму.

Она сказала матери, что ей надо идти, хотя в действительности не было никаких срочных дел. Имелись деньги от страховки, выплаченной за ее «украденное» кольцо, и средства, вырученные от продажи ее машины, – этого должно хватить до тех пор, когда Милтон будет вынужден выплачивать ей алименты. Адвокат уверен, что скоро Мэдди получит свою половину дома, а также свою половину почти всего, включая Сета. А до тех пор она может жить на имеющиеся средства, надо только тратить с умом.

Она надела пальто и вышла погулять. Район не так уж и плох. У нее была странная фантазия – она представляла себе, как какой-то из мужчин, которых она видела на улице, хватает ее и пытается затащить в переулок. Это будет иностранец, он будет бормотать что-то нечленораздельное и лапать ее. Ужасно, но также и волнительно, поскольку послужит доказательством, насколько она желанна, даже в своем возрасте. С выпрямленными волосами и облегающими свитерами она выглядит моложе своих тридцати семи. Этот мужчина попытается поцеловать ее, но затем каким-то образом – нет нужды объяснять каким именно, поскольку грезы имеют собственную логику, – рядом окажется Ферди, он спасет ее, и оба будут охвачены такой страстью, что найдут поблизости какое-то место – то ли туалет, то ли машину, – чтобы заняться любовью. Рискуя, что их разоблачат.

Странная фантазия, но Мэдди где-то читала, что фантазии никогда не врут.

Погруженная в эти мысли, она зашла дальше, чем собиралась. Чем займется сегодня? Упоительное чувство свободы первых нескольких недель ее новой жизни, когда больше не надо ни о ком заботиться, успело потускнеть, а роман – можно ли называть это так? – только усугублял осознание безделья, которым было заполнено нынешнее существование. Она пыталась создать у Ферди ощущение того, что не так уж и доступна, и иногда заставляла себя идти в ресторан в то самое время, когда он обычно звонил, чтобы не расслаблялся. Она не утратила инстинкты, которые когда-то делали ее одной из самых желанных девушек Балтимора. В те времена у нее был маленький блокнот, где она шифром отмечала, как далеко зашли ее отношения с тем или иным парнем. П (поцелуй), СП (страстный поцелуй) ЧО, ЧБ, ПБ («через одежду», «через бюстгальтер», «под бюстгальтером»). Только двое парней проникали ПЮ («под юбку»), и она вышла замуж за второго из них.

Уолли Вайс не удостоился упоминания в блокноте. Он получил только один поцелуй, и то сестринский: скорее, просто обещание, что когда-нибудь он найдет девушку, которая подарит ему П, СП.

Однако с Ферди она не разыгрывала недотрогу. Она почувствовала, что краснеет, вспомнив, как быстро развивался их роман. Когда он схватил ее и поцеловал в первый раз, решила, что это потому, что он знает. Она солгала насчет кольца, и такова цена, которую придется заплатить. Но с тех пор Мэдди поняла: Ферди невдомек, что она, по сути, преступница. Она нашла ломбард, где особо не заморачивались с оформлением бумаг (в ее нынешнем районе это оказалось нетрудно), и там ей заплатили половину того, что предлагал Вайнштейн – но это уже был чистый барыш. Мэдди потратила деньги на покупку вещей для квартиры – приобрела металлические стулья и стол с мраморной столешницей, бархатные декоративные подушки, красивый ковер.

Она зашла в «Улей» и купила крепкого кофе навынос. Лежа на кровати – такая растленность лежать на кровати днем, если не больна, – она попыталась сосредоточиться на взятом из библиотеки романе Сола Беллоу[46] «Герцог». Стихи, которые она когда-то любила и которые, будучи подростком, пыталась писать сама, больше не трогали ее, но интереса не вызывали и романы, которые рекомендовали в библиотеке. Она выбрала «Герцога» только потому, что кто-то в «Хадассе»[47] назвал эту книгу антисемитской, а по этому вопросу она предпочитала всегда составлять собственное мнение. Пока что Мэдди была не согласна с тем, что Беллоу – еврей, ненавидящий сам себя, но ей было неприятно, что вторую жену героя романа зовут Мадлен, то есть почти так же, как ее саму. Эта самая Мадлен была ужасным человеком, и Мэдди было трудно не принимать это на свой счет.

Интересно, станет ли когда-нибудь она сама чьей-то второй женой? Ей хотелось жить полной жизнью, жить взахлеб, но возможно ли это в длительном браке? В первые годы их с Милтоном очень сильно тянуло на секс. Ее так даже слишком. Она и сейчас смущенно краснела при воспоминании о том, как за неделю до свадьбы они сидели в машине рядом с парком Силберн Арборетум и едва не сделали это.

Он сказал «нет».

Он сказал «нет».

Она обхватила его рукой; ей доводилось делать это только с ним и с еще одним мужчиной, но об этом она никогда не писала в блокноте. В нем она, подобно какому-нибудь полководцу, писала только о той территории, которая была отвоевана у нее самой. Ей никогда не приходило в голову описывать собственные вылазки, а потом настало время, когда она вообще перестала что-либо писать, когда не могла даже помыслить о том, чтобы признаться в том, что она делает – и с кем.

Она развела ноги и попыталась направить Милтона внутрь себя; ей казалось, что это самый большой дар, который она может ему преподнести. Они были помолвлены, почти женаты. Так что не было ничего дурного.

– Не хочу лгать перед Богом, – сказал Милтон.

– Конечно, – ответила она, и никогда не подводящие инстинкты подсказали ей, как спасти свое достоинство, репутацию. – Просто ты сводишь меня с ума, Милти.

В свою первую брачную ночь она не забыла изобразить боль, которую испытала в настоящий первый раз. Если Милтон и подозревал, что молодая жена не девственница, он оказался слишком вежлив – или же слишком разочарован, – чтобы что-то сказать. Это стало важным уроком для их совместной жизни – бывает ложь, которую не стоит разоблачать.

В полдень Мэдди отложила книгу и открыла холодильник в поисках какой-нибудь еды. В последние годы она ела на обед только что-то легкое вроде тостов и творога. Однако Ферди хотел, чтобы она поправилась, и постоянно предлагал ей еду. «Кто-то же должен заботиться о тебе, детка», – говорил он, явно считая, что худоба есть результат заботы о других, а не целенаправленных усилий. Мэдди, которая всегда следила за модой, не могла не заметить, что в последнее время везде то и дело мелькает модель по имени Твигги[48]. В моде были худые женщины. Но, разумеется, она была слишком стара для того, чтобы носить подобную одежду. Или нет? Как бы она ни худела, груди не становились меньше. Она подумала о том, сколько парней умоляло, буквально умоляло ее перейти от ЧО к ЧБ и затем к ПБ, как они обалдевали, обнаруживая ее груди: словно моряки, увидевшие сушу после долгого плавания по морю.

Парк Силберн Арборетум. Не так уж далеко, не более мили от места, где Тэсси видели в последний раз, островок дикой природы в сердце города. Если кому-то нужно избавиться от тела…

Она посмотрела на часы. Быть может, все-таки следует поучаствовать в поисках. Не делать чего-то только потому, что это идея матери – похоже на поведение брюзгливого подростка. Надо позвонить той девушке из ювелирного магазина и попросить отправиться в парк вместе. Мэдди не понимала, почему ей хочется пойти туда со спутницей, но решила, что, может быть, дело в том, что это более солидно.

Джудит явно обрадовалась звонку и сказала, что ради такого важного дела брат отпустит с работы. Они доехали на автобусах до парковки перед синагогой как раз к тому времени, когда волонтеры уже собирались отправиться на поиски.

– Допускаются только мужчины, – объявил глава синагоги, занимающийся организацией.

– Как нелепо, – ответила Мэдди.

– Это работа не для женщин. – Он окинул взглядом их одежду, явно желая к чему-нибудь придраться, но оказалось не к чему – на обеих были практичная обувь и пальто, вполне подходящие для того, чтобы прочесывать переулки и пустыри.

– Тогда мы займемся поисками сами, – сказала Мэдди. – Нам не требуется ваше разрешение, чтобы ходить по Балтимору.

Парк Силберн Арборетум находился дальше по Нортерн-Паркуэй, чем она думала, и оказался больше похожим на лес. День, начавшийся с намека на приход весны, сделался в конце концов холодным и промозглым. Они тщательно прочесывали тропу за тропой, помня, что в пять часов надо уйти, поскольку зимой парк закрывается именно в это время. Дорожки были длинными и доходили до самой Силберн-авеню. Когда до пяти осталось всего ничего, Мэдди сказала Джудит:

– Давайте пройдем по этой последней тропе до самой ограды.

Позднее, когда ее спрашивали: «Как вы додумались поискать именно там?», этот вопрос не поставил ее в тупик. Она не могла сказать: «Я вспомнила, как мы парковались там во время моих свиданий со всеми моими парнями». Не говоря уже о: «Дело в том, что именно там я пыталась заставить будущего мужа заняться со мной любовью, но он хотел подождать, потому что думал, будто я девственница».

Вместо этого она отвечала: «У меня просто сработала интуиция».

И они прошли до конца последней тропы, до ограды, отделяющей парк от Силберн-авеню. Там находился глубокий овраг, и, хотя ограда в этом месте была сломана, с улицы он был не виден; надо было находиться на пригорке над ним, чтобы увидеть то, что увидела Мэдди.

Она заметила что-то блестящее, слишком блестящее в серо-зеленом зимнем подлеске. Серебристая подковообразная подбойка ботинка. Ботинок находился на ноге; затем Мэдди увидела тело, голову, лицо. Лицо ребенка не может быть таким неподвижным.

В своем серо-зеленом пальто и коричневых колготках Тэсси Файн почти слилась с ландшафтом. Но рыжие кудри пламенели, словно вдруг расцветшие посреди зимы полевые цветы, и подбойки так и блестели, отражая последний свет дня.

Патрульный

Когда поступает вызов, первое, о чем я думаю: слава богу, не придется идти в «Бургер-Шеф». Каждый вечер мы с напарником Полом спорим по поводу того, где ужинать. Я предпочитаю другое заведение – «У Джино». Может, с моей стороны это проявление черствости – думать об ужине, когда поступает звонок с сообщением о трупе, и, возможно, того самого человека, которого сейчас ищут все, – но поймите, тогда я думал, что все это просто пшик. Дело в том, что я вбил себе в голову, будто о трупе сообщили подростки, парень и девушка, которые занимались чем не следует. Посмотрели на часы, вспомнили, что уже пора быть дома, на семейном ужине, и решили придумать оправдание.

В общем, едем по Нортерн-Паркуэй, направляясь на запад, и находимся ближе всех остальных патрулей к парку Силберн Арборетум, так что и принимаем вызов. Обычно в это время парк уже закрыт, но сегодня служители остались на месте и не закрыли ворота.

Первое, что я замечаю: речь идет не о парне и девушке, и это не подростки. Две женщины, одной двадцать с чем-то, другой за тридцать, явно не родственницы. И хотя та, которой за тридцать, будет старше меня, по меньшей мере, лет на десять, из этих двух красоткой является именно она. Нет, не поймите меня неправильно, которая помоложе тоже неплоха, у нее блестящие волосы и приятное лицо. Но у той, что постарше, темные волосы, светлые глаза и осиная талия – одета в туго подпоясанный тренчкот[49], – и я не могу не думать: вот это да. Я женат и, в отличие от некоторых моих коллег, не бегаю за юбками, но ведь и не слепой.

Все равно не верю, что они нашли эту девочку, особенно когда они ведут нас по парку в сторону Силберн-авеню. Не очень оживленная улица, но на ней все-таки бывает достаточно машин, так что за эти дни кто-нибудь как-нибудь наверняка заметил бы тело. Оставляем патрульную машину на парковке и идем пешком, двое мужчин и две женщины, как будто у нас двойное свидание, пошедшее наперекосяк. Я иду рядом с темноволосой, которая шагает впереди.

Та плачет.

– У меня сын-подросток, – говорит она.

Я отвечаю, что сам женат еще недостаточно долго, чтобы иметь детей, что, в общем-то, можно назвать правдой. Три года, и за это время мы пережили два выкидыша. Но, по словам врача, в будущем вполне можем родить здоровых детей. Надеюсь, будут сыновья, которые последуют по моим стопам. Мой отец был полицейским, и я полицейский. Дед приехал из Польши в 1912 году, и его английский был не очень-то хорош, иначе он тоже мог бы служить в полиции. В наши дни вечно толкуют о предрассудках и всем таком, как будто это не коснулось и нас. Когда моя семья переехала в Америку, в Балтиморе всем заправляли ирландцы, и их интересовали только они сами. Затем заправляли итальянцы – та же песня. Следом, наконец, шанс выпал и нам, восточноевропейцам. Все течет, все изменяется, так всегда было и всегда будет. Нужно просто дождаться момента, когда придет и твой черед.

Я спрашиваю, чем занимается ее муж, и она вздрагивает, как будто вопрос удивил ее, но если у тебя есть ребенок, то должен быть и муж, разве не так? Она отвечает:

– Он адвокат, – затем быстро добавляет: – Нет, не по уголовным делам. По гражданским. В области недвижимости.

– Он у вас наверняка хорошо зарабатывает, – говорю я просто для того, чтобы что-то сказать.

Вокруг темно, стоит такая тишина. Правда, слышен шум движения на Нортерн-Паркуэй и на новой автостраде Джонс-Фоллз, которую в это время года можно разглядеть за стеной деревьев – но ощущение все равно такое, будто вокруг тихо, как бывает в церкви. По соображениям приличия мы все стараемся говорить негромко.

Впрочем, говорю только за себя самого – не знаю, что большую часть времени творится в голове Пола, если там вообще есть какие-то мысли помимо желания поесть в «Бургер-Шефе» и поблудить со шлюхами. Лично мне хочется, чтобы оказалось, что эти женщины ошиблись. Не потому, что если они правы, то дело затянется надолго. Мы все равно только что заступили на дежурство, и нам пока что нечего делать. Но я не хочу иметь дело с мертвым ребенком. По мне, такие вещи приносят несчастье. Два выкидыша; с меня хватит мертвых детей. Иногда начинаю гадать, не являются ли выкидыши Божьей карой – но за что? Сам я хороший человек. Правда, когда был помоложе, имелись кое-какие закидоны, но для мужчины это нормально. Моя жена София на шесть лет младше меня, и она просто ангел, так что точно достойна иметь детей. Если Бог считает, что меня нужно за что-то покарать, пусть так, но София не заслуживает такого. И если Он подарит нам детей, мы воспитаем хороших граждан – парней, которые последуют по моим стопам и поступят на службу в Полицейский департамент, и девчонок, которые научатся готовить такие же замечательные блюда, как и их мать, – грудинку, голубцы, пироги.

Добираемся до Силберн-авеню, и поначалу мне кажется, что мое желание исполнится. Не видно никакого мертвого тела.

– Где же?.. – Темноволосой явно не по себе. – Мне казалось, что она лежит прямо здесь, рядом. – Вторая все больше молчит. Пол болтает с ней всю дорогу, пока мы спускаемся с пригорка. Он не женат, но у него есть девушка, более или менее постоянная, хотя это не мое дело. То, что ты делаешь до брака, касается только тебя.

Та, что помоложе, говорит:

– Нет, надо пройти немного дальше.

Уже совсем стемнело, и мы достаем фонари. Я пытаюсь успокоить женщин:

– Знаете, вы удивитесь, когда узнаете, как часто люди совершают подобные ошибки… – но тут свет от фонарика Пола отражается от чего-то блестящего, и вот она, Тэсси Файн. Шея сломана, как у цыпленка. Не надо быть коронером[50], чтобы это понять.

Сообщаем о находке. Пол предлагает проводить женщин до парковки, но они отвечают, что у них там нет машины, пришли сюда пешком от синагоги.

– Можем вызвать вам такси, – говорю я.

Но та из них, которая постарше, отказывается.

– Нет-нет, я должна остаться. Ведь я и сама мать. Если бы с моим сыном что-то случилось и его обнаружила другая мать, я бы захотела, чтобы она осталась.

Лично я этого не понимаю, но надо уважать ее желание. Наверняка София поступила бы так же.

Теперь, когда солнце зашло, холод начинает пробирать до костей. Это из-за мартовской сырости, которая в каком-то смысле, пожалуй, будет похуже, чем самая лютая зимняя стужа. Мне не по себе оттого, что нам нечего накинуть на плечи двух дам, но если я сниму куртку, то окажусь в одной рубашке, а они обе одеты в пальто. Появляются детективы из убойного отдела, нам с Полом надо перекрыть улицу, а женщины отказываются уйти, пока маленькое тело не уносят. Головка малышки болтается под жутким углом. Не надо быть таким уж сильным, чтобы сотворить подобное с маленькой девочкой, достаточно просто здорово разозлиться. Но кто может так рассердиться на малого ребенка? Надеюсь, тут не преступление на сексуальной почве. Лично я бы сошел с ума, если б вот так убили моего собственного ребенка.

Но я вижу, что ей, той, у которой темные волосы, сейчас еще тяжелее, чем мне. Для нее это что-то более личное, потому что у нее есть ребенок. А может, потому, что это ей пришло в голову поискать именно здесь. «Как вы поняли, что надо искать здесь?» – спрашиваем, но она ничего не говорит, только обхватывает себя руками.

Репортеры наконец-то пронюхали, что мы нашли труп. Ведя переговоры по рации, мы старались не говорить лишнего, но от нас до Телевизионного холма будет меньше мили, к тому же движение на дороге перекрыто. В такой ясный зимний вечер, как сейчас, огни красно-синих полицейских мигалок видны издалека. Можно предположить, что кто-то из обеспокоенных граждан начал звонить, пытаясь выяснить, что к чему. Репортеров сюда не пускают, они стоят в конце улицы и иногда выкрикивают вопросы, но по большей части ведут себя тихо. Вижу, к нам идет Джек Диллер из криминальной хроники «Балтимор стар». Диллер пишет о нашей работе уже так давно, что он больше коп, чем репортер, и, когда мы просим его отойти, он реагирует добродушно.

– Скажите мне только одно – это Тэсси Файн? – спрашивает он. Каким-то образом он получает подтверждение, не от меня.

Развозим женщин по домам, само собой. Мне и в голову не могло прийти, что они живут так далеко друг от друга, в разных концах города. Интересно, как они вообще познакомились и как оказались вместе, когда отправились искать пропавшую девочку? Которая постарше садится на переднее сиденье, и мы не возражаем. Пол усаживается на заднее и начинает болтать без умолку. Флиртует, лоботряс. Едем в Пайксвилл, где, как я думал, живут все евреи. Но тут дама, у которой муж работает адвокатом, говорит:

– Я живу в центре. Простите – знаю, вам далеко туда ехать.

Мы отвечаем, что не против.

По дороге даю ей совет:

– Вы не обязаны разговаривать с прессой. Будет лучше, если не станете это делать.

– Почему?

– На свободе разгуливает убийца. Чем меньше он будет знать о том, что нам известно, тем лучше. А пока мы его не арестуем, источником новостей остаетесь вы.

Это приводит ее в замешательство.

– А что, это плохо?

– И не плохо, и не хорошо. Просто сделанного не воротишь, вот и все. Репортеры – они как собаки, дерутся за любой обрывок новостей. И поскольку их много, каждому захочется написать что-то свое. Тот из них, который доберется до вас первым, захочет вас раскрутить. Поэтому остальным придется стараться разнести вас в пух и прах.

– Разнести в пух и прах? Но за что? Что я сделала? – Она явно поставлена в тупик, и мне становится неловко.

– Ничего. Я просто хочу предупредить – репортеры могут хорошее сделать плохим. Такая уж у них работа. – Как-то раз один репортер облил грязью моего отца. В конце концов у него так ничего и не вышло, но я усвоил урок.

Высаживаем ее у непотребного на вид многоквартирного дома рядом с собором. Хочу проводить до двери квартиры, но она отказывается, и притом слишком уж категорически, как будто думает, что я попытаюсь сделать что-то нехорошее, и это задевает меня. Я просто пытаюсь сложить то, что она мне рассказала, воедино, вот и все. У нее сын, значит, в какой-то момент времени имелся и муж. Может, сын уже вырос? Возможно, если она рано родила. Не могу представить себе, как в этом доме может жить ребенок. Мы с женой живем в блочном квартале неподалеку от Паттерсон-парка. Но когда появятся дети – а они появятся, уверен, до сих пор нам просто не везло, – и я начну продвигаться по службе, мы купим дом где-нибудь подальше, чтобы при нем была хотя бы небольшая лужайка. Детям нужен двор, хотя у меня самого, когда я рос, ничего такого не было. В общем, ладно, надо вернуться на машине с Полом на заднем сиденье в участок, а оттуда домой – лечь рядом с женой, которая будет спать или притворяться, будто спит. Ей сейчас не нравится, когда я к ней прикасаюсь, потому что тело ее подвело, и она думает, что подвела меня, но я ее не виню, даже самую малость.

Пью пиво в компании Пола и еще нескольких наших ребят и немного преувеличиваю нашу роль в обнаружении тела Тэсси Файн, тем самым преуменьшая значение того, что сделали эта дама по имени Мэдди и ее подруга, но ведь это фонарик Пола выхватил из темноты ту часть ботинка с подбойкой, и первыми представителями закона там были все-таки мы. Как бы там ни было, приканчиваю кружку и решаю, что домой лучше ехать мимо ее многоквартирного дома, просто потому что… ну, не знаю, наверное, дело в том, что я беспокоюсь за нее. Неподходящее место для такой дамы.

Подъехав, вижу припаркованную там патрульную машину. Теперь мне становится по-настоящему неспокойно. Когда человек обнаруживает труп, это может подействовать на него самым печальным образом – так мне говорили. Да и для меня это стало шоком. В общем, собираюсь перейти улицу и подняться в ее квартиру, когда вижу полицейского в форме, который выходит из дома – и садится в эту самую машину. И тут что-то не так, это как пить дать.

Потому что он черный, чернее чернил, а цветным не полагается пользоваться машинами.

Записываю номер. Машина приписана к моему участку в северо-западной части города. Завтра начну выяснять этот вопрос, попытаюсь узнать, почему патрульное авто было припарковано рядом с квартирой Мэдди Шварц в три часа ночи.

И почему какой-то цветной коп выходил из ее дома посреди ночи.

Март 1966 года

Странно – жить, имея секрет. Нет, речь не о Ферди – Мэдди думала о Ферди как о необходимом умолчании, само собой разумеющемся из-за царящих предрассудков. Но только несколько человек – Джудит и полицейские – знали, что это она нашла Тэсси. «Тело обнаружено двумя прохожими» – так об этом написали в газетах, а на телевидении ведущие новостей, включая Уоллеса Райта, утверждали, что это была «молодая пара». Вроде все так, да не так. И дело не только в том, что упоминание о «молодой паре» заставляло публику предполагать: речь о парне и девушке. Все, что говорилось об этом деле, сводило роль Мэдди в обнаружении тела практически к нулю. Это она выбрала место для поисков, это она решила пройти до конца той тропы, но, читая газеты и смотря новости по телевизору, вы бы никогда об этом не узнали.

Пока никто еще не был арестован, хотя, по словам Ферди, у полиции имелся перспективный подозреваемый – продавец зоомагазина. Он утверждал, что девочка зашла в его магазин и сразу же ушла, но ему никто не верил.

Также Мэдди узнала от Ферди, что некоторое время она сама и Джудит считались «лицами, представляющими оперативный интерес».

– Что ты хочешь этим сказать? – спросила она, когда они лежали в кровати и пили пиво через два дня после обнаружения тела Тэсси Файн.

– Во-первых, копы из убойного отдела всегда обращают внимание на тех, кто обнаруживает трупы. Такая уж у них работа. И вот перед ними две женщины, проходящие по Силберн-авеню перед самым наступлением сумерек – они подумали, что вы, возможно, лесбиянки. А может, думают так и сейчас.

– Я же рассказывала тебе, что у синагоги нам дали от ворот поворот, отказавшись принять в состав волонтеров, которые отправятся на поиски Тэсси Файн, вот мы и решили, что пойдем искать сами, – сказала Мэдди. Как кто-то может подумать, будто она лесбиянка?

– Дорогая, если бы детективы верили всему тому, что им говорят люди, они бы плохо делали свою работу. – Он сделал паузу. – Я бы хотел быть детективом.

– Уверена, ты можешь стать тем, кем захочешь.

– В полиции сегрегация. Копы-негры могут патрулировать улицы пешком и, возможно, работать под прикрытием в делах о торговле наркотиками. Мы не можем использовать машины. У меня даже нет рации, а есть только ключ от ящика с телефоном для экстренной связи. Помнишь, как мы познакомились?

Она взглянула на свою африканскую фиалку.

– Разве я могу забыть?

– Как бы то ни было, перед ними были две женщины, проходившие в сумерках по пустынной улице, находящейся далеко от тех мест, где живет и одна, и другая. Уверен, они спросили тебя, знала ли ты эту девочку.

Так и было. Но тогда для Мэдди это было чем-то вроде светской беседы с неевреями, которые пытаются разобраться в связях, пронизывающих еврейскую общину. О, она трещала как сорока. Ее бабушка и моя мать были знакомы – думаю, почти любая женщина в северо-западном Балтиморе, у которой есть меховая вещь, знает Файнов. К тому же много лет назад я училась в одной школе с ее отцом. Как-то раз он пригласил меня на танцы. Теперь ей было неловко вспоминать, с какой легкостью она рассказала им все это. Интересно, сочли ли они что-то из этого важным? И ей даже не пришло в голову удивиться тому, что на следующий день ее и Джудит допрашивали по отдельности.

– Впрочем, серьезная подозреваемая из тебя бы не вышла, – добавил Ферди, что отчего-то задело еще больше.

Как же получилось, что Мэдди досталась лишь эпизодическая роль в истории, которая вообще бы не состоялась, если бы не она? Разумеется, не хочется, чтобы о ней писали в газетах или говорили по телевизору, потому что тогда журналистам надо будет объяснять, кто она такая – а кто она? Женщина, проживающая отдельно, бывшая жена такого-то, отлученная (против воли) мать такого-то. Кто такая Мэдди Шварц? Она не могла заявить, что это она обнаружила тело Тэсси Файн, потому что тогда неминуемо был бы задан этот вопрос.

Она хорошо осознавала все это, когда, возвращаясь домой с прогулки на следующий день, обнаружила на крыльце своего дома грузного мужчину в тренчкоте и шляпе.

– Боб Бауэр, – сказал он, протянув ей руку.

– Я знаю, кто вы, – ответила она. Автор популярной колонки в «Балтимор стар». К которой прилагался его нарисованный пером привлекательный портрет.

– А вы…

– Мэдлин Шварц.

– Вас-то я и ищу.

– Могу спросить, зачем?

– Думаю, вы знаете… послушайте, не могли бы мы пройти к вам? Я шел сюда пешком, и мне пришлось идти в гору. Толстяку вроде меня это тяжело.

– Я бы не назвала вас толстым, – сказала она.

– Что ж, тогда я не знаю, как меня вообще можно назвать.

Чувствуя себя очарованной и понимая, что он нарочно старается ее очаровать, она впустила его к себе и предложила ему воды. Поднявшись в ее квартиру, находящуюся на третьем этаже, он дышал тяжело, с присвистом.

– У вас симпатичная квартира, – заметил он. – Я чуть было не отправился по другому вашему адресу, но мой источник указал мне на мою ошибку.

– По другому моему…

– Туда, где вы жили прежде.

Мелькнула мысль, что он имеет в виду Джист-авеню, но потом сообразила, что он чуть не явился в дом, где по-прежнему жили Милтон и Сет. Хорошо, что этой катастрофы удалось избежать, подумала она, потом решила, что ей не стоит смотреть на это под таким углом. Она же не сделала ничего плохого. К тому же было бы неплохо, если бы Сет узнал, что его мать обнаружила тело Тэсси.

– Мы с мужем разводимся, – сказала она.

– Такое случается и в самых лучших семьях. Я подумал, широкой публике было бы интересно почитать историю о том, как вы и ваша подруга нашли тело Тэсси Файн. Эту историю стоило бы рассказать, вы не находите?

Часть ее очень хотела сказать «да». Но тогда раскрылось бы слишком многое. Не только нынешнее положение дел, но также и ход мыслей, который привел ее в парк Силберн Арборетум. Мэдди вдруг показалось, что она не сможет объяснить, что привело ее туда, где было спрятано тело Тэсси, если не расскажет о неистовых ласках, которыми она когда-то обменивалась с парнями как раз в том месте. Она опасалась, что даже если предложит ему подчищенную версию тех событий, то в конце концов все равно выложит все. И о Ферди, и о том, как она притворилась девственницей в первую брачную ночь, а может быть, даже скажет, кем был тот мужчина, из-за которого пришлось притворяться, раскрыв секрет, хранимый столько лет.

– Мне не нужна огласка, – сказала она.

– Мы могли бы упомянуть только ваше имя, – ответил он.

Мужчина излучал доброту и вел себя вежливо, но было видно, что он упорен и цепок, как бульдог. Не получив желаемого, ни за что не отстанет от нее и не встанет со стула на ее кухне, несмотря на то, что на нем все еще надеты шляпа и пальто.

– Я не обязана с вами говорить – я это знаю. Мой муж адвокат.

Он улыбнулся.

– Конечно, не обязаны. Закон не обязывает вас что-то мне говорить. Но люди хотят знать эту историю, и в ваших силах ее рассказать. Неужели вам не хочется?

Она позволила себе нарисовать в воображении этот момент. На нее были бы устремлены все глаза. Какие чувства она бы испытывала, если бы это произошло? И почему ей так хочется узнать? Но нет, если это и произойдет, то не так, решила Мэдди. Она помнит предостережение того патрульного.

Но у нее было такое чувство, словно она должна что-то дать этому репортеру. Почему? Вряд ли можно понять. Однако она знала – когда появляется кто-то, кому нужно что-то получить от нее, она чувствует себя обязанной помочь. Впрочем, это как воспитание детей. Их можно дезориентировать. Подсунуть здоровую еду вместо конфеты или леденца на палочке, которые они хотели съесть, и убедить их, что им с самого начала хотелось именно этого.

– Главная в этой истории не я, – сказала она. – А продавец из зоомагазина.

– Откуда вы это знаете? Ведь его не арестовали.

Она не могла ответить ему: Я это знаю, потому что об этом мне рассказал любовник. И вместо этого сказала:

– На теле имелось кое-что такое, о чем полиция умалчивает. Они ожидают результатов экспертизы. Когда их получат, вероятно, арестуют продавца.

Он явно был впечатлен. И, что еще важнее, кажется, теперь он больше не интересовался ею самой.

– Мне неприятно задавать этот вопрос – и мы все равно не смогли бы напечатать такое в газете, – но считает ли полиция, что это было преступление на сексуальной почве?

Она не знала ответа, но чувствовала какое-то странное желание защитить Тэсси Файн.

– Нет, – сказала она. – Но это точно он. Увидите.

Он приподнял шляпу.

– Миссис Шварц, вы очень мне помогли.

– Вы же не станете упоминать мое имя, не так ли?

Он улыбнулся.

– Нет, ведь я даже не могу назвать вас своим источником. Но, заливая уши друзьям в офисе, я могу сказать им, что обладаю информацией, полученной из первых рук? Она ведь из первых рук?

Мэдди точно не знала, что в этом контексте значит «из первых рук», но все равно кивнула.

Колумнист

У меня своя колонка. Мне не нужно выискивать сенсационные новости и беспокоиться, что кто-то опередит. Теперь я, в общем-то, нечасто занимаюсь именно новостями. Считается, что это особая честь – достичь в журналистской профессии таких высот, когда можешь оставаться над схваткой, когда тебе разрешено читать мораль или же просто делать маленькие зарисовки из собственной жизни. Именно этим я в основном и занимаюсь. Пишу о жизни в пригородах – о моей жене, о детях. Но иногда начинаю думать, что надо бы написать о чем-то ином. Г. Л. Менкен[51] прославился не потому, что писал забавные скетчи о своей жене. Если ты журналист и работаешь в Балтиморе, то равняться тебе следует именно на него. И не только на Менкена, но и на Джима Бреди[52] и, возможно, Рассела Бейкера[53], хотя я помню то время, когда он только начинал писать и, освещая работу ночной смены балтиморской полиции, ничего собой не представлял.

Следовало написать про Тэсси Файн. И разузнать детали. Проще всего было бы поговорить с ее родителями. Они бы открыли мне дверь. Так поступают почти все. Если в газете каждый день печатают шарж на тебя, люди становятся более склонны тебе доверять. Разве может быть какой-то вред от беседы с таким, как я? Ведь я всего лишь смешной рисунок, который ожил.

Я много об этом думаю. Об ожившем шарже.

Короче, я заливал уши Диллеру, нашему репортеру, который освещает ночную работу копов и занимается этим уже так долго, что он больше коп, чем репортер. Второго такого нелюбопытного человека я не встречал. В газетах работает куда больше таких малых, чем вы можете себе представить. Если бы можно было научить пса носить фетровую шляпу и везде таскать с собой блокнот, он бы делал свою работу именно так, как ее делает Диллер, лающим голосом сообщающий по телефону ночному литературному обработчику: Девочка, мертвая. Обнаружена рядом с Силберн-авеню. Никто пока не арестован. Источники подтверждают: это Тэсси Файн. Но иногда бывает, что Диллер знает кое-что, не осознавая, что он это знает, и именно он описал мне двух женщин, которые присутствовали там, где найдено тело. У меня и сейчас есть достаточно источников среди копов, так что мне удалось выяснить имя одной из них.

Отправляюсь к ее дому на Катидрал пешком, поскольку всегда забываю, как холмист наш город, если идти на север от гавани, где располагается здание «Балтимор стар». Это не плохой район, но и назвать его хорошим тоже нельзя. «Что приличная девушка делает в такой дыре?» – хочется мне сказать, когда я вижу, как она подходит по улице к своему дому. В своей одежде, выдержанной в стиле битников[54], кажется молодой, но, когда подходит ближе, вижу, что не так уж и молода. Но все равно выглядит бодрой и свежей, как сегодняшний ветерок, который больше напоминает раннюю осень, чем конец зимы. Похожа на мою жену, на мою настоящую жену, а не на ту женщину, на которой я женат сейчас. То есть я женат на одной и той же женщине уже почти двадцать семь лет, но это уже не тот человек, с кем я познакомился в Квинси, Пенсильвания, когда мы оба учились в старшей школе. И сам я тоже уже не тот. Не могу ее винить, ведь сам Иов не сумел бы выдержать то, через что прошли мы.

Меня шокирует нежелание этой дамы говорить со мной. Все хотят поговорить с Бобом Бауэром. Но она играет честно и сообщает мне кое-что получше. Надо полагать, подслушивала разговоры копов на месте обнаружения тела, а может, кто-то из патрульных что-то сболтнул. Когда перед тобой такая хорошенькая женщина, может возникнуть желание похвастаться и покрасоваться. В общем, звоню одному знакомому детективу, который всегда был добр ко мне. Возможно, из жалости, но я не против. Заслужил. Прошу его встретиться со мной в баре, где мы не наткнемся на других копов и репортеров, и мы встречаемся «У Алонсо» на Колд-Спринг-лейн.

Оказывается, дама была права. Главный подозреваемый – именно продавец.

– Кое-что нашли у нее под ногтями, – говорит мой приятель-детектив. – И в волосах.

– Чью-то кровь? – спрашиваю я, думая: Она заверила меня, что это не было преступлением на сексуальной почве.

– Нет, странную грязь, скорее, не грязь, а песок. В парке такого не найдешь. Как и во всем Мэриленде.

– Как такое может быть?

– Аквариумный песок! – отвечает мой приятель. – Но об этом нельзя писать, пока завтра малому не предъявят ордер на арест. Арестуют дома. Живет со своей матерью.

Мы оба презрительно фыркаем, понимая, какой он неудачник, хотя мое сердце возликовало бы, если бы мой взрослый сын пожелал жить в нашем доме.

– Возможно, было бы неплохо, чтобы кто-то из журналистов был посвящен в детали этого дела, – говорю. – Чтобы показать, какие вы, копы, молодцы.

Лесть срабатывает. Обычно так и бывает. Нет, я не еду с полицейскими на арест этого типа, но нахожусь в управлении, когда его привозят туда. Он заявляет, что сумасшедший, но настоящие сумасшедшие никогда так не говорят.

Ему следовало бы лучше подчищать за собой. Подвал зоомагазина полон улик. Но почему улики именно в подвале? У нее не было никаких причин спускаться туда, разве что он ей что-то пообещал. Патологоанатом сказал, что сначала он ударил ее по голове, но не так сильно, чтобы убить, а потом сломал шею. Нет, я уверен, что этот малый не псих, у которого снесло крышу. Вероятно, просто посмотрел фильм Хичкока «Психоз» и решил, что теперь есть стопроцентная отмазка.

Мой сенсационный материал имеет эффект разорвавшейся бомбы. Всем остальным газетам приходится просто подбирать за мной объедки. Молодые репортеры криминальной хроники, даже из моей газеты, вне себя. (Если не считать Диллера, которого интересует только одно – дознаться, кем был мой источник.) Кто я такой, что посмел присвоить себе одну из самых лакомых криминальных историй? Я скажу вам кто. Я Боб Бауэр, я участвовал во Второй мировой, вернулся домой, женился на девушке, с которой познакомился в старшей школе, начал с самых низов и пером пробил себе дорогу на самый верх. Я могу заниматься всем – и писать очерки, и освещать самые важные новости, и давать политический анализ. Я Кинг-Конг, двухтысячефунтовая горилла, которой никто не указ. В редакции в тот день, когда мой материал выходит в свет, я сижу за своим угловым столом в помещении, где работают те, кто занимается воскресным выпуском, и остальные журналисты подходят ко мне, чтобы выразить почтение, поздравить меня и спросить, как я это сделал. Я поднимаю палец и улыбаюсь:

– Профессиональный секрет, ребята. Профессиональный секрет.

После работы никто не предлагает мне куда-нибудь пойти. Впрочем, не уверен, что смог бы пойти с ними, даже если бы меня пригласили. Уже давно не выходил в свет с ребятами из газеты, вот они и перестали меня приглашать.

И я еду домой, в мой унылый темный дом в Нортвуде, где женщина, которая вдохновила меня на создание образа «Бетти» в моих колонках, которая являлась для меня тем же, чем Люсиль Болл была для Рики Рикардо[55], сидит в инвалидном кресле, обездвиженная рассеянным склерозом. В моих колонках «Бетти» ходит на танцы, с самыми лучшими намерениями сеет всяческий хаос, а также готовит и убирает дом. На самом же деле она больше не может ни убирать, ни тем более готовить. Я делаю, что могу, но могу немного. Однако мне не хочется никого нанимать, потому что тогда пришлось бы пустить кого-то в наш дом, что привело бы к разоблачению фантазии, созданной мною для газеты, в которой речь идет о веселом доме, где жена вытворяет всякие безалаберные штуки, муж служит фоном, а сын и дочь только и делают, что смеются, смеются и смеются над всем этим.

Сын живет в Калифорнии, а дочь умерла от лейкемии в три года.

Вот что мне надо было сказать Мэдди Шварц: У всех есть свои секреты. У меня тоже. Я найду способ написать эту историю так, чтобы оставить их за скобками. Не сообщу публике, что вы разводитесь с вашим мужем и проживаете отдельно. Мне вовсе не обязательно знать, как вы узнали, что полиция подозревает продавца зоомагазина. Но вашим источником ведь был мужчина, не так ли, Мэдди Шварц? Когда речь идет о такой женщине, как вы, в деле всегда есть мужчина.

Мы с женой ужинаем перед телевизором. О моем сенсационном материале говорят в новостях. Она пытается пошутить, чтобы приободрить меня, но и она, и я знаем, как бесплодны мои победы. Продавец зоомагазина и лейкемия… Когда речь идет о продавце, ты по крайней мере можешь представить себе, как твои руки стискивают его горло, или как его отправляют в газовую камеру. Нет, я не говорю, будто завидую Файнам. Мне совсем не хочется, чтобы другие родители переживали то, что пережил я. Но у них было одиннадцать лет, а у меня только три.

Три года. Тысяча с чем-то дней.

Колонка должна выйти завтра. В ней я напишу о том времени, когда моя дочь считала, будто дьявол обитает в нашем гараже. Было ли такое? Да не все ли равно? Я не обязан во всем придерживаться истины, когда пишу о собственной жизни. Кто будет жаловаться, если я привру?

* * *

Когда мне было одиннадцать…

Когда мне было одиннадцать, на уроке обществознания надо было сделать доклады о десяти самых больших городах США. Балтимор в этом списке шел шестым, но я обратила внимание на резкое уменьшение в количестве населения по сравнению с номером пятым – в Детройте жило почти два миллиона человек, а в Балтиморе менее миллиона[56]. В Нью-Йорке, занимавшем первое место, население составляло почти восемь миллионов. Чикаго, Филадельфия, Лос-Анджелес – вот настоящие города, а Балтимор – так, деревня. Остальные ученики хотели делать доклады именно о Балтиморе, возможно, из гордости за родной город, а может, потому, что, по их мнению, это было бы легче. Но я хотела, чтобы мне достался Нью-Йорк, только Нью-Йорк. Учительница велела мне присоединиться к той команде, которая занималась Сент-Луисом, бывшим в то время на десятом месте. Разве я похожа на девочку из Сент-Луиса? Я была в ярости. Дурацкий Сент-Луис, где нет ничего, кроме Миссисипи и обувных фабрик. Сент-Луис – второго сорта, а моим уделом должен быть стать только первый.

Я рассказываю об этом только для того, чтобы напомнить тебе, Мэдди, что Балтимор маленький город, а нам, цветным, он кажется еще меньше. В моей части города все знают про Ферди Плэтта, о том, что он бабник и любитель пива «Баллантайн эль». Он никогда не пытался замутить со мной, но только потому, что у меня уже был кое-кто, кое-кто важный, солидный, а Ферди отнюдь не дурак. К тому же женщин он выбирал себе так, чтобы ему не надо было за ними ухаживать, что помогало экономить. Ферди Плэтт прижимист, как ты теперь наверняка и сама уже знаешь. А какого рода женщины не рассчитывают на то, что мужчины будут водить их во всякие шикарные места и тратиться? Женщины, которые не могут появляться со своими кавалерами на людях, то есть замужние или белые. Похоже, с тобой, Мэдди Шварц, он одним выстрелом убил сразу двух зайцев.

Но Ферди часто заходил в мой клуб, во «Фламинго». Люди считали, что он берет взятки. Он был на дружеской ноге с мистером Гордоном и некоторыми другими людьми того же сорта. Я посмела спросить его об этом всего лишь один раз, когда он пил у стойки. Не знаю, может, я тогда и флиртовала. Если бы у меня с ним что-то было, для нас обоих это было бы опасно, наверняка. Но ведь меня в конце концов все равно убили, так что, возможно, все-таки стоило попытаться с ним переспать хотя бы в тот раз.

Набравшись нахальства, я сказала:

– Даже если вы и пьете здесь задарма, это вовсе не значит, что вам не надо давать чаевые.

– Я даю чаевые.

– Недостаточно.

Вообще-то он красивый мужчина. Если бы я считала, что могу позволить себе роскошь выбирать мужчин исключительно ради удовольствия, я бы подумала о том, чтобы выбрать его. Наверняка тебе это никогда не приходило в голову, не так ли, Мэдди Шварц? Если женщина может выбирать мужчин, с которыми спит, думая только о собственном удовольствии, то как раз это и делает ее по-настоящему богатой.

Я прислонилась к барной стойке, что приподняло мои груди, и так уже выставленные на всеобщее обозрение из-за откровенного костюма, носить который должна была даже я. Но он едва удостоил меня взглядом.

– Что ж, с вами я постараюсь быть более щедрым. Не подозревал, что, заходя сюда раз в неделю, даю кому-то повод для недовольства.

– Почему вы вообще приходите сюда? Это же не район вашего патрулирования.

– А как бы на этот вопрос ответили вы, мисс Шервуд?

Я ответила дерзко, потому что в моем случае дерзость всегда окупалась:

– Потому что вы берете взятки.

Он отреагировал на это забавно. Не рассердился, не начал сразу же все отрицать. А просто задумчиво похлопал себя по карманам и сказал:

– Думаю, если бы я брал взятки, я бы давал куда более щедрые чаевые.

– Вы не сказали «нет», – заметила я.

– «Он не сказал ни да, ни нет». – Он пропел эти слова, но я не могла понять, настоящая это песня или нечто такое, что он сочинил здесь и сейчас.

– Есть такая песня? Звучит как настоящая. Даже если вы поете фальшиво. – На самом деле он не фальшивил, и у него был красивый голос, но я вовсе не была обязана его хвалить.

– Ну и молодежь пошла в наши дни, – сказал он.

– Да ведь вы старше меня максимум на пять лет.

– Да, и у меня есть все альбомы Эллы Фитцджеральд. «Она не сказала да». Это из альбома «Элла Фицджеральд поет песни Джерома Керна», выпущенного в 1963 году. У меня отличная стереосистема. – Он сделал паузу, и я затаила дыхание. Собирался пригласить меня к себе, что было чистым безумием. Но говорило о его храбрости. К тому времени мужчины, приходившие во «Фламинго», уже оставили меня в покое. Мистер Гордон позаботился об этом. Если мужчина настолько безумен, что готов пойти на такой риск – что ж, может быть, он все-таки питает ко мне какие-то чувства.

Он продолжил:

– Наверное, вы могли бы купить альбом в «Корветтс» или «Хармони хат». Я бы одолжил вам свой экземпляр, но не люблю давать пластинки. Слишком скрупулезно отношусь к сохранению качества звучания.

Вот он опять взялся за старое, начал использовать такие мудреные слова. Я была почти уверена, что это значит «тщательно», но не стала спрашивать, чтобы не попасть впросак.

– Ну и ладно, – сказала я. – Я все равно не люблю старомодную музыку. Мне нравятся «Супримз»[57].

– Следовало ожидать, – ответил он.

Он оставил мне на чай пятидолларовую купюру, и больше я его не видела. Но это потому, что две недели спустя меня убили. Если бы я хотела заполучить Ферди Плэтта, я бы заполучила. Чтобы ты знала, Мэдди Шварц. Я могла его заполучить.

Апрель 1966 года

В этом году весна была робкой, неуверенной. Но даже в самые прохладные дни Мэдди выходила на пожарную лестницу, чтобы покурить. Она бросила два года назад, когда вышел доклад главного санитарного врача о том, что курение вредно для здоровья, бросила без труда; впрочем, никогда и не была заядлой курильщицей. Курение всегда было для нее чем-то второстепенным, чем-то, что она делала, когда пила кофе или ждала Милтона в общественном месте и чувствовала себя неуютно.

Однако в последнее время обнаружила, что ее тянет к сигаретам. Они успокаивали нервы, помогали думать. Свобода приводила ее в смятение, парализовала. Толкуя о человеке, которого обуяла безумная жажда удовольствий, люди говорили, что он или она ведет себя «как ребенок в магазине сладостей», но Мэдди подозревала, что большинство детей, отведав любимого лакомства, не знают, что делать дальше. Чему отдать предпочтение – количеству или качеству? Съесть все сейчас или же постараться накопить как можно больше любимой сласти на потом? В новомодном телешоу «Налет на супермаркет» женщины отвечали на вопросы о том, сколько стоят те или иные продукты, и тем самым зарабатывали для своих мужей время, за которое тем надо было набрать товаров, стараясь бросить в тележку самые дорогостоящие. Даже если бы она все еще продолжала жить с Милтоном, Мэдди не могла себе представить, как она сама участвовала бы в такой игре, и не только потому, что Милтон из принципа отказался бы бросать в тележку хвосты омаров. Он не знал, сколько стоят продукты в супермаркете; впрочем, если уж на то пошло, сама она тоже перестала обращать внимания на цены много лет назад. И гордилась тем, что достигла такого положения в обществе, когда не надо вырезать купоны на скидки или покупать на распродажах. Подобная бережливость помогала им и была важна в первые годы их брака. Но иметь деньги – так приятно.

Она изучила объявления о вакансиях для женщин. Требовались медсестры, сиделки, кассирши, официантки, секретарши, конторские служащие. Ничего подходящего. Хотя нет – имелась одна конторская вакансия в газете «Стар». Поможет ли ей этот приятный Боб Бауэр? Она ведь ему помогла, не так ли? Он написал для первой полосы о том малом, который убил Тэсси Файн. В конечном итоге история оказалась до странности разочаровывающей и такой банальной. В магазин приходит девочка, топает ногами, и у продавца просто «срывает крышу». Ферди рассказал Мэдди, что детективы не поверили ему, поскольку нельзя сорваться так, чтобы ударить кого-то по голове, а затем хладнокровно перетащить жертву в подвал и доделать дело, сломав ей шею. Полиция считала, что у Стивена имеются – как там выразился Ферди? – «аномальные наклонности».

Мэдди улыбнулась – Ферди любил мудреные слова, хотя не всегда правильно использовал их. Но на сей раз он выразился достаточно точно, хотя это, пожалуй, звучало слишком уж благопристойно, когда речь шла о таких ужасных вещах. Полиция не считала, что Стивену Корвину и раньше случалось убивать, однако они подозревали, что он прикасался и к другим детям. Возможно, с предыдущими жертвами ему везло больше, поскольку он работал в таком месте, где для ребенка имелось много соблазнов, и делал такие вещи, которые дети не воспринимали как слишком уж странные. Например, просил того или иного ребенка засунуть руку ему в штаны и всего-навсего потрогать его раз или два. Но Тэсси Файн, не теряющая самообладания и уверенная в себе, вероятно, начала сопротивляться, когда он попытался проделать нечто подобное и с ней. Однако до сих пор полиция так и не смогла отыскать ни одного другого ребенка, который побывал бы в подвале зоомагазина, и имеющиеся у них улики не позволяли требовать смертной казни.

– Не могут же полицейские просто взять и заявить по телевизору: «Послушайте, мамочки северо-западного Балтимора, как вы думаете, этот извращенец трогал ваших детей?» Мы отправили женщин в школы, чтобы они расспрашивали детей, другие сотрудники опрашивают медсестер, работающих в отделениях экстренной помощи. Но если он просто трогал детей – или же ему хватало ума добиться, чтобы они трогали его, а сам он даже не развязал ни одного банта, – мы так и не сможем ничего найти.

Мэдди отметила про себя, что Ферди говорит «мы». Он жаждал быть детективом и работать в отделе расследования убийств. Ему удалось подольститься к нескольким детективам, обращаясь к ним как к олимпийским богам, и те доверяли ему.

Они курили в кровати, когда Ферди поделился с нею этим секретом, касающимся расследования дела Тэсси. Если подумать, то, наверное, это Ферди вернул сигареты в ее жизнь. Живя с Милтоном, Мэдди давно оставила позади ту стадию, когда после секса ей хотелось болтать и что-то обсуждать. Но с Ферди курение в постели было способом удержать его рядом с собой немного дольше. Нет, она не хотела, чтобы он оставался у нее на всю ночь. (И хорошо, поскольку он никогда этого не делал.) Но хотела, чтобы он остался дольше, чем желал. Вот она и задавала ему вопросы и старалась получить ответы о его работе. Так она смогла что-то узнать о его детстве. Я был самым младшим из семерых детей и в Политехе занимался бейсболом. Но он быстро пресекал расспросы почти на все остальные личные темы.

Хочет остаться неизвестной величиной, поняла она. Собирается исчезнуть из ее жизни так же быстро и внезапно, как появился. Иногда ей казалось, что они двое похожи на одну из тех математических задач, которые Сету задавали на дом. В 6 часов вечера из Балтимора выходит поезд, идущий на запад со скоростью 100 миль в час. В 8 часов вечера из Чикаго выходит поезд, идущий на восток со скоростью 120 миль в час. Если расстояние между этими городами составляет 720 миль, то в какое время эти поезда встретятся?

А что произойдет, если какое-то время эти поезда постоят в тупике? Кто это заметит, кто об этом узнает? Станут ли эти поезда другими, когда снова тронутся в путь?

Ферди хотелось продвинуться по службе, он желал стать детективом и притом не в качестве сотрудника под прикрытием в отделе по борьбе с незаконным оборотом наркотиков. Ходили слухи, что в Полицейском департаменте, так долго остававшемся сегрегированным, вот-вот произойдут перемены. И для цветных появятся новые возможности.

– Ты способный, – сказала она. – Я уверена, что у тебя все получится.

Он тогда рассмеялся.

– Нас станут напрягать, стараясь побыстрее улучшить статистику. И одних способностей будет недостаточно. Кроме них понадобится везение.

Так что Ферди на всех парах двигался к работе детектива, а Мэдди тем временем бесцельно болталась на месте, не зная, куда ей идти дальше. Она даже не могла решить, хочется ли ей купить для пошива летних платьев шикарные ткани с рисунками производства «Маримекко», которые она видела в бутике. Для Балтимора это было нечто сверхактуальное, хотя Джеки Кеннеди была сфотографирована в одежде этой марки еще несколько лет назад, когда ее мужа только-только избрали президентом. Но новые рисунки ярче и крупнее. Мэдди задумчиво разглядывала их в магазине «Стор Лимитед» в Кросс-Киз, новом охраняемом жилом комплексе в Норт-Сайде, представляющем собой что-то вроде деревни на территории Балтимора. Мэдди нравился Кросс-Киз. Возможно, поселится там, когда они с Милтоном наконец уладят все свои дела.

Ткани были не единственным товаром, который ей хотелось купить в «Стор Лимитед». Хозяйка магазина, Бетти Кук, к тому же изготавливала изумительные украшения, серебряные и очень простые – изящные линии, драгоценные камни использованы либо скупо, либо их нет вообще. Но стоили они очень дорого. Будущее с его элегантными обтекаемыми формами. Мэдди хотелось подстричься как можно короче, но Ферди стал бы против этого возражать. Ничего, у нее еще будет время сделать короткую прическу. И не будет же он возражать против того, чтобы она проколола уши.

Сидя на пожарной лестнице, он пощупала мочки, вытянутые от долгих лет ношения тяжелых клипс, некоторые из которых, вероятно, были ценными. Большую часть украшений она оставила в доме в качестве жеста доброй воли. Но, возможно, это привело Милтона и Сета к неверным выводам, возможно, они оба злы на нее, поскольку считают, что ей вскоре надоест странный эксперимент и она вернется. Правда, покидать Сета вообще никогда не входило в ее намерения. Она полагала, что тот захочет разделить ее новую жизнь. Учитывая опыт своей попытки продать помолвочное кольцо, она не станет пытаться выяснить, сколько сможет выручить за те старые вещицы. Но ей хотелось проколоть уши. Она поискала в справочнике и нашла ювелира в Пайксвилле, который сделает это так, чтобы это вошло в стоимость четырнадцатикаратных серег, поскольку придется носить только такие, легкие серьги, пока уши не заживут.

Из Пайксвилла Мэдди поехала прямо в «Стор Лимитед», чтобы полюбоваться на творения Бетти Кук, которые были ей не по карману. Продавщица, запомнившая ее после предыдущего визита, принесла новые рулоны тканей «Маримекко».

«Право же, мне не стоит это покупать», – сказала себе Мэдди.

Среди тканей была одна с черно-голубым цветочным рисунком, идеальным для ее волос и глаз. Она купила шесть ярдов этой материи, затем нашла выкройку платья с лямкой на шее, такого простого, что она могла бы сшить его сама, если бы под рукой имелась швейная машинка. Но машинка тоже осталась у Милтона. И ей не хотелось просить его. Не хотела от него ничего, кроме денег.

Она купила яблоко в небольшом продовольственном магазинчике, находящемся напротив «Стор Лимитед», погуляла по изгибающимся дорожкам Кросс-Киз, рассмотрела здешние полуособнячки и многоквартирные дома. И в конце концов оказалась у теннисного клуба. Что было бы, если бы Милтон не занялся теннисом и не привел в их дом Уолли Вайса? Тогда Мэдди, вероятно, не съехала бы из дома, во всяком случае, тогда. А если она не съехала, ее мать не позвонила бы ей в тот день насчет поисков Тэсси Файн, и она бы не нашла ее тело. Мэдди понимала – думать, что тогда Тэсси Файн никогда бы не нашли, было бы логической ошибкой, но ее точно не нашли бы именно в тот день, поскольку в то место поисковая партия не добралась. Так что Мэдди сделала кое-что важное. И сама она важна. Даже если никто об этом не знает.

И теперь, когда она сделала важное дело, ей хотелось продолжить. Она желала кем-то стать, оставить след. Желала изменить мир. Быть матерью Сета недостаточно. Даже если он станет первым евреем, которого изберут президентом США, или врачом, который изобретет лекарство от рака, его достижения не помогут ей исполнить отчаянное желание. Ей нужно иметь что-то свое, что-то помимо Ферди и спальни, чьи окна выходят на собор.

Возможно, она смогла бы поговорить с тем малым, который это сделал. Нет, не поговорить, а списаться. Ей бы хотелось его понять, понять о нем то, что полиции, кажется, неважно. Написать ему письмо, сделать так, чтобы он доверился ей, сообщить, что между ними имеется связь – тело Тэсси Файн.

По пути обратно в свою квартиру она вышла из автобуса за две остановки до своего дома и зашла в писчебумажный магазин на Чарльз-стрит.

Она вынесла коробку с почтовой бумагой на пожарную лестницу, несмотря на тусклый свет и прохладный ветерок. Простая кремовая писчая бумага, никаких монограмм. Да и какие она могла бы использовать инициалы? Составив в блокноте несколько черновых вариантов, она наконец своим красивым размашистым почерком написала чистовик письма.

Уважаемый мистер Корвин!

Я Мэдлин Шварц, женщина, которая нашла тело Тэсси Файн. Хорошо это или плохо, но из-за этого я чувствую, что между мною и вами есть связь. Вы последний, кто видел ее живой. Я – первая, кто увидел ее мертвой.

Она дошла до главного почтамта на Файетт-стрит, чтобы письмо доставили как можно быстрее. И отметила про себя, что следственный изолятор находится ближе к дому, чем почтамт. Могут ли арестанты видеть то, что происходит в городе? Смотрит ли кто-то из них на нее сейчас?

Ей даже не пришло в голову, что он может не захотеть написать ей ответное письмо, потому что мужчины почти всегда делали то, чего Мэдди от них хотела. Почти всегда.

Подозреваемый

Первое письмо приходит вместе с ее фотографией. Похоже, симпатичная дама. Хочет узнать мою версию событий. Ей интересен я. Я.

Знаете, на самом деле я ведь не сознался. Как они меня арестовали, просто перестал говорить. Что бы я им сказал? Аквариумный песок и информация, что она заходила в магазин – что тут еще скажешь? Я сказал, что больше не буду говорить и, когда мне наконец разрешили позвонить, не стал тратить звонок на адвоката. Я позвонил моей ма, зная, что она захочет обо всем позаботиться. Она сказала, что я дурак, но я к этому привык. И утром того дня, когда все произошло, она сказала, что я дурак. Говорила почти каждый день.

Но она так не считает. Просто ма легко раздражается. Она нервная. Ей надо принимать таблетки. У нее была тяжелая жизнь, ведь мой отец ушел, и ей приходилось воспитывать такого мальчика, как я. У меня мало что получалось хорошо. Мне бы хотелось, чтобы я мог вам сказать, что я люблю мою работу в магазине, что мне нравятся рыбки и змеи, потому что, наверное, умный человек ответил бы именно так. Владельцу магазина нужен был кто-то такой, кто мог бы работать по субботам, потому что по субботам торговля в магазине идет хорошо. Евреи – не единственные люди, которые покупают рыбок и змей, сказал он. Я не смогу держаться на плаву, если мой магазин не будет открыт по субботам. К тому же все будут знать, что ты не еврей.

Не знаю, что это значит – быть непохожим на еврея. У меня рыжие волосы, голубые глаза и очень светлая кожа, хотя веснушек нет. Наверное, вы могли бы предположить, что я ирландец, но вообще-то у нас испанская фамилия[58], хотя мы, ясное дело, не испанцы. Ма говорит, что на самом деле рыжих ирландцев не так уж много, просто ирландцы чаще бывают рыжими, чем люди других народов. Ма умная. Поэтому-то и раздражается на меня. Я не могу ее за это винить.

Нет, я не тупой и не умственно отсталый, просто не такой умный, как ма, а она очень умная. Будь она мужчиной, она могла бы стать тем, кем захотела. Но вместо этого вышла замуж за человека, который был недостаточно хорош для нее, за лодыря, бросившего нас, когда я был маленьким. Это еще одна причина, почему я ответил той даме, которая написала мне письмо. Хотел показать ей, что я не идиот. К тому же дама просто взяла и написала мне; что тут такого. Я не знал, что она покажет мое письмо кому-то еще.

Да и на самом деле я не сказал ей ничего особенного. Вообще-то я написал, что не могу говорить ни с ней, ни с кем-то другим, что так мне велел адвокат. Да, то, что та девочка заходила в магазин, выглядит плохо, но это не доказывает, что это сделал я. Я запер магазин в пять часов. Когда ушел, там могло случиться все что угодно. Ведь задняя дверь была взломана.

Я сказал только одно – что столкнулся с той девочкой, и она была груба со мной. У меня был плохой день. Утром мы с ма поругались. Так глупо. Наши ссоры всегда глупые. В тот день она, я думаю, разозлилась на меня, потому что я оставил ей только два яйца. Сказала, что из двух яиц не сделаешь хорошую яичницу-болтунью, а я сказал, что сделаю глазунью, а она сказала, что не хочет ни глазунью, ни яйца-пашот[59], хочет болтунью, а два яйца нельзя взбить как надо. И тут мы начали орать друг на друга. И поссорились. Как кошка с собакой, как Энди Кэпп и Фло[60], мы орали друг на друга, и она сказала, что не разрешает мне поехать на работу на машине, что придется идти туда под дождем.

Тащась на работу, я знал, что она будет чувствовать себя виноватой, когда вернусь домой. Извинится, принесет мне полотенце для волос, высушит ботинки, чтобы они не стали жесткими и не потеряли форму от того, что я долго шел пешком. Приготовит чай, и мы вместе поужинаем с подносов. Мы часто ругаемся, но всегда миримся. Но пока не помиримся, мне всегда бывает не по себе, как будто с миром что-то не так. Поэтому я и наорал на ту девочку и велел ей убраться из магазина. Должно быть, она потом вернулась. Может, взломала дверь, желая набедокурить, и кто-то вошел в магазин вслед за ней. Думаю, так все и произошло, и так я и написал той даме, которая написала мне. Ладно, ладно, еще я рассказал ей про армию и про то, что там творили со мной.

Как уже говорил, я не такой умный, как ма. Эта дама использовала меня. Красивая дама вложила в письмо свою фотографию, сказала, что у нас с ней есть что-то общее, что я последний, кто видел Тэсси Файн живой, а она первая, кто увидел ее мертвой, и это связывает нас. Я не настолько глуп, чтобы попасться на эту удочку. Я написал: Нет, последним Тэсси Файн видел тот, кто убил ее, и это не я. Но все равно сказал слишком много, а все это не защищено адвокатской тайной, и адвокат с ма орали на меня, когда это выплыло.

Но потом адвокат успокоился и сказал: Может, это даже хорошо. Может, я смогу это использовать. Поначалу ма разозлилась. Она сказала:

– Нет, никто не посмеет сказать, что мой Стивен сумасшедший.

Но адвокат быстро заставил ее передумать.

Май 1966 года

Мэдди оделась особенно тщательно для своего визита в редакцию «Стар». Инстинкты подсказывали, что туда нужно явиться в прежнем обличье. И она надела шляпу и перчатки, хотя на улице наконец стало тепло. Как же странно она выглядела сейчас, как не похоже на себя настоящую. Но ее более короткие юбки и платья, одежда ярких цветов, к которой она пристрастилась, придали бы ей несерьезный вид. А нужно произвести впечатление человека серьезного и верящего в свои силы.

Спуститься по склону холма до здания газеты было нетрудно, от дома дотуда было меньше мили. Как просто было бы, если бы у нее была работа в редакции, на которую надо ходить с понедельника по пятницу, и какое бы она испытывала удовлетворение, возвращаясь домой вверх по склону холма, усталая после тяжелого дня. Интересно, общаются ли сотрудники неформально и будут ли они приглашать ее?

И интересно, как Ферди отнесется к тому, что она перестанет быть всецело в его распоряжении? Станет сожалеть или же, наоборот, испытает облегчение? Это могло бы стать поводом для достойного расставания, если он захочет.

Но, переступив порог здания, она почувствовала, как ее уверенность в себе сходит на нет. Надо было подойти к огромному столу, за которым перед батареей телефонов восседала женщина, восседала на возвышении, будто судья.

– К кому вы? – вопросила она.

– К мистеру Бауэру, – ответила Мэдди, ощутив недовольство от того, каким высоким вдруг стал ее голос, как будто она не имеет права находиться в этом священном месте, прося о встрече с известным журналистом, который менее двух недель назад сидел в ее квартире и просил ее дать ему возможность поведать ее историю.

– Он вас ждет?

– Нет.

– Как вас зовут?

Она назвала свое имя шепотом, как будто боялась, что ее кто-то подслушает, затем по указанию женщины-оператора телефонного коммутатора села на деревянную скамью и стала ждать. После долгого бормотания и вздохов женщина сказала:

– Пятый этаж.

– Что?

– Вам на пятый. Он в воскресном офисе на пятом этаже.

Редакция показалась Мэдди грязной и неопрятной. И шумной. Везде валялись пачки газет. Вокруг кричали, слышался стук печатных машинок, где-то звонил колокольчик. И так много мужчин. Но тут работают и женщины, напомнила она себе. Она читала их статьи, видела их имена в подзаголовках статей.

У мистера Бауэра был угловой стол в помещении, где работали сотрудники, занимающиеся воскресным выпуском. Окна выходили на юг, на реку, и из них открывался бы приятный панорамный вид, если бы не покрывающий их толстый слой пыли и грязи. Кто-то написал на нем: «Стар». Одна из газет мира. Мэдди не сразу поняла эту шутку. «Бикон», более серьезная утренняя газета, имеющая корпункты в зарубежных странах и немалый штат сотрудников в Вашингтоне, называла себя «Одной из лучших газет мира».

– Странно видеть вас здесь, – сказал Бауэр, откинувшись на спинку своего стула.

Поначалу Мэдди показалось, что он стал каким-то другим, но потом до нее дошло, что, разговаривая с ней в ее квартире, он играл роль. Делал вид, будто она ему интересна, будто он ей сопереживает, притворялся, чтобы получить от нее то, что нужно. Теперь же ему ничего не было нужно – во всяком случае, он так считал.

– Я хочу получить работу в вашей газете.

Он улыбнулся.

– Я не редактор, миз[61] Шварц. И не занимаюсь наймом. А если бы занимался, не думаю, что стал бы ратовать за то, чтобы принять на работу женщину, не имеющую опыта.

– Но вы можете мне помочь.

– Возможно. Но с какой стати мне вам помогать? Это серьезное место для серьезных людей. К нам не приходят с улицы.

– Я помогла вам… – Использовать или не использовать это слово? Не подумает ли он, что в ее устах оно звучит смешно? – Я помогла вам раздобыть сенсацию.

Еще одна улыбка. Но ее не запугать. И она вовсе не чувствовала себя смешной. Она знала, что у нее есть, что лежит в сумке.

– Вы перевели стрелки. Вам повезло, что это сработало.

– Я предложила вам то, что было лучше ожидаемого. Не стала бы называть это переводом стрелок.

– И теперь думаете, что хотите поработать в нашей газете? И что же вы можете дать нам?

Мэдди достала из сумочки пачку бумаг, связанных бечевкой.

– Письма. От Стивена Корвина. Я написала ему письмо об убийстве Тэсси Файн, и он мне ответил. Дважды.

В комнате не стало тихо – тут никогда не бывало тихо, Мэдди это чувствовала. Но что-то изменилось. Теперь к их разговору прислушивались другие, во всяком случае, пытались. Наверное, мистер Бауэр тоже это заметил, поскольку сказал:

– Давайте прогуляемся.

Она подумала, что он хочет выйти на улицу, но газетчик вывел ее сначала в коридор, а потом провел по черной лестнице вниз.

– Я могу их увидеть?

– Покажу первое, – ответила она.

Мистер Бауэр умел читать очень быстро.

– Ну и что? – сказал он. – Он тут ни в чем не признается, а просто повторяет эту свою галиматью насчет того, что девочка будто бы вернулась в магазин после того, как он ушел. Никто этому не верит.

– Я тоже не верю, – согласилась Мэдди. – Но тут имеется одна деталь, говорящая о том, что у него был сообщник.

Собеседник поднял брови.

– Я слыхал о чтении между строк, но чтобы так? Он выдумал историю о том, что это якобы сделал не он, а кто-то другой. Каким образом из этого можно сделать вывод, что у него сообщник?

– Не из этого, – сказала Мэдди. – Для этого надо вернуться к предыдущей части письма, где говорится, что утром того дня он поссорился со своей матерью.

– Вы про эту ахинею насчет яиц? Даже я не смог бы выжать из этого что-то интересное.

– Нет, не про это, а про то, что в тот день он ходил на работу пешком.

– И что с того?

– Тело Тэсси Файн было обнаружено почти в двух милях от зоомагазина. Как оно попало туда? На чьей машине он привез его туда? Я сходила в библиотеку имени Еноха Прэтта и прочла все статьи о нем. – Какой целеустремленной она чувствовала себя, когда явилась в центральное отделение этой библиотеки, находящееся всего в нескольких шагах от дома, и попросила подшивки ежедневных газет. Она редко пользовалась библиотекой. Та была слишком уж похожа на средневековый замок, особенно по сравнению с современной плавностью линий библиотеки в Рэндаллстауне, где она брала популярные романы.

– Вероятно, на ночь он оставил тело в подвале и вывез его только на следующий день.

– Возможно. Но возможно также, что до него дошло: он допустил промах, поведав мне информацию, которая свидетельствует либо о наличии у него сообщника, либо о том, что кто-то знал о сделанном. Поэтому и написал второе письмо о своей армейской службе в Форт-Детрике.

– И что с того?

– Стивен Корвин был призван на службу пять лет назад. Он заявил, что не может нести военную службу в силу своих религиозных убеждений как адвентист седьмого дня, и его отправили в Форт-Детрик, где он стал участником эксперимента, известного как «Операция «Белый халат»[62].

– Смехотворно, – сказал мистер Бауэр. – Армия не проводит опытов, которые превращали бы призывников в убийц маленьких девочек.

– Мне это тоже кажется смехотворным, – согласилась Мэдди. – Впечатление такое, будто он хватается за соломинки. Но ведь это интересно, не так ли? Эту информацию еще никто не публиковал. Мне бы хотелось написать статью о нашей переписке.

– Разве это не приведет к огласке, которой вы побоялись, когда я нанес вам визит? К тому, что пресса начнет изучать вашу личную жизнь? И это затронет вашего сына?

– Этого не произойдет, если статья выйдет под моим именем. Если автором буду я.

Ему понадобилось несколько секунд, чтобы понять, о чем именно она просит.

– Вы хотите, чтобы в подзаголовке стояло ваше имя. Хотите, чтобы мы наняли вас и чтобы первый же ваш материал стал сенсацией, напечатанной на первой полосе. Но так дела не делаются, Лоис Лейн[63]. Вы что же, собираетесь отныне встревать в каждую историю о резонансном убийстве? Замаскироваться под пьянчужку и попытаться разоблачить серийного убийцу, прозванного «Крестиком-ноликом», который терроризирует балтиморских выпивох? А может, сообщите что-то новенькое об убийстве президента Кеннеди? Это не журналистика, это сделает вас всего-навсего трюкачкой, чем-то вроде второсортного переиздания Нелли Блай[64].

Она задела газетчика, и с его лица спала маска. И Мэдди, всегда безошибочно знающая, что нужно мужчинам, сразу же поняла, как исправить положение.

– А если я напишу с вашей помощью, и это станет испытанием при приеме на работу? Готова начать с самой нижней ступеньки и делом доказать, что чего-то стою. Не прошу какого-то особого отношения к себе.

– О, Мэдди, работа в газете огрубляет женщин. Видели бы вы ту бой-бабу, которая освещает у нас вопросы трудовых отношений.

– Мне бы хотелось думать, что чем бы я ни занималась, всегда буду прежде всего женщиной.

– Несомненно. Послушайте, было бы проще, если бы вы отдали мне эти письма, я бы показал их своему начальству…

Мэдди положила письмо Корвина обратно в свою сумочку.

– Второе письмо сейчас не при мне. Сначала я пришла сюда, к вам. Но в городе есть и две другие газеты, «Бикон» и «Лайт». Возможно, мне бы стоило заглянуть туда и посмотреть, что предложат они.

* * *

Через два дня – в течение этих двух дней она сидела рядом с мистером Бауэром, иногда печатая на машинке, иногда разговаривая с ним, позволяя ему переделывать текст, но время от времени настаивая на том, чтобы тот или иной момент остался как есть, и именно ее собственные слова были напечатаны его капризной печатной машинкой – материал Мэдди был опубликован на первой полосе. «ИЗЛИЯНИЯ УБИЙЦЫ». Перед ним в подзаголовке стояло имя мистера Бауэра, а ее имя фигурировало в подзаголовке, набранном курсивом: «Основано на переписке с Мэдлин Шварц, участницей поискового отряда, обнаружившей тело Тэсси Файн».

Переписка с Корвином стала частью более обширного материала, включающего в себя также то, что накопал мистер Бауэр. Представитель вооруженных сил твердо заявил, что «процедуры», которым подвергался Стивен Корвин, никак не могли вызвать психоз. Его мать сказала, что Стивен несчастный человек, что он всегда разочаровывал ее, что все его утверждения – ложь, включая историю про яйца. И что друзья у него скользкие типы, которых она не одобряет.

В конце концов адвокат попытался официально привлечь Мэдди к участию в деле, однако ему было заявлено, что записи защищены законом Мэриленда об освобождении журналистов от обязанности раскрывать источники конфиденциальной информации, поскольку она является сотрудницей «Стар». И если юрист газеты и намекал, что ее контракт якобы предшествовал переписке с Корвином, а вовсе не был составлен в спешке после обращения в газету, напрямую он этого не говорил. В результате неопытный публичный защитник Корвина оставил Мэдди в покое и решил сосредоточиться на том, чтобы доказать, что его клиент невменяем и потому не может нести ответственность за свои деяния.

Материал стал сенсацией и несколько дней оставался среди самых горячих. Частью сенсации стала и сама Мэдди – привлекательная женщина, разводящаяся с мужем, хитростью заставляет детоубийцу проговориться о том, что у него был сообщник, – но она никогда не забывала, что является не просто эпизодом истории, а ее автором (при помощи мистера Бауэра). В конце концов, хотя ей хватило ума не говорить об этом ни мистеру Бауэру, ни кому-либо еще в «Стар», когда-то она хотела стать писателем, писать поэзию и прозу, и работала в школьной газете. Там она и познакомилась с Алланом Дерстом, что косвенным образом едва не разрушило ее жизнь.

Теперь же работа в газете косвенным образом поможет ей начать новую жизнь, найти себя.

Наградой за добытую сенсацию стала работа в качестве помощницы Дона Хита, который вел в «Стар» колонку, носящую название «Служба помощи». Мистер Хит был крайне недоволен.

– У меня никогда не было помощника, так с чего они вдруг решили, что мне требуется помощь? – брюзгливо сказал он. – Думаю, вы могли бы открывать нашу почту. А когда войдете в курс дела, позволю вам заниматься некоторыми из вопросов попроще, теми, о которых мы не пишем.

Зная, какие неинтересные вопросы все-таки попадают в газету, Мэдди гадала, насколько идиотскими могут быть остальные. Но это не имело значения. Теперь у нее имелся свой стол. Имелась работа. Занимаясь сизифовым трудом, состоящим в разрезании конвертов с письмами, которые приходили в газету каждый день и содержали мелкие жалобы, она представляла, как будет объяснять кому-то юному и полному чувства преклонения, как все началось. Может, это будет Сет, может, студенты колледжа.

– Говорят, что путь в тысячу миль начинается с первого шага. Так вот, мой путь менее чем из пятидесяти шагов от стола «Службы помощи» до отдела настоящих новостей начался с тысячи разрезанных конвертов.

По вечерам Ферди втирал крем в ее руки и беспокоился об уроне, который работа наносила ее красивым ногтям. Мэдди говорила ему с уверенностью, отличающейся от прежней уверенности в себе:

– Я не всегда буду открывать почту.

Глава «Службы помощи»

Никогда не просил, чтобы мне дали кого-то в помощь, и испугался, когда вдруг заявили, что требуется помощница. Меня определили на работу в «Службу помощи» четыре года назад, когда я начал допускать… назовем это ошибками. Нет, ничего фатального или такого, что можно было бы истолковать как клевету. Как-то раз кое-что перепутал – написал, что один местный банкир, которому присудили награду, учился в Университете Крауна на Лонг-Айленде. Нет, я никогда не слыхал о таком учебном заведении, но мне показалось, что его название прозвучало именно так. Черт бы побрал эту современную молодежь, вечно у нее каша во рту, ничего не разберешь. В общем оказалось, что это был Университет Брауна в Род-Айленде. Ошибку выловили до того, как номер вышел в печать. Разве не для этого и существует редактура? Меня отправили к врачу-ушнику, но оказалось, что со слухом все в порядке. Я тогда сказал, что в тот день за обедом немного выпил. Ведь другие репортеры тоже пьют. Как-никак мы вечерняя газета. Надо было сдать номер к двум часам. И я сдал материал, сделал свое дело и ушел на обед. Мне нравится заведение «У Коннолли», оно находится практически напротив. Съел хороший сэндвич с рыбой, вернулся, взял интервью. Такое может случиться с любым. Пообещал, что больше не буду пить. И не сказал, что на самом деле не пил.

Они купились, но отняли колонку и передали ее этой змее подколодной Бауэру. О, такой милый человек с милыми историями о милой семейке. Я бы лучше выколол себе глаза, чем писал эту сентиментальную дребедень. А мне дали «Службу помощи» и хорошего редактора и время от времени незаметно (так им казалось) принюхивались к моему дыханию.

Если бы только это имело запах. Лично я предпочел бы, чтобы от меня разило джином или водкой. Но, думаю, когда у тебя начинают гнить мозги, такое не унюхать.

Врач говорит, у меня нет признаков деменции. Он забыл – ха-ха, доктор, которого я попросил определить, есть ли у меня деменция, сам все забывает, – что я это уже проходил, наблюдал вблизи. Эта штука забрала мою мать, и не говорите мне, что такие вещи не передаются по наследству. У нее это началось точно так же, как у меня. Осечка тут, осечка там. Врач говорит, забывчивость тут не главное. Он спрашивает, всегда ли я узнаю тех, кого знаю, не случается ли мне забывать простые слова. Так что пока все идет хорошо. Но тогда зачем дали помощницу? Обучи ее, сказали мне. Она полна энтузиазма, хотя ее и не назовешь молодой. Но меня не обманешь. Ей почти сорок; кто начинает работать в газете в такие годы? Может, она медсестра или ей поручили шпионить за мной? Если тебя в самом деле пытаются прижать, то это не паранойя. Благодаря профсоюзу трудно избавиться от меня, но если допущу крупный прокол, если я действительно болен, профсоюз не сможет меня защитить. Сидя в углу редакции, можно упиться до смерти. Как раз в эту минуту, пока мы с вами говорим, это делает Нед Браун. И это сходит ему с рук. Но если я явлюсь сюда без штанов, мне крышка. К счастью, заведуя «Службой помощи», крупный прокол допустить нелегко. Такой работой могла бы заниматься и обезьяна. При условии, что она не начала выживать из ума.

В первую неделю после того, как мне дали помощницу, я не мог придумать, что делать с ней. Я сижу в углу; наверное, так легче забыть о моем существовании. Ей тоже выделили стол, что раздражает меня. Я привык к своему уединению, к тому, что мне можно говорить по телефону, не опасаясь, что кто-то подслушает разговор. Я посылаю ее за кофе, на что уходит, наверное, минут десять каждый день. Наконец я поручаю ей сортировать почту.

– Это даст мне больше времени на работу над бессмертной прозой, – говорю я ей. Она смеется. Она одна из тех женщин, которые смеются над шутками мужчин, даже когда те не смешны.

Вообще-то у меня самая идиотская колонка в газете, но она также и самая популярная. Трудно представить, сколько людей присылают мне письма, и да, должен признаться, что руки у меня доходят не до всех. Я читал их, пока не набиралось достаточно вопросов, чтобы хватило на четыре колонки – столько их печатается в неделю. Для этого мне нужно по меньшей мере двенадцать хороших вопросов. И они должны касаться потребительских жалоб, то есть таких дел, относительно которых я реально могу что-то предпринять. Я не даю советов на житейские темы, хотя по моей почте этого не скажешь.

Не думаю, что можно встретить такого долгожителя, который смог бы правильно представить себе, каким будет следующее десятилетие его жизни. Ты доживаешь до тридцати и думаешь, что знаешь, на что будет похожа твоя жизнь, когда тебе будет сорок, но на поверку оказывается не так. Затем тебе бьет пятьдесят, и тут ты понимаешь, что в сорок жил совсем неплохо. Мне сейчас пятьдесят восемь, и я понятия не имею, каким будет мой седьмой десяток, могу сказать о нем только одно – он не оправдает моих надежд. Потому что до сих пор так и было – каждый новый такой десяток не оправдывал ожиданий, так почему со следующим должно быть иначе?

Признаюсь также, что у меня есть система выбраковки писем. Я отдаю предпочтение машинописным перед написанными от руки, мужской почерк предпочитаю женскому, никаких печатных букв и никаких жалоб от заключенных. Плевать, даже если есть фотографии, доказывающие, что копы сфабриковали их дела. Моя работа состоит в том, чтобы добиваться хорошего функционирования светофоров и выяснять, почему универмаг «Хатцлерз» не принимает обратно перчатки из овчины, хотя на них есть этикетки. (В конечном итоге магазин согласился принять без возврата денег, но с возможностью купить другой товар, из которого стоимость перчаток исключат. Думаю, в «Хатцлерз» сочли, что эти перчатки были украдены, и, возможно, так и было. Но в задачи главы «Службы помощи» не входит выносить моральные суждения.)

Итак, я отдаю сортировку почты новенькой, и она справляется хорошо, пожалуй, даже слишком. Быстро вникает в суть, понимает, каким должен быть хороший вопрос и как отличать вопросы-пустышки. Делает телефонные звонки, прежде чем показывать письма мне, и добивается ответов. Она создает целый новый вид работы – легкие проблемы, которые не стоят упоминания в моей колонке, но которые можно решить звонком. Поначалу мне это не нравится, но потом решаю – почему бы и нет? Я же все равно пишу колонку, и популярной ее делает именно мой стиль. Мой стиль и тот факт, что в газетах это один из двух разделов, которые действительно пытаются помогать людям. Второй такой раздел – некрологи. В редакции я никогда такого не скажу, но люди правы, когда говорят, что по большей части газеты отдают предпочтение не хорошим новостям, а плохим. Потому что газеты продаются именно благодаря плохим новостям. Нет и не может быть «Газеты Счастливой долины».

Она пышет амбициями и честолюбием. «Откуда ты взялась? – хочется мне спросить ее. – Разве у тебя, такой красотки, нет мужа? Боб Бауэр пытается залезть тебе под юбку? Насколько мне известно, ты была бы не первой. Мистер Семьянин, профессиональный Хороший Парень. В нашем деле не бывает хороших парней, но скоро ты и сама это узнаешь».

Начинаю посылать ее в ресторан, чтобы она приносила мне обед.

Июнь 1966 года

– Ну что, мастерица сенсаций, давайте проверим, смогли ли вы набрать форму.

Над Мэдди навис Кэлвин Уикс, заместитель заведующего отделом городских новостей, держа в руке лист бумаги, не предвещающий ничего хорошего. Хотя она проработала в газете всего две недели, Мэдди уже знала легенду о Кэлвине Уиксе и его «черных бобах», которые он обычно засовывает репортерам в гнезда для корреспонденции перед самым концом смены. Он печатал эти свои послания, используя копирку, и первый экземпляр оставлял себе, отдавая репортеру второй. Возможно, из-за нечеткости букв и возникло название «черные бобы», но точно никто этого не знал. Кэлвин Уикс проработал на своей нынешней должности почти двадцать лет, и девятнадцать из них он раздавал свои «бобы».

– Он смог так долго продержаться на своем месте не без причины, – сказал Мэдди Боб Бауэр. – Вам известен принцип Питера[65]. А тут «правило Кэла», газетная версия клятвы Гиппократа. Прежде всего – не навреди. Поэтому-то его и поставили работать с трех до одиннадцати. Если громкая новость поступает поздно, ею занимается редактор ночных новостей. А если это происходит днем, то начальники находятся на месте. Так что Уикс не более чем регулировщик дорожного движения, направляющий редакционный цикл.

Было три часа тридцать минут. Рабочий день Мэдди заканчивался в пять, и этого предлога ей было бы достаточно, чтобы не совать голову в петлю, которую приготовил Кэл.

– Я ухожу в пять.

– Уверен, что Дон не станет возражать, если позаимствую вас.

Мистер Хит кивнул с видом хозяина, на время одалживающего своего слугу. Есть ли у него полномочия делать это? Кто ее настоящий босс? Наверное, надо бы выяснить.

– Сегодня намечается небольшая вечеринка, – продолжил Кэл. – При обычном раскладе мы бы отправили туда только фотографа. Но поскольку в последнее время негры взбудоражены, большой босс подумал, что это хороший случай проявить добрую волю, показать, что мы пишем не только о негритянских беспорядках и уличных грабежах.

Он отдал ей листок бумаги, черный боб, излагая его содержание, пока она просматривала его.

– Вайолет Уилсон Уайт отмечает двадцать девятую годовщину поступления на службу в полиции. Разве не интересно? Первым копом-негром была женщина. Вот в полицейском управлении и устроили в честь нее вечеринку. Поезжайте туда, подберите несколько высказываний – как она начинала свою службу, какой заслуженный сотрудник, и вся эта брюква – и сдайте восемь дюймов текста. Завтра мы дадим его на внутреннем развороте.

И вся эта брюква – так Кэл говорил вместо и все такое прочее. В этом случае тоже никто понятия не имел, откуда он это взял. Он напоминал Мэдди одного актера, которого она видела в Пейнтерз-Милл на постановке мюзикла «Король и я», актера весьма посредственного, который, однако, был чрезвычайно доволен собой и с важным видом расхаживал по сцене в том пыльном театре-шапито. На сцену он прошел по проходу мимо кресла Мэдди, одетый в развевающийся плащ, хотя Мэдди полагала, что члены сиамской королевской семьи не носили западных плащей. Подол плаща хлопнул ее по уголку глаза, и хотя это было не больно, от неожиданности она вскрикнула. Актер обернулся, улыбаясь, как будто он преподнес подарок, затем продолжил шествовать на сцену, где принялся гробить стихи Роджерса и Хаммерштейна, неразборчиво бормоча их, как это делал Марлон Брандо в фильме «Трамвай «Желание».

Она попробовала еще раз.

– Я ухожу в пять.

– Тогда вам лучше отправиться туда прямо сейчас.

Она поняла – во всяком случае, была почти уверена, что поняла. Сообщение для печати было сделано поздно, но кто-то из начальства требовал, чтобы газета дала соответствующий материал, и Кэл взял под козырек. В этом году в американских городах то и дело вспыхивали негритянские волнения, но Балтимора это пока не коснулось. И этот «шанс проявить себя» достался Мэдди, поскольку Кэл полагал, что она либо чересчур робка, чтобы потребовать оплатить ей сверхурочные, либо так сильно жаждет увидеть свое имя в подзаголовке, что откажется от своего права на такую оплату.

И он был прав.

Она пешком дошла до полицейского управления и предъявила свое удостоверение сотрудника «Стар».

– Это не пресс-карта, – сказали ей.

– Да, я знаю, – ответила она, хотя на самом деле ей это было неизвестно. – Но я там работаю. Меня отправили сюда, потому что мистер Диллер занят.

Однако Диллер, репортер уголовной хроники, находился в зале. Почему требуемую заметку не может написать он сам? Мэдди знала почему – об этом ей поведал все тот же Боб Бауэр. Диллер ничего не мог написать. Он всего лишь сообщал факты по телефону, после чего их обрабатывали таким образом, чтобы это можно было опубликовать. Работа для начинающих, и большинство репортеров старались как можно быстрее покинуть отдел уголовной хроники, поскольку желали сами писать слова заметок, в подзаголовках которых стояли их имена. Диллер же не хотел переходить на другую работу. Он мог бы сообщить по телефону факты, касающиеся той или иной негритянки, если бы эта негритянка была мертва – мог бы даже во сне. Но написать статью, в которой не говорилось бы о преступлении, – это было выше его сил.

Мэдди достала из сумки репортерский блокнот, такой волнительно свежий, и попыталась записать выступление начальника полиции, состоящее из банальных похвал. Она никогда не училась стенографии и не знала, как, не умея стенографировать, получить точные цитаты, но старалась сделать все возможное, на ходу придумывая собственную систему сокращений. В зале было людно, но гвоздем программы здесь, похоже, был торт, а вовсе не Вайолет Уилсон Уайт. Когда начальник полиции предложил, чтобы виновница торжества сказала несколько слов, ее речь оказалась краткой, и говорила она тихо, однако весьма уверенно.

– Спасибо, – сказала она. – Рада, что я здесь и двадцать девять лет спустя. Но моя работа не завершена, это еще не конец. – Она сделала ударение на последних словах.

– Выпьем за еще двадцать девять лет, – крикнул кто-то из глубины зала.

Глупо, подумала Мэдди. И даже грубо. Более того, издевательски, как будто мужчина, выкрикнувший эти слова, насмехался над миссис Уайт. Интересно, подумала Мэдди, присутствует ли здесь Ферди. Полицейских-негров, конечно же, следовало бы пригласить в центр города ради этого чествования. Но толпа гостей была невелика и состояла из белых.

Она спросила об этом Диллера. Не о Ферди, а о том, почему здесь нет негров.

– Постановка для прессы, – ответил он. – Разве на двадцать девятую годовщину устраивают вечеринку? Ее организовали в последнюю минуту. Рекламный трюк чистой воды, чтобы продемонстрировать всем, что отношения полиции с неграми не ограничиваются одним лишь разбиванием их голов.

– Но тогда почему нас отправили сюда, чтобы это освещать?

Он посмотрел на нее как-то странно.

– Погодите, вы работаете в «Стар»?

– Да. Я Мэдди…

Но он уже удалился, взяв большой кусок торта, и присоединился к группе мужчин. Вероятно, репортеры, как и он сам. Как называют группу репортеров? Наверное, «пул»?[66] У ворон стая[67], у журналистов пул.

Она подошла к виновнице торжества, держа в руке блокнот, и представилась, сказав, что репортер. Ведь сейчас она делает работу репортера, не так ли?

Миссис Уайт не захотела с ней говорить.

– Мне много раз случалось рассказывать о себе. Если перед приходом сюда проверяли информацию в вашем архиве – а я уверена, что вы это сделали, – то наверняка и так знаете все.

Скрытый упрек, причем справедливый. Надо было сходить в библиотеку и просмотреть архив. У Мэдди вспыхнули щеки, но она не вернется в редакцию без репортажа. Это экзамен, а она всегда сдавала экзамены на «отлично».

– Каково это – быть первой?

– Почти то же самое, что быть второй, третьей или тысячной.

– Но в Полицейском департаменте по-прежнему не так уж много негров. И им не разрешают делать многое из того, что делают их белые коллеги.

Об этом ей, разумеется, рассказал Ферди. Негры могли быть пешими патрульными или служить в полиции нравов, и, пожалуй, все. Ни машин, ни раций. Мэдди решила не спрашивать Ферди, как ему удается добывать патрульную машину для ночных визитов к ней.

Миссис Уайт, явно удивленная тем, что Мэдди об этом знает, немного смягчилась.

– Я давно научилась использовать по максимуму любой ресурс, как бы скуден он ни был. Когда была помоложе, патрулировала Пенсильвания-авеню. И, по-моему, работая полицейским, сделала для детей того района больше, чем когда работала учительницей. Нет, я не критикую учителей. Сама была учительницей, и мой муж тоже всю жизнь проработал в системе школьного образования. Но учительниц много, и дети видят их каждый день. Расхаживая по улице в полицейской форме, я показывала им, что они могли бы овладеть и другими профессиями. Мы не можем представить себе того, чего не видим.

Мэдди писала и писала. Ей настолько понравилось, что миссис Уайт так искренне гордится своей работой, что она чуть было не забыла задать ей самые простые вопросы: сколько ей лет, как зовут ее мужа. Затем она спросила ее, где та выросла, что родители думают о ее работе, как она отдыхает после рабочего дня.

Последний вопрос позабавил миссис Уайт.

– Смотрю телевизор, – ответила она. – И читаю газету. Пробовала вязать, но получались у меня только шарфы, да и везде валялась пряжа. Моя сестра сказала, что спицы – это не мое.

Мэдди вернулась в газету к четырем тридцати. Печатала она быстро, но сочиняла медленно, и ей пришлось потрудиться над своим материалом. Но работала она с удовольствием, как в старшей школе, когда она занималась своей колонкой в школьной газете, придумывая остроумные шутки и давая прозвища другим популярным ученикам. Было уже почти восемь часов, когда она наконец сдала требуемые четыреста слов. Она была слишком стеснительна, чтобы крикнуть «в печать!», как делали остальные репортеры, и потому отнесла свои страницы Кэлу сама.

– Слишком длинно, – сказал он, даже не прочитав ее материал, и сразу же красным карандашом вычеркнул последний абзац.

– Но это самая лучшая часть, – сказала Мэдди. – Цитата о том, что своим примером она надеется вдохновить детей, которых видит каждый день. – Мы не можем представить себе того, чего не видим.

– Лучшее в газетном материале не полагается ставить в конец.

Получив работу в «Стар», Мэдди стала читать газеты так внимательно и сосредоточенно, как никогда прежде. Она отмечала про себя, что именно придает одним материалам блеск, меж тем как другие строятся по принципу полицейских допросов: мэм, нам нужны только факты и больше ничего.

– Но ведь это заметка, а не просто репортаж, так ведь? А в заметке должна быть… – Она запнулась, не зная, то ли это слово и вправе ли она использовать его. – Должна быть изюминка, нет?

– Это должно стать несколькими дюймами газетного текста, в котором речь пойдет всего-навсего о негритянке, которая не принимает участия в беспорядках и не занимается воровством.

– Но она интересна, – не согласилась Мэдди. – По-моему, у этой истории есть потенциал.

– Мы и так достаточно писали о ней. Радуйтесь, что будет хоть какой-то текст – мы могли бы ограничиться фотографией и подписью под ней. Но, если проявите себя хорошо, я буду подкидывать еще темы.

Если проявите себя хорошо. Мэдди сразу поняла, к чему он клонит. Кэл собирался использовать ее для работы над новостями, которые будут поступать в конце рабочего дня, рассчитывая, что честолюбие и воспитанность заставят ее соглашаться. Рассчитывая, что она слишком скромна, чтобы потребовать то, на что имеет право.

– Сейчас уже больше восьми, – сказала она. – Я проработала три часа сверхурочно. Каким образом мне отразить это в моей расчетной карте в конце недели?

– Возьмите отгул, – небрежно ответил он. – Поговорю с Доном. Сможете брать по часу отгула в течение трех дней.

– Отгул?

– Это практикуется, если все согласны. Строго говоря, его нужно взять на той же неделе, чтобы ваша рабочая неделя составила не более сорока часов, но никто не заморачивается насчет этих формальностей.

Мэдди была уверена, что, если кто и не заморачивается по поводу таких формальностей, то это руководство газеты.

– Сверхурочные оплачиваются по полуторному тарифу. Значит, мой отгул должен составить четыре с половиной часа, не так ли? В противном случае отгул кажется мне невыгодной сделкой.

Взгляд Кэла сделался холодным, выражение притворного дружелюбия сползло с лица. Со своими чересчур острыми передними зубами, чересчур белой кожей и красными глазами Кэл был похож на вампира или на кота-альбиноса. У него не было настоящей власти, и Мэдди это понимала. Как же это, наверное, бесит его.

– Хорошо, – сказал он. – Вы заработали отгул продолжительностью в четыре с половиной часа. Его можно будет взять при наличии согласия обеих сторон. Что вы станете с ним делать? Продлите себе обеденный перерыв? Пойдете по магазинам?

– Пока что приберегу. Никогда не знаешь, когда тебе может понадобиться свободное время. Вы объясните ситуацию Дону? Скажете, что вы попросили меня сделать материал и я заработала отгул?

– Вы сможете взять его только по взаимному согласию, – напомнил Кэл. – Нельзя просто заявить, что уходите раньше. Придется получить разрешение Дона.

– Само собой.

Она удалилась, зная, что так и не ответила на его бесцеремонные расспросы о том, как она намерена потратить время своего отгула. Не собиралась сообщать ему, что планирует найти другой путь в газету. Отыскать по-настоящему интересный сюжет.

Когда «Стар» вышла на следующий день, оказалось, что ее материал был сокращен до пяти абзацев. Нигде не было упомянуто ее имя, а все, что она считала свежим и удачным, было вымарано, как и цитаты. Но ей было все равно. Она вырезала свою заметку и поместила в папку из плотной желтой бумаги, которую положила в свой стол, решив в конце концов написать на ней: «Моргенштерн, Мэдлин». Когда она наконец получит право разместить свое имя, возможно, подпишется именно так.

Она открыла письма, которые оставались неоткрытыми, когда Кэл отправил ее в полицейское управление. У двух из них имелся кое-какой потенциал, и она отложила их, чтобы передать мистеру Хиту. Еще одним она могла заняться сама. Прохожий заметил, что в фонтане в парке Друид-Хилл перестало работать освещение. Завтра позвонит в Департамент сооружений общего пользования и сообщит о поломке. Это не стоит упоминания в колонке «Службы помощи». Она научилась проводить различие между имеющим шансы попасть в колонку и не имеющим и гордилась, что проявила инициативу. Боб Бауэр предупредил ее: Хит опасается, что Мэдди метит на его место.

Но Мэдди метила куда выше, так высоко, что пока она и сама точно не знала, чего хочет. Она баловала мистера Хита, принося ему во второй половине дня печенье или кусок рулета вместе с кофе. И вскоре вернула его благосклонность. Он сказал, что она может использовать свои четыре с половиной часа отгула как пожелает. Но как именно она желает? Что можно сделать с четырьмя с половиной часами?

Вскоре она получила ответ на этот вопрос от электрика в лодке.

Леди-законница

Я не хотела этой вечеринки. В самом деле, какая может быть вечеринка, если у тебя не круглая дата, а двадцать девятая годовщина работы на одном месте? Не уйду в отставку, пока не сделаюсь капитаном, как говорила начальству много раз. Много раз.

Но я понимала, в чем дело, почему департамент хотел воздать мне почести, почему в управление прислали фотографов и даже репортершу, хотя мне она показалась очень зеленой, несмотря на возраст. Я подумала: Ей понадобится намного больше уверенности в себе, чтобы заниматься этой работой, это как пить дать. У меня часто берут интервью, причем гораздо более подробные. Так что нет нужды фотографироваться с ножом для торта в руке.

Сама я никогда не страдала от недостатка уверенности в себе. Отец научил меня не бояться смерти, поэтому-то я и могу заниматься своей работой. Не бояться смерти – это не то же самое, что не страшиться вообще ничего. Это значит только, что я не беспокоюсь насчет того, куда отправлюсь, когда придет мой час. Нет, я не безгрешна, но я христианка, молюсь Господу, прося поддержать в трудную минуту, простить, когда сбиваюсь с правильного пути, и помочь вернуться на стезю добродетели.

Мне часто не нравятся вещи, которые, по мнению других, должны быть по душе. Не нравятся вечеринки, не нравится, когда меня фотографируют, не нравится быть в центре внимания. Совсем не понравилось участвовать в том телевизионном шоу «По правде говоря», но, выступая там, я, по крайней мере, действительно говорила правду. И все-таки в этом шоу было что-то унизительное. Его суть как раз и сводится к тому, чтобы показать, что ты не такая, как все, может быть, даже с прибабахом. Но я не из таких. Я женщина с университетским образованием, которая заботилась о своих детях – у меня их четверо, двоих родила и двоих усыновила, – и обо всех детях тех районов, которые патрулировала. В каком-то смысле я больше социальный работник, чем полицейский. Правда, по-моему, я приносила людям куда больше пользы, чем соцслужбы. Когда в дом приходит их работник, на него смотрят как на врага, как на человека, сующего нос в чужие дела. А когда в дом к людям являлась я – обычно после жалоб на пьянство или хамство, – матери втайне радовались моим визитам. Они знали, что я понимаю, что мне не все равно. Но на первое место я ставила интересы их детей, и так было всегда.

Меня называли «Леди-законница». Мне это нравилось, особенно первая часть. Я горжусь своими манерами, своей учтивостью. В пятидесятые годы, осуществляя надзор за несколькими молодыми женщинами, я всячески подчеркивала важность хороших манер и благопристойного внешнего вида. Работа не должна делать нас мужеподобными или грубыми. Иногда мне приходилось вести себя как строгая учительница, читать наставления. Я ловила мальчишек, шляющихся по кинотеатрам, прогуливая школу, и говорила, что могу доставить их либо домой, либо в исправительное заведение для несовершеннолетних. И они всегда выбирали дом.

Полагаю, думают, что мне пора бы уже подумать об отставке. Осенью исполнится шестьдесят девять. Возможно, эта вечеринка была намеком на то, что мне пора на покой. Но на меня не действуют намеки, мне нет дела до странных взглядов и критических замечаний, которые другие бормочут себе под нос, то ли желая, чтобы я их услышала, то ли нет. Если кто-то хочет мне что-то сказать, он может высказать это мне в лицо. Я не готова уйти на покой. Не планирую свои похороны. Даже глядя в дуло пистолета, как тогда, с тем малым, который заявлял, что он посланник Божий, а на деле был всего лишь сводником, наживающимся на молодых женщинах. Даже тот случай не заставил меня начать готовиться к похоронам. Так с какой стати делать это теперь? Я собираюсь прожить долгую жизнь. И мое наследие не сведется всего лишь к тому, что я была первой.

Это я и пыталась объяснить той репортерше, такой робкой и нерешительной для женщины, которой уже далеко за тридцать. (Возраст белых определить очень легко. Их кожа говорит о том, сколько им лет, так же ясно, как круги на пне дерева.) Что ж, я и сама была новичком, когда мне стукнуло сорок. Думаю, никогда не поздно начать с нуля. Возможно, начну третью карьеру, когда завершу эту. Сдается, из меня вышел бы неплохой проповедник. Но я предпочитаю действовать сама, а не призывать других. Возможно, могла бы начать свое дело или основать какую-нибудь благотворительную организацию, базируясь на своем опыте по ежегодной укомплектовке праздничных корзин. Но при этом не стану использовать мое прозвище. Это было бы недостойно. Оно уйдет в отставку вместе со мной.

На следующий день, когда выходит номер газеты, в нем напечатаны мое фото и заметка, всего несколько абзацев, и кое-где эта репортерша неточно передала мои слова. Но один из патрульных полицейских из Северо-западного участка, Фердинанд Плэтт, останавливает меня в коридоре и начинает задавать мне вопросы, довольно праздные, на мой взгляд. Что я думаю об этой статье? Довольна ли я ей? Я сказала ему правду, что мне не очень-то интересны статьи обо мне и что за годы моей работы в полиции их было немало. Впрочем, мое имя появлялось в печати еще задолго до того, как я стала полицейским – из-за работы в Женском христианском союзе трезвости. Я считаю, что алкоголь – одно из главных зол нашего века. Наркотики, разумеется, тоже, но алкоголь разрешен законом. Проезжая по кольцевой автостраде мимо пивоваренного завода «Карлинг», я ощущаю не только запах кипящего хмеля. Здесь пахнет горем разрушенных семей. Я давала показания комиссии Кифовера[68] об опасности наркотиков, но алкоголь даже хуже с точки зрения последствий. Да, понимаю всю парадоксальность сухого закона. Я тогда была уже взрослой и видела, что происходило вокруг. Но не уверена, что его отмена была правильным решением.

Этот молодой человек, Фердинанд, вероятно, считает, что, когда о тебе пишут в газете, это круто. Он красивый мужчина, пожалуй, даже чересчур – себе во вред. К тому же поговаривают, что он слишком уж близок с некоторыми фигурами в нашей общине, с одним плохим человеком, пытающимся скрыть свои делишки, прикрываясь хорошими людьми. Шелл Гордон позорит нашу общину. Он владелец второсортного заведения на Пенсильвания-авеню, где девушек заставляют носить ужасные костюмы. Ферди Плэтт ходит туда, судя по тому, что мне рассказывают, и знает тамошних завсегдатаев. Впрочем, это небольшой порок по сравнению с другими грехами нашего департамента.

К тому же, возможно, это даже говорит о том, что он хороший полицейский. Такие, как Шелл Гордон, хотя они и преступники, заинтересованы в поддержании порядка. По их мнению, организация и совершение преступлений – это исключительно их епархия, и свободных художников они не терпят. Я знаю, в начале нашего расследования люди из его клуба пытались помочь полиции выяснить, что случилось с Клео Шервуд. Ее родители хорошие люди. Не понимаю, как вышло, что она пошла по кривой дорожке. Насколько я поняла, она отбилась от рук еще подростком. Некоторые девушки слишком уж красивы, на свою беду, и сами толком не знают, что им делать с красотой. Сама я никогда не была красавицей, но не думаю, что было бы тщеславием сказать, что довольно привлекательна. Я хорошо одеваюсь, у меня хорошая кожа. Мистер Уайт никогда не жаловался.

Жаль, что я не была знакома с молодой Клео. Уверена, что смогла бы направить ее на верный путь.

* * *

Стало быть, ты познакомилась с «Леди-законницей»…

Стало быть, ты познакомилась с «Леди-законницей», Мэдди Шварц. Я знала ее, когда была ребенком. Это она утешила меня, когда твой будущий муж довел меня до слез. Милтон доводил до слез многих детей. Ты об этом знала? Он был несчастным толстым парнем, сидящим в местном продуктовом магазине, который принадлежал его семье, корпя над своими учебниками. Мне было всего шесть лет, я училась в первом классе, и этот студентишка решил подразнить меня, потому что он услышал, как кто-то из других детей назвал меня Клео. Это прозвище, мое настоящее имя Юнетта. Но разве можно винить меня за то, что я предпочитаю называться Клео?

Прозвище мне дали другие дети, как обычно и бывает. Полагаю, некоторые люди выбирают их себе сами, но это грустно, не так ли? Мы проходили Древний Египет, и в учебнике было изображение Клеопатры в профиль. Один мальчик, считая, что он насмехается надо мной, сказал: «Миз Хендерсон, она похожа на Клео, которая вечно задирает нос». У меня красивый нос – то есть он был красивым. Прямой, тонкий, безупречной формы. Все равно что расхаживать по неблагополучным кварталам с бриллиантом в десять каратов, только таким, который никто не может отнять. И люди пытались заставить меня стыдиться его, делали вид, будто моя красота – это уродство, будто верх – это низ, будто черное – это белое. Но их насмешки не действовали, потому что не могли скрыть зависти. У меня были светлые глаза, красивые губы и скулы. Но красавицей меня делал именно нос. Никогда не была неуклюжим подростком, пусть это и отдает тщеславием. Может, было бы лучше, если бы это оказалось не так. Мужчины начали подкатываться ко мне слишком рано, когда мне было четырнадцать-пятнадцать, и когда мне исполнился двадцать один год, я уже устала отбиваться. Таким образом и родила двоих детей, так и не заимев мужей.

Вскоре я стала просто Клео, и все забыли про Юнетту, и никому не пришло в голову, что таким образом они избавили меня от подлинного имени – единственного уродства. Но я не задумывалась об этом до того дня, когда Милтон услышал, как двоюродный брат назвал меня Клео.

– Что ты будешь делать со своими деньгами, Клео? – спросил кузен Уокер.

Дело в том, что к нам в гости приехал дядя Бокс. Вообще-то он не наш дядя, и я не знаю, почему его называли Боксом, как не знаю, что случилось с ним потом. В то время мы знали одно – он то приезжал, то уезжал, и, когда приезжал, у нас случалось что-то вроде вечеринки, вечеринки без повода, то есть самой лучшей. Дети получали от него деньги, а отец сидел в углу мрачнее тучи. Он ненавидел вечеринки, веселье и вообще все, что свидетельствовало о том, что земная жизнь может быть приятной.

– Наверное, ирисок куплю, – ответила я.

– Клео? – спросил Милтон, когда я пододвинула к нему мои деньги. – Что за имя?

– Уменьшительное от Клеопатра, – сказала я. – Говорят, я похожа на нее.

Он засмеялся.

– Что? Какая-то тупая цветная малявка не может быть похожа на Клеопатру. Ничего глупее в жизни не слыхал. Она была царицей, а ты просто нищая черномазая.

Остальные дети начали смеяться надо мной, как будто их презрение Милтона не касалось. Я почувствовала себя осмеянной и одинокой. И, расплакавшись, выбежала из магазина, забыв и про конфеты, и про деньги.

– Девочка, почему ты плачешь? Заблудилась? Или тебя обидели у тебя дома?

Я подняла голову, закрывая рукой нос, свой красивый прямой нос, и стыдясь слез. Придется заплатить за эти слезы – одноклассники захотят увидеть их опять, захотят проверить, смогут ли они заставить меня плакать, как это сделал гадкий толстый Милтон Шварц. Я посмотрела и увидела лицо «Леди-законницы». Все в округе знали миз Уайт. Она работала в полиции, но была хорошей. Она не сажала людей в тюрьму, если те не напрашивались сами, но упаси тебя Бог пытаться пройти по улице с бутылкой спиртного в бумажном пакете, когда рядом была миз Уайт.

Униженная, я смогла рассказать ей свою беду только с грехом пополам, но она каким-то образом сумела уловить каждую деталь.

– Некоторые ученые считают, что Клеопатра была нубийкой[69], – сказала она. – А теперь давай вернемся в магазин и заберем назад твои деньги.

Она сопроводила меня, и я получила и конфеты, и деньги, что ошеломило меня. Может, это и есть правосудие, может, таков закон? И Милтон обязан отдать мне конфеты задаром, потому что он попытался что-то у меня отобрать? Если кто-то попытался причинить тебе зло, не значит ли это, что он должен тебе? Кто должен тебе, Мэдди Шварц, и кому должна ты сама?

Как бы там ни было, в возрасте шести лет я пообещала себе: чего никто никогда не отнимет у меня, так это мое достоинство. Но обещания, которые ты даешь себе в детстве и юности, выполнять нелегко, как ты убедилась и сама, Мэдди Шварц. Впрочем, двадцать лет достоинство оставалось при мне. Я не плакала ни из-за одного мужчины, даже из-за тех, которые бросили меня с двумя маленькими мальчиками на руках, так и не женившись. Ходила с высоко поднятой головой, даже когда приходилось носить обноски из церковного ящика для пожертвованных вещей. Я была Клеопатрой, нубийской царицей, скрывающейся от врагов.

А затем встретила мужчину, того самого царя, которого хотела всегда, и это стало моим концом.

После моей смерти прошло пять месяцев, почти шесть. Вода в озере становилась теплее. Крошечные существа грызли то, что осталось от моей одежды. В полдень сумрак пронизывали лучи света, но они не доходили до меня. Каким-то образом то, что стало мною, тот не считающийся с другими неспокойный огрызок плоти, который заменил мое красивое тело – он сдвинулся с места и то ли заблокировал, то ли разомкнул какой-то провод. И как-то вечером мужчина, идущий на встречу у террариума, заметил, что освещение фонтана не горит. Во всяком случае, я полагаю, что он шел именно к террариуму. Что это был кто-то, имеющий тайную жизнь, тот, у кого в тот час бешено билось сердце и все чувства были обострены. Все в округе знали, какого рода мужчины ошиваются у террариума по вечерам. Рыбак рыбака видит издалека. Мужчина, имеющий тайную жизнь, смог почуять тайну в сердце чего-то обыкновенного, почувствовать, что освещение в фонтане выключилось неспроста. Он написал письмо в «Службу помощи» и спросил, как можно было допустить, чтобы красивые огни, освещавшие фонтан, погасли. Он послал меня к тебе, а ты послала к фонтану человека, проплывшего на веслах по озеру, похожему на реку у кромки ада в мифах.

Чтоб вам всем гореть в аду.

Как говорится в том стишке, что мы учили в школе? «Потому что в кузнице не было гвоздя». Меня найдут, потому что в фонтане не горел свет. И да, рухнет что-то вроде королевства[70]. Будут разрушены жизни, свергнут король, разбиты сердца.

Во всем этом виновата ты, Мэдди Шварц. Стержнем моего достоинства было молчание. Я была настоящей леди, в жизни и в смерти.

Часть II

Июнь 1966 года

Выйдя из лифта с упаковкой из закусочной, Мэдди сразу же заметила, что в редакции, месте, с которым она уже успела сродниться, стало тише. Все так же стучали телетайпы, все так же звонили телефоны, но разговоры были приглушены. Ни криков, ни смеха, только самое основное, то, что было совершенно необходимо, пока выпуск готовился к финальной стадии.

Редактор отдела, полногрудая краснолицая женщина по имени Онор Ливингстон, стояла и ждала в закутке «Службы помощи» вместе с главным редактором, мистером Маршаллом. Это было все равно что узреть Бога, стоящего возле твоего почтового ящика. Мэдди дрожащими руками положила свою картонную коробку с сэндвичем и кофе на стол. Случилось нечто ужасное, это единственно возможное объяснение. Что-то с Сетом? С Милтоном?

– Мэдлин Шварц, – начал мистер Маршалл.

– Да, – ответила она, хотя это был не вопрос.

Ей стало тревожно оттого, что он знает ее имя. Может, недоволен? Но почему? Что она сделала? Допустила ошибку в материале о миссис Уайт? Насколько серьезной может быть ошибка? У нее еще не истек испытательный срок, так что могут уволить. Возможно, Кэл обвинил ее в чем-то ужасном из-за того, что она попыталась отстоять свои права в вопросе о сверхурочных.

– В моем кабинете ожидают двое полицейских, которые желают с вами поговорить.

У нее подогнулись колени, и она оперлась ладонями на свой стол. Сет, закричала одна часть ее сознания, а другая шепнула: Ферди. Но никто не знает про Ферди. Значит, точно произошло что-то ужасное.

– У нас мало времени, – быстро и тихо сказал мистер Маршалл. – Хорошо, что вы были на обеде, когда они пришли. – Мэдди отметила про себя, что он выразился неточно – она приносила обед мистеру Хиту, а не обедала сама. Чаще всего она приносила еду из дома. – Полицейские явились сюда, потому что, по словам мистера Хита, вы позвонили в Департамент сооружений общего пользования насчет погасшего освещения в парке Друид-Хилл.

– Да, я иногда занимаюсь такими вещами. Решаю мелкие проблемы. Я что, допустила ошибку?

– Электрик обнаружил там труп. Труп негритянки. Они хотят знать, почему вы позвонили и что вы можете сказать о том человеке, который сообщил о неисправном освещении.

– К нам пришло письмо. – Она попыталась припомнить все детали. Письмо было написано от руки, и почерк в нем был мужской. Было ли там указано имя? Кажется, да, но она помнила, что имя показалось липой. Не Джон Смит, но что-то в том же духе. Она не стала его проверять, поскольку письмо не удостоилось упоминания в газете. Мистер Хит решил опубликовать другое письмо, то, которое было подписано «Сеймур Баттс», и Мэдди могла только следовать этому решению.

– И вы избавились от него, – сказал мистер Маршалл.

Она хотела ответить «нет», объяснить, что ведет досье, кладя в папку те письма читателей, которыми она занимается сама и которые хранятся там до тех пор, пока проблемы не будут решены. Но глубоко посаженные карие глаза мистера Маршалла пристально смотрели на нее, и она поняла, что именно он хочет услышать, как почти всегда понимала, чего от нее хочет тот или иной мужчина.

– Мы не храним те письма, что не публикуются, – медленно проговорила она. – Это было бы неразумно.

– Отлично. – Мистер Маршалл кивнул. – Юрист газеты находится в моем кабинете. Давайте пройдем туда, и вы сможете объяснить детективам, что мы не оставляем у себя – не храним – письма, что не публикуются.

Как же приятно было слышать в устах мистера Маршалла ее собственные слова. Значит, они были именно таковы, какими и должны быть. Одновременно и правдивыми, и вводящими в заблуждение. В конце недели письмо, в котором речь шла об освещении фонтана, в самом деле было бы выброшено. Но пока что оно все еще хранилось в одной из ее папок.

Внешне полицейские, два детектива из убойного отдела, не так уж отличались от дежурных репортеров из отдела городских новостей. Им было по сорок с чем-то, но они оба преждевременно состарились как от своей работы, так и от дурных привычек, развитию коих та способствовала. Они были разочарованы, узнав, что в «Стар» принято выбрасывать те письма, которые газета не публикует, и настойчиво просили Мэдди по возможности вспомнить все детали. Она ответила, что не запомнила имени отправителя письма, но помнит, что это был мужчина. Он писал, что проходил мимо фонтана поздним вечером. Никто точно не знал, сколько времени освещение фонтана не работало, когда было написано это письмо, но в Департаменте сооружений общего пользования предположили, что вряд ли свет выключился давно. Детективы сказали Мэдди, что не могло пройти больше нескольких дней.

– У вас есть какие-то предположения относительно того, чье это тело? – спросил мистер Маршалл. – Относительно причин смерти? И как это попало туда?

Это.

– Труп находится в очень плохом состоянии. – Детективы смотрели на Мэдди, похоже, проверяя, как на нее подействует эта деталь. – Это негритянка. Мы… в общем, на данный момент мы ничего больше не скажем.

Вы не рассказываете нам всего того, что знаете, поэтому и мы не расскажем вам всего того, что знаем. Как же инфантильно порой ведут себя взрослые мужчины, подумала Мэдди, в отличие от женщин. Дуются и брюзжат, будто детишки в песочнице, зацикленные на идее справедливого обмена и престижа. Разумеется, женщинам тоже не безразличен их престиж, но все они еще в раннем возрасте убеждались, что жизнь – отнюдь не цепочка справедливых обменов. Девочкам приходилось узнавать чуть ли не в колыбели, что такой штуки, как справедливость, просто нет.

И, словно подтверждая этот тезис, мистер Маршалл сказал, что она может идти, как будто в этом разговоре с детективами не играла никакой роли. Она была всего лишь орудием, таким же, как печатная машинка или телефон. Передавала информацию, но не могла рассказать, как она это делает. Мэдди разрезала конверты с письмами, негодуя. Сколько серьезных преступлений таится в этих мелких жалобах на городские проблемы?

Но через час, когда детективы ушли, ее опять вызвали в кабинет мистера Маршалла и попросили принести все материалы, которые, по ее мнению, могут относиться к делу.

Кабинет главного редактора был великолепен, чего она, будучи слишком ошалелой, не заметила, когда приходила в первый раз. Огромный письменный стол, кажется, из красного дерева, кожаное кресло, лампа с зеленым абажуром. Гости сидели в мягких креслах с подголовниками. Обстановка резко контрастировала с обшарпанностью и беспорядком, царящими в редакции.

– Я хочу прояснить некоторые моменты, – сказал мистер Маршалл, сцепив руки и подавшись вперед. – Мы законопослушные граждане. Сотрудничаем с полицией, насколько необходимо. Но мы хотим знать, что именно у нас есть, прежде чем делиться этим с представителями закона. После того как полиция просмотрела бы ваши материалы, мы, возможно, никогда бы их больше не увидели. Их могли изъять как вещественные доказательства.

– По-моему, здесь мало что есть, – сказала она, протянув ему папку из плотной темно-желтой бумаги с письмами, содержащими проблемы, которые она решила сама, невидимая миру миссис «Служба помощи». Или же она снова стала «мисс»? Ее не устраивали ни «миссис», ни «мисс». «Миссис» – это миссис Милтон Шварц, которая с такой легкостью вела хозяйство в своем доме. А «мисс» – девчонка семнадцати лет.

– Почему бы вам не достать это письмо и не прочесть его нам? – предложил он. – Ведь на нем все равно уже имеются отпечатки ваших пальцев. Мы не можем совсем не дотрагиваться до улик, но можем постараться слишком уж не нарушать их сохранность.

Она отыскала письмо без проблем, конверт был прикреплен металлической скобкой, но определить по нему можно было только одно – судя по марке, письмо было отправлено из Балтимора на прошлой неделе. Содержание его было ясным и простым, а имя отправителя, Боб Джонс, показалось Мэдди еще более откровенной липой.

– Мы не проверяем личности людей, чьи письма не используются в колонке, – объяснила она. Она отметила про себя, что мистера Хита на встречу не пригласили, и ощутила гордость, хотя она не смогла бы сказать почему.

– Негусто, – сказал мистер Маршалл. – Должен признаться, я надеялся, что это письмо даст нам какую-то зацепку, которая поможет разобраться, что к чему.

– Мертвая негритянка в фонтане, – заметил Харпер, заведующий отделом городских новостей. – Я бы не дал это у себя. По словам Диллера, это, вероятно, та женщина, которая пропала в начале этого года, официантка из «Фламинго», заведения Шелла Гордона. Об этом писали в «Афро-американ», но, по-моему, тема не представляет интереса.

Юрист газеты пристально смотрел на Мэдди.

– Вы та женщина, что обхитрила Стивена Корвина.

Она залилась краской.

– Я бы не сказала, что я его обхитрила. Просто попросила его ответить на мое письмо.

Мистер Маршалл подхватил:

– А теперь вы просто звоните в городской департамент, и в результате обнаруживается труп.

У нее возникло такое чувство, будто они ее в чем-то обвиняют. В том, что она лезет не в свои дела? В том, что она проныра? И то, и другое было не так уж далеко от истины, но разве не следовало бы им похвалить ее за инициативу, хватку и чутье, отметить ее перспективность? Но она решила промолчать. Ей казалось, что сейчас ее наградят или еще как-нибудь отметят. Или хотя бы скажут мистеру Хиту, что она не его личный секретарь.

Однако вместо этого уже во второй раз за сегодняшний день дали понять, что она может идти.

– Спасибо за помощь, Мэдлин.

Не успела она отойти от кабинета главного редактора на десять футов, как оттуда донесся громкий смех. Вряд ли смеялись над ней, но настроение испортилось еще больше, когда она подумала о том, как быстро они после разговора с ней перешли к какой-то шутке, понятной только им двоим. Чувствуя себя несчастной, Мэдди пошла в туалет, чтобы умыться холодной водой, надеясь, что это сотрет предательский румянец.

Женский туалет был одним из тех немногих мест на этаже, где было тихо и относительно чисто. Здесь имелся даже диванчик, обитый искусственной кожей, хотя единственной женщиной, которая подолгу сидела на нем, была Эдна Сперри, репортер, пишущий о трудовых отношениях. Она усаживалась со своим материалом, кофе и сигаретами и выходила, чтобы сдать работу только в самый последний момент, заранее ругая редакторскую правку.

– Миссис Сперри… – начала Мэдди, умывшись.

– Да?

– Я Мэдлин Шварц, я работаю в «Службе помощи». Но хочу стать журналисткой. Знаю, что начинаю поздно – мне уже чуть больше тридцати пяти. Ведь тридцать семь – это только на два года больше, чем тридцать пять, меж тем «почти сорок» звучит как смертный приговор. Могу ли я спросить вас…

Женщина смерила Мэдди взглядом, стряхнула пепел в переполненную пепельницу и издала звук, похожий на смех.

Но Мэдди решила, что не даст себя запугать.

– Могу ли я спросить вас, как вы стали журналисткой?

Теперь Эдна уже точно рассмеялась.

– Что тут смешного?

– Говоря «Могу ли я спросить», вы в ту же минуту теряете всякое преимущество, – сказала она.

– Не знала, что мне нужно иметь какое-то преимущество. – Эдна ничем не отличалась от матерей-командирш, которых ей приходилось очаровывать в синагоге и «Хадассе» в те времена, когда она была молодой женой, только-только начинающей работать в различных комитетах.

– Вам нужно быть уверенной в себе. Знаете, как я начала заниматься этим делом? – Мэдди, сочтя, что это риторический вопрос, не ответила. – Да, такое надо знать. Если хотите пойти по этой стезе, прежде всего нужно готовиться к каждой беседе, к каждому интервью и начинать только тогда, когда выясните об объекте все, что только возможно.

Мэдди была сбита с толку, но не хотела этого показывать.

– Я не рассматривала вас как объект. Скорее как коллегу.

– Это и стало вашей первой ошибкой, – ответила Эдна.

Один из тех моментов, когда от умения правильно среагировать зависит будущее. Мэдди уже доводилось переживать такие. Например, когда ей было семнадцать лет и она стояла на подъездной дороге в северо-западном Балтиморе и безо всякого выражения на лице смотрела, как рабочие выносят из дома мебель и как вместе с диваном, обитым зеленым шелком, увозят и ее мечты. Или когда месяц спустя познакомилась на танцах с Милтоном и поняла, что он человек одновременно и искушенный, и наивный, такой, которого она сможет обвести вокруг пальца.

– Спасибо, что уделили время, – любезно сказала она, думая: Нет, моей первой ошибкой стала попытка добиться помощи от женщины. У меня лучше получается с мужчинами. Всегда лучше получается с мужчинами.

* * *

Вечером этого дня над ней посмеялся и Ферди.

– Это потому, что она негритянка, Мэдди. Вот и не было шумихи, когда она пропала.

– Понимаю, – ответила она. – Я не наивна.

Но она была задета. Думала, что, выказывая возмущение черствостью редакторов в «Стар», отдает любовнику дань уважения. Что с того, что они не могут появляться вместе на людях? И не потому, что он негр. Скорее это связано с тем, что у нее все еще имеется муж. А у него, возможно, жена, хотя по-прежнему непонятно, женат он или нет.

– Было время, когда о гибели негритянки вообще не написали бы в местных газетах, – сказал Ферди. – Я не виню ваших боссов в том, что им было плевать на Клео Шервуд, пока не был обнаружен ее труп. Девушка вроде нее – она ходила по рукам. «Афро-американ» поднял шум потому, что это очень расстроило ее мать – а также потому, что Клео работала в заведении Шелла Гордона. А он много в чем замешан.

– Ты ее знал?

Опять этот смех.

– Не все из наших знакомы между собой. Все-таки Балтимор большой город.

Она уже засыпала, когда до нее вдруг дошло, что он не ответил на ее вопрос. Но к тому времени ей уже казалось, что, продолжив расспросы, она в своем поведении стала бы слишком похожа… на жену. Какое ей дело до того, кого Ферди знал, а кого не знал?

Однако она не могла оставить эту тему. Столь многое в обнаружении тела Клео Шервуд напоминало ей гибель Тэсси Файн, только в этом случае все было наоборот. Никаких поисковых партий, никакого внимания. Нет причины смерти – пока нет. Как нет и быстрого ареста, и всеобщего возмущения.

Общее между этими двумя смертями только одно – Мэдди.

Совпадение, но, когда совпадение – ты сама, трудно не счесть это знаменательным фактом. В случае Тэсси правосудие свершится, даже если Корвин так и не скажет, кем был его сообщник. А в случае Клео? Как она попала туда? Была жива, когда оказалась у фонтана?

– Что ты там сказал? Где работала Клео Шервуд? – Это был законный вопрос, естественный.

– В клубе «Фламинго», – ответил Ферди. – Мэдди, не надо.

– О чем ты?

– Не вмешивайся в это дело.

– Да каким же образом я могла бы в него вмешаться? – Даже ей самой показалось, что эти слова прозвучали фальшиво.

– Как Мэдлин Шварц может вмешаться в дело об убийстве? Она могла бы присоединиться к группе волонтеров, ищущих труп. Могла бы дать интервью кому-то из газетчиков…

– Я не давала интервью.

– Она могла бы написать письмо какому-нибудь извращенцу, которому светит смертная казнь, а затем не мытьем, так катаньем добиться, чтобы ей дали написать об этом в газете. По-моему, эта газета и ты – как пламя и мотылек.

– Теперь я там работаю. И пытаюсь добиться успеха. Чем мои устремления отличаются от твоих?

Какое-то время Ферди не отвечал, и из-за его молчания вопрос Мэдди приобрел большее значение, чем то, что она придавала ему сама. Они лежали в постели. Они всегда лежали в постели. Иногда вставали, пили пиво, ели, но при этом никогда не одевались до конца. Раз или два попробовали смотреть телевизор, сидя на диване, но им показалось, что в том, что они сидят бок о бок, одетые, есть что-то неестественное. Ферди перетащил телевизор в спальню, поставил на комод с зеркалом, и иногда они смотрели старые фильмы.

– Думаю, ты… – начал было Ферди и замолчал. Мэдди была заинтригована и испугана. Мало что может вызвать такой интерес, как мнение твоего любовника о том, что ты собой представляешь.

– Продолжай.

– Я не могу подобрать точных слов, но думаю, что ты чувствовала себя… не знаю, как сказать… в общем, отгороженной от мира. Или оказавшейся меж двух миров. Ты больше не миссис Шварц. Но ты и не не-она. Тебе понравилось, когда твое имя было напечатано в газете. И ты хочешь, чтобы оно оказалось там опять. Не в тексте, а перед.

– Не просто перед, а чтоб указали автором. – Когда она передала Бобу Бауэру то, что удалось узнать про Корвина, отдала собственный материал, газета напечатала ее имя курсивом перед статьей.

Основано на переписке с Мэдлин Шварц, участницей поискового отряда, обнаружившей тело Тэсси Файн. Теперь она знала, что это не то же самое, что указание авторства. В каком-то смысле это даже не ее фамилия. Если уж на то пошло, у какой женщины есть собственная фамилия? Девичья фамилия Мэдди – та, которую ее мать получила, когда вышла замуж за отца.

Может, она выбрала Ферди как раз потому, что по закону штата Мэриленд брак между ними запрещен? Может ли она вообще сказать, что выбрала его? Они прятались в ее квартире – от чего? Этого она не смогла бы сказать. Милтона она не боялась. Собственно говоря, ей нравилось фантазировать о том, как Милтон узнает, что у нее есть любовник, особенно вот такой. Ферди нет нужды бегать за теннисными мячами, поданными Уолли Вайсом, чтобы его тело оставалось упругим.

Но Сет не должен этого узнать. Мальчик-подросток не смог бы смириться с тем, что у его матери есть любовная связь. Что же произойдет, когда она наконец будет разведена, когда снова окажется в реальном мире, каким бы он сейчас ни был? Выйдет ли замуж еще раз? Хочется ли ей? Может быть. Скорее всего. Но сейчас ей хочется только этого, чем бы оно ни было. Этого и работы в газете. Там есть и другие женщины, женщины, которые пишут о городе, о мире, о Вашингтоне.

Эдна. Щеки вспыхнули, когда она подумала о том, с каким пренебрежением эта женщина отнеслась к ней, с какой легкостью отделалась от нее.

Лежа в кровати с Ферди, она ничего ему об этом не сказала. Ни о своем разговоре с Эдной, который она считала безобразным. Ни о том, что для осуществления своих амбиций она будет обхаживать мужчин, хотя это вызвало бы его ревность, что польстило бы ей. Если Ферди и есть ее заключительный аккорд, она была бы рада его ревности и даже требовала бы ее. Как и в случае с Милтоном.

Вот только Ферди не может быть ее заключительным аккордом. Даже если бы это было разрешено законом – но это не разрешено, только не в Мэриленде. Это не ее вина, и она не может этого изменить, даже если бы и хотела.

Они опять занялись любовью. Около трех ночи она почувствовала, что он собирается уходить. Погладил ее по голове и поцеловал еще раз.

Она подумала: Может быть, мне стоило бы вернуться к моей прежней прическе. Более короткой и более пышной. Как у Эдны. Да и у большинства женщин в газете.

Нет, напомнила себе Мэдди. Надо обхаживать мужчин.

Бой-баба

Тушу сигарету в стоячей металлической пепельнице в женском туалете. Большинство окурков в ней мои. Остальные женщины в «Стар» давно смирились с тем, что этот женский туалет, один из всего лишь двух на нашем этаже, – мои частные владения. Он мелок, непригляден и утилитарен. Как и я сама, сказал бы кое-кто. Но только не мне в лицо.

Я иду к моему столу и начинаю звонить: для материала, который я планирую сдать вечером. Начальству не нравится мой график, но я слишком хорошо делаю свою работу, чтобы они решили заставить меня изменить его. Но жалуются. Эдна, газета выходит во второй половине дня. А если что-то важное произойдет ночью или утром? Если нам придется выяснять дополнительные детали какой-нибудь сенсационной новости, которую напечатают утренние газеты? Как будто кому-то в городе случалось обставить меня, увести сенсацию из-под носа. Я прихожу на работу когда хочу, делаю заметки по поводу того, как позорно испоганили материал для сегодняшнего номера, затем приступаю к работе над тем, что выйдет завтра. Сдаю материалы около восьми или девяти, так что Кэлу приходится ускориться. Мне нравится работать с Кэлом. Он немного побаивается меня, и это правильно. Но все равно вносит свою дурацкую правку.

Сегодня он со своей правкой допрыгается до того, что в итоге в разделе исправлений напечатанного появится «Вследствие редакторской ошибки…»; этого страшно не любят, но я заставляю. Я поговорю об этом с Кэлом позже и наведу на него такого страху, что он на несколько месяцев заречется заниматься такой вот ерундой. Он как пес, тупой пес, которого нужно учить опять и опять, поскольку иначе не обучишь. Положа руку на сердце, им следовало бы дать мне разрешение лупить его свернутой газетой, когда он плохо себя ведет. Газет вокруг более чем достаточно, и, думаю, тогда он бы лучше усваивал мои уроки.

Мой стол похож на крепость, построенную ребенком из кубиков, только место кубиков в ней занимают картонные коробки, где я храню досье. Нет, я не пыталась отгородиться от остальных в редакции, во всяком случае, поначалу. Просто хотела, чтобы досье находились рядом со мной, а место в ящиках стола закончилось. Я знаю, где что лежит, и могу отыскать все что нужно менее чем за десять минут, куда быстрее, чем это сделали бы в библиотеке, разбираясь с вырезками. Но никто кроме меня не смог бы найти в моем лабиринте нужную бумагу. Думаю, таков и был мой замысел.

Жанр, в котором я пишу в «Стар», можно сказать, изобретен мною самой. Меня называют корреспондентом по «трудовым отношениям»; иными словами, я отслеживаю деятельность профсоюзов. И нередко оказываюсь не первой в освещении важных новостей, касающихся дел в порту или на сталелитейном заводе, – это неизбежно при таком количестве «трудовых отношений». Профсоюзы имеются и у копов, и пожарных, и у учителей. Профсоюзное движение имеет отношение ко всему, что происходит в Балтиморе. Единственный профсоюз, о котором я никогда не писала – Новостная гильдия, и до конца года она, возможно, объявит забастовку. Если это случится, я не присоединюсь к коллегам, которые выйдут на пикет. Заявлю, что это помешает мне выглядеть непредвзятой. Я не выскажусь против пикета – это безрассудство, поскольку в таком случае после разрешения конфликта (а они всегда разрешаются) коллеги затаят на меня обиду. Но и активно участвовать в таком деле я не стану.

По правде говоря, я ненавижу профсоюзы и, поступая на работу в «Стар», оговорила, что останусь вне гильдии и не буду платить членские взносы. Демонстрации – для детей, а забастовки – игрища, цель которых состоит в том, чтобы мешать работникам понять, что никто не защищает их права. Ни администрация предприятий, ни даже руководство профсоюзов.

Некоторые из коллег пытались убедить меня: если я не состою в профсоюзе, это свидетельствует о моей предвзятости; но, по-моему, подобное, напротив, делает меня более объективной. Мои статьи и отношения с руководителями балтиморских профсоюзов говорят сами за себя. На самом деле профсоюзные боссы предпочитают разговаривать именно со мной как раз потому, что я никогда не делаю им поблажек. Мои вопросы – прямые, полные скепсиса и даже враждебные – нередко помогают им увидеть изъяны в их стратегии и тактике.

Я работаю репортером по трудовым отношениям одиннадцать лет, вообще в «Стар» я уже девятнадцать, а всего мой газетный стаж составляет двадцать четыре года; двадцать восемь, если считать годы в студенческой газете Северо-Западного университета, а я их считаю. Добавьте к этому два года репортерства в газете старшей школы в родном Аспене, Колорадо, и набирается три десятка лет. Нет, я не первая женщина, работающая в газете, но в начале моей карьеры нас было немного, а таких, кто хотел работать в тяжелых сферах, где доминируют мужчины, насчитывалось еще меньше.

Мне, разумеется, помогало то, что я дурнушка. Да, знаю, некоторые скажут, что я несправедлива к себе, но в юности я была мелкой и палкообразной, и это тогда, когда все балдели от женщин с фигурами типа песочных часов. К тому же мой нос, хотя сам по себе он и неплох, слишком уж велик для лица. Другие женщины, имея такие карты, могли бы пойти по пути Дианы Вриленд[71] или взять пример с Марты Грэм[72], но я не стала себя утруждать. На первых моих местах, в Лексингтоне, Кентукки, и затем в Атланте, Джорджия, я вообще не обращала внимания на мужчин, поскольку была уверена, что очень скоро найду себе работу получше. Какой смысл заводить романтические отношения в тех местах, задерживаться в которых ниже моего достоинства?

Но, что бы там ни говорили за моей спиной некоторые, я женщина с женскими потребностями и, оказавшись в Балтиморе, начала присматриваться к мужчинам, встречаемым по работе. Моим коллегам-журналистам, копам, помощникам окружных прокуроров. Ни один из них мне не нравился. И я познакомилась с вежливым молодым человеком, учителем английского и литературы в старшей школе, который пил кофе в закусочной «У Пита», и поставила на него. Стеснительный и неопытный, он был так признателен мне за романтический интерес, что ему даже не пришло в голову, что он вовсе не обязан делать мне предложение. Теперь у нас двое детей-подростков, и если первые годы их жизни были для меня адом – ей-богу, – то плюс заключается в том, что я уже точно не помню, как мы это пережили. Нам удалось, и только это имеет значение.

И тут ко мне подкатывается домохозяйка, которая решила, что может вот так просто стать журналисткой. Разумеется, многие сотрудники «Стар» проделали такой же путь, начав с конторской работы и даже с работы на коммутаторе, но все они начинали, будучи молодыми и скромными. А эта дамочка – уверена, у нее нет стремления учиться. Ей нужны атрибуты жизни журналистки – возможность увидеть свое имя в подзаголовке статьи в качестве ее автора, возможность посидеть на столе журналиста-мужчины и поболтать своими красивыми ногами, стреляя сигарету. Одна из причин, почему я редко курю за своим столом, – опасность возникновения пожара. Но есть и другая – я выделяю себе сигареты в качестве награды за сданные материалы и сделанные телефонные звонки, чтобы работать более эффективно. Сначала я сдаю материал, а затем балую себя кофе и сигаретой. Свою работу я вычитываю в женском туалете, и большинство сотрудников-женщин уже усвоили, что меня лучше не беспокоить.

Все знают, что эта красотка получила работу помощницы Хита только благодаря своему смазливому лицу. Но это тупик. Ей следовало бы попытаться получить местечко в команде, которая делает воскресные выпуски «Стар», у нее бы хорошо получалось описывать помолвки и невест. Правда, в нашей газете редко пишут о еврейских свадьбах.

Меня часто принимают за еврейку, но на самом деле я из семьи шотландцев, крепких и надежных, как мрамор, который они добывали. Опять же, некоторые считают, что раз так, я должна сочувствовать профсоюзам, но еще одно «на самом деле»: все обстоит как раз наоборот. Профсоюзы существуют для середнячков, а для неумех они вообще дар небес. А если ты ас в своем деле, профсоюз только мешает тебе.

Интересно, что бы подумали коллеги, узнай они, что ко мне обратился Агню, который в этом году баллотируется в губернаторы, хотя для республиканца это нелегкая задача. Предложил мне стать его пресс-секретарем и сказал, что со временем я, возможно, могла бы рассчитывать на какое-нибудь место в администрации. Я ответила, что хочу войти в состав его кабинета, лучше всего в качестве главы Департамента промышленности и торговли. Затем я связалась с конгрессменом Сиклзом, имеющим наилучшие шансы стать кандидатом в губернаторы от демократов, и сообщила, что меня хочет нанять Агню. Так что в ноябре в любом случае буду в выигрыше. Наличие соглашений с обоими лагерями доказывает мою непредвзятость, разве не так?

Жизнь газетчицы мне надоела, хватит. В редакции развелось слишком много смазливых девиц на высоких каблуках, считающих, что тут медом намазано. Им даже хочется встречаться с газетчиками. В свое время я совершила немало ошибок, но этой среди них не бывало никогда.

Июнь 1966 года

После злополучного разговора с Эдной – а Мэдди понимала, что запорола его, – она критически оценила то, что у нее уже есть, то, чего она хочет, и то, что ей нужно. Внесла некоторые изменения во внешний вид, сделав чересчур модную одежду менее броской и собрав выпрямленные волосы в узел на затылке. (Она не могла перестать их распрямлять, поскольку это расстроило бы Ферди.) Подвела итог тому, что считала своими «успехами» – обнаружила в парке тело Тэсси, подкинула мистеру Бауэру информацию, отвлекшую его внимание от нее самой, и позвонила в департамент насчет фонтана. Да, все это стечение обстоятельств, но что между ними общего? Она сама.

Она решила не подчеркивать роль везения, когда попросила мистера Бауэра пообедать вместе с ней и проконсультировать насчет карьеры.

Он недоуменно прищурился.

– Где?

– Здесь, в этой газете.

– Нет, я не об этом. Где хотите пообедать?

– В закусочной «Новый Орлеан».

Заведение находилось в нескольких кварталах от здания газеты, и там перекусывали клерки и секретарши, хотя Мэдди почти всегда приносила обед из дома, чтобы сэкономить деньги. Некоторые журналисты тоже столовались здесь, но таких было немного. Газетчики предпочитали ресторан с блюдами из морепродуктов, находящийся на расположенной неподалеку дамбе, а те из них, кто занимал высокое положение, растягивали обед на два часа в полумраке тихих дорогих ресторанов и выпивали за едой по три мартини, – но делали это уже после сдачи номера в печать. В редакцию возвращались пошатываясь, но это не имело значения, поскольку крайний срок сдачи уже был позади, так что в их распоряжении была вся вторая половина дня и вечер, чтобы дождаться прилива новых сил. Мэдди с удовольствием пообедала бы в таком месте, но, если она предложит отправиться туда, мистер Бауэр может подумать, что у нее на уме что-то другое.

К тому же она собиралась сама оплатить счет.

За обедом – она заказала салат с тунцом и диетическую колу, а он сэндвич с острой ветчиной и кофе – Мэдди сказала:

– Я знаю, что не журналистка, но думаю, из меня получился бы хороший журналист, если бы мне позволили писать. И я говорю не о той чепухе, которую мне пытается впаривать Кэл.

– Позволили писать, – повторил мистер Бауэр. – Никто вам ничего не позволит. Вы должны действовать сами.

– А что, если я найду сюжет для статьи, по-настоящему интересный, и напишу материал в свое свободное время?

– Тогда вы, скорее всего, вторгнетесь на чужую территорию и умыкнете сюжет у другого, а так дела не делаются.

– Если на этот сюжет никто не обращает внимания, то нельзя будет сказать, что я его умыкнула.

– Вы как ребенок, которого застукали, когда он засунул руку в банку с печеньем, и который пытается отвертеться. – Но она видела, что ее упорство забавляет его. Мистер Бауэр был ею немного увлечен. Что ж, это хорошо. Мэдди привыкла к таким вещам. Мужчины увлекались ею всегда. Надо только не давать этому перерасти в нечто серьезное, такое, что привело бы к уязвленной гордости, задетым чувствам.

– Значит, вы считаете, что существует какой-то сюжет, который проглядят, если им не займетесь вы?

– Да, речь идет о той девушке – той женщине – в озере.

Он покачал головой.

– В этом нет ничего интересного.

– Почему?

– Ей было двадцать с чем-то, она не заботилась о своих детях и искала развлечений. И даже не была замужем за отцами детей. Двинула на свидание с каким-то незнакомцем, что-то пошло не так, и он ее убил. И что?

– Знаете, если бы завтра меня нашли мертвой в моей квартире, кто-то мог бы сказать примерно то же самое и обо мне. – На самом деле Мэдди так не считала, но, по ее мнению, это был хороший аргумент. – Я женщина, которая оставила своего мужа, и сын не желает жить со мной. Поэтому-то я и не захотела говорить с вами в тот день. Ведь тогда вам пришлось бы написать и об этом, и это поставило бы Сета, моего сына, в неловкое положение.

Боб Бауэр опрокинул бутылку с кетчупом. Мэдди хотела взять бутылку у него, но ее опередила официантка. Похоже, она хорошо знала газетчика и даже отпустила шутку по поводу его заказа.

– Почему вы так стараетесь стать журналисткой, Мэдди? Большинство женщин в нашей профессии начинают карьеру, когда они молоды или же выходят замуж за журналистов. И, на мой взгляд, большая их часть – это бой-бабы.

– Мир меняется, – ответила она.

– И? Боюсь, не в лучшую сторону.

– А как насчет Маргарет Берк-Уайт? – Даже сама Мэдди понимала, что она хватается за соломинку. Зачем она упомянула женщину-фотографа? Каких вообще можно было бы назвать известных журналисток?

– Это исключение, подтверждающее правило. Исключения будут всегда. Вы считаете себя исключительной?

Она положила в рот немного салата с тунцом и прожевала его более тщательно, чем было необходимо.

– Вообще-то да. И на самом деле я хотела сказать – как насчет Марты Геллхорн?[73]

– Тогда вы, возможно, и впрямь сможете что-то выжать из этой темы. Знаете что, завтра в обеденный перерыв я представлю вас Джону Диллеру, и он объяснит вам кое-какие азы. Например, как получить полицейский отчет.

– Я немного пообщалась с ним на днях в управлении, но, по-моему, в редакции не видела его ни разу.

– И, скорее всего, никогда не увидите. Свою информацию он сообщает по телефону, чтобы ее обработали и привели в удобоваримый вид. Он не смог бы написать даже записку своей матери или список покупок без литературного обработчика на другом конце телефонной линии. За глаза другие журналисты называют его Легавый Диллер и говорят, что он больше коп, чем репортер. Скажем ему, что это что-то вроде… тренировочного полета. Тогда он не станет нервничать, что какая-то женщина, о которой он ничего не слышал, звонит полицейским, которых он считает исключительно своей епархией. Как я уже говорил, Диллер больше коп, чем репортер. Ему известно все, что происходит в Полицейском департаменте.

Нет, не все, подумала Мэдди и покраснела.

Официантка

Они разговаривают о Клео. Мистер Би и женщина, которая обедает с ним. Я едва не наклонилась и не сказала «Я ее знала», но такие вещи нервируют клиентов, поскольку напоминают им, что официантка, которая их обслуживает, не глухонемая. И тогда плакали чаевые.

Я удивляюсь, когда женщина, пришедшая с мистером Би, оплачивает счет, и еще больше, когда оставляет хорошие чаевые. Нет, не хочу сказать, что все женщины скупятся, но эта выглядит так, будто ей никогда не приходилось много работать, а именно от этого и зависит размер чаевых. Хуже всего в этом плане адвокаты, они страсть какие сквалыги. Впрочем, домохозяйки, которые вообще никогда не работали, тоже бывают скупердяйками.

Может быть, она хочет произвести впечатление на мистера Би? Тот обедает у меня уже более десяти лет. Помню его более молодым и стройным. Он говорит, что пытается похудеть, а потом берет и заказывает ветчину со специями. Я знаю его достаточно хорошо, чтобы игриво хлопнуть по руке, когда он тянется к чьей-то картошке фри.

Но эта женщина, конечно же, не заказывает картошку фри.

С какой стати женщине оплачивать счет мистера Би? Он как-то сказал мне, что должен всегда платить за себя сам. Что, если я когда-нибудь увижу его с кем-то, кого не знаю, счет надо отдать ему. Но этой женщине он не мешает платить за их обед. Как странно. Она явно не его пассия, потому что тогда он наверняка заплатил бы сам. К тому же он женат. Говорит, что счастливо, но я совсем не уверена, что слово счастливо может быть употреблено по отношению к какой-либо из частей жизни мистера Би, кроме разве что работы в газете. Ему нравится работа, и он не хочет возвращаться домой. Знаю это, потому что иногда он приходит перед самым закрытием и очень медленно выпивает чашку кофе, покуда я подсчитываю чаевые, болтает со мной о том городе, где он вырос, здорово похожем на мой родной город в Западной Виргинии.

Но это не мое дело. Мое дело – подавать еду, и делать это быстро, пока она не остыла.

Я работаю официанткой с тринадцати; правда, ноги у меня длинные, и я тогда могла сойти за шестнадцатилетнюю. Родители переехали в Балтимор во время войны, чтобы устроиться на авиационный завод, где платили хорошие деньги. Но из этого ничего не вышло, у них вообще все шло наперекосяк. Они пили, развелись, а потом сошлись снова, что было даже хуже, чем их пьянство и развод. Мне надо было куда-нибудь податься из дома, хотя мне было всего тринадцать, и я устроилась в заведение под названием «У Стейси». Потом перешла в местечко, которое называлось «У Вернера», а теперь работаю в «Новом Орлеане». Тут длинный зал, приходится долго топать, неся еду, так что официантки у нас не задерживаются. Я перевидала много молодых девчонок, которые увольнялись, потому что не могли справиться. Потому что все на рысях, плавно двигаться не умели. Но я знаю, как покрывать максимальные расстояния, делая минимальное количество шагов.

Правда, в юности мне тоже не хватало ума. Оказалось, что иметь на руках наличные в конце дня – это не так уж хорошо, когда ты девчонка-подросток и за тобой некому присмотреть. У меня была пара плохих лет, когда я чуть не пошла по стопам мамаши. Собственно, в общем и целом, так со всеми женщинами. Ты либо становишься такой же, как твоя мать, либо нет. Конечно, любая скажет, что не хочет становиться такой, как мать, но это глупо. Для многих женщин становиться такими же значит просто-напросто брать на себя ответственность и вести себя, как полагается взрослым людям. Я слышу, как молодые девушки болтают за кофе и жалуются на матерей, на их мнения, на устанавливаемые ими порядки. Но я на стороне матерей. Особенно в наши дни, когда молодые начинают вести себя так странно, одеваться так странно и слушать все более и более сумасшедшую музыку.

Правда, я могу посочувствовать и этим девушкам. Помню, как чувствовала себя, когда была молодой, как любила Элвиса. Жаль, что рядом была не мать, которая поругивала бы меня, а привидение в банном халате с бутылкой джина, пробиравшееся в мою комнату, когда меня не было дома, и воровавшее деньги, остававшиеся от чаевых.

В общем, в один прекрасный день оказалось, что я беременна, вот и весь сказ. Тот парень женился на мне, но это оказался единственный его правильный поступок, и очень скоро он бросил меня с младенцем на руках. Мне было девятнадцать.

Теперь моему Сэмми четырнадцать, и он учится на «отлично». Я не пью, и наш дом блестит чистотой. Это съемная квартира, но она блестит чистотой, что бы это ни значило. Как что-то чистое может блестеть? Вот засаленное – может. Придя домой, я каждый день лежу по часу, приподняв ноги и поставив рядом стакан с пепси. Благодаря этому мои ноги еще чего-то стоят, никаких вам варикозных вен. Надо не рысью бегать, а передвигаться плавно и после работы отдыхать, закинув ноги повыше. Вот секреты, которыми я поделилась бы с молодыми девушками, если бы они спросили меня. Но они никогда не спрашивают. Воображают, будто уже знают все ответы; это относится даже к тем из них, которым удается удержаться в «Новом Орлеане».

Кстати, из-за этого названия происходит много путаницы. Некоторые думают, что тут подают блюда новоорлеанской кухни, но на самом деле раньше закусочная располагалась на Орлеан-стрит, а затем переехала на Ломбард-стрит, и хозяин решил проявить скудное чувство юмора и назвать ее «Новый Орлеан-стрит», чтобы сохранить клиентуру, но что-то не срослось, типография потеряла «стрит», и на меню осталось только «Новый Орлеан». Хозяин же слишком прижимист, чтобы заказывать новые меню. Он грек, хорошо соображает в денежных делах и в стряпне, но во всем остальном дурак дураком.

Женщина, обедающая с мистером Би, задает ему кучу вопросов. Но не таких, какие задают на свиданиях, чтобы получше узнать друг друга. Мне даже нет нужды слышать все, чтобы это сообразить. Женщина похожа на собаку, которая хочет поймать белку, ее тело напряжено. Когда я вижу такую собаку, мне хочется сказать: На что тебе белка? Тебя же и так хорошо кормят, к тому же вкус тебе вряд ли понравится. Чего бы эта женщина ни хотела от мистера Би, наверняка оно не так важно, как ей кажется. Я хорошо усвоила этот урок, поскольку убеждалась в этом снова и снова. Ничто из желаемого не бывает таким важным, как тебе кажется.

Я наливаю мистеру Би то ли третью, то ли четвертую чашку кофе, когда слышу имя – Клео Шервуд. Она работала на кухне в заведении «У Вернера», но не очень долго. Хотела быть официанткой, но начальство сказало «нет». Чтобы обслуживать столики, нужно быть белой, заявили они, этого хотят посетители. А Клео считала себя слишком хорошенькой, чтобы скрываться на кухне. И была права. А теперь она мертва – на днях я прочитала об этом в «Стар». Она стала первой из моих знакомых, кто умер, если не считать тех, кому положено умирать – бабушек, дедушек и все такое прочее. Было дико прочесть, что Клео умерла. Да еще оказалась в озере. Как девушка может оказаться в фонтане? Наверняка в этом виноват мужчина. Когда женщина умирает такой молодой, в этом всегда виноват мужчина.

Думая о Клео, я особенно ясно осознаю, насколько коротка жизнь, и пока ты жива, надо жить. Когда я подсчитываю в конце дня свои чаевые, оказывается, что сегодня мне удалось заработать куда больше обычного, и я невольно иду не к остановке своего автобуса, а в противоположную сторону, в центр города, где сосредоточены универмаги. «Хатцлерз» не для меня, не могу себе представить, как что-то покупаю там. В нем десять этажей, и разных товаров такая уйма, что пришлось занять еще и соседнее здание. Универмаг «Хохшилд Кон» не нагоняет на меня такой страх. Прохожу через вращающуюся дверь и иду в парфюмерный отдел, поскольку это первое, что попадается мне на глаза.

Мне бесполезно душиться, не в коня корм. От меня всегда пахнет беконом и картошкой фри, как часто я ни мою волосы. Правда, это некому замечать. Когда Сэмми пошел в школу, я решила забыть про мужчин. Когда отправится в университет, мне будет тридцать пять. В таком возрасте еще не поздно немного поразвлечься. Та женщина с мистером Би, от нее здорово пахло. Хотелось бы, чтобы от меня пахло так же.

– Вам что-то показать? – спрашивает продавщица. Симпатичное платье, неплохие волосы, а руки такие холеные, что мои сразу же хочется засунуть в карманы.

Но вместо этого я прошу дать мне попробовать «Джой», поскольку помню рекламу, в которой говорится, что это самые дорогие духи в мире. Продавщица неохотно дает мне полоску надушенной бумаги, ей не хочется даже слегка подушить мое запястье. Я нюхаю бумагу. Нет, женщина, обедавшая с мистером Би, была надушена не этими духами. Действуя наугад, я показываю на флакон, на котором нарисована голубка. «L’Air du Temps». Я не решаюсь произнести это название. Даже если бы я говорила по-французски, из-за моего акцента это прозвучало бы нелепо. Даже не подозревала, что у меня есть акцент, но Сэмми привел к нам в дом одного своего друга, и я слышала, как они разговаривали на кухне.

– Почему твоя мать так говорит?

– Как? – спросил Сэмми, мой дорогой мальчик.

– Как будто она одна из деревенщин в «Беверли-Хиллз»[74].

Это неправда, я говорю совсем не так. Мой тягучий западновиргинский выговор был вытеснен балтиморским, как у всех вокруг. Я говорю с тем же акцентом, что и Сэмми, довольно милым. Людям нравится мой голос. Тем, кто приходит ко мне поесть, нравлюсь я сама, их лица светлеют, когда я подхожу, чтобы принять заказ. Меня любят. И я, конечно же, не стану пытаться произнести «L’Air du Temps» перед какой-то там продавщицей просто затем, чтобы она могла посмеяться надо мной.

– Одеколон дешевле, – говорит она. – Но флакон у него не такой шикарный.

– Я бы не стала покупать духи ради флакона, – заверяю, чтобы она знала – я не деревенщина.

Но цена – это ж надо! Кто станет платить такие деньги, просто чтобы приятно пахнуть? Да с тем же успехом можно намазать за ушами ванильным экстрактом, и дело с концом.

Однако, вдохнув аромат духов, я уверяюсь, что это те самые, которыми пахло от женщины, обедавшей с мистером Би. И понимаю, что никогда не смогу позволить себе их купить, сколько бы миль я ни прошла по «Новому Орлеану», сколько бы новых посетителей ни спросило, глянув в меню: «Что, у вас нет гумбо?»[75] Я не менее красива, чем та женщина, или, во всяком случае, могла бы быть не менее красивой. И я уж точно выгляжу лучше, чем эта девица в парфюмерном отделе с ее острым носом, едва ли не упирающимся в потолок. У меня красивые ноги, хороший цвет лица. У меня прекрасный сын, и у нас все хорошо. Но я никогда не куплю себе флакон духов с изображением голубки на пробке, а у той женщины подобных флаконов, надо думать, много, и они стоят на одном из таких зеркальных подносов, на которых шикарные модницы держат свои духи.

– Боюсь, это не мой стиль, – говорю я. – У них слишком уж… фруктовый аромат.

Она улыбается, как будто ей удалось на чем-то подловить меня.

Я возвращаюсь домой, даю отдых ногам, пью пепси и смотрю по телевизору игровое шоу «Боулинг на доллары». Не знаю почему, но оно всегда поднимает мне настроение. Иногда хожу в гости к моим знакомым дамам, живущим по соседству. Сняв чулки, втираю в кожу ног кокосовое масло. У меня красивые ноги. Не рысью, а плавно. Из меня вышла бы хорошая официантка придорожного ресторана, где посетителей обслуживают прямо в автомобилях. Такие официантки передвигаются на роликовых коньках, но у нас в Мэриленде нет подобных заведений. Кажется, их много в Калифорнии, или где там еще погода чаще бывает хорошей, чем плохой.

В комнату входит Сэмми, ему четырнадцать, и он уже на четыре дюйма выше меня. И целует меня в щеку. На День матери он подарил мне духи с ароматом ландыша, которые купил в сетевой аптеке «Райт эйд», и знаете что? Это лучше, чем «Джой» или какой-нибудь флакон с ангелом на пробке. «L’Air du Temps»[76]. Что это вообще может значить? Надо будет спросить Сэмми. В школе он учится только на «отлично», даже по французскому. Уж кто-кто, а мой мальчик точно достигнет высот. Только он мне и нужен, он самое лучшее из всего, что у меня есть и что я когда-либо буду иметь.

Во время рекламы читаю «Стар». Клео Шервуд – это уже вчерашний день, сегодня о ней не пишут. Она как-то раз сказала мне, что станет знаменитой, и, пожалуй, так оно и есть в каком-то смысле. Она была знаменитой один день.

Мне бы следовало наклониться и сказать той дамочке:

– Я знала ее, знала Клео Шервуд. Задавайте мне ваши вопросы.

Это было бы нечто. Но нельзя показывать посетителям, что ты слышишь, о чем они говорят. Они считают, будто другим невдомек, о чем у них речь. Мне случалось обслуживать тайных любовников, парочки, которые расставались, мужчин, явно занимавшихся чем-то противозаконным. Я приношу еду, флиртую с постоянными клиентами, а относительно всего остального делаю вид, будто глуха и к тому же слепа.

Я движусь по вспученному линолеуму закусочной «Новый Орлеан», словно на коньках, у меня это получается лучше всех – никакой рыси, плавно-плавно.

Июнь 1966 года

Мистер Бауэр подвез Мэдди ко входу в помещение для прессы полицейского управления подобно не слишком заботливому родителю, впервые доставившему ребенка в детский сад. Довез до двери, но дальше предстояло действовать самой.

Даже редакция «Стар» с ее грязью и беспорядком казалась настоящим чертогом по сравнению с убогим, обшарпанным пресс-закутком полицейского управления. Все журналисты тут были мужчинами, хотя, по словам Джона Диллера, среди репортеров криминальной хроники имелась одна женщина, Филлис Баскетт из второй балтиморской вечерней газеты, «Лайт».

– А где она? – с некоторым недоверием спросила Мэдди.

– Наматывает круги по кольцевой, чтобы привести пробег в соответствие со счетом ее служебных расходов.

Мэдди подозревала, что ее разыгрывают, но все равно кивнула. Если эта женщина-репортер существует, понятно, почему она избегает подобной дыры. И это помещение, и вообще все здание были одним из самых мужских мест, в которых Мэдди когда-либо доводилось бывать, и притом не в хорошем смысле этого слова, в отличие от бара в ресторане Хаусснера (каким она его себе представляет, конечно; туда так и не пускают женщин, что странно для популярного ресторана, где даже нельзя заблаговременно заказать столик. Впрочем, очередь желающих всегда на квартал, так что бизнес и без того хлебный). Да, были женщины-полицейские, а еще секретарши и, возможно, эта самая Филлис Баскетт, но тут пахло мужчинами – их потом, табаком, бриолином и лосьоном после бритья. Притом дешевым.

Диллер устроил экскурсию, но вначале показал, как получить полицейский отчет. Она прочла краткое изложение деталей исчезновения Клео Шервуд, на которое много недель никто не обращал внимания. Бармен, Томас Ладлоу, сообщил, что поздно ночью первого января за ней заехал мужчина, высокий, стройный, лет тридцати с чем-то, одетый в водолазку и черную кожаную куртку. Клео не представила его, и бармен никогда его прежде не видел. Сама она была одета в зеленую блузку, леопардовые брючки, красное полупальто и красные кожаные перчатки. Мэдди записала все эти детали в блокнот, просто чтобы чем-то заняться.

– Что такое «женщина-один»? – спросила она Диллера.

– Цветная, – ответил он. – Белые – номер два, цветные – один.

Диллер провел ее по всем отделам, знакомя с сержантами. Когда Мэдди входила, они оживлялись, но как только Диллер говорил, что она его коллега, на лицах отражалось разочарование. Ее всегдашнее умение очаровывать мужчин тут явно не работало. А когда она попыталась расспросить капитана отдела по расследованию убийств о деле Клео Шервуд, он был настолько немногословен, что это граничило с грубостью.

– Официально это еще не считается убийством, – сказал он. – Мы все еще ждем результатов судебно-медицинской экспертизы.

Диллер, невысокий, подтянутый, все это время был непроницаем. Мэдди предположила, что он наслаждается замешательством новенькой и нарочно изводит ее, чтобы она отстала. Но когда они обошли все отделы, именно он предложил:

– Хотите сходить в морг и узнать, есть ли подвижки насчет этой Шервуд?

Она была не уверена, что ей хочется в морг, и именно эта неуверенность подвигла ее сказать «да».

– А что, ее тело все еще там?

– Думаю, его еще не выдали семье. Но даже если и выдали, вы все равно сходите туда не зря. Хотите писать о полицейских расследованиях – надо познакомиться с тамошними парнями.

Ну конечно – парнями. Само собой.

От здания «Стар» до морга было недалеко, но от полицейского управления пришлось шагать чуть дольше. По дороге Диллер говорил об убийце по прозвищу «Крестик-нолик», охотящемся на завсегдатаев прибрежных кабаков, и показал Мэдди переулок, где обнаружили тело одной из его жертв. Он также бодро описал раны, которые маньяк им наносил – из-за них газеты и дали ему прозвище, позволяющее читателям ясно представить, что именно он проделывал с телами.

– При обычных обстоятельствах я бы не стал рассказывать такие вещи даме, но вы же репортер.

Внутренняя Гавань была угрюмым местом. Расположенная на ее западном краю фабрика МакКормика, производящая пряности, наполняла воздух ароматом корицы, что совершенно не вязалось с мрачным пейзажем. Мэдди редко бывала в прибрежной части города, хотя ей доводилось проезжать через этот район, когда Сет был ребенком и ездил на школьные экскурсии в форт МакГенри. Она попыталась представить унылых мужчин не в себе, которых маньяк выманивает из баров и убивает в переулках и на пустырях. Но даже к ним отнеслись с большим уважением, чем к Клео Шервуд. Их убийца назван, персонифицирован, убийства были связаны и отнесены на его счет.

– Разве не очевидно, что смерть Клео Шервуд – убийство? – спросила Мэдди. – Как иначе тело могло попасть в фонтан в январе?

– Хорошие вопросы, – сказал Диллер. Но не попытался ответить на них.

В бюро судебно-медицинской экспертизы было светло и стерильно. Когда Диллер и Мэдди вошли туда, мужчины, сгрудившиеся вокруг каталки, расступились, и Мэдди увидела труп. Крупный мужчина с почти фиолетовой кожей, лежащий таким образом, что она смотрела прямо на его пах.

– Это Марджори Шварц, – сказал Диллер.

– Мэдлин, – поправила его она. Может, протянуть им руку, подумала она, но решила, что рука нестерильна. – Надеялась поговорить с вами о Клео Шервуд.

– Ах да, Леди в озере[77], – отозвался патологоанатом, и Мэдди подумала, что ей нравится это прозвище. Возможно, если использовать его, оно облагородит, очеловечит историю Клео Шервуд, как прозвище «Крестик-нолик» придавало какое-никакое достоинство жертвам этого убийцы.

Патологоанатом подвел ее к холодильным камерам и начал беспорядочно выдвигать их, как будто ему было неизвестно, в какой лежит тело Клео. Мэдди увидела мужчину с колото-резаными ранами, несколько ничем не примечательных тел и наконец то, ради которого пришла. К горлу подкатила тошнота, но она смогла сохранить самообладание.

– Ее… лицо, – проговорила она. Это едва ли можно было назвать лицом, и цвет его не был ни белым, ни коричневым, а серым и пятнистым. – Мать видела ее такой?

– Опознала сестра.

Как, хотела спросить Мэдди. Но вместо этого спросила:

– Что именно с ней произошло?

– Труп пять месяцев пролежал в воде, а это не шутки. Мы смогли установить, что она не утонула и у нее нет костных травм.

– Нет, я о другом. Это же не может быть ничем иным, кроме убийства, не так ли? И как иначе ее тело могло попасть в фонтан?

– Это не наше дело, – ответил патологоанатом. – Мы должны установить причину смерти, но пока не удалось.

– Каковы варианты?

– Гипотермия, переохлаждение. Может, застряла в фонтане – первого января, в тот день, когда ее последний раз видели живой, было тепло.

– Вы думаете, она подплыла к фонтану, будучи полностью одетой – она ведь была полностью одета, не так ли, – и залезла в него?

Он заглянул в свой отчет и прочитал:

– «Покойная была одета в леопардовые брюки, красное шерстяное полупальто и зеленую блузку». – Затем поднял глаза. – Вы бы удивились, узнав, что творят пьяные. Не говоря уже о наркотиках – тут можно ждать всего.

– Вы говорите об ЛСД? – Мэдди читала жуткую статью в «Тайм».

– В Балтиморе? У нее? Нет, тут речь, скорее, о героине.

– Клео Шервуд была наркоманкой, сидевшей на героине?

– Я этого не говорил. Мы не можем знать.

Мужчины смотрели на нее, оценивали, ожидая, что она сорвется. Мэдди повернулась к Диллеру.

– Уже почти полдень. Не хотите пообедать? Умираю с голоду.

Он повел ее в закусочную напротив.

– Когда-то владельцем этого заведения был отец Крошки Рута[78], – сказал он.

Мэдди затошнило при виде блюд в меню – скрэппл[79], мясная башенка, – но она решила, что сегодня будет уплетать за обе щеки или, во всяком случае, сделает вид. Она привыкла притворяться своей в доску, женщиной, которая любит побаловать себя жирной калорийной едой, и заказала сэндвич с мясом, помидорами, салатом и майонезом и картошку фри, зная, что лишь слегка притронется к нему, после чего будет просто возить по тарелке, кроша на мелкие куски. Когда Диллер заказал пиво, она заказала тоже.

Мэдди решила, что он ненаблюдателен, но он заметил, как мало она ест.

– Неважно себя чувствуете?

– Пытаюсь похудеть, – сказала она. – Некоторые женщины едят творог. А я заказываю что хочу, но съедаю всего несколько кусочков.

Они ели – он ел – молча.

– Вы говорили с ее семьей?

Вопрос явно озадачил его.

– С чьей?

– С семьей Клео Шервуд. Леди в озере.

– Зачем?

– А почему нет? Разве не так вы поступаете, когда кто-то умирает?

Он доел бургер и вытер рот салфеткой. Он не мужлан. Манеры его не хуже, чем у Мэдди, а то и лучше. Рубашка белоснежная, чисто выбрит, пиджак из полосатой льняной ткани безупречен.

– Она цветная.

– И что с того?

Похоже, он воспринял этот вопрос всерьез; возможно, потому, что тот был ему непривычен.

– Когда умирают цветные, важными новостями такое не назовешь. Это даже вообще не новости. Собака кусает человека, ну и что? К тому же вы слышали, скорее всего, речь о наркотиках. Обдолбалась и решила, что может поплыть к фонтану.

– Но она умерла, можно сказать, у всех на виду. И при этом загадочной смертью.

– Поэтому-то и обратили внимание, когда ее нашли. Но «Афро-американ» уже испробовал все возможные подходы. Она просто девушка, которая отправилась на свидание с плохим парнем. Из этого ничего не выжмешь. Насколько мне известно, она встречалась со множеством парней.

– Множество – это сколько?

– Не знаю. Я просто… – Он старался выбирать выражения. – Просто повторяю, что слышал. Есть такие женщины, девушки легкого поведения. Так они зарабатывают на оплату жилья. К тому же она работала в этом клубе, «Фламинго». Это что-то вроде суррогата «Плейбой-клуба», для тех, кому настоящий не по карману. Девушки в откровенных нарядах, подающие клиентам разбавленные напитки, второразрядные музыкальные группы. И владелец этого заведения держит проституток, это знают все.

Мэдди подумала о том, что ей пришлось увидеть, о разложившемся теле, которое когда-то было Клео Шервуд. Природа жестока. Когда четыре года назад умерла Мэрилин Монро, люди говорили, что ее сгубило увядание красоты и что она хотела, чтобы после нее осталось красивое тело. Но никому не удается оставить после себя красивое тело. Даже если смерть не сопровождалась травмами, по прошествии нескольких часов только бальзамировщику под силу придать телу презентабельный вид. С каждым днем Мэдди становится чуть менее красивой, чем день назад. Каждую минуту она умирает.

Монро было тридцать шесть, когда она умерла. Мэдди оставалось несколько недель до тридцать седьмого дня рождения, когда она решила жить.

– А если я отправлюсь к ее родителям и поговорю с ними?

Диллер пожал плечами.

– Это было бы как-то нехорошо, особенно если не получится материал, который напечатают, однако, полагаю, вы можете делать что хотите, если босс не против. Но, если ищете материал для очерка, почему бы вам не обратиться к медиуму?

– К кому?

– К медиуму. К ясновидящей, спириту, или как там правильно. Родители Шервуд обращались, чтобы она определила, куда подевалась дочь. Вы могли бы использовать это, чтобы написать очерк. Та заявила, что видит зеленое и желтое, но в фонтане нет ничего желтого, а из зеленого только водоросли, да и тех не было, когда Клео Шервуд пропала. А бармен к тому времени уже сообщил полиции, что она в зеленой блузке, так что это была не новость. Готов поспорить, если вы сегодня попросите медиума объяснить эти ее слова, она заявит, что лицо Шервуд было повернуто к солнцу – неправда – или что на берегу озера росли нарциссы, но их там не было, в январе-то. – Он рассмеялся и так хохотал, что едва мог говорить. – Только не звоните ей перед тем, как прийти, потому что… – он хлопнул себя по колену, – потому что сама она наверняка не сможет увидеть, что вы собираетесь явиться.

Легавый

Я знаю, что за глаза мои коллеги называют меня Легавым и говорят, что я больше коп, чем репортер. Что не умею писать и только поэтому, проработав газетчиком тридцать лет, остаюсь репортером криминальной хроники. Что, если журналист серьезно относится к карьере, он не станет долго писать на полицейские темы. Эта молодая кобылка воображает, будто сможет сделать карьеру, написав о какой-то там мертвой негритянке. Никакого соображения. Даже в «Стар», которая даже не пытается стать такой же расфуфыренной, как «Бикон», имеющая корпункты за границей и содержащая в Вашингтоне штат из восьми человек, криминальная хроника считается промежуточной станцией, где никто особо не задерживается.

Пятидесятидвухлетний репортер криминальной хроники – это феномен. В глаза остальные репортеры криминальной хроники называют меня «патриархом» и делают вид, будто восхищаются. А на самом деле пытаются переманить мои источники, считая, что смогут использовать их лучше. Но эти источники работают со мной именно потому, что я никуда не собираюсь уходить. Молодые ребята в два счета выдали бы кого-нибудь из них. Я неформально общаюсь с полицейскими, хожу на крестины их детей, на барбекю, проводимые Братским орденом полиции, наравне с копами покупаю на всех выпивку в барах, которые они предпочитают.

В полицейском управлении я чувствую себя счастливым. У меня всякий раз обрывается все внутри, когда приходится бывать в редакции, если не считать тех случаев, когда являюсь за зарплатным чеком или получаю деньги в счет служебных расходов. Это единственные основательные причины для моего появления в «Стар».

Мой отец работал в газете в Филадельфии, он был колумнистом, легендой. Джонни Диллер. Он был Джонатан, а я Джон, ошибка в свидетельстве о рождении, так что я не Джонатан-младший и никому не позволяю называть меня Джонни. Мне, само собой, хотелось заниматься тем же, чем занимался мой отец. Казалось, что это круто. Люди вели себя с ним так, будто он особенный, потому что его имя регулярно появлялось на первой полосе. Я попал в «Стар», потому что учился в Университете Джонса Хопкинса и редактировал тамошнюю газету «Бюллетень». Всегда полагал: когда-нибудь вернусь домой, в Филадельфию, как колумнист или там политический обозреватель.

Была только одна проблема – я не умел писать. То есть да, могу складывать предложения в нужном порядке, но утратил дар, который был когда-то. Не знаю, как объяснить. Система в газетах устроена так, что поначалу ты не должен ничего писать. Отправляешься на место преступления, находишь телефон-автомат, звонишь в редакцию и сообщаешь факты литобработчику. В вечерней газете у тебя нет времени вернуться в редакцию и сдать написанный материал. И ты выучиваешь расположение всех городских телефонов-автоматов, поскольку работать приходится из них.

Отправившись на первое убийство – это было на третий день работы, – я с превеликим тщанием написал статью в блокноте, полагая, что продиктую ее и таким образом избавлю обработчика от лишнего труда. Он устроил мне разнос. Я не экономлю его время, а зря растрачиваю его, заявил он, потому что моя писанина никуда не годится.

– Я скажу тебе, какая информация мне нужна и в каком порядке! – рявкнул он. И всякий раз, когда я пытался добавить немного колорита или деталь, которая казалась мне интересной, он говорил:

– Отвечай только на вопросы, которые я задаю, сынок.

Я подумал: покажу им. И начал по вечерам писать роман. Вложил всю душу в историю о парнишке, который рос в Филадельфии, в благополучном районе, но его тянуло в опасные, и там у него был друг. Что-то вроде классического сюжета – один парнишка становится священником, а другой преступником – только у меня один парень стал репортером, а другой копом, и в конце концов их интересы столкнулись. Репортер настаивает на том, чтобы опубликовать материал, обнародование которого пустило бы под откос расследование громкого убийства и дало бы убийце шанс остаться на свободе. А коп делает то, что он, по его мнению, должен сделать, и убивает убийцу, после чего его арестовывают.

Я считал, что крут.

Как-то вечером сидел за пишущей машинкой, читая то, что успел написать. Я выдавал по две страницы в день, и к середине года накопилось триста страниц, почти весь роман. Начал читать написанное, и меня поразили две вещи.

Во-первых, я возненавидел своего репортера. Все мои симпатии оказались на стороне копа, а не автобиографического персонажа.

А во-вторых, оказалось, что я не умею писать. И все тут.

Не поймите меня неправильно – это не было плохо. Просто не было хорошо. Клянусь, когда-то я писал хорошо. Исписывал блокноты стихами и рассказами, побеждал на литературных конкурсах в старшей школе и университете. Но «Стар» и этот литобработчик что-то сломали во мне, и я оказался не в силах все вернуть. Я чувствовал себя как бог языческого пантеона, которого лишили его силы и который в наказание вынужден скитаться по земле как простой смертный. Только в наказание за что? Пока я буду передавать свои материалы по телефону этому обработчику, мое умение писать так будет сходить на нет. Зашоренный взгляд «Стар» на то, какими должны быть материалы, губил мой стиль.

А если меня повысят, дадут свою тему – а я по-прежнему не смогу писать? Что тогда?

В эту минуту я вижу, как сижу за письменным столом в гостиной, моя молодая жена (тогда она была молода) давно ушла спать, рукава рубашки закатаны – и это все равно что смотреть на человека, который воображает, будто умеет летать, а потом проснется и обнаружит, что стоит на уступе над пропастью. Я оцепенел. Я не смог бы нажать на клавишу пишущей машинки, даже если бы к голове приставили пистолет. У меня случился писательский ступор. И продолжается и по сей день. Я не могу писать предложения, только слова. Я записываю факты в мой блокнот, но это всего лишь стенография. Вообще-то я умею стенографировать, именно поэтому мои записи так хороши, так точны, и к моим цитатам никогда не возникает вопросов. Никто никогда не обвинял меня в том, что я неправильно процитировал хотя бы одно слово. Когда все газеты освещают один и тот же сюжет и обнаруживается расхождение, касающееся какой-то цитаты или какого-то факта, у меня все отражено верно. За почти тридцать лет работы ни единого исправления. Вам известно, насколько это необычно?

За обедом прошу эту дамочку, Мэдди-Марджори, заплатить за себя. Она, похоже, немного удивляется, но отдает свою часть, как и должна. Это же не свидание. Кладу ее чек в карман и возвращаюсь в редакцию, где записываю и представляю свои служебные расходы – включая и сегодняшний обед, написав «Сержант Патрик Махоуни» – и ухожу с приличной суммой наличных. После работы иду в любимый бар копов, где трачу ее, чтобы купить им всем выпивку, затем беру счет, чтобы позже включить его в мои служебные расходы. Все законно. Ведь покупка копам пива – часть моей работы, яснее же ясного.

Замечаю патрульного, которого видел, когда было обнаружено тело Тэсси Файн, того, что прибыл туда первым, молодого полячишку, имеющего репутацию слишком уж хорошего семьянина. Он никогда не выпивает больше одной кружки пива, имеет постный вид и чересчур много говорит о жене и не так, как делает большинство мужчин, не с добродушными шутками и жалобами. Нет, у этого малого жена просто ангел или святая. По мне, так он «слишком щедр на уверения»[80].

– А вы знали, что та милая дама, которая обнаружила тело Тэсси Файн и затеяла переписку с ее убийцей, сейчас работает в нашей газете? – Как видите, я кое-что даю и только потом, возможно, получаю что-то взамен.

Он хмурится.

– Не уверен, что ее можно назвать милой дамой.

– О чем вы?

– Я не хочу сплетничать.

Что, разумеется, говорят именно тогда, когда собираются посплетничать. Этот малый особенно любит сплетничать, хотя он это так не называет. Как и все мужчины.

Я решаю немного подтолкнуть его.

– Она захотела заняться делом Клео Шервуд. Той барменши легкого поведения из «Фламинго».

– Кому до этого может быть дело?

– Никому, так почему бы не дать попробовать свои силы?

– Она определенно любит черных, – говорит он.

Я подаюсь вперед и придвигаю к нему свою пачку сигарет. Я знаю его. Он не останется в баре, чтобы выпить еще одну кружку пива, но может растянуть распитие первой и единственной, пока курит сигарету.

– В каком смысле?

– Вы знакомы с патрульным по имени Ферди Плэтт? Он с северо-западного участка, и кожа у него чернее чернил. Ну так вот – она знает его. – Он произносит это слово, знает, с нажимом, чтобы я точно понял, что он имеет в виду.

– В самом деле?

– Я тут выяснил кое-что насчет него. Он имеет тесные отношения с Шеллом Гордоном, хозяином «Фламинго». Я не думаю, что она хочет сделать материал про Клео Шервуд, думаю, она пытается выудить информацию, чтобы слить ее Плэтту. Полагаю, это он рассказал ей кое-что по делу Тэсси Файн, вот так Боб Бауэр и узнал то, что узнал. Если она пытается что-то разнюхать об этой истории, то наверняка надоумил Ферди Плэтт.

– Зачем ему это?

Он выдыхает сигаретный дым.

– Не знаю. Но я видел, как он входил в ее дом и уходил из него, а это не его участок.

– А что там делали вы сами?

Пшек потягивает свое пиво и молчит. У этого малого душонка стукача, он ябеда, который так и не вырос. И пишет все ходы.

– Мне надо идти, – говорит он. – Моя жена не может крепко заснуть, пока я не возвращаюсь домой.

Я раздумываю над тем, что он мне сказал. Стало быть, этой домохозяйке подфартило, потому что у нее коп, да к тому же еще и цветной. Интересно, не он ли подсказал написать те письма убийце Тэсси Файн? Может, он сделал это с подачи детективов из убойного отдела? Но мои знакомые копы были искренне расстроены, когда газета опубликовала этот материал, когда «Стар» указала на расхождение между тем, что Корвин сказал им, и тем, что он написал ей – я имею в виду всю эту историю с машиной и его сообщником. Теперь, три месяца спустя, он по-прежнему стоит на своем, твердит, что все это были враки, что он это выдумал, чтобы запудрить ей мозги. Но у него совершенно точно был сообщник, и это выводит ребят из себя. Если бы у них в руках был этот сообщник, они столкнули бы их лбами и точно смогли бы потребовать для одного из них смертной казни.

Но я не стукач. Не побегу в газету и не скажу им, что эта новенькая спит с копом. Ведь ей не доверят криминальную хронику. Только не в «Стар».

* * *

О чем ты подумала, когда увидела мое тело?

О чем ты подумала, когда увидела мое тело? Стала ли я для тебя более или, наоборот, менее реальной? Это было наверняка жутко, такое показывают в фильмах ужасов. Не могу заставить себя назвать его своим. Может ли кто-то – ты, работники морга, детективы – увидеть в нем человека? Я не виню людей за то, что им нет до меня дела. Сама не испытываю никаких чувств к этой куче мяса и костей, упрямо скрывающей свои секреты. Но ты молодец, что смотрела так долго.

Понимаю, звучит глупо, но, полагаю, я была голой? Что произошло с моей одеждой? Она, конечно же, тоже пострадала от долгого пребывания в воде, и ее нельзя было оставить на теле. Но стала ли она вещественным доказательством? Была ли исследована и сохранена? Или же ее выбросили? У каждого надетого на мне предмета своя история, если это кому-то интересно. Они много чего могли бы порассказать.

Поскольку погода тогда была теплой, я надела леопардовые брюки, легкое красное полупальто и изумрудно-зеленую блузку из стопроцентного шелка. Это сочетание немного напрягало меня, поскольку слишком уж отдавало Рождеством, но за дверью меня ждал мужчина, и он велел не копаться, так как время не ждет. Волосы, выпрямленные накануне, я повязала платком. Украшений никаких не было.

Всю эту одежду мне подарил мой мужчина, но суть не в этом. Любой мужчина может купить женщине платье, пальто, платок. А моему приходилось ухищряться, дожидаться удобного случая и пользоваться им. Он положил на меня глаз сразу, как только увидел, и сделал меня своей. Иногда что-то надо было перешить, и он делал это сам, так хорошо он знал мое тело. Мысль о том, как он сидел за швейной машинкой, переделывая эти шмотки под меня… Скажу только, что я понимаю: он любил меня, а я за это любила его. Он был королем, а я могла бы быть его королевой, лучше той, которую ему навязали, той, от кого ему, как твердили все, нельзя отказаться, если хочет расширить королевство. Я прочла много книг о Генрихе VIII и его женах. Из них мне больше всего нравилась Анна Болейн. В каком-то смысле я пыталась играть в ту же игру, что и она, хотя в тысяча девятьсот шестьдесят пятом правила были немного иными, чем в тысяча пятьсот каком-то.

И ставки в игре оказались куда значительнее, чем я думала. Значительнее меня. Значительнее нас всех.

Июнь 1966 года

Когда Мэдди позвонила в дверь ясновидящей мадам Клэр, ей открыла женщина, одетая в розовый халат. Ясновидящая мадам Клэр сильно простужена, подумала Мэдди, гордясь собой за эту литературную аллюзию, но затем ощутила досаду, поскольку не могла вспомнить, как звали ясновидящую в «Бесплодной земле»[81].

У женщины в розовом халате был хриплый лягушачий голос, но не было даже легкого насморка. А если и был, то в этот теплый июньский день он, скорее всего, объяснялся аллергией, а не простудой.

Мэдди дождалась конца рабочего дня, чтобы отправиться на автобусе к «студии» мадам Клэр, представляющей собой квартиру на первом этаже перестроенного под многоквартирник старинного особняка в Резервуар-Хилл. К ее удивлению и стыду, ей сделали выговор за потраченные в морге два часа, хотя она сделала всю свою работу и имела отгул в четыре с половиной часа. Теперь она понимала, что одно дело, когда ей говорят, что она может работать над каким-то сюжетом, и совсем другое – действительно работать над ним. Мэдди была обязана отрабатывать по восемь часов в день, но благодаря своей расторопности и уму справлялась за шесть. Однако сэкономленные часы ей не принадлежали. Если не ее душа, как у шахтера в песне «Шестнадцать тонн»[82], то ее время уж точно принадлежало компании.

Когда она была домохозяйкой, сэкономленное время оставалось в ее распоряжении. Тогда она была самостоятельна, хотя и позволяла Милтону думать, будто какие-то решения он принимает сам. Ей было странно отчитываться перед чужими мужчинами, хотелось взбрыкнуть, сказать: Я уже сделала всю работу. Кому какое дело, если я удлинила обеденный перерыв, чтобы выяснить кое-что относительно дела Клео Шервуд? Но хватило ума не спорить.

И теперь она ехала на автобусе в ту часть города, через которую не так давно не отважилась бы проехать на машине. Если домой поедет на такси, разрешат ли записать плату за проезд на нем в счет служебных расходов? Вряд ли. К тому же здесь наверняка нет такси.

Хорошо, что дни теперь стали длиннее, и, скорее всего, будет еще светло, когда она выйдет от мадам Клэр, чья квартира находится в пределах пешей доступности от синагоги Милтона. Но скоро синагога Чизук Амуно переедет в пригород: объявили, что это произойдет в следующем году. Ведь именно там живут прихожане. Там живут евреи.

Еще менее года назад она старалась избегать центра Балтимора, выбираясь туда только время от времени, чтобы послушать классическую музыку или поужинать «У Тио Пепе» или в «Говяжьей спинке». Тогда она считала центр грязным и опасным. Это соответствовало действительности. Но, работая в «Стар», находящейся неподалеку от шумных припортовых баров, имея возможность добираться пешком до шикарных универмагов на Хауард-стрит, она чувствовала, что начинает влюбляться. Не столько в сам город, сколько в возможность начать все сначала, хотя прежде ей казалось, что в таком возрасте ее жизнь будет, по сути, кончена.

В детстве она, бывало, вела подсчеты: раз родилась в 1928 году, то в середине века ей будет двадцать два, а в начале двадцать первого века семьдесят два. Тогда ей казалось, что меняться она при этом не будет, взрослая жизнь представлялась ей статичной. Так оно и оказалось – к двадцати пяти годам жизнь полностью устоялась. Дом, который они купили в том году, их второй дом в Пайксвилле, вполне мог бы быть усыпальницей. Элегантной, хорошо обставленной, но все же усыпальницей. Единственным по-настоящему живым обитателем его был Сет, но скоро он уедет в университет. Она представляла себе его отъезд в виде сказки или серии «Сумеречной зоны»[83]. (Вообще-то ей не нравился этот сериал, но у Милтона он был любимым, так что они смотрели его все время.) Тогда их жизнь засохла бы совсем. И стало бы очевидно, насколько она пуста.

Интересно, почувствует ли что-то из этого мадам Клэр, пока Мэдди стоит на ее крыльце? О, Клэр – это же производное от «clairvoyant»[84]; она что, считает себя умнее других? Мэдди не верила в то, что сверхъестественные способности существуют, но что-то в устрашающем взгляде женщины говорило в том, что она может сделать что-то подобное, если пожелает.

– Вы записаны?

– Я думала, вы узнаете, что я приду, – ответила Мэдди и сразу же пожалела о своих словах. С какой стати она повторила шутку Диллера? Ведь это точно не расположит к ней мадам Клэр.

– Мой дар не всегда бывает активен, – сказала та. – Это дает мне необходимую возможность передохнуть. Ясновидение изнуряет. – Многозначительная пауза. – Используя свой дар, я ожидаю платы.

Мэдди подумала о немногих купюрах в кошельке и о слабой надежде вернуться домой на такси.

– Я здесь не как клиентка. Я из «Стар». Мне бы хотелось задать вам несколько вопросов касательно того прозрения, которое вы осуществили, когда пропала Клео Шервуд.

– Отвечая на вопросы, мне приходится задействовать мой дар.

– Трех долларов будет достаточно?

– Покажите купюры. – Она взяла их у Мэдди и в прямом смысле слова понюхала их.

Должно быть, она сочла их годными, поскольку провела Мэдди в комнату, которая прежде служила в доме передней. Окна, выходящие на улицу, были завешены шторами из блестящей красной ткани, которая косила под атлас, но Мэдди сразу поняла, что это дешевая подделка. Тут были хрустальный шар и колода игральных карт, но мадам Клэр проигнорировала их и попросила гостью сесть напротив и положить руки на стол ладонями вверх. Затем она положила на ладони Мэдди свои, касаясь пальцами запястий. При желании она могла бы пощупать ее участившийся пульс. Но мадам Клэр этого не сделала. Вообще ничего не сделала.

– Значит, родители Клео Шервуд приходили к вам? – спросила Мэдди, прервав неловкое молчание.

– Мать, но не отец. Отец считает, что моя работа – происки дьявола. – Мадам Клэр нахмурилась. – Очень невежественный человек.

– И что вы увидели?

– Я подержала в руках предмет, который, по мнению матери, имел для Клео большое значение.

– Предмет? – Что-то новенькое.

– Горностаевый палантин. – Она произнесла это с любовью. – Очень красивая вещь…

– Откуда у Клео взялся меховой палантин?

Во взгляде ясновидящей отразилось презрение. Ну разумеется. Откуда у молодой незамужней женщины мог взяться меховой палантин?

– Я знаю, что вы сказали «Афро-американ». Это, как мне кажется, не соответствует… – Мэдди понимала, что ей надо осторожно выбирать слова. – Не соответствует тому месту, где было найдено ее тело. Возможно, там и был зеленый цвет, поскольку это парк или поскольку на Клео была зеленая блузка. Но не желтый. Может быть, это относилось к более раннему времени?

Мадам Клэр кивнула.

– Да, я видела что-то из более раннего времени. Думаю, она находилась в желтой комнате. Желтое – это последнее, что она видела.

– Вы хотите сказать, что она была убита в каком-то другом месте? – Мэдди вспомнила морг и предположения патологоанатома. Мертвое тело тяжело. Мужчина, даже сильный, не смог бы затащить его в фонтан.

– Желтое – это последнее, что она видела, – повторила мадам Клэр.

Мэдди поверить не могла, что она потратила время и деньги на такую малость. Меховой палантин был новой деталью, но из этого не сделаешь статью.

– А вы видите что-нибудь еще?

Мадам Клэр закрыла глаза и не открывала их так долго, что Мэдди начала гадать, не заснула ли она. Затем ее глаза открылись, и Мэдди подумала, что она наверняка не раз проделывала такие штуки.

– Вижу секрет.

– У Клео Шервуд был какой-то секрет?

– Нет, думаю, он есть у вас.

Мэдди заставила себя не отдергивать руки от шершавых ладоней мадам Клэр.

– У всех есть секреты, – сказала она.

– Да, у всех. Но ваш секрет причиняет вам неудобство, он как камешек, попавший в туфлю, однако вы продолжаете идти. Вам достаточно было бы остановиться, вытряхнуть его, и вы сразу почувствовали бы себя лучше. Но вы не хотите этого делать. Интересно, почему. Не такой уж большой секрет, но вы не хотите, чтобы кто-либо узнал.

Может, мадам Клэр имела в виду Ферди, о котором Мэдди подумала только что? Не будь дурой, отругала она себя. Эта женщина мошенница. Все это обман.

– Возможно, это не только мой секрет.

– Нет, это было давно. В вашей ауре я тоже вижу желтый цвет, хотя он уходит, исчезает, как будто медленно гаснет свет. Может, уличный фонарь? Не знаю. Сейчас этого уже нет.

Мэдди положила руки на колени, на всякий случай прервав контакт.

– Вы когда-нибудь испытываете чувство вины из-за того, что делаете?

– Почему я должна испытывать его?

– Вы дали матери Клео Шервуд надежду, а ведь к тому моменту Клео почти наверняка была уже мертва. Вы не смогли дать настоящие ответы.

– Я не просила, чтобы мне был дан мой дар, и я не заставляю людей приходить ко мне. И не обещаю им ответов. Они спрашивают, что я вижу, и я им говорю. Не моя вина, что потусторонний мир уклончив и что видения приходят без объяснений.

– А можете сказать что-нибудь о моем будущем? До сих пор вы, кажется, заглядывали только в прошлое.

Мадам Клэр сделала глубокий вдох и пристально посмотрела Мэдди в глаза; зрачки ее при этом расширились. Мэдди чувствовала себя коброй, глядящей на заклинателя змей. Наконец мадам Клэр сделала выдох.

– Опасность, – сказала она. – Вижу опасность.

– Я в опасности? – Голос Мэдди прозвучал пронзительно, поскольку она подумала о том, как будет возвращаться домой пешком.

– Нет, опасность – вы сами. Вы причините кому-то огромный вред, станете причиной многих бед.

Мэдди ощутила разочарование. Опять прошлое. Милтон. Она причинила ему вред. И Сету тоже. Иногда она гадала, стало бы лучше или хуже, если бы она сказала Милтону все, пережил бы он ее уход легче, если бы она хотя бы сейчас призналась ему в своем обмане.

Однако – желтое в ее ауре исчезло. Затмение. Проклятое затмение.

Она пошла домой в июньских сумерках, чувствуя себя как какой-то персонаж из древнегреческих мифов, возможно, Орфей, спускающийся в царство мертвых, чтобы вывести оттуда Эвридику. Держала спину прямо, сумочка перекинута через плечо, как женщин учили делать теперь. Она старалась идти не слишком быстро, отчасти потому, что каблуки не были предназначены для быстрой ходьбы, но также потому, что ей хотелось выглядеть, будто она ничего не боится. Однако было так очевидно, что она здесь чужая, что мужчины, мимо которых она проходила, казалось, шарахались в стороны. Может, тоже видели исходящую от нее опасность?

На ночь она оставила окно открытым, хотя это и было рискованно. Но воздух был свеж и душист, наверное, из-за садов возле собора. В этой части Балтимора так мало природных запахов, как будто времена года обходили ее стороной. Она легла в постель, раздевшись догола. Около двух ночи она услышала на пожарной лестнице тихие шаги, услышала, как окно открывается шире. Мужское тело накрыло ее, овладело ей.

– Мы уже говорили об этом, Мэдди, – сказал Ферди потом. – Не оставляй окно открытым. В него мог влезть не только я.

– Может, я оставила его открытым для кого-то еще.

Пауза. В комнате было темно, и она не могла видеть выражения его лица.

– Не веди себя так.

– Как?

– Как какая-нибудь стриптизерша или как женщина, которая крутит со всеми.

– Как Клео Шервуд?

– Ты опять говоришь об этой истории?

– Я собираюсь написать о ней. Погибла женщина. Вдруг мне удастся убедить людей, что им не должно быть все равно.

Он вздохнул.

– Это вряд ли.

– Ты ее знал?

– Нет. Клуб «Фламинго» находится вне зоны моего патрулирования.

– Как думаешь, у нее был мужчина? Тайный?

– Наверняка, и притом не один.

Он легко шлепнул ее по заду, давая понять, чтобы она встала на четвереньки. Мэдди как-то сказала, что никогда не занималась сексом иначе, чем лежа на спине, что Милтон не желал ничего слышать о других позах.

Это было и правдой, и неправдой. Она и Милтон действительно делали это только в одной позе, но муж, хотя верил в это, не был ее единственным любовником, а первый любовник был рисковым человеком и, увы, мог уговорить ее почти на все. Диван с обивкой из зеленого шелка. Желтый краешек луны во время затмения. Но это профессиональная уловка мадам Клэр. Какие бы цвета она ни назвала, клиент домысливает остальное.

Медиум

Людям, у которых нет дара, трудно это понять. Но, возможно, необходимо. Если б вы знали, что я вижу, как я вижу… А ведь были времена, когда подобных мне сжигали на кострах и, может статься, тем самым оказывали им милость.

Вижу, сегодняшняя женщина не верит. И решаю немного ее пугнуть. Она недостойна моего дара, хочет использовать его не во благо. Я говорю, что у нее есть секрет, ведь у кого нет секретов? В самом деле увидела желтую ауру вокруг нее, увидела почти наперекор себе самой. Но не смогла определить, связана эта аура с ней или с чем-то таким, что продолжает висеть в воздухе с тех пор, как ко мне приходила мать Клео Шервуд и попросила погладить тот меховой палантин. В то время я была так уверена, что девушка еще жива. И, глядишь, так оно и было, почем знать? Тело могло попасть в озеро в конце февраля. Но если она еще была жива, то где находилась? Почему я не смогла ее спасти? Не был ли зеленый цветом стен в той комнате, где ее держали? А желтый – цветом лампочки в чьей-то подвальной тюрьме?

Мне было восемь, когда я поняла, что у меня есть дар ясновидения. Мне приснился сон. В нем моя тетя, которая тогда была еще совсем юной, ехала в машине вместе с каким-то мужчиной, которого почти не знала. Он ехал слишком быстро, и она просила притормозить. Машина потеряла управление, тетя получила травму, а мужчина погиб. Утром я проснулась и узнала, что все это произошло на самом деле. Тетя лежала в больнице со сломанной ногой, а мужчина-водитель погиб. Я сказала моей матери, что видела эти события во сне. Та попыталась убедить меня, что я ошибаюсь. Она сказала:

– Нет, дорогая, должно быть, ты услышала наш ночной разговор. А может быть, этот сон приснился тебе на следующую ночь, но затем все смешалось в твоей голове, поскольку в тот день у нас стоял дым коромыслом, столько людей приходили и уходили, и мы так боялись, что она умрет.

Теперь я думаю: мать боялась за меня. Знала, что мне придется заплатить за мой дар – и так оно и вышло. Я не могу контролировать его, не могу призвать его на помощь, когда он бывает мне нужен. Люди решили бы, что я мошенница, если бы я призналась, так что я об этом не говорю. Но каждый, кто приходит ко мне, получает хорошие советы, так что деньги платит не зря. Не каждому выпадает пережить подлинный экстрасенсорный опыт. Это не в моей власти.

Мать Клео Шервуд – с нею все было по-настоящему. Я действительно видела зеленое и желтое, они были повсюду. Подумала, что это, возможно, солнце; мне казалось, что она не может повернуть голову и вынуждена смотреть на солнце. Комната или чердак… В последние минуты ее жизни, пока она была в сознании, ее окружало что-то желтое. Я в этом убеждена.

Когда женщина уходит – мне не нужен дар, чтобы понять: она не удовлетворена, – я выключаю свет и решаю закончить работу, хотя обычно большинство клиентов приходит по вечерам. Люди, особенно набожные, предпочитают обращаться ко мне после наступления темноты. Но я чувствую себя как выжатый лимон, а в таком состоянии даже самые слабые эманации забирают слишком много сил.

Мне сорок семь. Была замужем три раза, каждый раз катастрофически, но никогда об этом не говорю, потому что тогда люди, опять же, усомнились бы в моих способностях. Как ясновидящая может выбирать себе таких плохих мужей? Слушая свое сердце, вот как. Сердце ничего не понимает, ничего не видит, но буянит, бузит, истерит, лишь бы получить то, чего хочет. Никто не понимает, что я делаю, не понимает, кто я, как работает мой дар. Это не машина, которую можно включать и выключать. Дар чувствителен, капризен. Он предпочитает сухую погоду дождливой, холод жаре.

Мать Клео пришла ко мне в хороший день, холодный, ясный и сухой. Когда стоит такая погода, я чувствую то, чего не могу почувствовать в другие дни. Я видела, что творилось в душе миссис Шервуд, и мне никогда не доводилось видеть такой печали. Она любила свою дочь и хотела, чтобы я увидела что-нибудь такое, что свидетельствовало бы о том, что она жива – быть может, именно поэтому мне тогда и показалось, что это возможно. По-моему, мужа и остальных детей она любит не так сильно, как эту свою дочь, из-за которой было столько проблем. Среди матерей бывают такие. Когда я погладила палантин, он вроде как оживился, как кот, которому почесали спинку. И от него распространялся затхлый, но приятный запах, похожий на запах каких-то духов. От него пахло – желанием. Бедняжка до невероятия желала чего-то.

Я увидела что-то ярко-желтое, ослепительно желтое. Увидела женщину, лицо которой было повернуто к солнцу, которая, возможно, пролетала слишком близко от него, как Икар. Людям не положено летать, не положено видеть то, что вижу я. Я хорошая женщина, хожу в церковь и иногда по воскресным дням – никогда не скажу этого исповеднику – молюсь Богу, прося его сделать так, чтобы я стала видеть меньше. Но Бог отвечает:

– Сюзанна – мое настоящее имя Сюзанна – я не даю такой дар тем, кто не способен справиться с ним.

От этой женщины, той, что приходила, чтобы расспрашивать о Клео Шервуд, добра не жди. От нее тоже пахло желанием, но в этом запахе не было приятности. Она была как автомобильный двигатель, все набирающий и набирающий обороты, ревущий, сыплющий искрами. Хочет куда-то попасть, но беда в том, что ей невдомек, куда именно. Это и делает ее опасной.

С удовольствием съедаю ужин – свиную отбивную с фасолью – и позволяю себе выпить немного сладкого вина, которое успокаивает. Готовлюсь лечь в кровать и отойти ко сну, чего я страшусь. Сны мне в тягость, потому что иногда сбываются, и я не знаю, какой сбудется, а какой нет. С вами когда-нибудь бывало, что вам снится страшный сон, а потом вы пробуждаетесь и испытываете облегчение, потому что на самом деле ничего этого не происходило? Ну так вот, мне не дано испытать такое облегчение, пока я не убеждаюсь, что мои сны не сбылись. Да, ясновидение – дар, но я о нем не просила, и мне очень хочется избавиться от него. Боже, забери его у меня, потому что так не должно быть. Сделай меня обычной женщиной, такой, которая смогла бы жить с мужчиной и вечером класть голову на подушку, не боясь ни того, что увидит в снах, ни того, что узнает после пробуждения, момента, когда для обычных людей пора снов и кошмаров кончается.

* * *

Зеленый и желтый, да?

Зеленый и желтый, да? Ты получила то, за что заплатила, Мэдди Шварц. Знаешь, что было зеленым и желтым? Обивка кресел на балконе в театре, где я сидела за две недели до смерти.

Мой мужчина сделал мне сюрприз – отвез в Нью-Йорк, где повел на мюзикл – «Человек из Ламанчи». Не очень хорошие места, и, по-моему, среди зрителей мы были единственными неграми. Что же до музыки – то, на мой взгляд, она неинтересна и старомодна, но я видела, что его она трогала. По его щекам текли слезы, но не во время той песни, которую знают все, той, которую крутят по радио. (Опять же, только если вы слушаете старомодное радио.) Он рыдал в конце, когда та женщина сказала, что мертвый старик, лежащий в кровати, – не тот, кого она знала, что мужчина, которого она знает и любит, еще где-то живет. В ту минуту я думала, что он будет моим, что он решит стать героем, а не тем, кто лежал в кровати. Но нет, он плакал, потому что знал предел своих возможностей, знал, что выберет в конце. Он слаб.

Я смотрела, как он смотрит представление о представлении внутри представления. И это напоминало мне ту шутку о бесконечности, которую мы рассказывали друг другу в детстве. Я пишу картину, на которой изображено, как я пишу картину, на которой изображено, как я пишу картину. Она становится все меньше, и меньше, и меньше, пока ты не перестаешь что-либо различать.

И я решила, что стану той, кто остается жить. Не стариком, лежащим в кровати на сцене, не теми красивыми и взбалмошными женами Генриха VIII, которых он казнил, Анной Болейн и Кэтрин Говард, не его последней женой, что ухаживала за ним перед его смертью и вскоре после нее умерла сама, и о ней никто не говорит. Я стану Марией Болейн, сестрой Анны, которая обвела всех вокруг пальца и прожила хорошую долгую жизнь. Вот что я выберу.

Но тогда уже оказалось поздно. Право выбора уже было отнято у меня, а я об этом даже не подозревала.

В три часа ночи первого января я подошла к своему шкафу и выбрала одежду для свидания, удостоверившись, что среди выбранных вещей нет шмоток Летиши. Мы одалживали одежду друг друга, но моя была намного, намного лучше. Это было не первое мое ночное свидание, к тому же на праздники я всегда оставалась одна. Считала это чем-то вроде своей второй смены. Мой мужчина был щедр, но мне всегда требовалось больше, а торча за барной стойкой, я не получала тех чаевых, которых была достойна, и кто тут виноват? Все знали, что у меня бывают ночные свидания. Все, кроме него. Надеюсь, он так ничего и не узнал, но уверена, что те, кто хотел настроить его против меня, сделали так, чтобы узнал.

Я засунула меховой палантин поглубже в шкаф, положив его в мешок из химчистки, как будто зима уже подошла к концу. И для меня она действительно закончилась. Для меня все закончилось. Я жила не в самом благополучном районе, в не очень-то хорошей квартире, несмотря на вид на парк и озеро. Полагаю, эти дома на Друид-Хилл когда-то были шикарными – тогда в них жили белые, но это было давно. Такова история нашего района, такова история всего мира. Белые всегда успевают убраться вовремя – они чуют, когда полетят водопроводные трубы, когда испортится проводка и случится короткое замыкание. Взять хотя бы тебя, Мэдлин Шварц: скорее всего, ты считала, что как раз вовремя избавилась от своего брака.

Я затолкала свой меховой палантин в самую глубину своего шкафа и отправилась на свидание, хотя живот подводило от страха. Но надо было идти. Конец уже был написан, и не в моих силах было что-то изменить.

Полтора месяца спустя, когда мать уговорила домовладельца пустить ее в нашу с Летишей квартиру, она нашла палантин и поняла, что я любила его. Отнесла его ясновидящей, и та уткнулась лицом в бледно-розовую шелковую подкладку, гладя белый мех. Это кролик, но она объявила его горностаем, что ясно говорит о том, чего стоит женщина, утверждавшая, будто видела последние часы моей жизни. Зеленое и желтое, как же. Да, на мне была зеленая блузка, но желтого там не было вообще. Если не считать трусости[85] мужчины, который решил, что я должна умереть, но не соизволил сделать все сам.

Июнь 1966 года

Джудит Вайнштейн собиралась съесть ложку куриного супа с креплах[86], когда Мэдди рассказала ей о своем визите к мадам Клэр. Джудит, помешанная на чистоте, не пролила из ложки ни капли супа, но ее приятно удивили недавние похождения Мэдди.

– Я ходила в морг и видела тело Клео Шервуд. А затем нанесла визит ясновидящей, к которой обращалась ее мать.

– Вы об этой мертвой негритянке? Той, которая работала в клубе Шелла Гордона?

– Во «Фламинго». Ты об этом заведении? Кто такой Шелл Гордон?

Джудит фыркнула, хотя это было более похоже на кошачий чих, сдержанный и аккуратный.

– Стюарт Гордон по прозвищу Шелл[87]. Мелкая рыбешка, пытающаяся стать крупной, как Уилли Адамс[88], которого он и боготворит, и ненавидит.

– Кто они такие? Я никогда не слышала ни одного из этих имен.

– Я же тебе говорила, тебе надо вместе со мной сходить в Демократический клуб. Это интересно. Хотя большую часть того, что я об этом знаю, мне рассказал дядя Дональд. Шелл Гордон хочет стать закулисным политическим воротилой, как Адамс. Он раздает кучу денег в день выборов.

– То есть?

Джудит сделала глоток своего супа, хотя странно было выбирать в меню суп в такой жаркий день. Супы в «Сабарбан Хаусе» были хороши, но сегодня Мэдди решила побаловать себя и заказала бейгл с копченой лососиной и сливочным сыром и диетическую колу. На этой неделе пришлось много ходить, к тому же Ферди она нравилась такой, какая есть.

– Таким образом обеспечивается явка тех избирателей, которые голосуют за твоего кандидата.

– Но ведь это противозаконно – платить людям за то, чтобы они голосовали как кому-то нужно.

Джудит улыбнулась, довольная тем, что в недавно зародившейся нежной дружбе она может сыграть роль более информированной подруги.

– Людям платят не за конкретное голосование, а за то, что они вообще приходят голосовать, наращивая явку.

– Не вижу разницы.

– Да, в конечном итоге разницы может и не быть.

Мэдди не интересовала политическая кухня. Она разыскала Джудит, поскольку ей нужна была наперсница, которой можно рассказывать о работе. Ферди для этого не годился – он или скучал бы, или был бы шокирован, поведай она о своих похождениях – о визите в морг, о том, что побывала в негритянском районе. Своей матери она не могла рассказать об этом и подавно, так что требовалась подруга – но оказалось, что у нее нет подруг. Попробовала позвонить Элинор Розенгрен, которую не видела со дня того ужина с Уоллесом Райтом, изменившего ее жизнь. Но Элинор говорила сухо. И Мэдди поняла, что старые друзья в Пайксвилле будут на стороне Милтона – это так же очевидно, как то, что Пайксвилл – пригород, а не часть города. Мэдди покинула не только Милтона, но и все сообщество. Ее новая жизнь была упреком им всем.

И она обратилась к Джудит, молодой женщине, полной энтузиазма, которая всегда была готова пообщаться. Джудит с такой готовностью согласилась вместе поужинать! И даже предложила пойти после ужина в кинотеатр «Пайкс», после чего она отвезет Мэдди домой на машине отца.

Мэдди полагала, что за ужином разговор пойдет о подвигах, связанных с работой в газете, что Джудит будет просто слушать, но, к ее удивлению – и, если честно, досаде, – оказалось, что Джудит тоже хочет кое-что рассказать.

– Помнишь копов, которые… – Ей было все еще тяжело говорить о Тэсси Файн, о металлической подбойке, о рыжих волосах, зеленом пальто.

– Конечно.

– Мой мне позвонил.

Мэдди отметила про себя это слово – мой. Следует ли из этого, что второй коп был ее? Он хотел проводить ее до двери дома, но ведь это наверняка всего лишь вежливость, не так ли? Как бы то ни было, он не позвонил, не попытался связаться, и ее слегка кольнула зависть, как будто они с Джудит побывали на двойном свидании, но для Джудит оно оказалось успешным, а для нее нет. Какая глупость. Она бы ни за что не стала встречаться с копом. Хотя… уже встречается. Нет, не встречается. Это слово не подходит для того, чем она занимается с Ферди. Она покраснела, но Джудит этого не заметила.

– Что ему было надо?

Джудит не обиделась на этот вопрос, хотя он был не очень-то вежлив.

– Пригласил сходить куда-нибудь. Я знала, что мать будет шокирована, но больше всего разозлился отец. Не знаю, что возмутило его больше – то, что он коп, или то, что он ирландец. В общем, он заявил, что ни за что не позволит своей дочери куда-то пойти с «таким человеком».

– Жаль, – сказала Мэдди, хотя вовсе так не думала. – Он был довольно мил. – И опять-таки она так не думала. Не смогла бы вспомнить об этом копе ничего, кроме бессодержательной болтовни.

– Он хочется встретиться с нами сегодня вечером, – сообщила Джудит. – В кинотеатре. Ты согласна?

Мэдди почувствовала, что Джудит использует ее, и ощутила себя дурой, хотя сама позвонила. Даже подумала, что скорее сочувствует не Джудит, а ее родителям, к которым она была ближе по возрасту. Если бы Сет захотел встречаться с шиксой[89], Мэдди бы это не одобрила. Но повела бы себя осторожно, не став возражать. Именно так поступила ее мать, когда в старшей школе начались отношения с Алланом. Сделала вид, будто это ее не беспокоит, и пригласила его родителей на Седер Песах.

Интересно, что бы сделала мать, если бы узнала, кто на самом деле был ее первой любовью? Каким-то образом ей удалось скрыть его ото всех. Возможно, в этом состоит ее настоящий талант, в тайных любовных связях. Но сейчас 1966 год, и быть куртизанкой – не способ сделать карьеру.

«Куртизанка». Ей казалось, она слышит, как первая любовь смеется над ней. Эвфемизмы для трусов, Мэдди. Если подумать, он часто смеялся над ней. Над желанием писать. Говорил, что она станет просто еще одной мамашей из пригорода.

– Разумеется, я согласна, – заверила она Джудит.

– И еще я подумала, – сказала Джудит, – что, если ты не против, мы оплатим тебе такси до дома. Понимаешь, если мои родители будут думать, что мне надо отвезти тебя к твоему дому, в город, и затем вернуться домой, а это занимает не менее часа, и…

На сей раз покраснела уже Джудит. Мэдди позавидовала бы ей, если б не знала: чем бы Джудит и этот коп ни занялись в этот украденный час, оно не пойдет ни в какое сравнение с тем, что за тот же период времени проделывают она и Ферди. Но как было бы здорово просто посидеть с кем-нибудь в кино, держась за руки. Всегда ли приходится делать именно такой выбор: респектабельность или страсть?

Они собрались смотреть «Кулика»[90]. Разыграв якобы случайную встречу в фойе, выбрали места в заднем ряду, после чего Мэдди сказала, что пересядет вперед, поскольку забыла очки. (Коих не носила.) Джудит и ее коп – Пол как-его-там – вяло запротестовали. Он был одет в гражданское и показался Мэдди не особенно привлекательным. Но в осведомленности об этой тайной любви (похоти) через одиннадцать рядов было что-то восхитительное. А может, дело в Ричарде Бертоне, таком привлекательном, несмотря на рябую кожу. Она чувствовала, что возбуждена.

И тут мужчина рядом положил руку на ее колено.

Мэдди взяла ее и переложила на его колени, украдкой посмотрев на него. Он не выглядел порочным – не пытался трогать себя, и его глаза смотрели на экран. Следовало бы закричать, позвать служителя – однако у него оказался неплохой профиль. Красивый римский нос, густые волосы, глаза с длинными ресницами за стеклами очков. Ни грязного плаща, ни расстегнутых брюк…

Мэдди закричала.

Не потому, что он испугал ее, нет. О, она была в ужасе, но не из-за него. Мэдди ужаснуло то, что она совсем не испытывала страха, она была ошеломлена своей мыслью, пусть и мимолетной, о том, что могла бы увести этого мужчину из кинотеатра и заняться с ним кое-чем. Она становилась растленной, для этого не было другого слова. Поэтому и постаралась как можно скорее выйти замуж. Первый любовник пробудил в ней ужасную похоть, и она понимала, что должна загнать ее в бутылку, укротить. Но теперь похоть вырвалась из-под спуда, оказалась выпущена в мир.

Разумеется, после того, как она начала кричать, Пол и Джудит среди прочих бросились ей на помощь, а мужчина с римским носом скрылся. О том, чтобы отправить Мэдди на такси, больше не было речи, ведь ей пришлось пережить такой страх. Они отвезли ее, и Мэдди почти чувствовала себя виноватой из-за того, что лишила их времени, которое они могли бы провести вдвоем. Правда, троица ушла из кинотеатра через сорок пять минут после начала фильма, так что у любовников оставался по меньшей мере час друг для друга.

На следующий день Джудит позвонила шепотом с телефона в ювелирном магазине ее брата.

– Он захотел припарковаться на Силберн-авеню, – сказала она. – Рядом с… это не странно?

– Нет, – ответила Мэдди и подумала: Да. Но это все же не так странно, как то, что вчера вечером хотела сделать я сама, так что кто я такая, чтобы судить?

Либертенка[91], подумала она, повесив трубку. Я становлюсь либертенкой. От кого она впервые услышала это слово? Ну конечно же, от первого любовника. Жив ли он еще? Давно уехал из города, и она потеряла его след. Но, поскольку в Балтиморе у его семьи сохранились связи, надо думать, если бы он умер, местные газеты напечатали бы некролог. И его жена тоже наверняка удостоилась бы некролога. Но он еще не стар, ему сейчас под шестьдесят. Нет причин думать, что умер.

Она увидела себя саму, семнадцатилетнюю, стоящую на тротуаре и смотрящую, как грузчики ставят мебель в фургон.

– Куда они уезжают? – спросила она того из грузчиков, который показался ей наименее грозным.

– В Нью-Йорк, – буркнул он.

– Я знаю его. То есть их, – сказала она. – Я… я училась в одной школе с их сыном.

Грузчика это не заинтересовало. Много месяцев самым большим страхом Мэдди было опасение, что кто-нибудь узнает ее секрет, узнает, что она сделала. Но теперь она поняла, что хуже всего – когда никто ничего не знает. Она слишком хорошо хранила секрет. Все его обещания, все клятвы, данные, чтобы забрать то, чего она никогда не сможет получить назад, были даны без свидетелей. Только он знал, как уверял ее, что они сбегут вдвоем, как живописал совместную жизнь – словами он владел куда лучше, чем кистью, – будущее, в котором они станут жить в Гринвич-Виллидж, жить как истинные либертены, не заботящиеся ни о чем, кроме искусства и любви. Она не смогла бы доказать, что все это было. Самую важную часть ее молодой жизни грузили в мебельный фургон, чтобы перевезти – подумать только – в Нью-Йорк, но наверняка не в Гринвич-Виллидж. Скорее всего, поселятся в Верхнем Ист-Сайде и будут вести такую жизнь, которую он, по его словам, презирает.

Грузчики затолкали в фургон диван с зеленой шелковой обивкой. На этом диване Мэдди потеряла девственность – летом, в семнадцать лет.

– Ты не могла бы задержаться? – спросил ее он. – Вечером будет затмение. Такое случается всего раз в жизни. И я знаю, что твои родители никогда не беспокоятся за тебя, когда ты здесь, со мной.

Да, они не беспокоились. Даже в семнадцать Мэдди понимала всю иронию такого положения дел.

Два месяца спустя, осенью, она познакомилась с Милтоном. Тот, разумеется, полагал, что Мэдди девственница, и она не сочла нужным разуверять его. Она и была ею, и не была. Она стала другой Мэдди. Но, если уж на то пошло, чувствовала себя более невинной и юной из-за того, что ее осквернил и обманул мужчина намного старше, без зазрения совести уговоривший отдать ему то, что, по словам других, было самым драгоценным достоянием, единственным настоящим приданым.

Имелся ли у Клео Шервуд постоянный мужчина? Все говорили, что нет, но случайный знакомый не станет дарить девушке горностаевый палантин. Cherchez l’homme[92]. Мэдди найдет любовника Клео, женатика, и потребует у него ответов. Это уравновесит ту ее давнюю неспособность решиться и поговорить с женой своего любовника.

Та жена, разумеется, знала ее, но только как однокашницу сына, как девушку, с которой тот встречался, которую пригласил на выпускной бал, а затем бросил. И портрет которой писал муж. Этот портрет вышел неудачным, он не передавал ни ее очарование, ни молодой задор. Не передавал ни одного из тех достоинств, которые он, по его словам, видел в ней, когда откладывал в сторону свои кисти и занимался любовью снова, снова и снова в то лето, когда ей было семнадцать.

Кинозритель

Клянусь, прежде никогда не делал ничего подобного. Не планировал этого делать. То есть да, планировал сесть рядом. Ведь имею же я право выбрать место. В кинотеатре бывает не так уж много народу, и обычно я предпочитаю не садиться так близко к экрану. Плохо и для шеи, и для глаз. Но я вижу, как она входит в зал с той парочкой, почти как воспитательница, затем оставляет их сидеть в заднем ряду, а сама перебирается вперед. Я иду за ней, сначала усаживаюсь через проход, затем, когда кончается мультик и начинается фильм, сажусь на соседнее кресло.

Я… нет, я не хочу говорить вам, чем я занимаюсь. Я приличный человек, хороший человек, можете поверить. И глава семьи. Да, я женат, но жена равнодушна ко мне. Всегда была равнодушна. По-моему, я ей не нравлюсь. Иногда я спрашиваю ее:

– Я тебе нравлюсь? – и она отвечает:

– Я люблю тебя, – как будто от этого лучше, как будто этого должно быть достаточно.

Но недостаточно. Мне нужно, чтобы я еще и нравился ей, чтобы она смеялась над моими шутками, чтобы ее не так напрягал сам факт моего существования. Когда в конце дня я прихожу домой, жена, кажется, находит мое присутствие в доме чем-то вроде обузы. Это хороший дом, и плачу за него я. Напоминает мне миф об Эросе и Психее, только в отличие от Психеи моя жена не станет утруждать себя тем, чтобы смотреть на меня, пока я сплю[93]. Ей было бы все равно, если б муж в самом деле был чудовищем, лишь бы содержал ее.

Так что иногда я говорю, что надо задержаться на работе, а сам иду в кино или захожу куда-нибудь, чтобы немного выпить. Но поверьте – никогда, ни разу в жизни не делал ничего похожего. Впрочем, разве это так уж страшно? Дотрагиваюсь до ее ноги, до колена. Юбка коротка, поэтому я и касаюсь его. Не планирую касаться, правда, но тут что-то происходит с ее дыханием, оно замедляется, и это выглядит почти как приглашение. Мне это кажется чувственным, хотя сцена, что разыгрывается сейчас на экране, не очень-то романтична. От нее так хорошо пахнет – нет, не духами, а чем-то, присущим только ей, и это лучше любых духов, шампуня или мыла. Так бывает, когда ты идешь мимо куста во дворе твоего соседа прямо за забором, а несколько цветков перевесились через забор. Сначала тебе хочется только понюхать их. Подаешься вперед, вдыхаешь аромат. Невозможно не коснуться цветка, не провести пальцем по шелковистым лепесткам, не стряхнуть пыльцу. Затем, если соседа не видно, ты срываешь его и уносишь с собой. Разве так не делали все мы?

Я не захожу так далеко. Дотрагиваюсь до ее колена. Дружеское прикосновение, легкое, как бы невзначай. Мгновение кажется, что она подумывает о том, чтобы тоже коснуться меня. Чувствую ее мысли, чувствую, как она взвешивает возможные варианты. Она кладет мою руку обратно мне на колени, но делает это мягко и даже нежно.

А затем начинает истошно кричать.

К счастью, я хорошо знаю этот район, включая кинотеатр. Выбегаю из зала через пожарный выход, расположенный у самого экрана и выходящий в переулок. Оказавшись снаружи, веду себя осторожно и не бегу. Ведь искать будут того, кто пытается скрыться. Достаю сигарету – руки чуть заметно дрожат – и закуриваю, прислонившись к задней стене прилегающего к кинотеатру китайского ресторана и вдыхая больше жира, чем никотина. Вижу, как из кинотеатра выходит мужчина, за ним две женщины, смотрю, как они оглядывают переулок. Смотрю прямо на них, куря и стараясь придать себе как можно более беспечный вид.

Они идут в сторону улицы, но уже не так напряжены, уже пытаются не столько найти злоумышленника, сколько успокоить эту женщину; парочка берет ее под руки, как будто она инвалид. Мне хочется крикнуть им вслед: «Я всего лишь дотронулся до ее колена!»

Возвращаюсь домой. Жена сидит за столом на кухне, разгадывая словесную головоломку. Проще простого, однако она тратит на нее почти двадцать минут.

– Как работа, – говорит она, не глядя на меня и даже не придавая голосу вопросительную интонацию. Это не вопрос, а просто слова, которые жене полагается говорить мужу, когда он возвращается домой. В голосе служанки-робота в «Джетсонах»[94] и то больше чувств.

– Нормально.

Она пишет карандашом. Ей нужен карандаш для головоломок, а я использую ручку для кроссвордов в «Нью-Йорк таймс».

– Шейла, я тебе нравлюсь?

Она вздыхает.

– Опять ты за свое. Сколько раз говорить, что я люблю тебя?

– Я спросил, нравлюсь ли я тебе.

– Любить – лучше.

В самом деле? Четыре года назад на танцах я познакомился с женщиной. Говорила она немного и оттого казалась загадочной и притягательной. На поцелуи и ласки была так же скупа, как и на слова. Мне казалось, что за этим ее молчанием, за этим сопротивлением кроется многое, ведь недаром говорят, что тихие воды глубоки. Не прошло и трех месяцев, как мы поженились.

И оказалось, что даже если тихие воды глубоки, в них нет течения, они никуда тебя не влекут. Просто в конце концов смыкаются над твоей головой.

Июнь 1966 года

Свернув на улицу, где жили родители Клео, Мэдди поняла, что квартал ей знаком. Этот участок Очентороли-Террас не только находился недалеко от синагоги и бывшего магазина старого Шварца, он также являл собой часть того маршрута, по которому она и Милтон обычно ездили в расположенные в центре рестораны или в театр. Милтону нравилось отклоняться от прямого пути, чтобы проехать по этой улице. Для не совсем еще бывшего мужа это было путешествием в прошлое, он снова и снова заглядывал в него, показывал Сету свой прежний дом, магазин, школьный двор. Нет, дело было не в ностальгии, а в том, что Милтон хотел напомнить Сету и, возможно, Мэдди, что его юность была полна упорного труда и лишений, что он всего в жизни добился сам.

– Эти люди бедные, да? – спросил как-то Сет, когда ему было семь или восемь. Тогда было лето, стояла жара, и люди здесь сидели на своих крыльцах, а дети бегали по улице и прыгали под струей воды, бьющей из открытого пожарного гидранта.

– Да, – ответил Милтон. – Но не беднее, чем была моя семья.

Сегодня день выдался не особенно жарким, во всяком случае, на открытом воздухе, но на лестнице, ведущей к расположенной на втором этаже квартире Шервудов, было душно и так сильно пахло жиром, что Мэдди сразу же почувствовала себя заляпанной.

Хотя, может быть, ей было просто стыдно из-за того, что она собиралась без предупреждения нагрянуть к родителям погибшей женщины и из-за вопросов, которые она собиралась им задать.

Правда, она не смогла бы их предупредить, даже если бы хотела. У Шервудов нет телефона. Впрочем, Мэдди мало-помалу училась не спрашивать разрешения. Разрешения могут и не дать, а если вести себя так, будто у тебя есть полное право находиться в данном месте, напускная уверенность может помочь добиться успеха. Не так ли поступил мистер Бауэр, притом совсем недавно, хотя сейчас такое чувство, будто прошли годы с тех пор, когда она была такой наивной?

Она деловито постучала в дверь.

– Здравствуйте, я Мэдлин Шварц из «Стар», хочу задать вам несколько вопросов о Клео Шервуд.

Дверь открыла молодая женщина – сестра Клео? Когда она повернула голову, чтобы посмотреть на кого-то, Мэдди просто взяла и вошла. Хватит просить разрешения. В кресле у окна сидел мужчина, по-видимому, отец Клео, и читал газету. Мэдди заметила, что это «Стар». Ее газета. Он не поднял взгляд, не поздоровался и вообще не обратил ни малейшего внимания.

У его ног двое детей, мальчики, играли на ковре с грузовичками. Надо думать, сыновья Клео, хотя не похожи на братьев. Тот, который постарше на вид, наверное, года четыре или пять, был коренаст, похоже, силен и явно умел сосредоточиваться. Он катал желтый грузовичок по ковру, целиком поглощенный игрой. Мальчик помладше был очень похож на Клео на той единственной фотографии, которую Мэдди видела на вырезках из «Афро-американ». Такие же светлые глаза, тонкие черты и замкнуто-мечтательное выражение лица.

Из кухни вышла миссис Шервуд, тяжело шагая и вытирая руки кухонным полотенцем. Однако руку Мэдди она не пожала.

– Есть новости? – спросила она.

– Нет, новостей нет, – ответила Мэдди. – Но я хочу написать о Клео. Поскольку надеюсь, что моя статья поможет нам что-то раскопать, освежить чью-то память и помочь найти убийцу. Наверняка все случилось не очень тихо, – она посмотрела на мальчиков, – и, думаю, кто-то мог обратить внимание на происходящее у озера в ту ночь. Статья может заставить кого-то задуматься и вспомнить нечто такое, что тогда показалось неважным.

На самом деле она пришла сюда не за этим, но нельзя же сразу начинать задавать неудобные вопросы.

– «Афро-американ» уже много писал о Юнетте, – сказала миссис Шервуд. – Тогда никто не проявил интереса, всем было все равно – так с какой стати теперь будет иначе?

– Думаю, многим не все равно. – Мэдди не любила говорить неправду, но ведь это не такая уж и неправда. Если убийца будет найден, и особенно если это случится благодаря ее упорству, людям наверняка будет не все равно. – Просто… нет ли чего-нибудь такого, что мне следует знать? Меня поразила одна деталь, которую мне сообщила ясновидящая, мадам Клэр.

– Эта? Не очень-то нам помогла.

– А цвета, о которых она толковала, желтый и зеленый, ни о чем вам не говорят?

– Нет, мэм.

Мэдди было странно, что женщина явно старше называет ее «мэм». Но это говорило о том, что ей каким-то образом удалось убедить Шервудов, что у нее есть влияние и авторитет. Связано ли это с работой в газете? Или с тем, что она белая?

– Меня поразило, что вы принесли ей меховой палантин. Так оно и было?

– Да, мэм.

– А кто подарил этот палантин – Юнетте? – Она отметила про себя, что миссис Шервуд назвала свою дочь настоящим именем, словно в укор.

– Этого я не знаю.

– Но он принадлежал ей?

– Да, мэм.

– А как он оказался у вас?

– Простите?

– Она ведь жила не здесь, не так ли? Снимала квартиру вместе с другой девушкой.

– Да, мэм. У нее была соседка по квартире. Девушка по имени Летиша. Она уехала из города, не внеся свою долю арендной платы примерно за неделю до того, как Юнетта… – она взглянула на мальчиков, играющих на ковре, но они не обращали на нее ни малейшего внимания. – В общем, в декабре. Летиша сказала Юнетте, что отправляется во Флориду вместе с джентльменом, с которым познакомилась перед самым Рождеством. А пару недель спустя послала телеграмму, сообщая, что выходит замуж. Я рада за нее, но ей следовало внести свою долю за январь. И в квартире было некому получить ее телеграмму, хотя она, думаю, не могла этого знать. Домовладелец решил, что Юнетта такая же взбалмошная, как Летиша. – Она замолчала, похоже, решив, что это объясняет все.

– Все равно не понимаю, как палантин попал к вам.

– Домовладелец наверняка поменял бы замки, выбросив вещи на улицу – это было просто вопросом времени. И я сходила туда и собрала некоторые вещи, самые лучшие. От палантина пахло дымом и гардениями, так что я подумала, что она надевала его совсем недавно. Поэтому я и отнесла его к мадам Клэр. Потому что полагала, что Юнетта надевала его за неделю или две… до того, как это произошло.

– А кто подарил его ей?

– Откуда мне знать?

Мэдди не стала указывать миссис Шервуд, что та не ответила на ее вопрос.

– Я могу его увидеть?

Отец Клео громко зашуршал газетой и делано прочистил горло, но миссис Шервуд сделала Мэдди знак и провела ее в глубь квартиры, к тому, что когда-то было кладовой для провизии, а теперь оказалось превращено в чулан, полный одежды, коробок и детских игрушек. Но миссис Шервуд явно знала, где здесь что, и быстро нашла палантин, висящий на вешалке и завернутый в полиэтилен. Мэдди знала, что это неправильный способ хранить меховое изделие, но сразу же увидела, что это не очень хороший мех. Не стала спрашивать разрешения развернуть упаковку, просто достала палантин и посмотрела на этикетку. «Меха Файнов». Бабушка и дедушка Тэсси. Как же тесен Балтимор. Мэдди внимательно осмотрела палантин, запоминая каждую деталь.

– Она купила его?

Миссис Шервуд ответила быстро:

– Она не воровала. Юнетта была хорошей девушкой.

– Нет, я имею в виду… это был подарок?

– Она хорошо зарабатывала. Судя по тем деньгам, которые она давала нам, чтобы мы заботились о мальчиках, пока она пыталась… устроить свою жизнь.

– Понятно. Она была бухгалтером? Кажется, так писали в «Афро-американ»?

– Не совсем. Кассиршей, помогала за стойкой бара в клубе «Фламинго» на Пенсильвания-авеню. Наша семья не пьет, но в том, чтобы обслуживать тех, кто выпивает, нет ничего дурного. Ведь это законно.

Мэдди продолжала разглядывать палантин. Нет, не дорогой мех, но довольно неплохой. Искусственная розовая подкладка выглядит как шелковая. И палантин хорошо сшит.

– Значит, купила сама?

– Не могу сказать.

Это «не могу» было больше похоже на «не хочу».

– А у вас есть еще что-то из ее одежды?

– Я не должна была… Домовладелец…

– Я никому не скажу, миссис Шервуд. Мне просто… так интересно. Я хочу понять ее, представить себе, какой она была. Если бы я могла увидеть ее одежду… – На самом же деле ей просто хотелось продолжить беседу.

Немного поколебавшись, миссис Шервуд начала доставать один наряд за другим, явно гордясь гардеробом своей дочери. На каждый из них был надет пакет из химчистки, но Мэдди понадобилось какое-то время на то, чтобы сообразить, что есть и другая общая черта – все они были немного старомодны. Не этого сезона – и даже не прошлого. По сегодняшним меркам платье, расшитое блестками, слишком длинно. Костюм, похоже, вдохновленный Шанель, будто сшит лет десять назад, очень элегантное черное шерстяное платье с этикеткой универмага «Ванамейкерз» – точная копия того, что Мэдди надевала на похороны тестя. Оно было очень модным – два года назад.

Ничего желтого или зеленого, заметила Мэдди. Вот вам и заверения мадам Клэр.

Вернулись в гостиную, но Мэдди все еще думала о нарядах. Платье куплено в «Ванамейкерз». Но у этого филадельфийского универмага никогда не было филиала в Балтиморе. Как же Клео стала обладательницей маленького черного платья, притом хорошего, из «Ванамейкерз»? И на этикетке значился четырнадцатый размер, а у Клео почти наверняка был десятый или даже меньше.

– Миссис Шервуд у… Юнетты был мужчина? Я знаю, что в ту ночь она отправилась на свидание с кем-то, кого, похоже, никто не знал и кого копы так и не нашли. Может, встречалась с кем-то еще? С кем-то, кто подарил ей палантин, платья?

К изумлению Мэдди, этот вопрос вызвал у миссис Шервуд слезы, и она закрыла лицо руками.

– Она была хорошей девушкой. Мне все равно, что говорят или думают люди. Она была молодой и глупой, но хорошей, и ничего не затевала.

– Да, она была глупа, – сказал отец Клео. – Тут я согласен с тобой. Глупа и избалована, и виновата ты, Мерва. Ты всегда ее выгораживала, никогда не заставляла брать ответственность на себя…

– Вы хотите сказать, что… – Мэдди осеклась из-за резкой боли в ноге: старший мальчик запустил в нее металлический игрушечный грузовик, который разорвал чулки и поранил до крови.

– Не смей заставлять бабулю плакать! Не смей говорить о моей матери! Убирайся, убирайся, УБИРАЙСЯ!

Второй мальчик даже не поднял головы и продолжал катать свою машинку по ковру как ни в чем не бывало.

– Эй, братец, прекрати! Перестань сейчас же! Какая муха тебя укусила? – Миссис Шервуд была шокирована, но мистер Шервуд, хотя его лицо было сурово – похоже, оно всегда такое, и невозможно представить его улыбающимся – кивнул, будто мальчик выполнил то, о чем он попросил его.

Мэдди, хромая, вышла из квартиры, спустилась по лестнице и не останавливалась, пока не прошла несколько кварталов. Затем села на скамейку на автобусной остановке, чтобы передохнуть и посмотреть на свои ноги. Она знала, что такие раны заживают долго. Они открываются снова и снова, чулки прилипают, остаются пятна. Ноги загорели благодаря солнечным ваннам в городских парках в эти теплые летние дни, но нельзя же явиться на работу без чулок.

Но дело того стоит, решила она. Ее догадка была верна. У Клео был любовник – кто-то, кому по карману такие подарки и кто не мог позволить себе, чтобы об их отношениях стало известно. Если того мужчину, который увел ее в новогоднюю ночь, никто не видел ни прежде, ни после, то кто дарил Клео одежду?

Если бы палантин ей подарил тот, с кем она встречалась в ту ночь, то разве она не надела бы его, несмотря на теплую погоду?

Братец

Эта женщина довела маму до слез. То есть бабулю. Я называю ее и так, и так, потому что теперь она и бабушка, и мать. Когда мы приехали сюда, у меня были мама и бабушка. Потом мама съехала, но все время возвращалась, почти каждую неделю. Сказала мне, что работает на такой работе, где ей приходится и спать. И что она старается сделать так, чтобы мы стали жить в новом доме здесь, в Балтиморе, вместе с папой – не с моим папой, а с новым, – и что там, возможно, будет достаточно места, и мне больше не придется спать в одной спальне с Теодором. В квартире бабули мы с ним спим в одной комнате с тетей Элис, в односпальной кровати, и он спит очень неспокойно и иногда падает на пол. Ну, ладно, ладно, иногда я сталкиваю его на пол, но это потому, что во сне он лягается и машет руками, а мне нужен покой. Так часто говорила мама, когда жила здесь. МНЕ НУЖЕН ПОКОЙ! Потом брала книгу и свое пальто и выбегала из квартиры, и я боялся, что она уже не вернется.

А потом случилось это. Сперва бабуля сказала, что она в другом городе.

– В Детройте? – спросил я, потому что в Детройт переехал мой отец. Мой живет в Детройте, а отец Теодора погиб на войне, хоть я не знаю, где идет эта война, и, по-моему, сейчас вообще нет войн. Но мой отец жив, он мог бы послать за мной, но не шлет. Наверное, из-за Теодора.

– Ни один мужчина не хочет растить детей другого. – Так сказал маме дедушка перед тем, как она уехала туда, куда уехала. Я думаю, это Сент-Луис, это может оказаться Сент-Луис: иногда она говорила о Сент-Луисе.

Пока она не уехала, жила здесь, в Балтиморе, и навещала нас каждую неделю. И приносила нам подарки. Бабуля сказала, что те деньги, которые она тратит на подарки, можно было бы отложить, чтобы мы скорее смогли снова жить вместе. Мама засмеялась и ответила:

– Это же не твои деньги, не так ли? – Ее одежда становилась все красивее и красивее. У нас самая красивая мама из всех, но после того как она съехала, она стала носить шикарную одежду с мехом. Мех был у нее на рукавах, на шапке, а потом она пришла в целой меховой накидке. Сказала, что работает в магазине одежды и иногда ей разрешают одалживать вещи при условии, что она ничего на них не прольет. Не знаю, почему ей приходилось там спать; может, она охраняла тот магазин. В общем, она разнервничалась, когда Тедди захотел пощупать накидку, которую она называла «палантин», а я спросил:

– Какой шикарный. Ты его украла, что ли?[95]

Дедушка засмеялся и сказал:

– Братцу палец в рот не клади. Братец у нас умный, дело говорит.

– А я? – спросил Тедди.

– А ты красивый, – сказала мама.

Зачем мужчине быть красивым? Это для девчонок.

Потом, через несколько дней после Рождества, мама пришла и принесла нам еще лучшие подарки, чем раньше. Игрушечные грузовики фирмы «Тонка» – желтый тягач для меня и красный пикап для Тедди – хотя только что было Рождество. Она дала бабуле конверт и жакет с мехом на запястьях.

– Почему отдаешь мне? – спросила бабуля.

– Я видела, как ты смотришь на него, – ответила мама.

Бабуля сказала:

– Мне же некуда его надевать, и ты это знаешь.

Мама сказала:

– Ну, ведь бывают же похороны, – а бабуля сказала, что нельзя так говорить: приносит несчастье.

Тогда мы видели ее в последний раз. Я спрашивал:

– Когда мама вернется? – Сперва бабуля и дедушка отвечали: «скоро», но я видел, что они не знают.

Бабуля начала подолгу плакать, когда думала, что мы не слышим. Тетя Элис тоже плакала, по ночам. Потом пару недель назад к нам пришел какой-то мужчина, и все в нашей семье заплакали, только это был такой плач, которого я никогда раньше не видел, больше похожий на крики. Почти как в ужастике, на которые я иногда втихаря хожу с тетей Элис; есть один, где мужчина крадет женщин и делает из них статуи; и когда происходит что-то плохое, ты вздрагиваешь, но появляется странно приятное чувство. Вот мне и показалось, что тут то же самое: плохое произошло, и теперь, наверное, станет лучше.

Но мама не вернется никогда, и лучше не станет.

Сейчас уже лето. Вчера бабуля чуть не засмеялась над чем-то, что сказал или сделал Тедди. Тедди вылитая мама, только мальчик. Наши тетушки иногда шутки ради одевали его как девочку, когда он был маленький, и люди говорили:

– На что мальчику такие глаза?

– Чтобы смотреть, – отвечал я, и они смеялись и смеялись; мне это и нравилось, и не нравилось. Когда мама уехала, я старался все время говорить смешные вещи и делать смешные вещи, чтобы люди смеялись. И они смеялись, но не так. Теперь все смеются не так, как раньше. Раньше мне бывало так легко смешить людей, но теперь они не смеются, как бы я ни старался, а когда смеются, обычно из-за Тедди, то их смех иногда превращается в плач.

* * *

Ты заслужила это, Мэдди Шварц, так тебе и надо…

Ты заслужила это, Мэдди Шварц, так тебе и надо. Жаль, что Братец не двинул тебе еще сильнее. Жаль, что не проломил тебе голову своим грузовиком.

И на этом ты не успокоилась. Тебе было недостаточно того, что ты довела мою мать до слез и заставила моего ласкового, нежного Лайонела наброситься на тебя. Недостаточно пощупать палантин, как это сделала мадам Клэр. Ты хотела узнать, откуда он взялся, кто подарил. Обязательно надо было все разнюхать, и плевать на последствия.

Была ли я для тебя реальным человеком из плоти и крови? Ты не увидела меня в том трупе в морге, не имевшем лица, и я тебя не виню. Но ты видела мои фотографии, трогала мою одежду, вторглась в квартиру моих родителей. Вероятно, попыталась бы продолжить поиски и в той квартире, которую я снимала вместе с Летишей, если бы теперь там не жили новые жильцы.

Тебя не интересовала моя жизнь, только смерть. А это не одно и то же.

Июль 1966 года

– Вот, держите, – сказал Боб Бауэр, бросив на стол Мэдди конверт.

– Вы что же, теперь доставляете зарплатные чеки? – спросила она. Ей нравилось быть дерзкой с ним, нравилось ухитряться одновременно и флиртовать, и не флиртовать.

– Босс дал два билета на игру «Ориолз»[96] завтра вечером. За работу над делом Корвина. Я не могу пойти и подумал…

Он не закончил мысль. Мэдди даже не была уверена, что она вообще приходила ему в голову, что он способен признать тот факт, что она променяла один из лучших сюжетов года на свою почти что канцелярскую работу. Боб Бауэр публиковал статью за статьей об упорно молчащем убийце, о его сообщнике, все еще остающемся неизвестным, и о столь же таинственных экспериментах в Форт-Детрике, куда Корвин был отправлен после его отказа проходить военную службу по религиозным соображениям как адвентист седьмого дня и где ему давали ЛСД. Бауэр даже взял интервью у матери Корвина, которая с грустью сказала, что после службы в армии сын так и не вернулся в норму.

Мэдди чувствовала себя как Джек в сказке «Джек и бобовый стебель», вот только бобы, которые она получила за корову, оказались простыми бобами, не волшебными. Билеты на бейсбол не впечатлили ее, пусть даже это были хорошие места, находящиеся через четыре ряда от скамейки запасных. Но она взяла их, подумав, что пригласит Сета, который будет в восторге от вылазки и, возможно, даже впечатлен тем, что мать сумела раздобыть билеты на такие хорошие места. Сет собирал бейсбольные карточки и говорил о Бруксе Робинсоне[97] так, будто тот ветхозаветный пророк.

– У меня планы, – сказал Сет, когда она позвонила ему вечером. – Не могу пойти.

– Разве нельзя их изменить? – спросила Мэдди. – Ведь такая замечательная возможность. И в этом году команда играет хорошо, не так ли? – Она была уверена, что в этом году «Ориолз» играют хорошо. Спорт ее не интересовал, но в «Стар» была традиция печатать на первой полосе комикс, отражающий основные моменты вчерашней игры. И этим летом рисованные «Ориолз» по большей части праздновали победы.

– Я видел тебя только вчера, – сказал Сет.

Так оно и было. Еще один вялый ужин в «Сабарбан Хаусе». Он жевал с открытым ртом, а она пила кофе. Ничего в знакомом меню не привлекло ее. Она начала читать «Нью-Йорк таймс» в библиотеке «Стар», переписывая кулинарные рецепты, публикуемые там и подписанные мужским именем «Крейг Клейборн». Особенно впечатлила последняя публикация. Ей никогда не приходило в голову, что можно поджарить курицу с тем, чтобы оставить ее на потом и намеренно съесть прямо за столом холодной. Мэдди всегда считала, что холодная курица – это нечто, съедамое перед холодильником, как Милтон делал во время своих ночных набегов на кухню, из-за которых набрал вес, что и привело его в теннисный клуб в Кросс-Киз. В результате в жизнь Мэдди явился Уилли Вайс, и она оказалась здесь. На прошлой неделе она подала Ферди на ужин холодную курицу и жареные помидоры, и блюдо впечатлило его. Она не сказала ему, что это рецепт из газеты, поскольку чувствовала, что он сочтет смехотворным жарить курицу по газетным советам.

– Что, есть правило, запрещающее встречаться со мной не один, а два вечера в неделю? – спросила Мэдди.

– У меня планы, – повторил Сет.

– Свидание?

– Мам. – Он вложил в это слово такое высокомерие, что Мэдди решила не продолжать. И отпустила его.

А когда к ней явился Ферди и они насытились сэндвичами со стейком, пивом и сексом – в той же статье рекомендовалось поджаривать стейков не ровно сколько нужно, а побольше, чтобы потом класть лишнее в сэндвичи, (хотя на свое жалованье Мэдди не стоило бы покупать стейки), – она спросила:

– Тебе нравится бейсбол?

Чуть менее чем сутки спустя они сидели на Мемориальном стадионе, делая вид, будто познакомились только что и теперь ведут ни к чему не обязывающий приятный разговор. Правда, из них двоих говорила только Мэдди – оказалось, что Ферди любит и бейсбол, и «Ориолз». Он почти все время смотрел на поле, неистово аплодируя и крича. Один раз, когда ему особенно понравился какой-то игровой момент – Мэдди в это время ушла в свои мысли и не знала, что произошло на поле, – он так внезапно вскочил на ноги, что люди вокруг него вздрогнули. Большинство болельщиков предпочитали вести себя сдержанно.

Мэдди заметила, что в их секторе он единственный негр. Но, конечно, на очень хорошем месте. Она окинула взглядом более дешевые места на верхней части трибун. Почти все болельщики белые. Возможно, на поле негров больше, чем на трибунах. Им что, не нравится бейсбол?

Она едва не дотронулась до Ферди, но вовремя поняла, что ей нельзя этого делать. У нее свой билет, у него свой. Чистая случайность, что места оказались рядом. Они болтали, как могут болтать незнакомые люди, вежливо и сдержанно. «Вам нравится бейсбол?» – «Да, учась в Паттерсон-Парке, я играл аутфилдером[98], хотя умел и подавать. А в Политехе центральным аутфилдером». Сейчас она в каком-то смысле узнавала о нем больше, чем когда-либо в постели.

Игрок номер шесть отбил мяч в их сторону, но он приземлился где-то сзади, через несколько рядов. Ферди следил глазами за траекторией, как какой-нибудь подросток, жаждущий получить его. Счастливчик, поймавший мяч, отдал его маленькому мальчику, сидящему за ним, и Ферди кивнул, довольный его великодушием.

Секс в эту ночь был лучше, чем когда-либо прежде, что удивило Мэдди. Она и не подозревала, что он может стать еще лучше. Но Ферди, казалось, был воодушевлен – победой «Ориолз», их озорной игрой – и занимался любовью с таким энтузиазмом, что Мэдди начала опасаться, как бы ее крики не услышали на улице, несмотря на шум коробчатого вентилятора в окне.

– Не нравится мне этот вентилятор, – сказал Ферди.

– Потому что громко шумит? – Она была благодарна за гудение его старомодных лопастей.

– Потому что, когда ты пользуешься им, окно должно быть открыто. Это опасно.

– Ты выбрал для меня район.

– Знаю. Но тогда я в основном думал о себе. Нужно было такое место, куда я смогу приходить и откуда смогу уходить так, чтобы до этого никому не было дела. Тогда мне казалось, что тут безопасно. Зимой, когда я познакомился с тобой, окна запирались, и эта пожарная лестница была важна для меня, потому что только по ней я мог попадать к тебе, пока не установили телефон. Но теперь я беспокоюсь за тебя. Вспомни, как мы познакомились.

Мэдди посмотрела на африканскую фиалку, огромную и бархатистую.

– Но все сложилось как нельзя лучше. Отсюда до «Стар» можно ходить пешком, так что я экономлю на автобусе. А когда приходится ездить на автобусах и такси, выполняя задания, мне возвращают деньги за проезд.

– Я слышал, ты ездила к родителям Клео Шервуд.

Это удивило ее.

– Кто тебе сказал?

Ферди вздохнул.

– Ты можешь пострадать, посещая такие районы. Сейчас везде беспорядки. Они могут произойти и в Балтиморе.

– Это негры страдают. Смотрел новости про Кливленд? Там убили двоих чернокожих и арестовали несколько белых мужчин.

– В убийстве Клео Шервуд нет ничего интересного, из него ничего не выжмешь. Просто еще одна девушка, отправившаяся на свидание с плохим парнем.

– У нее был мужчина. Возможно, он ее приревновал, возможно…

– Бармен во «Фламинго» описал мужчину, с которым она ушла.

– Он не был ее парой. – Она гордилась тем, как уверенно она это сказала, будто непреложный факт, но понятия не имела, так это или нет.

– Бармен из «Фламинго» не является вообще ничьей парой, – сказал Ферди.

– Я имела в виду… – Она не стала продолжать. Ферди знал, что она имела в виду, и нарочно идиотничал.

Он положил ладонь на ее живот. В модных журналах печатали фотографии девушек в бикини, с выступающими тазовыми костями, с руками и ногами как у скелетов. Мэдди всегда очень гордилась своей стройностью, но по сравнению с этими девицами она выглядела тяжеловесной. Женщиной из другой эпохи. Ей хотелось быть современной и худой, обтекаемой ракетой, построенной для полетов к звездам.

– Я очень хотел бы… – незаконченная фраза Ферди вдруг сделала мгновение моментом невероятных ожиданий, и Мэдди ощутила одновременно и страх, и волнение. Чего он очень хотел бы?

– Я очень хотел бы, – повторил Ферди, – сам поймать тот мяч. Я бы тоже отдал его ребенку. Но все равно хотел бы поймать сам. Было бы здорово, правда?

Номер шесть

Низ третьего иннинга[99]. Во втором мы сделали ран[100], выведший нас вперед. Передо мной Лопес. От него можно ждать чего угодно. В этом сезоне он уже выбил шестерых бэттеров[101]; крепко им досталось. Лопес неуправляем.

Первый болл[102].

Второй. Близко от меня. Чувствую, как мои напрягаются на скамейке запасных.

Первый страйк[103]. Провожаю взглядом.

Второй страйк. Мяч отлетает от биты и летит за линию фола на трибуны.

Мой третий сезон в «Ориолз»; правда, в шестьдесят четвертом у меня по-настоящему не было игрового времени. Один выход на биту, один страйк-аут[104], всего восемь появлений в составе. В прошлом году сыграл в ста шестнадцати матчах. Не очень-то хороший процент попаданий, но лучше, чем у Эчебэррена, а к моей игре в обороне вообще не придерешься. Четырежды получал хит-бай-питч[105]. Я не то чтобы против, чтоб в меня попадали, но вообще так себе способ оказаться на первой базе.

Следующая подача – на сей раз кёрв[106], идет прямо на меня. Замахиваюсь, попадаю, бегу. Вот как надо оказываться на первой. Ведем 2:1.

Фанаты «Ориолз» слишком вежливы, они склонны бормотать, а не кричать от радости, но редко и недовольно вопят, так что, думаю, сейчас они выражают мне поддержку. Хотя наши матчи на Мемориальном стадионе проходят в относительной тишине, видно, что фанаты знают – это лето особенное. Мы творим чудеса. К Матчу всех звезд имеем баланс игр 54:25. Я выбиваю вполне ничего, но не для команды звезд, конечно. Не попаду в нее; видимо, это будет Фрэнк и, возможно, Брукс. Но когда-нибудь удастся и мне, наверняка. Окажусь в команде всех звезд и, может, стану обладателем «Золотой перчатки» или даже двух. Мне двадцать два, я зарабатываю восемь тысяч в год и каждый день просыпаюсь с улыбкой.

Это именно то, чего я хотел всю жизнь, с восьмилетнего возраста. Моим героем был Уилли Мейс[107], но когда я понял, что меня могут принять в команду высшей лиги, то подумал: Надо найти свой собственный стиль, а не ловить все мячи, используя его излюбленный «баскет кетч»[108]. Я не хотел, чтобы люди говорили, что я копирую Уилли. Но я вполне могу защищаться как он, вылавливая практически все мячи. Если не поймал, будьте уверены: это хоумран[109].

После матча сижу в своей машине, «Додж-Дарте» шестьдесят пятого года выпуска, купленном по сходной цене, когда в продажу начали поступать модели шестьдесят шестого, и вокруг толпятся молодые ребята и просят дать автограф. И пока есть хоть один парень, ждущий, чтобы я что-то подписал, я не уезжаю. Ведь фанаты – наши настоящие боссы. Если они не будут приходить на игры, у нас не будет работы. Подписываю бейсбольные карточки, мячи, клочки бумаги, все что угодно. И если какой-нибудь пацан спрашивает, стоит ли ему пытаться стать бейсболистом, отвечаю: да, мечты сбываются. Я – живое тому доказательство.

Сегодня ко мне подходит парень постарше меня. Он не просит ничего подписать.

– Меня зовут Ферди Плэтт, и я хочу пожать вашу руку, мистер Блэр. Вы живете настоящей жизнью.

Мистер; а ведь он на шесть или семь лет старше.

Впрочем, он прав. Я живу по полной.

Июль 1966 года

«Фламинго» немного разочаровал Мэдди, и не потому, что нехваткой великолепия – она с самого начала мало чего ожидала от второразрядного клуба на Пенсильвания-авеню, – а из-за его скучной обыденности, из-за того, что тут не возникало ощущения опасности. Правда, было только шесть часов, слишком рано для падения нравов; но все равно казалось, что «Фламинго» ничем не отличается от загородного клуба.

Мэдди села у стойки и заказала вермут. Бармен оказался белым коренастым малым с темными волосами и набрякшими веками. Интересно, это он дал полиции описание того мужчины, с которым ушла Клео Шервуд? Мэдди не ожидала увидеть белого бармена в клубе, который принадлежал негру и посетителями которого в основном были негры. Ей казалось, что, будучи белым, он поведет себя менее враждебно, чем негр, но он просто сложил руки на груди, даже не пытаясь ее обслужить.

– Мы предпочитаем, чтобы приходящих к нам дам сопровождали мужчины. И даже в подобном случае не ожидаем, чтобы они садились у стойки. Владелец нашего клуба считает, что это… – Он замолчал, подыскивая слово: —…сомнительно.

– Я не клиентка, – ответила Мэдди.

– Вот и хорошо, значит, вы меня поняли. Почему бы вам не посидеть с другими дамами в кафе-кондитерской «Хатцлерз»? По-моему, это бы вам подошло. А если в самом деле хочется выпить, вы могли бы пойти в отель «Эмерсон».

– Я журналистка.

Кажется, в его сонных глазах мелькнуло удивление. Он все-таки обслужил ее, затем прошел в конец стойки, чтобы продолжить приготовления к вечернему наплыву посетителей. Мэдди начала пить вермут. Сначала она удивилась тому, что он сравним с подаваемыми в других барах, затем дошло, что удивляться глупо. Вермуты мало чем отличаются друг от друга. Вина различаются, виски тоже, но вермуты, похоже, бывают только сладкими или сухими. Этот был сладким.

В клуб вошла девушка в брюках и свободной блузке и с любопытством посмотрела сначала на Мэдди, потом на бармена.

– Расскажите о себе, – попросила его Мэдди.

– Нечего рассказывать.

– Всем есть что рассказать.

– Это вряд ли. Не всем. А что можете порассказать вы сами?

– Как уже говорила, я журналистка.

– Откуда?

– Из «Стар».

– Не читаю.

– Какую же предпочитаете?

– «Бикон».

– Почему?

– Потому что она самая толстая, а у меня попугай в клетке.

Мэдди продолжала пить свой вермут. Еще совсем недавно его враждебность и игра словами обескуражили бы ее. Она бы начала болтать, может быть, даже флиртовать. Теперь же его поведение просто убеждало в том, что она наконец-то явилась туда, где можно что-то узнать. Именно здесь Клео Шервуд видели в последний раз, именно отсюда она ушла с мужчиной, которого никто не знал. По словам вот этого малого.

– Я работаю над сюжетом о Клео Шервуд.

– Тут нет ничего интересного.

– Как вы можете так говорить? Молодая женщина умирает при загадочных обстоятельствах. Разумеется, это интересно.

– В любом случае тут у нас вы точно не найдете ничего интересного. Что бы ни произошло с Клео – это не имеет отношения к «Фламинго».

Девушка, которая вошла в клуб и посмотрела на Мэдди, вернулась в зал из подсобки, одетая в фирменный костюм заведения: сетчатые чулки и трико с отделкой из розовых перьев на линии выреза и у копчика. Как скучно, как уныло, подумала Мэдди. Неужели кто-то может находить этот костюм привлекательным? После Клео осталась на удивление элегантная и дорогая одежда. Кто-то подарил ей эти вещи, Мэдди была в этом уверена. Если найдет дарителя, уже будет что-то.

– Вы знали Клео? – Мэдди задала этот вопрос не бармену, а девушке, но она, как и следовало ожидать, тут же посмотрела на него, ожидая указаний. Тот ничего не сказал, только посмотрел на нее тоже.

– Как я могла ее знать? – ответила она, ставя бокалы на поднос. – Я заняла ее место. Когда в клубе работала она, меня тут не было.

Бармен мог многое сказать взглядом, этого у него было не отнять.

– Понятно. – Мэдди снова обратилась к бармену: – Но ее знали вы. Вы работали с ней. Описали мужчину, с которым она ушла в новогоднюю ночь. Описали и его, и то, что было на ней.

– Точно.

– Расскажите.

– Это отражено в полицейском отчете, который вы, думаю, читали. Полагаете, скажу что-то другое? Ну, так вот – ничего другого не скажу.

Мэдди открыла свой узкий блокнот и пробежала глазами. Клео не представила мне того мужчину, который зашел за ней около четырех часов утра. Она переоделась в зеленую блузку, леопардовые брюки и красное полупальто. На ногах у нее были туфли на высоком каблуке, а в руках большая зеленая дамская сумка. Мужчина был высоким, очень темным негром в черной кожаной куртке и водолазке, на вид ему было тридцать с чем-то, и у него были короткие волосы. «Очень стройный и очень темнокожий». В полицейском отчете этот факт был упомянут дважды. Интересно, кто нашел его важным – полиция или сам бармен? Мне показалось, что она была недовольна тем, что он зашел в клуб. Она сказала: «Я же сказала, чтобы ты подождал снаружи». – Возможно, не хотела, чтобы ее видели с ним, но мне неизвестно почему. Я его не знал. Никогда не видел его ни до того, ни потом.

– Расскажите мне о ней. О самой Клео. Какой она была?

Что-то в выражении его лица смягчилось. Тот, кто сказал бы, что он не красавец, пожалуй, польстил бы ему, подумала Мэдди. Скверная кожа, явные признаки облысения, нос картошкой. Но он, как это часто бывает с барменами, располагал к откровенности, причем не только посетителей. Очень вероятно, что Клео изливала ему душу. Скорее всего, он знал о ней больше, чем ее мать.

– Она была милой, – сказал он. – И умной. Обаятельной, задорной. Она заслуживала лучшей жизни. Как и большинство из нас.

– А тот мужчина, с которым она встретилась той ночью…

– Я его не знал. Больше мне нечего сказать.

– Да нет же, вы многое можете сказать. Я хочу знать, какой она была. О чем она мечтала, чего хотела.

– Что бы это ни было, оно умерло вместе с ней.

В зал вошел худой негр с колючим взглядом. Взглянув на него, бармен, похоже, сразу же понял, что у него на уме.

– Она говорит, что журналистка, мистер Гордон. Я не стал ее выдворять.

Значит, Шелл Гордон.

– Что журналистка может делать в моем клубе? Тут нет новостей.

Он адресовал этот вопрос бармену, но тот не ответил, и Мэдди осмелела.

– Я из «Стар». Работаю над материалом о Клео Шервуд.

– Оставьте девушку в покое, – сказал Шелл Гордон. – Разве мало она причинила вреда?

Мэдди удивилась такому выбору слов. Какой вред причинила Клео? Ведь она как-никак мертва. Доставила ли она горе родителям? Определенно. Бросила ли своих детей? Да. Но никто не пострадал больше, чем она сама.

– Сколько вы платите вашим девушкам?

– Вы слишком стары, чтобы здесь работать, – ответил мистер Гордон. – Не говоря уже обо всем остальном.

– Я спросила, потому что у Клео Шервуд была дорогая одежда. Меня удивляет, что она могла позволить себе покупать такие вещи, работая здесь. Вечерние платья, меха.

Она знала о наличии в гардеробе Клео только одного мехового изделия, но слово «меха» звучало лучше, более весомо.

Мистер Гордон подошел к стойке и взял бокал с вермутом, который пила Мэдди.

– За счет заведения, – сказал он. – При условии, что уйдете сейчас же. Вы не можете здесь оставаться.

Она знала, что он влиятельный человек, но белая женщина, пожалуй, покруче его, даже здесь, в его владениях. Он не посмеет применить силу.

– А если не уйду?

Мистер Гордон повернулся к бармену.

– Спайк? Пожалуйста, выпроводи ее. Сейчас же.

Мэдди впервые увидела бармена растерянным. Вероятно, он выдворил отсюда многих мужчин и даже нескольких женщин. Но явно не представлял, как подойдет к Мэдди, дотронется до нее. Наверное, он и мистер Гордон ожидали, что она испугается и уйдет сама. Ну, нет, она не даст взять себя на пушку, не на ту напали. Шелл Гордон поставил вермут обратно на стойку. Она взяла бокал и отпила из него.

Спайк вздохнул и вышел из-за стойки в зал. Он был высок и крепок и легко смог бы стащить ее с барного стула. Но определенно не хотел поднимать на нее руку. Он напоминал Мэдди мультяшного пса, которого она, скорее всего, видела, когда Сет смотрел «Донадио». Этого пса звали Клык или что-то вроде того, и у него был хриплый голос, как и у бармена.

– Мисс…

– Миссис. – Статус замужней женщины придает солидность. К тому же формально она в самом деле все еще замужем.

– Вас попросили уйти.

– Не думаю, что у вас есть право отказаться кого-то обслужить.

– Разумеется, оно у меня есть, – сказал Шелл Гордон.

– Тогда зовите копов, – предложила Мэдди.

– Вы думаете, не вызову?

– О, полагаю, вызовете. И мне интересно узнать, что вы им скажете.

– Мы здесь не обслуживаем женщин, явившихся без спутника-мужчины. Это приличное место.

Мэдди рассмеялась, и, похоже, смех взбесил Шелла Гордона больше, чем что-либо из ее слов.

– У клуба «Фламинго» высокие стандарты, – сказал он, и его лицо, лишь немного более темное, чем у Мэдди, залилось краской. – Это клуб для джентльменов – и леди. Во «Фламинго» исполнялись некоторые из самых лучших музыкальных номеров Америки. Это мой клуб, и правила здесь устанавливаю я. Хотите послушать и посмотреть какой-нибудь из наших замечательных музыкальных номеров – приходите сюда с джентльменом. Если у вас есть такие знакомые.

Мэдди оценила ситуацию. Она, конечно, могла бы устроить здесь сидячую забастовку, но зачем?

– Я с удовольствием уйду, если мистер – как ваша фамилия, сэр? – проводит меня до машины. В наши дни это не самый безопасный район.

– Выведи ее, Спайк.

Когда они вышли на Пенсильвания-авеню, небо все еще оставалось светлым и было тепло и душно. Мэдди добавила к своей прежней лжи еще одну.

– Я оставила машину в нескольких кварталах от клуба. Извините.

Он неопределенно хмыкнул. Один квартал она прошла молча, затем спросила:

– Она вам нравилась?

– Что?

– Клео. Она нравилась вам?

– Конечно. Она нравилась всем.

– Кроме мужчины, который ее убил.

Пауза.

– Вы не могли бы рассказать мне о ней что-нибудь такое, чего не прочитаешь в отчетах? – Мэдди на секунду замолчала. – И что нельзя узнать в морге.

Еще одна долгая пауза, и она подумала, что он уже не заговорит. Но тут он прервал молчание.

– Она была как стихотворение.

– Что? – Она вообще не ожидала от него ответа, тем более такого, нежного и неоднозначного.

– Когда я учился в школе, нам задали выучить одно стихотворение. Я его тогда не понимал. Там шла речь о женщине, которая «любила все, что видела».

– «Моя покойная герцогиня» Роберта Браунинга.

– Да, вроде бы так.

– В ту ночь у нее было свидание. Бесспорно. Вы сказали полиции про свидание. Вы описали его, описали ее, и очень подробно. Но у нее был и другой мужчина, не так ли? Мужчина, которого вы видели с ней часто, но не в ту ночь, верно?

– Послушайте, вы все неправильно поняли.

– А как надо понимать?

– Тут бесполезно копать. Тот, другой мужчина, с которым она встречалась, – он не имел к этому никакого отношения.

– Откуда вы знаете? – Пожалуй, надо пройти еще два-три квартала, прежде чем признаться, что у нее нет машины. А может, имеет смысл сделать вид, будто ей принадлежит какая-то из припаркованных на этой улице, и притвориться, будто она ищет в сумке ключи. – Послушайте, когда я была молода, намного моложе, чем теперь, у меня был секрет. Речь шла о мужчине, женатом мужчине. Он мог погубить мою жизнь, но мне повезло. Если женатый любовник не имел отношения к истории ее исчезновения, хорошо. Но ведь он у нее был, не так ли? И, похоже, все боятся об этом говорить. Почему?

– Просто забудьте о ней, и все. Пожалуйста.

– Скажите мне о ней хотя бы одну вещь, которую никто не знает. Всего одну.

Он на мгновение задумался.

– Она бы не хотела, чтобы вы доставляли ему неприятности. Он был ей небезразличен.

– Она любила его?

– Я сказал то, что сказал. Вы слишком зацикливаетесь на словах. А ведь это просто слова.

Мэдди могла бы сказать, что Милтон ей все еще небезразличен. Но это не любовь. Совсем иное.

– По-моему, вы знаете больше, чем говорите.

– Все знают больше.

– Все знают больше, чем говорят, или все знают больше, чем я?

– И то, и другое. У вас ведь нет машины?

– Да, ее у меня нет. – Ей было неприятно, что она его обманула.

– Я посажу вас в такси и заплачу за него, если пообещаете никогда больше не приходить в клуб.

– Не стану ничего обещать.

– Так я и думал. И все равно заплачу.

Такси нашлось быстро. Когда она села на заднее сиденье, он наклонился и сказал:

– Если не прекратите копать, натворите бед. И можете пострадать сами.

Мадам Клэр сказала то же самое. Но словам мадам Клэр грош цена.

Бармен

Сразу чую, когда пахнет жареным. Можно сказать, в этом и состоит моя работа, а коктейли – так, руки занять. Я поставлен на свое место именно затем, чтобы неприятности обходили клуб стороной. У мистера Гордона не самая лучшая репутация, но ко мне он всегда относился хорошо, и я стараюсь не подводить его.

Любому ясно, что она создает проблемы. А мистер Гордон замечает все. И любой, кто пытается его наколоть, напрашивается на неприятности.

Раньше я работал на одного малого по фамилии Магуайр, который обделывал в порту кое-какие делишки. Скупал краденое, и все у него было хорошо, но он попытался прыгнуть выше головы и погорел. Захотел заиметь законный бизнес, залез в долги, чтобы купить большой склад на юго-западе и продавать строительный утиль, но переоценил свои силы. А мистер Гордон деловой человек, ему нужен барыш. Они забили стрелку, побазарили, мистер Гордон был весь такой вежливый, что твой управляющий банком, но он ясно дал понять, что Магуайру не поздоровится, если что. Он забрал и склад, и все, что на нем находилось, и снизил долг Магуайра до такой суммы, которую тому было под силу наскрести. Во время беседы мистер Гордон спросил Магуайра, не отдаст ли тот ему меня вместо расписки, пока не погасит свой долг. Думаю, мистера Гордона забавляло, что он может купить белого. А может, он имел в виду, что убьет меня, если босс не заплатит.

Тот согласился сразу.

– Само собой, можете забрать Томми.

А мистер Гордон и говорит:

– Томми – детское имя. Я буду звать тебя Спайк, потому что ты похож на одного пса, которого я когда-то знал, на спаниеля по кличке Спайк. – Опять же, думаю, его забавляло, что он может забрать меня, дать мне другое имя, уподобить псу. Мы все сделали вид, что это только на время, но я знал, что, если я буду хорошо делать свою работу, мистер Гордон захочет оставить меня у себя.

А если бы я оказался недостаточно хорош… Не хотелось бы узнавать, что случится, если я разочарую мистера Гордона.

В те времена Шелл Гордон в основном делал деньги на азартных играх и проститутках, но да, сейчас он переориентируется на торговлю наркотиками. Там крутятся такие большие деньги, что он не может этого игнорировать. Да, он любит «Фламинго» и хочет, чтобы клуб был по-настоящему классным заведением. Но у него что-то вроде войны с самим собой. Хочет быть законопослушным бизнесменом, но на той стороне можно получить слишком большой барыш. И без этих денег он не может остаться на плаву. Может, он и верит, что когда-нибудь откажется от получения преступных доходов, но этого никогда не будет. Слишком уж у него много тайн. И умные люди никогда о них не говорят.

За стойкой «Фламинго» я готовлю напитки, но главная моя задача – управлять нашими девушками, помогая им находить верный баланс между гостеприимством и готовностью услужить. Для мистера Гордона важно, чтобы «Фламинго» был респектабельным. У него есть куча других мест, где работают проститутки, и, если честно, многие девушки из «Фламинго» заканчивают именно так, но в самом клубе он подобного не допускает. Ему известно, что люди называют «Фламинго» всего лишь жалким подобием «Феникса», но ведь в наше время почти все на Пенсильвания-авеню всего лишь жалкое подобие того, что было здесь раньше. Магазины, дома и даже люди теперь не те, они стали унылее, грязнее. Если девушки хотят встречаться с гостями, это не возбраняется, но они должны делать это в нерабочее время и в собственной одежде. У нас тут не дом терпимости, а приличное заведение, где выступают те, кто не пробился на первые места – самые лучшие исполнители подвизаются в «Фениксе», было бы глупо это отрицать, – заведение, где джентльмены и леди могут чувствовать себя как дома.

Изикиел – Из – Тэйлор – самый любимый гость мистера Гордона. Мистер Гордон его обожает. Мистер Тэйлор крупный мужчина, но стеснительный и немногословный. Приходит ради музыки. И почти не пьет. Заказывает портвейн, чтобы не выделяться, и растягивает его на весь вечер, а потом платит за всех. Ему всегда хочется, чтобы всем вокруг было хорошо, чтобы все чувствовали себя комфортно. Этим он и нравится мистеру Гордону, тем, что всегда думает о других. И еще тем, что он здорово умеет считать, почти так же здорово, как сам мистер Гордон.

Как-то раз я спросил его:

– Мистер Тэйлор, почему вы решили, что сможете заработать на химчистках? Ведь на первый взгляд кажется, что на этом не разбогатеешь.

Он ответил:

– Подумай сам, Спайк. Кто покупает одежду, которую надо отдавать в химчистку?

– Богачи, – сказал я. – Но ведь… – Мне стало неловко, и я замолчал.

Он улыбнулся. Такой уж он человек. Всегда хочет, чтобы другие чувствовали себя комфортно.

– Ты собирался сказать: «Но ведь у негров нет денег».

– У некоторых есть. Скажем, у вас, мистер Тэйлор. И у мистера Гордона.

– Есть и у многих других. Негров с деньгами больше, чем ты думаешь, и их количество будет расти. Но дело не в них, а в тех, кто вообще к чему-то стремится. Скажем, женщина работает учительницей и откладывает деньги на элегантное пальто, может быть, с мехом. Где она будет чистить его, когда придет срок? Думаешь, повезет в северную часть города? Нет, захочет, чтобы ее обслужили в ее районе. Вот почему «ИЗ Клинерз» есть…

– Пять удобно расположенных пунктов приема в Большом Балтиморе! «ИЗ Клинерз» очистит все! В Балтиморе этот рекламный ролик знают все, как и «Мамочка, позвони в «Хэмпден»!» Или «Мама, еще сосиску «Паркс» – ну мааа-мааа»!» Уилли Адамсу пропуск в общество уважаемых людей обеспечил Рэй Паркс, и Шелл Гордон считает, что для него таким пропуском может стать Из Тэйлор.

– Люди предпочитают платить за услуги там, где живут. И знаешь что, Спайк? Фамилия, имя – это твоя судьба. Вот я Тэйлор. Тэйлор – портной[110]. Понимаешь? Я начинал с перешивания одежды. Но соль в том, что костюм человек перешивает только один раз, а чистить его надо снова и снова. У меня была только одна идея, вот эта, но ее оказалось достаточно. Предложите людям то, что им нужно, то, в чем они нуждаются постоянно. Первую чистку «ИЗ Клинерз» я открыл в шести кварталах отсюда сразу после войны. А какая идея есть у тебя, Спайк? Может, она заключена в твоем имени. Может, тебе следует открыть охранное предприятие или магазин, где будут продавать ножи[111].

Я улыбнулся, потому что Спайк – не мое имя. Меня зовут Томас Ладлоу, и я не знаю, в чем мое предназначение, судьба. Я считаю себя рыцарем, ищущим дам для спасения, но, судя по фамилии, возвыситься мне не суждено[112].

Но кто я такой, чтобы спорить с Изом Тэйлором? Он человек богатый, а я парень из бедного Ремингтона, работавший на мелкого жулика, который задолжал Шеллу Гордону и продал меня. Но мне нравится Из. Как и всем. Он самый лучший, самый добрый человек, которого я когда-либо знал. Он не заслуживает, чтобы в его жизни копалась какая-то там журналистка. Он ничего не делал, уж я-то это знаю. Он имеет право жить в свое удовольствие, не напрягаться, скользя по поверхности и не зная, что происходит под ней. Это одна из самых лучших вещей в жизни богатых людей. Скользить по поверхности и не напрягаться.

Из не перестал мне нравиться, даже когда начал западать на Клео Шервуд. На Клео западали многие, в том числе и я сам, хотя между нами никогда ничего не было. Для того чтобы Клео заинтересовал мужчина, ему надо было иметь или красивое лицо, или толстый бумажник. У меня нет ни того, ни другого. Первого точно не будет никогда, да второе вряд ли светит. Но я не жалуюсь.

И вот я увидел, что она влюбляется в мистера Тэйлора, чего никак не ожидал. То есть влюбляется по-настоящему, а не просто отбывает номер за подарки. Нет, она ничего мне не говорила, но я видел, что она запала. Он водил ее в такие места, где она никогда не бывала прежде, – в рестораны, и даже брал ее с собой, когда ездил в другие города. Я все время думал: Наверняка это только для вида, не может быть, чтобы она и правда любила мужчину его возраста, сколько бы денег он ни имел. Вскоре их увлечение друг другом стало таким очевидным, что мистер Гордон не мог его не заметить. И ему это не понравилось.

– Это должно прекратиться, – сказал он мне. Я только кивнул. Я не Купидон и не решаю, кто кого должен любить. Но мы поставили Клео за стойку, чтобы она находилась при мне и не ходила по залу, когда там находился мистер Тэйлор.

Мистер Гордон поговорил также и с ним. Тот сказал; да, да, да, все понял, нужно выглядеть счастливым мужем, чтобы помочь мистеру Гордону осуществить его мечты. Затем мистер Гордон потолковал с Клео, и она пообещала, что расстанется с Изом, мягко. Но в результате мистер Гордон добился только одного – они совсем затаились, отчего все стало еще интереснее. Теперь они уже прятались вообще ото всех, а не только от миссис Тэйлор. Глаза Клео сияли, как изумруды. Это было состязание, и она была уверена, что выиграет его. Нет, если бы ее кто-то спросил, какой разыгрывается приз, она бы не ответила. Знаю, потому что спрашивал. Она хотела одного – выиграть, победить. Говорила, что пойдет к миссис Тэйлор и все ей расскажет.

А затем настал день, когда мистер Гордон попросил меня сделать нечто ужасное. Я сказал, что не могу. А он ответил, что если не сделаю, то он попросит кого-нибудь другого, того, кому будет плевать. От Клео надо избавиться, сказал он. Ему все равно, как и когда, но сделать это должен я. А если не хочу, то, наверное, я не тот человек, на кого он может положиться. Может, в таком случае придется избавиться и от меня. Это было безумие, то, чего он хотел. Так дела вообще не делаются. Это не бизнес, совсем.

Нужно все расписать?

Посадил я журналистку в такси, и мне не хочется возвращаться на работу. На сердце тяжело и одиноко, и так каждый вечер после 31 декабря. Помню, как расспрашивал Клео о ее одежде.

– Как называется такое пальто, открытое спереди? Зачем нужны перчатки, если в них полно дырок? – Потому что знал: потом надо будет дать очень точное описание.

Я тоскую по ней. Каждый день. Наверное, больше, чем кто-либо другой на всем белом свете. И неважно, что она не любила меня.

А то, другое – я стараюсь не думать о нем.

* * *

О, Томми. Только я называла тебя так, ты помнишь?

О, Томми. Только я называла тебя так, ты помнишь? И никогда Спайком. Томми. Спайк – кличка пса, домашнего питомца, а ты никогда не был ручным. Я недооценивала тебя, Томми. Но и все остальные тоже.

Что это я вдруг как будто прошу прощения у тебя? Может, жизнь у тебя и не очень, но она у тебя есть, ты все еще жив. Я тебя не виню, но и жалеть не стану.

Томми.

Июль 1966 года

– Очень… яркие, – сказала Джудит, глядя на ткани, разложенные на прилавке.

– Я перевезла из дома швейную машинку, – сообщила Мэдди. – Могла бы быстро сшить для тебя летнее платье, это нетрудно. Цельнокроеное, которое сейчас на мне – думаю, если внести некоторые изменения, подойдет и тебе. – Бедра у Джудит шире, чем у Мэдди, а бюст уже, но ненамного, и крой позволяет не обращать на это слишком много внимания.

– Я редко ношу с рисунком, – заметила Джудит. – Надо подумать.

Мэдди отвергнута. Вернее, ей следовало бы чувствовать себя отвергнутой, но она понимала, что у молодой подруги менее современный вкус, чем у нее самой. Джудит во многих отношениях консервативна. Она все еще делала прическу с традиционными крупными завитками на концах, тогда как Мэдди, идя в редакцию, укладывала волосы в пучок на затылке, а в нерабочее время распускала. Джудит в самом деле редко носила ткани с рисунком. Она предпочитала одеваться так, чтобы ее платье, туфли и сумка были одного цвета. Живя с родителями, она могла позволить себе иметь гардероб, который не каждой девушке по карману. Сегодня она была одета во все желтое – желтые туфли-лодочки, пастельно-желтый льняной кардиган с брошкой в виде бабочки на плече.

– Красивая брошка, – сказала Мэдди, тронув пальцем золотистую головку бабочки. Зеленые глаза насекомого блестели.

– Купила в «Корветтс»[113], – ответила Джудит. – Всего два девяносто восемь.

Мэдди широко раскрыла глаза, изобразив удивление. Брошка была по-своему симпатичная, и по ее виду нельзя было сказать, что она была куплена в «Корветтс». Но здесь, в «Стор», в окружении творений Бетти Кук, эта бабочка из фальшивого золота со стеклянными зелеными глазами выглядела почти оскорблением. Мэдди решила купить отрез ткани для себя, продолжая с вожделением смотреть на украшения. Как жаль, что эта красота мне не по карману. Но большинство мужчин не оценили бы ее. У мужчин такие традиционные взгляды на то, что, по их мнению, желают получить женщины. Таинственный любовник Клео Шервуд, которого Мэдди еще не нашла, покупал ей одежду, но не ювелирные украшения. Необычно. Меховой палантин – понятно. Но остальная одежда? Например, костюм в стиле Шанель (пусть копия, но отличная). То нарядное платье, которое вполне могла бы надеть одна из «Супримз». Безупречное маленькое черное платье из «Ванамейкерз». Нетипичные подарки для любовницы, если Клео Шервуд можно было так назвать.

Но, похоже, все это не имеет значения. Мэдди потратила столько времени, изучая жизнь Клео Шервуд, однако никого не интересовало то, что ей удалось узнать. Она предложила опубликовать материал о ясновидящей, затем о скорбящих родителях Клео, но Кэл сказал:

– Нет, не сейчас. Может, через год. В годовщину.

– В годовщину? Как при данных обстоятельствах можно использовать такое слово?

– Через год после дня пропажи, а лучше после дня обнаружения. И вся эта брюква.

В июне 1967-го – или в январе, если повезет. Так не скоро.

За обедом в «Виллидж Рум» она рассказала о своих горестях Джудит. Их общение носило странный характер. Да, они вели беседы, но это были монологи, никак не связанные друг с другом. Мэдди говорила о своей работе. Джудит давала понять, и не в первый раз, что ей хочется иметь такое место, куда она сможет приглашать своего мужчину.

– Разве у Пола нет своей собственной квартиры?

– Я говорю не о Поле. О другом. Его отец умер, и он живет в доме родителей с матерью и сестрой, которая намного младше. Там невозможно уединиться.

– У тебя новый спутник?

Джудит покраснела, но было видно, что она гордится собой.

– У меня их два. Не знаю, как я попала в такую ситуацию. Один парень, Патрик Монаган, буквально преследует меня после двойного свидания в кинотеатре для автомобилистов две недели назад. Если бы не это двойное свидание, я бы ни за что не поехала в кино для автомобилистов, потому что… ну, сама понимаешь.

Мэдди понимала, хотя самой ей доводилось бывать в автокинотеатре, только когда на заднем сиденье ее машины сидел Сет. Семилетний сын был в восторге от того, что мог отправиться в кино в пижаме и посмотреть фильм через ветровое стекло. Почти все в этих кинотеатрах было не самого высокого качества – и звук, и сами фильмы, и еда, и напитки, но, если ты ребенок, новизна ощущений перевешивает все. Как этот маленький мальчик, так радовавшийся тому, что его окружало, стал таким, как сейчас, когда из него слова клещами не вытянешь? Интересно, с Милтоном он такой же? Жаль, что нельзя спросить.

– Пол знал Патрика в старшей школе, и я видела его на собраниях в Демократическом клубе. Мы познакомили его с девушкой, которую я знаю. Честное слова, я этого не планировала.

Значит, точно планировала, подумала Мэдди.

– В общем, он позвонил мне на следующий день, и в нем есть что-то такое. Но – Монаган! Родители не переживут. И он лишь немногим респектабельнее, чем коп. Работает в комиссии штата под контролем за оборотом спиртных напитков. Но он правда классный. Сильный, молчаливый. Думаю, я могла бы по-настоящему на него запасть.

– По-моему, это преждевременно – встречаться с ним наедине.

– Мы должны вести себя осторожно. Я хочу сказать, что все еще встречаюсь с Полом, и та другая девушка была бы ужасно оскорблена, если бы узнала, что Патрик преследует меня. Мы с ним думаем о других.

Думаешь о других, а сама ведешь себя нечестно по отношению к ним, подумала Мэдди. Но можно ли назвать это нечестностью? Ведь другая девушка не имела на этого самого Патрика никаких прав, а Джудит никогда не относилась к Полу серьезно. Просто не может относиться серьезно. Ведь она несколько раз объясняла Мэдди, что должна выйти замуж за еврея. Но тогда не может относиться серьезно и к Патрику.

– Тайные любовные связи, – в раздумье пробормотала Мэдди. – Мир полон их. – Осознав, что подошла слишком близко к тому, чтобы выболтать собственные секреты, торопливо добавила: – Я, разумеется, думаю о Клео Шервуд. Уверена, что у нее была пара… Или покровитель. Но никто не желает ничего говорить. Я была во «Фламинго», и там со мной обошлись как с прокаженной.

– В клубе Шелла Гордона? – спросила Джудит.

– Да, и он выставил меня вон. – Звучало мелодраматично, но, в сущности, соответствовало истине.

– Если Шелл Гордон чем-то обеспокоен, то это, скорее всего, как-то связано с Изикиелом Тэйлором.

Наверное, Мэдди следовало бы порадоваться тому, что теперь ей известно его имя, хоть какое-то имя, но она была немного разочарована тем, что Джудит обронила его с такой небрежностью. Ведь можно было узнать про Тэйлора давным-давно, расспроси она Джудит, когда та впервые упомянула имя Шелла Гордона.

– Где я слышала это имя?

– Скорее всего, ты его не слышала. – Возможно, Мэдди это только показалось, но вроде бы Джудит сделала акцент на слове ты, как будто это имя было неизвестно только Мэдди, а все остальные знали его. – Но ты наверняка слышала об «ИЗ Клинерз». «ИЗ очистит все»!

– Он хозяин химчистки?

Пакеты. Все ее вещи были в полиэтиленовых пакетах. Она разглядывала этикетки, но, выходит, разглядывать нужно было не их, а наклейки на вешалках.

– Да. И Шелл Гордон поддерживает его кандидатуру на выборах в сенат Мэриленда в четвертом округе, где он противостоит Верне Уэлкам.

– Значит, Тэйлор и был мужчиной Клео Шервуд?

– Понятия не имею. Я имела в виду только то, что Шелл Гордон кого-то прикрывал. И, скорее всего, этим кем-то был Тэйлор. Они с Гордоном неразлейвода, и, говорят, в «ИЗ Клинерз» отмывают не только вещи.

– Кто говорит?

Джудит небрежно пожала плечами.

– Люди. Друзья моего дяди. А еще они говорят, что Шелл Гордон убежденный холостяк[114]; за что купила, за то и продаю.

Несколько раз повторив про себя эту фразу, Мэдди наконец поняла ее.

– Стало быть, Изикиел Тэйлор баллотируется в сенат штата. А человеку, выставившему свою кандидатуру на выборную должность, никак нельзя иметь подружку на стороне.

– О, иметь можно, просто он должен ее скрывать. Если – то есть на самом деле я ничего такого не знаю – Тэйлор встречался с этой женщиной, которой ты так одержима, то ему достаточно было просто вести себя осторожно. Женщины не станут голосовать за мужчину, унижающего свою жену, особенно негритянки и особенно если в выборах участвует женщина, уже занимающая место в сенате. Но Тэйлор играет по правилам, появляется на людях вместе с миссис Тэйлор и не создает проблем. – Она улыбнулась при виде удивления, отразившегося на лице Мэдди. – Я тебе говорила: Демократический клуб – хорошее место, чтобы знакомиться с людьми. И чтобы узнавать всякую неофициальную информацию. Теперь я столько всего знаю о том, как в городе все устроено. И завожу полезные знакомства. Один из сенаторов, которого знает мой брат, полагает, что может устроить меня в одно из хороших федеральных агентств. Но мне надо будет придумать способ, как добираться до работы – это в Форт-Миде… Впрочем, я, вероятно, и так сказала уже слишком много.

– Все твердят мне, что мужчина Клео тут ни при чем, поскольку в новогоднюю ночь она ушла с другим, которого никто не знает, – сказала Мэдди, говоря не только с Джудит, но и с самой собой. – Но что, если все это было частью плана? Что, если кто-то послал мужчину, чтобы убить Клео?

– А что, если Клео умерла, когда была с Тэйлором, и надо было создать легенду, чтобы скрыть это? Как говорят, никогда не попадайся с мертвой девушкой – или с живым мальчиком.

– Кто говорит?

Джудит в ответ только засмеялась.

– Так ты подумаешь?

– О чем?

– О том, чтобы позволить мне пользоваться твоей квартирой, когда тебя там нет.

– Джудит, я нахожусь там все время. Меня не бывает только вечерами по средам, когда ужинаю с Сетом.

– Мне было бы достаточно даже этого…

Да уж, достаточно. Более чем.

– Джудит, будь осторожной.

– Я всегда осторожна.

– Будь осторожна со своим сердцем. Об этом нам никогда не говорят. Нас учат оберегать только тела, но тело оправляется быстро и может выдержать многое. Не то сердце. Если первый мужчина, которого ты пустишь туда, окажется плохим человеком, ты никогда уже не станешь прежней.

Джудит снова покраснела, но на сей раз было видно, что она по-настоящему смущена.

– Мэдди, мы собираемся просто… ну, мы не собираемся заниматься этим.

– Ты могла бы встречаться с ним в кино, как с Полом.

– Но я хочу с ним говорить, – сказала Джудит, словно удивленная своим желанием. – Если бы речь шла о том, чтобы просто целоваться и обниматься, то да, мы могли бы встречаться в кино. Но я хочу узнать его поближе. Он такой молчун. Однако в кинотеатре я видела, что он прямо глазел на меня. Он тоже хочет узнать меня поближе. Но я даже не могу достаточно долго поговорить с ним по телефону, не вызвав подозрений у родителей.

Прежде Мэдди редко приходилось завидовать другим женщинам, но сейчас она испытывала зависть. Ферди тоже был силен и молчалив. Он приходил уже полгода, но она почти ничего о нем не знала.

– Как мне найти этого Изикиела Тэйлора?

– Мэдди, тебе надо познакомиться с моим братом, который разбирается в политической кухне.

– Джудит, мне и так хорошо – меня не нужно ни с кем знакомить.

– Брату это тоже не нужно, но он знает, что к чему. Он скажет тебе, на правильном пути ты или нет. Говорю же…

– Знаю, знаю. Надо ходить на собрания в Демократический клуб.

Молодой функционер

Зайдя в бар в «Лорде Балтиморе», я сразу понимаю, которая из брюнеток та, с кем младшая сестра просила меня поговорить. Она напряжена, как гончая перед охотой, и поедает один соленый кренделек за другим. Джудит уверила меня, что знакомство со мной нужно этой женщине исключительно для дела. Господи, надеюсь, что так. В нашей семье только Джудит понимает, кто я такой, хотя мы, разумеется, никогда об этом не говорим. Она говорит всем, что я женат на своей работе, что слишком напряженно тружусь, чтобы заводить романтические отношения, тем более иметь жену и семью. Так оно и есть. Это больше соответствует истине, чем большая часть тех вещей, которые можно сказать обо мне. У меня нет времени на семью, даже если бы я хотел ее иметь.

Но, боже мой, если бы я выбрал себе невесту, моя мать писала б кипятком, окажись избранница похожей на эту Мэдлин Моргенштерн-Шварц, хотя статус разведенки добавил бы ложку дегтя. У матери не складывается с другими женщинами, но ее нельзя за это винить. Отец… В общем, можно сказать одно: нам повезло, что банкротство его бизнеса стало единственным публичным скандалом, который связывают с семьей Вайнштейн. Правда, я ничего не знаю. И не хочу знать. Такие уж мы, Вайнштейны: не задаем вопросов, предпочитаем, чтобы все оставалось шито-крыто.

Она пьет мартини, и у нее притворно застенчивый взгляд. Я сразу вижу, что флиртовать для нее так же естественно, как дышать. Женщины, с которыми я общаюсь по работе, все либо кокетки, либо бульдозеры. Интересно, в какую из этих категорий попадет Джудит. Я подозреваю, что, захомутав какого-нибудь мужчину, она станет похожей на мать, которая пытается контролировать все – ибо как иначе себя вести, если ты не контролируешь ничего? Думаю, Джудит не подозревает о том, что о наших родителях понял я сам. Она была совсем ребенком, когда все это происходило. Во многом она и сейчас ребенок, живущий в родительском доме. Хочет съехать; не понимаю, почему. Пытаюсь устроить ее на место секретаря в Агентстве нацбезопасности через знакомого. Терпеть не могу просить об одолжениях, не люблю ходить в должниках. Но сделаю это для Джудит, хотя, если она мнит, будто ей будет разрешено переехать в округ Хауард, то она плохо знает нашу мать. Только замужество позволит ей выбраться из дома. И этому мужчине лучше быть евреем. Джудит тянет на гоев, она думает, что я этого не знаю, но я знаю. У нее слабость к рыжим, она вечно толчется с рыжими. Ей лучше выбросить пристрастие к гоям из головы, иначе наши родители от нее отрекутся, хотя им все равно нечего оставить нам в наследство.

– Что именно вы хотите узнать?

– Почему Шелл Гордон хочет, чтобы кандидатурой демократов в сенат штата стал Изикиел Тэйлор?

Мне нравится, что она сразу берет быка за рога. Опытные журналисты переливают из пустого в порожнее, играют с тобой, тратят твое время. Эта же ничего в деле не смыслит, значит, хотя бы не отнимет много времени.

– Он просто видит шанс. Уилли Адамс цапается с Верной Уэлкам, поскольку ему кажется, что она ему не лояльна. Джерри Поллок, который контролировал четвертый избирательный округ прежде, полагает, что может вернуть себе это место в сенате. В такой ситуации, когда игроков на поле так много и решается судьба двух кресел, может произойти все что угодно. Но я вас разочарую – у Шелла не было причин избавляться от Клео Шервуд. Она делала Изикиела счастливым, к тому же их роман давал Шеллу еще большую власть над Изом.

Я не сообщаю ей, что, по слухам, Шелл пытается подыскать для Иза новых девушек, но тот ни в какую. Возможно, выжидает до окончания выборов, возможно, ему хочется сначала узнать, не придется ли ему вести себя еще более осторожно. Шансов на то, что демократы выдвинут именно его кандидатуру, немного, и, быть может, его это устраивает. Но Шелл будет пытаться его протолкнуть. Он почти как сварливая жена, пытающаяся заставить мужа стать более амбициозным.

Она хмурится, и красиво.

– Но, если бы Клео предала связь огласке, если бы она подняла шум, это было бы плохо для всех.

– Такие девушки, как она, никогда не поднимают шума. Она понимала, что к чему. К тому же в ту ночь пропажи она была с другим мужчиной. Это установленный факт.

– Ой ли?

Трудно не протянуть руку и не погладить ее по головке.

– Всем нравятся теории заговора. Готов поспорить, что вы думаете, будто Ли Харви Освальд[115] действовал не один.

– Нет-нет. Мне никогда не приходило в голову ставить это под сомнение.

– Жизнь вообще очень проста, мисс.

– Миссис, – поправила меня она.

– Чаще всего дело обстоит именно так, как выглядит на первый взгляд. Возможно, это плохая тема для фильма или для статьи на первой полосе, но так уж устроен мир. Ладно, девушка, которую нашли в фонтане, в самом деле встречалась с Изом Тэйлором. Успешные мужчины всегда имеют связи на стороне. В этом нет ничего особенного.

– Но если бы об этом узнали, он не смог бы баллотироваться.

– Никто бы ничего не узнал. Такие вещи происходят все время, сплошь и рядом, мэм. – Ага, мэм нравится не больше, чем мисс. Будь осторожна в своих желаниях, золотце. – Все время и на всех уровнях. Мужчины есть мужчины. Шашни водили президенты – взять хотя бы Уоррена Хардинга, да и Франклин Рузвельт, вероятно, был не без греха. Линдон Джонсон, тот изменяет жене почти наверняка. Но если все шито-крыто, если ты соблюдаешь осторожность и внешние приличия, то об этом просто не говорят. А Тэйлор вообще вряд ли будет выдвинут. Шелл не создал коалиции, которая нужна, если он хочет провести в сенат своего кандидата. Может, через два или четыре года это и удастся, но не в этом году.

Похоже, я ее немного отрезвил, но она по-прежнему не готова признать поражение. Судя по выражению лица, продолжит копать. Но это уже не моя проблема. Я объяснил ей, как устроена мэрилендская политическая кухня, как и обещал сестренке. Все зиждется на деньгах и организации. Главная гонка – это первичные выборы среди демократов, особенно в Балтиморе, и победитель получает все, дело сделано. Мы узнаем имена победителей 14 сентября, но будем делать вид, будто выборы еще не закончились, и борьба продолжится до ноября.

Я пытаюсь заплатить за нашу выпивку, но она берет счет сама и говорит, что включит в свои служебные расходы. Говорит, что журналистка не может позволить своим источникам платить за нее и что-то ей покупать. Интересно, где она слышала такую чушь? Я всю дорогу оплачиваю счета журналистов в ресторанах и барах, посылаю им виски на Рождество и окорока на Пасху.

Мы расстаемся на углу Чарльз-стрит и Малберри-стрит. Скоро начнет смеркаться, но она говорит, что живет всего лишь в квартале отсюда.

– А вы живете поблизости? – спрашивает она.

– О, просто сяду на автобус, идущий по Чарльз, – говорю, не отвечая на ее вопрос.

Оставшись один, выбираю кружной путь, хотя за мной никто не следит. Направляюсь в бар «У Леона», незаметное заведение на Парк-авеню. От ее дома до этого бара не будет и десяти кварталов, но можно сказать, что он находится в другой вселенной.

Зайдя в бар, понимаю, что мне нужно одно – выпить. На общение у меня нет сил. Когда я оказываюсь здесь, с плеч спадает груз. Иногда я испытываю такое облегчение, выпивая тут, где я могу наконец быть самим собой. Не Дональдом Вайнштейном, важной шишкой, ответственным человеком и строгим руководителем аппарата у деятеля, который через восемь лет может стать губернатором. Когда-то я был просто рядовым демократическим активистом, теперь же я функционер, отдающий приказы, заключающий сделки, решающий вопросы. Я пойму, что мне реально удалось выйти в дамки, когда у меня появится прозвище, как у Гарри МакГирка «Белые ботинки» или хотя бы как у Шелла Гордона, который пьет пиво в углу. Мне все равно, каким оно будет, лишь бы не «фагала»[116].

Об этом знают многие, но никто никогда об этом не говорит. Наверное, люди – мой босс, моя сестра – думают, что оказывают мне услугу, игнорируя очевидное и отпуская шутки насчет «убежденных холостяков». У меня есть два друга, Рон и Билл, они живут в небольшом домике в отдаленном районе на северо-западе, и, похоже, все считают их просто-напросто двумя неженатыми парнями, рыщущими в поисках женщин. Рон владеет небольшой шикарной спортивной машиной, и они оба красавцы. Я был у них на Хеллоуин, и к нашей двери пришел парнишка из дома напротив, требуя сластей, притом он был наряжен женщиной. Мы все посмеялись над его нарядом и дали ему за это побольше конфет. Когда-нибудь он оглянется на прошлое и смекнет, что к чему, поймет, почему в том доме на Хеллоуин было полно мужчин. Кто знает, может, станет одним из нас. Я только в подростковом возрасте разобрался в том, какой я, и только в двадцать с хвостиком решился действовать, чтобы удовлетворить желания. И мне приходится быть крайне осторожным, тогда как таким, как Изикиел Тэйлор, достаточно просто-напросто не ставить в неловкое положение своих жен.

Давным-давно один человек дал мне ценный совет относительно того, как нужно вести себя на работе, чтобы производить хорошее впечатление: держи в руке большой блокнот и хмурься – тогда все будут думать, что ты занимаешься чем-то важным. Но у меня такое чувство, будто это относится и ко всей моей жизни, будто я бегу по улицам Балтимора с невидимым блокнотом в руке, сосредоточенно морща лоб, и никто не понимает, что у меня на уме на самом деле.

– Он женат на своей работе, – говорит моя мать с гордостью и досадой.

Это правда. Разве у меня есть выбор?

Июль 1966 года

Она опасалась, что брат Джудит начнет настаивать на том, чтобы проводить ее до двери дома, и даже попытается подкатить. Сойдя с Чарльз-стрит и пройдя квартал, она остановила такси.

Мужчины не помогут, решила она. Мужчины оберегают секреты друг друга. На первое место мужчины всегда ставят мужчин. Неразумно думать, будто Клео Шервуд убил какой-то чужак в водолазке, которого с тех пор никто не видел. Конечно, такое могло произойти. С женщинами нередко случаются скверные вещи. Но Мэдди была уверена, что тут замешан Изикиел Тэйлор. И всем все равно, потому что никому нет дела до Клео. Но Мэдди не все равно. Она поставит алиби мистера Тэйлора под вопрос. И для этого есть только один способ и только один человек.

Такси отвезло ее к одному из пока еще импозантно выглядящих кварталов у парка. Она отметила про себя, что это не так уж далеко от озера и фонтана. Когда-то на этой улице жили ее бабушка и дедушка по материнской линии, когда-то неподалеку отсюда находилась школа Парк-скул. Вряд ли мистер Тэйлор спешит после работы домой. Женатые мужчины, крутящие с молодыми женщинами, не спешат возвращаться к себе, Мэдди это знала. О женатых мужчинах она знает куда больше, чем хотелось бы. Пора использовать эти знания. Чтобы найти тело Тэсси Файн, она использовала воспоминания о месте, где когда-то целовалась и обнималась с парнями. А сейчас использует свои сожаления о прошлом, чтобы задать направление расследованию обстоятельств жизни и смерти молодой женщины, которая совершила такую же ошибку. Мэдди так и не поговорила откровенно с женой своего любовника. Но теперь встретится лицом к лицу с женщиной, на которой женат любовник Клео Шервуд.

Дом Тэйлоров выделялся – только он один и сохранил здесь пристойный вид. Большая часть остальных особняков была разделена на квартиры, и кругом были видны признаки того, что район теряет то уважение, какое когда-то имел. Крошечные дворы больше не содержались в порядке, и в одну из аккуратно подстриженных живых изгородей, окружающих дом Тэйлоров, кто-то засунул обертку от шоколадного батончика. Более обеспеченные негры начинали покидать район, как в свое время сделали евреи того поколения, к которому принадлежал Милтон. Эти красивые старинные особняки – не блочная застройка, они слишком широки, и каждый имеет собственную архитектуру – когда-то воплощали в себе столь многое: честолюбивые устремления и мечты. Но придет день, когда все они до единого будут разделены на кое-как приспособленные квартиры. Мэдди удивило, что Тэйлоры остались тут.

Выйдя из такси, она несколько минут стояла на тротуаре, зная, что выглядит белой вороной, но нисколько об этом не беспокоясь. Ей надоело беспокоиться о том, что думают люди, и еще больше надоело то, что они ставят палки в колеса. Прежде всего это относилось к Шеллу Гордону и тем, кто работал на него. Но также к копам, газетчикам и даже к брату Джудит. Окружающий мир твердил ей, чтобы она отвернулась, чтобы не обращала внимания на старую как мир систему отношений, в которой мужчины процветают, а ставшие неудобными женщины пропадают.

Но Мэдди была не согласна. Она сжала зубы, расправила плечи и, решительно подойдя к красивому дому с витражными окнами, позвонила в дверь.

Жена

Увидев эту белую женщину, нахально торчащую на крыльце моего дома, я впервые жалею о том, что не послушала Изикиела, когда он предложил нанять слуг. Разумеется, у нас есть прислуга – раз в неделю приходит девушка (хотя она не так уж и молода) делать уборку – но несколько лет назад муж вбил себе в голову, что нам нужны слуги, живущие в доме. По крайней мере, так он представил это мне.

И в один прекрасный день я спустилась на первый этаж и обнаружила, что он сидит в кухне за столом в компании молодой пары, мужа и жены (или они так сказали, или я так подумала, хотя, полагаю, они могли быть также братом и сестрой). Приехали из сельской местности и только что сошли с автобуса. От них пахло фермой, и, возможно, еще утром они занимались какими-то сельскохозяйственными работами. Я была уверена, что они от чего-то убегают.

Но Изикиел, который всегда проявлял интерес к молодым людям, поскольку, как он говорил, Бог не дал нам детей, увидел их в одной ужасной кофейне возле автостанции и привез в наш дом. Но ему хватило ума не дать им наследить на коврах, он провел их через заднюю дверь и сразу отвел на кухню.

– Это Дуглас Фредерик и Клодия Фредерик, – сказал он. – Из округа Дорчестер. – Заметьте, он не сказал мне, почему у них одна фамилия. Так что они действительно могли быть как мужем и женой, так и братом и сестрой. – Они угодили в неприятности не по своей вине и решили, что им лучше покинуть Кембридж.

– Хм-м-м, – только и сказала я, но мне было известно, что творилось в Кембридже летом шестьдесят третьего[117].

– По семейным обстоятельствам, – вставил мужчина. Он был ушлый, я поняла это сразу, но не настолько ушлый, чтобы обдурить Изикиела Тэйлора. Он принял доброту моего мужа за слабость, меж тем Изикиел может позволить себе быть добрым, потому что у него вообще нет слабостей. Ну, одна. Она у него в крови. Когда у тебя что-то в крови, ты не можешь этого изменить.

Девушка ничего не сказала. Похоже, она привыкла к тому, что за нее и про нее все говорят мужчины. Светлые глаза. Не голубые, не зеленые, не светло-карие. Просто светлые. Если бы меня спросили, какого они были цвета, я бы ответила, что желтого, совсем бледного, цвета мочи здорового человека.

Изикиел сам повел разговор. Некоторые мужчины, когда они пытаются что-то скрыть от тебя, начинают говорить быстро. Но не мой Изикиел. Он, наоборот, заговорил медленнее, его слова текли, как течет извилистый ручей, как будто у них не было никакой цели. Но у ручья есть цель, он полон жизни и намерений, многие из которых противоречат друг другу. Это микрокосм, целый мир. В ручье есть смерть. Как и в жизни.

– И вот я увидел этих двоих, у них был очумелый вид, они разглядывали меню, считая деньги и понимая, что на приличный завтрак для обоих их не хватит. Он скармливал ей кусочки со своей тарелки, и я подумал – мы могли бы использовать их в доме, чтобы они нам помогали.

Помогали в чем? – подумала я.

– У нас появятся домашний мастер и девушка, которая будет готовить и убирать.

– Я же хорошо готовлю, Изикиел, – сказала я. – Тебе нравится моя стряпня?

– Дорогая, я в восторге от нее. Я по-прежнему хочу, чтобы завтрак мне готовила ты и больше никто, но разве у тебя не освободится время, если тебе не придется каждый вечер готовить ужин?

Освободится, но для чего? А ему оно зачем?

Он читает мои мысли, это получалось у него всегда.

– У тебя появится больше времени для работы в церкви и всего того, чем ты хочешь заниматься. Я просто хочу дать тебе самую лучшую жизнь, Хейзел. Позволь мне сделать это для тебя.

Девушка смотрела на свои колени, и ее руки двигались, как два корчащихся новорожденных котенка, слепых и беспомощных. Кожа на них была сухая, потрескавшаяся, но не от тяжелой работы. Я могу это определить, ведь когда-то и я была сельской девушкой – так давно, что люди об этом забывают, даже Изикиел. Он забывает, что я была молодой, нежной и стройной, ходила, опустив глаза, одетая в нелепое самодельное платье, и что он никогда никого не хотел так, как меня. И он меня получил. Изикиел Тэйлор обычно получает то, чего хочет.

Но не на сей раз, решила я в тот день. Не под моей крышей. Я должна провести черту. И я сказала «нет» Дугласу и Клодии. Это было три года назад, и я не вспоминала о них, пока не увидела на парадном крыльце эту белую женщину и не пожалела о том, что у меня нет никого, кто мог бы открыть вместо меня дверь и сказать:

– Уходите. Миссис Тэйлор отдыхает.

Я могу просто не подходить, думаю я. Никто не может заставить меня открыть дверь. Но, если я могу видеть ее через кружевную занавеску, то и она может. Возможно, думаю я, продает косметику. И, как ребенок, начинаю верить в то, во что хочется верить, и, открыв, удивляюсь, что у женщины нет саквояжа. Динь-динь, я из «Эйвона». В наше время женщины, продающие косметику «Эйвон», не появляются в Резервуар-Хилл.

– Я Мэдлин Шварц, – бодро говорит она. Под сорок, сейчас выглядит немного старше, чем когда я смотрела на нее через матовое стекло. Мне за пятьдесят, но выгляжу я намного моложе и легко могу сойти за женщину сорока с чем-то. Но дело не в моем возрасте. Как я уже говорила, это у него в крови.

– Да? – Не называю ей своего имени. Если стоишь на моем крыльце, полагаю, тебе известно, кто я.

– Мистер Тэйлор дома? – спрашивает она.

– Нет, его нет. – Я умею вложить в три слова все, что мне нужно сказать. И ей хватает ума расслышать то, чего я не произношу. «И я бы не позвала его, даже если б был. Мы не ведем деловых переговоров в этом доме. Если вам действительно надо поговорить с Изикиелом Тэйлором, вы должны это знать. Здесь не заключаются никакие сделки, это относится также и к делам за пределами финансов. Только не под моей крышей. Думаете, я пускаю в свой дом Шелла Гордона? Нет, никогда. Изикиелу приходится ездить к нему».

– Меня зовут Мэдлин Шварц, – повторяет она. – Я работаю в «Стар». Хотела бы поговорить с вами о той ночи, когда пропала Клео Шервуд.

– Кто? – говорю я.

– Молодая женщина, тело которой было обнаружено в озере.

– Почему?

– Она работала во «Фламинго», где часто бывает ваш муж.

– Во «Фламинго» бывают сотни людей, мисс. – Эта женщина не говорила, что она «мисс», но разве приличная замужняя женщина станет звонить в мою дверь, чтобы спрашивать о муже?

– Но я думала…

– Здесь не контора мужа, а наш дом. Мы верим в… – Я не могу сразу подыскать слова, и она встревает:

– В четкое разделение церкви и государства?

Я понимаю, о чем она, ведь я образованная женщина. Как-никак училась в Университете Коппина, собираясь стать учительницей, когда познакомилась с Изикиелом. Но эти слова задевают меня, потому что в ее устах они звучат почти как шутка. В церкви нет ничего смешного. Не знаю, кем бы я была без церкви, как бы держалась день за днем. Я говорю именно о церкви, а не об Иисусе. Конечно, я люблю Иисуса, он придает моей жизни смысл, но церковь с ее календарем и обрядами – церковь придает моей жизни форму. Может быть, кому-то это покажется странным, но для меня моя жизнь – это что-то вроде деревьев, как в фильмах про Тарзана. Каждое утро я встаю, хватаюсь за лиану и надеюсь, что она достаточно длинна, а мои руки достаточно крепки, чтобы перенести меня в следующий день. Хожу в церковь, меняю алтарные покровы, сменяют друг друга времена года, проходят года. Христос рождается, Христос умирает, Христос воскресает. Снова, снова и снова.

– Это мой дом, – говорю я, осознавая, что я сменила наш на мой. Но так оно и есть. Здесь я полновластная хозяйка. Здесь царит благопристойность. Здесь все под моим контролем. Клео Шервуд и ей подобные никогда не переступали мой порог. У меня мелькает мысль – а если бы я пустила в мой дом Клодию и ее «мужа»? Если бы здесь появился ребенок? Возможно, она согласилась бы отдать его мне. Ребенок мог бы все изменить. Из хотел детей.

– Я пришла с вами поговорить. О том, что вы и ваш муж делали в новогоднюю ночь. Он провел ее здесь, с вами? Всю ночь?

Но я уже закрываю дверь. Медленно, степенно. Хочу, чтобы она видела, что находится за моей спиной: великолепные комнаты, антикварные вещи, среди которых есть и французские. Бог не дал мне детей, и поэтому я сделала наш дом – наш дом, Изикиел, твой и мой, то место, куда ты возвращаешься в конце концов каждый вечер или каждое утро, – благословенным местом, красивым местом. Я хорошо веду хозяйство, красиво накрываю стол, прекрасно готовлю. Слушаю радио и нахожусь в курсе всех новостей. Я сделала все, что мужчина может просить у женщины, только не дала детей. Он простил мне оплошности тела, так что я прощаю ему его недостатки.

Эта нахалка стоит на моем крыльце еще минуту или около того, звонит еще раз, как будто первый разговор был всего лишь генеральной репетицией. Но это не так. Мы закончили.

Не моя вина, что Клео Шервуд была неосторожной молодой женщиной, которая не смогла остаться в живых. Не моя. Изикиел даже не подозревает, что я знала о ее существовании. И если я не знала, что она живет на свете – а разве делать вид, будто кого-то не существует, это не то же самое, что не знать этого? – то разве могу что-то знать о том, как она умерла?

Может быть, следовало разрешить им остаться, тем двоим, Дугласу и Клодии. Глядишь, тогда все бы было иначе. Она могла бы заменить мне дочь. Сельская девушка, бедная и неотесанная, но когда-то и я была сельской девушкой. А теперь у меня красивая одежда, жемчуга, дом, полный атласа, бархата и парчи. Может быть, если бы я позволила этому происходить под моей крышей, то уберегла бы всех?

Но я не могла. Просто не могла. Настоящая леди знает, чего не может, это выделяет ее. Чем бы ни была для моего мужа Клео Шервуд, она не была и не могла быть истинной леди. Она бы никогда не стала его женой, что бы ни болтала. Она самообольщалась.

* * *

Поднялась на ее крыльцо, позвонила в ее дверь…

Поднялась на ее крыльцо, позвонила в ее дверь. Вопреки своей воле я почти впечатлена, Мэдлин Шварц. Ты сделала то, что хотела сделать я, то, что я клялась сделать. И, смотри-ка, доклялась.

Ты понимаешь, что именно поэтому я сейчас мертва, Мэдди Шварц? Потому что говорила об этом, только и всего. Потому что сказала, что заставлю ее выслушать меня. Потому что была готова настоять на выполнении данных мне обещаний. Сделала бы я так на самом деле? Не знаю, но другие постарались, чтобы у меня не было возможности осуществить угрозы.

О, Мэдди Шварц, ты хоть понимаешь, что натворила?

Часть III

Август 1966 года

– Клео Шервуд встречалась с Изикиелом Тэйлором, уверена.

Боб Бауэр ел и не спешил отвечать. Откусил кусок сэндвича, поджаренного ржаного хлеба с сыром и солониной, и был полон решимости насладиться им. Мэдди отметила про себя, что ест он очень аккуратно и что не в его правилах ускорять процесс жевания просто потому, что кто-то ждет от него ответа.

– И что с того? – сказал он наконец, промокнув уголок рта салфеткой, хотя там ничего не было.

– Она встречалась с женатым человеком, с политиком…

– С кандидатом, и притом с таким, у которого мало шансов. Известность и узнаваемость – это еще не все. Умение сводить пятна с шелка еще не значит, что ты можешь стать сенатором.

– Слышала, он играет вдолгую. – Мэдди заказала кофе и, немного поколебавшись, картошку фри. – В этот раз не рассчитывает победить, но надо с чего-то начать.

Боб Бауэр улыбнулся, как будто она сказала что-то смешное.

– Слышали? Где? В женском туалете? В парикмахерской?

– Вообще-то я выпрямляю волосы в четвертом избирательном округе. – Это было правдой, хотя специалистка по волосам, рекомендованная Ферди, была молчалива, словно сфинкс, не комментируя вообще ничего, даже погоду. – Так что да, иногда случается кое-что слышать. Хотя на этот раз мой источник – помощник одного из наших законодателей.

– А этот ваш источник случайно не работает на другого кандидата? Не имеет причин поддерживать другого кандидата? Если он чей-то помощник, то, скорее всего, ему хочется сохранить статус-кво.

– Нет… То есть я так не думаю. К тому же это не он рассказал мне об их связи. Я поняла это сама, сложив то, что узнала из разговоров с ее матерью и некоторыми другими людьми.

– Стало быть, у него была связь, – сказал Боб Бауэр. – Вы не сможете об этом написать.

– Она работала в клубе Шелла Гордона, а он поддерживает кандидатуру Тэйлора на место сенатора от четвертого округа.

– Мэдди, вы заметили, сколько материалов было опубликовано в «Стар» о выборах в сенат от четвертого избирательного округа? – Он согнул большой и указательный пальцы руки, изобразив ноль. – Нисколько. Итак, у Изикиела Тэйлора была любовница, любовницу убили. Ну и где тут сюжет?

– А что, если ее убили именно потому, что она была любовницей Тэйлора?

– В полиции говорят, что подозревают его?

Предварительно получив разрешение у Джона Диллера, Мэдди спросила детективов из убойного отдела, занимающихся делом Клео Шервуд, рассматривали ли они Тэйлора или Гордона в качестве подозреваемых.

– Не для протокола, – сказала она, чувствуя себя очень важной. – У меня есть информация о том, что у нее была любовная связь с мистером Тэйлором, что могло бы помешать осуществлению его политических амбиций. – Детективы, похоже, находившие Мэдди забавной, пожали плечами и сказали: мотивы – это для Перри Мейсона[118]. И напомнили, что смерть Клео Шервуд официально не считается убийством. А затем один из них, помоложе, предложил ей встретиться, но она сделала вид, что не поняла.

– Они по-прежнему верят бармену, – ответила Мэдди. – Но если хотите знать мое мнение, то его показания не внушают доверия. Они чересчур подробны. Почему он обратил такое пристальное внимание на того мужчину, с которым она ушла, запомнил, во что он был одет и во что она? Мужчины не присматриваются к такому. И уж подавно малый по имени Спайк.

– Все равно вам известно только то, что видный негр имел связь на стороне – и больше ничего. Вы не можете об этом написать, а мы этого не опубликуем. Потому что это будет клевета, Мэдди. И потому что это никого не касается. Это выглядело бы так, будто газета распространяет сплетни про одного кандидата по наущению другого.

– Он дарил ей одежду, – сказала Мэдди.

– Подумаешь.

– Одежду, украденную у клиентов. Уверена, он брал ее из своих химчисток. Видите ли, на одном из платьев была этикетка универмага «Ванамейкер», и оно было выпущено не в этом сезоне…

– Вы хотите писать о работе полиции или о моде? Постоянно делаете скоропалительные выводы, которые ничем не можете доказать. Вы видели какую-то одежду: возможно, ее просто не забрали из химчистки. Знаете, что напечатано на квитанциях мелким шрифтом? «Вещи, не полученные в течение девяноста дней, становятся собственностью…» и так далее. И даже если вы правы, то каким будет первый абзац? «Изикиел Тэйлор, кандидат на место сенатора от четвертого избирательного округа, присвоил кое-какие вещи из одной своей химчистки»? Тоже мне сюжет. Послушайте, замечательно, что вы так стараетесь, но эта история – тупик. Умерла девушка. И мы даже не знаем, от чего и как. Если бы ее тело обнаружили в машине или в кровати, то это бы вас вообще не заинтересовало. Здесь интересно только одно – место, где ее нашли. Забудьте об этом деле. Август – месяц долгий. В общем, глядите в оба, держите ухо востро и вызывайтесь помогать с местными новостями. И найдете сюжет для статьи, которую действительно напечатают.

Обескураженная, Мэдди вернулась в редакцию. Август действительно тянулся долго. И в городе, и в газете. Как будто окружающий мир притормозил, чтобы соответствовать длинным жарким дням. Игра «Ориолз» создавала некоторый ажиотаж, как и приближающиеся первичные выборы решат, кому достанется большинство выборных должностей в Балтиморе и штате, хотя демократы, конечно, доминируют. Джордж Махоуни, не имеющий особых шансов демократический кандидат на пост губернатора, так много ходил пешком, агитируя за себя, что смог продемонстрировать репортерам стершиеся подошвы своих ботинок. В августе даже это стало новостью. В самом ли деле так уж наивно думать, что она сможет написать о Клео Шервуд и Изикиеле Тэйлоре?

Даже жалобы в письмах, присланных в «Службу помощи», стали более мелкими, если такое вообще возможно. Неисправные светофоры, требования снова сделать Чарльз-стрит улицей с двусторонним движением. Время от времени приходили послания с просьбами дать совет по любовным проблемам. Их пересылали в чикагский офис, чтобы там ответили в колонке «Дорогая Эбби». Мэдди немного сочувствовала авторам таких писем. Надо иметь очень большие проблемы в любви, чтобы обратиться в «Службу помощи», не понимая, что она тут не поможет.

«Мужчинам плевать на любовь», проворчала она себе под нос на ходу. Мужчины считают, что любовь неважна, что это не новость. И, возможно, они правы. Мужчины, обманывающие женщин в любви, – самая старая история на свете.

И тут на раскаленном августовским солнцем тротуаре Мэдди вдруг ощутила такой холод, какого не испытывала никогда. Так подгибались ноги, что пришлось срочно найти автобусную остановку, чтобы сесть и перевести дыхание. Что заставило ее перенестись в прошлое, вспомнить то, что произошло восемнадцать лет назад?

Ей тогда было девятнадцать, она была замужем за Милтоном, медовый месяц закончился, с деньгами было туго, но жизнь была приятной, если не считать того, что она никак не могла забеременеть. Люди говорили ей, что это нормально, что она зря так беспокоится, но Мэдди мучил страх, и она боялась сказать о нем даже своему врачу. Что, если никогда не сможет зачать? Если не станет матерью, то кем же будет? Она все поставила на эту карту – на то, что она будет женой Милтона, его спутницей жизни. Но нельзя построить семью только из двух человек. Она видела, что в их скромном районе появляется все больше и больше детских колясок. Когда у них родится ребенок, они с Милтоном переедут из квартиры в дом и тогда наконец заживут. Ей необходимо иметь ребенка, иметь детей.

Она пыталась справиться с этим страхом, с этой тревогой, когда одна из ее подруг сказала, что в одной из местных картинных галерей продается портрет девушки, имеющий разительное сходство с Мэдди. Мэдди отправилась туда, и это в самом деле оказался тот самый портрет, который Аллан Дерст-старший написал с нее менее трех лет назад, в то лето, когда ей стукнуло семнадцать. Больно было смотреть на картину. Прежде всего Мэдди не могла не признать, что он ужасно посредственный художник. Написано умело, но не более того; нет и следа таланта – теперь, когда Мэдди не ослепляла любовь, она видела это ясно.

Ей было больно осознавать, что девушка на портрете перестала существовать, ее уже не вернуть. Милтон не сможет получить ее, никто не сможет. Потому что Аллан-старший сделал так, чтобы она досталась ему самому.

Мэдди спросила владельца галереи, у кого тот приобрел холст. И, кажется, намекнула, что с историей его происхождения не все чисто, дав понять, что картина, явно изображающая ее, пропала из дома родителей.

– Если бы я смогла связаться с его нынешним владельцем, мы бы наверняка смогли все уладить. – Она полагала, что галерея получила холст от жены Аллана, которая заставила мужа освободить студию от свидетельств его побед. Но оказалось, что его передал сам Аллан, и в записях имелся его адрес – Нью-Йорк, Верхний Ист-Сайд, как она всегда и подозревала.

Две недели спустя она села на автобус до Нью-Йорка, сказав Милтону, что отправляется в поездку, организованную «Бней Брит»[119], чтобы посмотреть мюзикл «Карусель», и что остановится в отеле в одном номере с Элинор Розенгрен. Нагромождение лжи рухнуло бы, если б Милтону пришло в голову что-то сказать об этом Элинор или ее мужу. Но к этому времени Мэдди уже знала, что он не будет проверять ее слова. Ее повседневная жизнь не интересовала его. Он тоже переживал из-за ребенка и принимал близко к сердцу невозможность забеременеть.

Мэдди стояла рядом с домом, где, судя по адресу, полученному в галерее, жил Аллан. Был апрель, но шел снег. С собой у нее имелась книга, как будто это могло служить достаточным оправданием для того, чтобы стоять на заснеженном углу двух нью-йоркских улиц. В конце концов из дома вышел Аллан с непокрытой головой. Теперь он выглядел на свой возраст – сорок четыре. На самом деле всегда выглядел на свой возраст – просто она не видела этого, когда ей было семнадцать. Однако он был привлекателен, в этом она не ошибалась.

Она встала на его пути, готовая воскликнуть: «Как тесен мир!» Но, встретившись с ним взглядом, не смогла притворяться и расплакалась, притом некрасиво. Не говоря ни слова, Аллан взял ее за локоть и отвел в квартиру. Налил крепкого спиртного и приготовил еду из того, что имелось в холодильнике, говоря о том и о сем. Она попыталась объясниться насчет портрета, спасти свою гордость, заявив, что с ней связался владелец картинной галереи, не уверенный в том, имеет ли он право выставить ее изображение на продажу. Аллан слушал ее терпеливо, не пытаясь опровергнуть обман, и от этого стало еще хуже. Сказал, что жена сейчас в Мексике, поскольку решила, что не может писать картины в Нью-Йорке в холодные месяцы. А Аллан-младший, разумеется, в университете. В Йеле.

Разумеется? Ах, да, он же тоже учился в Йеле. Часто говорил.

– Мой сын еще мальчик, – задумчиво проговорил он. – А ты, хотя тебе столько же, сколько и ему, женщина до кончиков ногтей. – Он посмотрел на обручальное кольцо на ее руке, но ничего не сказал.

– Ты сделал меня женщиной.

– Нет, дорогая, ты была женщиной и до того, как я познакомился с тобой. И я хотел, чтобы ты хотя бы раз в жизни получила удовольствие, используя свое тело по его назначению. Такой женщине, как ты, следовало бы быть любовницей короля. И тем летом я показал тебе, как это должно быть.

– Значит, ты был королем?

Он засмеялся.

– О, Мэдди! Знаю, что я подлец. Ужасный человек. Мне всегда хотелось тебе это сказать. Ты была прекрасна, хотела меня, и я ничего не мог с собой поделать. Я уверен, что дело было в какой-то битве с сыном из разряда тех, о которых толковал Фрейд, в моем желании занять его место, самоутвердиться, отстоять права патриарха. Но не стану ни за что извиняться. Ведь в глубине души ты понимаешь, что должна быть мне благодарна. Признайся – то, что у тебя есть сегодня, не то же самое.

– Оно лучше, – сказала она.

– Не лги.

– Не лгу. – И то была правда.

– Послушай, я не говорю, что настолько искусен в любви, что со мной не может сравниться ни один другой мужчина. Но то, что делали мы с тобой, было чувственным удовольствием, мы самозабвенно предавались страсти. Ты не можешь получить это в браке.

Мэдди хотелось доказать ему, что он не прав. И – совершенно странным, иррациональным образом – сделать это можно было, только занявшись с ним любовью. Они осквернили супружеское ложе, занимаясь сексом перед картинами его жены. (Те были великолепны, и она пожалела, что ей не по карману их купить.) Секс был неплох, энергичен, но после крупного Милтона Аллан показался ей бледным и худосочным. Она переборола его.

Следующим вечером, менее чем через час после того, как она сошла с автобуса, Мэдди занялась любовью с Милтоном со страстью и уверенностью, так восхитившими его, что он предложил ей почаще ездить в театр.

Девять месяцев и две недели спустя на свет появился Сет, крупный, почти десять фунтов[120]. Она никогда не сомневалась, что это ребенок Милтона. Вылитый отец с первой минуты жизни.

Сейчас, шестнадцать лет спустя, сидя на скамейке в центре Балтимора, она по-прежнему не сомневалась в том, кто отец Сета. В тот раз секс с Алланом Дерстом-старшим не был ошибкой. Это помогло ей разрушить его чары, и именно поэтому она наконец смогла зачать от Милтона. Помня, с какой легкостью она забеременела в то лето, когда ей было семнадцать, Мэдди ожидала, что легко забеременеет и в двадцать. Но Сет стал первым и единственным ребенком, которого она доносила.

И только теперь она поняла, как близка была катастрофа, как легко ее жизнь могла быть разрушена их связью и даже тем совокуплением в Нью-Йорке. Почему она так рисковала? Но Аллан ошибался – ее чувственность не была чем-то мимолетным, подарком от него на один короткий сезон. Эта чувственность была с ней всегда и остается сейчас. Если она когда-нибудь выйдет замуж снова, когда сможет позволить себе роскошь выбирать, то и в браке у нее будет такая же страсть. Наверняка это возможно.

Она старалась не думать о призраке ребенка, оставленного ею в подвальном кабинете того врача, которого Аллан-старший нашел для нее. И о том, как у нее обрывалось сердце, когда кто-нибудь при ней высказывал сожаление, что Сету приходится расти единственным в семье. Возможно, Милтон и простил бы, что до брака у нее был мужчина, но он ни за что не смог бы принять то, что произошло в кабинете врача. Но она наказана за грехи, разве нет? У нее всего один сын, хотя она желала иметь много детей, по меньшей мере троих – и среди них хотя бы одну дочь. Она была бы ей такой хорошей матерью.

Даже хорошие девушки совершают ошибки, когда они влюблены. Но они не заслуживают, чтобы за это их постигала смерть. Мэдди смогла остаться в живых. А Клео Шервуд – нет.

Август 1966 года

На следующий день Мэдди сказалась больной. Испытательный срок закончился, и у нее было такое право. Она не знала, что будет, если в редакции раскроют обман, но не боялась. Никто больше из «Стар» не станет торчать на Очентороли-Террас, наблюдая, как мистер Шервуд уходит на работу. Подождать, пока горизонт не очистится, подумала Мэдди, выйдя на свой наблюдательный пункт чуть ранее восьми утра. Откуда взялось это выражение? Вспомнилось стихотворение Лонгфелло, выученное в детстве. А затем – звучный голос Эдварда Р. Марроу: «Говорит Лондон». Его репортажи привели ее в радиоклуб, после чего она решила пойти работать в школьную газету – так много на первый взгляд незначительных моментов, но каждый из них был шагом на пути к ее нынешней жизни, настоящей жизни, которую она наконец-то обрела. «Отправляйся на поиски Тэсси Файн», сказала мать. Она отправилась – и вот сидит на автобусной остановке в негритянском районе, бросаясь в глаза как… Даже не подобрать подходящего сравнения. В общем, выделяясь.

Она сидела на скамейке на автобусной остановке на той стороне Очентороли-Террас, где парк, чувствуя на своих плечах тепло солнца и удивляясь, что шестьдесят с чем-то лет тому назад на этой самой улице училась ее мать и что семья Милтона жила недалеко отсюда до смерти его отца в 1964 году. Есть только одна бесспорная вещь – течение времени.

Вскоре после восьми тридцати из дома вышел мистер Шервуд. Мэдди запаниковала – а если он направится именно к этой автобусной остановке? Она должна была это предусмотреть.

К счастью, он пошел на запад. На нем была какая-то униформа, зеленый комбинезон. Заправщика? Уборщика? Она понятия не имела, что у него за работа.

Даже теперь, когда мистер Шервуд вышел из дома, Мэдди все равно не хотела стучать в дверь. Там наверняка находятся дети, те самые мальчики, и, возможно, сестра и братья Клео. Юнетты, напомнила она себе. Не называй ее Клео.

Лето скоро закончится. Прошло почти восемь месяцев с тех пор, как она ушла от Милтона, но развод едва продвинулся. Она думала, что он смирится с тем, что конец брака неизбежен, когда она нашла эту работу и, по всей видимости, перестала нуждаться в его деньгах. Вот только ей все-таки нужны его деньги. Она не может вечно жить, кое-как сводя концы с концами. Сколько времени это будет тянуться? Тянуться, как этот летний день, пока она ждет, чтобы миссис Шервуд вышла из квартиры.

Брак может тянуться бесконечно, подумала Мэдди, но мать с маленькими детьми редко когда не выходит из дома, чтобы не сойти с ума хотя бы. Маленькие мальчики пьют много молока и много едят.

Она не ошиблась. Перед самым обедом миссис Шервуд вышла и двинулась на юг. Мэдди подождала, чтобы та прошла квартал, затем пошла за ней, остановившись только перед входом в продуктовый магазин. Когда женщина вышла, неся полную сумку, Мэдди поджидала ее.

– Помочь донести? – спросила она. Знала, что негритянка ответит отказом, но любезность не помешает.

– Не надо, – ответила миссис Шервуд, переложив сумку в другую руку и уставившись в тротуар.

Мэдди пошла рядом с ней.

– Юнетта была с вами откровенна?

– Не очень понимаю, о чем вы. – Она по-прежнему смотрела вниз, как будто боялась наступить на трещину.

– Говорила вам, что влюбилась? Рассказывала о нем?

– О каком из них? Моя дочь влюблялась не раз, мэм. Те два мальчика, мои внуки, – это тоже была любовь.

Тоже.

– Стало быть, она опять влюбилась. Говорила о нем?

– Нет, со мной не говорила.

– Но вы наверняка знали. Что у нее были отношения с Изикиелом Тэйлором. Мать знает всегда.

Мэдди сама не верила ни единому своему слову. Ее мать ничего не подозревала о связи с Алланом-старшим. Если бы узнала, то семья отыскала бы что-нибудь вроде монастыря и поместила туда Мэдди под замок.

– Я не дура, миссис Шварц. Знаю, что общего между всей этой одеждой.

А вот Мэдди не знает. Значит ли это, что она дура?

– То, что ее дарил он?

– То, что вся она была ей впору, хотя на их этикетках разные размеры. Вещи сидели как влитые.

Мэдди вспомнила фигуру женщины, которую видела за кружевной занавеской. Женщина хотела, чтобы она ушла. Она высокого роста, не толстая, но шире, чем тоненькая Клео. Неужели Тэйлор крал вещи у жены и отдавал перешить, чтобы они стали впору Клео?

– У них были серьезные отношения?

– Он женат. Насколько серьезными они могли быть?

– А что об этом думаете вы сами?

– Моя дочь мертва. Вот что серьезно. Серьезнее не бывает.

Она отстала на несколько шагов, чтобы не идти рядом с Мэдди. Миссис Шервуд не хочет, чтобы ее видели со мной, с удивлением подумала Мэдди. Боится, что кто-то расскажет ее мужу? Или просто неловко? Кажется, в глазах стоят слезы. Мэдди подумала, что у нее есть только то время, за которое можно пройти один квартал, чтобы убедить эту женщину довериться. Она не сможет войти в квартиру Шервудов, путь туда закрыт. Но миссис Шервуд может впустить ее в их жизнь, поделиться с ней историей Клео.

– Прошу вас, расскажите мне, что было, когда вы видели Юнетту в последний раз. Я тоже мать. Я пойму.

Миссис Шервуд вздохнула, уперев сумку с продуктами в бедро.

– Она принесла мальчикам игрушки, что было неразумно. После Рождества не прошло и недели, а она берет и дарит им два новых игрушечных грузовика. Так баловала их. Приносила подарки, а ведь им нужна была только она сама. Муж говорит, что и я избаловала ее, но это не так. Она горела желанием что-то сделать, кем-то стать. И я просто пыталась ей не мешать.

– Может, она знала, что ей грозит опасность? Что кто-то хочет ее смерти?

Миссис Шервуд споткнулась.

– Нет, – ответила она. – Сказала, что может уехать, и если так будет, даст мне знать. Когда прошло какое-то время и от нее не было вестей, я поначалу не беспокоилась. В этом смысле она была безалаберной. Но потом я начала думать – она подарила мне свой жакет, который мне всегда нравился. – Женщина сделала паузу. – Я тогда ей сказала: «Он мне не подойдет, ведь у тебя такие длинные руки». Но он оказался впору. Значит, она отдала его в перешивку. И сказала, что это запоздалый рождественский подарок.

– Миссис Шервуд, зачем кому-то было убивать Юнетту?

– Для этого необязательно должна быть причина. А если есть, то появилась давно, задолго до того, как кто-то из нас мог понять, куда ветер дует. Она не была плохой девушкой. Но говорила, что думала. Когда ты очень красива, тебе начинает казаться, что все сойдет с рук. Но, думаю, вы и сами понимали.

Понимали? Не очень-то приятно слышать намек на то, что, хотя когда-то Мэдди и была красива, это время давно прошло.

– Вы когда-нибудь встречались с ним? С Изикиелом Тэйлором?

– Нет. Зачем? Ведь я бы не стала его тещей, что бы там ни думала Юнетта. – Она фыркнула. – Это было бы нечто – иметь зятя старше себя.

Вот оно. Изикиел Тэйлор был любовником Клео, так сказала ее мать, и Клео считала, что может стать мужем. Погубило бы это его политическую карьеру? Нет, потому что, как Мэдди теперь знала, наличие у мужчины, баллотирующегося на выборах, связи с молодой девушкой не считается новостью, о коей стоит писать.

Но что, если девушка не желала молчать, грозилась поднять шум?

Женщины должны играть по правилам игры, где никогда не смогли бы выиграть – на этом зиждится статус-кво. А мать Клео сказала, что когда дочь чего-то хотела, оставалось одно – не мешать. Могла ли Клео хотеть Изикиела Тэйлора, человека старше, чем родители? Возможно; а может, она хотела пожить жизнью жены богатого человека, сенатора штата.

Когда они подошли к лестнице, ведущей к квартире Шервудов, Мэдди увидела сестру Клео, Элис, поджидающую мать.

– Мам, я же говорила, что мне на работу… – Она осеклась и сердито уставилась на Мэдди. – А вам что надо?

– Ничего, – ответила Мэдди.

Август 1966 года

Мэдди ждала удобного случая, пребывая в спокойной и странной уверенности, что мир подарит его. Ее переполняла энергия даже в те дни, когда из-за Ферди она спала только четыре или пять часов. Несмотря на августовское затишье, она трудилась усерднее, чем когда-либо, заканчивая работу к трем и подходя к столу Кэла Уикса, чтобы спросить, не нужна ли ему помощь.

– Я не уполномочен оплачивать вам сверхурочные, – подозрительно отвечал он.

– Я не ищу сверхурочных. Следующие две недели мистер Хит будет в отпуске, сдал свою колонку заранее, так что мне особо нечего делать.

Он поручал ей редактировать пресс-релизы, и Мэдди обнаружила, что даже Кэл Уикс может кое-чему ее научить.

– Относитесь с осторожностью к таким словам, как первый и единственный, поскольку они часто бывают неточны. А слово уникальный никогда не используется с обстоятельствами вроде «очень». – Он также хорошо понимал город и знал, кто в нем кто, кто реальный игрок, а кто нет. И Мэдди нравилась ему. Всегда нравилась мужчинам, если ей того хотелось. И, увидев, что Изикиел Тэйлор открывает шестую химчистку на Гвинн-Оук-авеню, она вызвалась осветить это событие.

– Не знаю, Мэдди. Он один из восьми кандидатов в четвертом избирательном округе. Может быть расценено как предвзятость.

Она заранее подготовилась к такому возражению.

– Это произойдет сегодня в четыре часа. Я не уходила на обед, так что тогда у меня уже будет нерабочее время. Что, если я отправлюсь туда и посмотрю, не скажет ли он что-нибудь интересное? Например, о своих политических взглядах. Или о сенаторе Уэлкам.

Уикс фыркнул.

– Что ж, в нерабочее вы можете делать все, что вам угодно.

Она решила не вносить плату за проезд на такси до Гвинн-Оук в свои служебные расходы.

Мэдди хорошо знала признаки, свидетельствующие о том, что тот или иной район города вскоре превратится из белого в негритянский. Открывающийся пункт «ИЗ Клинерз» находился недалеко от салона красоты в районе, чей состав населения начинал меняться. Под объявлениями «Продается» уже висели таблички с надписями «Продано», что означало: «Уезжайте, пока не поздно». Мэдди не понимала, почему белые горожане не хотят жить рядом с черными, но так оно и было. Из-за этой массовой истерии цены на недвижимость в Гвинн-Оукс быстро шли вниз. Является ли нетерпимостью желание жить среди себе подобных? Христиане никогда не хотели и до сих пор не хотят, чтобы рядом с ними жили евреи. Белые женщины, приходящие в салон красоты «У Пьетро», чтобы подстричься и уложить волосы, рады тому, что в районе открывается химчистка, но они бы не захотели иметь Тэйлора в соседях.

Мэдди приехала аккурат к моменту разрезания ленточки, которое, как ей объяснил Кэл Уикс, не считается и никогда не будет считаться новостью. Присутствовал фотограф из «Афро-американ», фиксировал происходящее. Похоже, у этой негритянской газеты и у ежедневных городских газет разное понимание того, что является новостью, а что нет.

Мистер Тэйлор, как и многие успешные люди, обладал харизмой, и окружающим казалось, что они сочли бы его привлекательным, даже если бы не его успешность. Крупный мужчина, он двигался медленно, говорил медленно и тихо, но глаза у него были зоркие. Мэдди заметила, что он быстро оценил ее, когда она подошла, держа в руке блокнот.

– Мэдлин Шварц, «Стар», – представилась она.

Он улыбнулся, но весьма сдержанно.

– Рад, что «Стар» считает это новостью.

– Вы баллотируетесь. И, полагаю, в случае победы перестанете заниматься этим бизнесом.

– Члены законодательного собрания Мэриленда работают неполный рабочий день, мисс. Для меня будет честью представлять округ, но работа все равно пригодится.

Мэдди не знала про эту особенность, но и вообще не собиралась касаться политики. А намеревалась обсудить с Изикиелом Тэйлором другие темы.

– Хочу задать вам только один вопрос – вы знали молодую женщину по имени Юнетта Шервуд?

– Юнетта… – Он наморщил лоб.

– Большинству знакомых она была известна как Клео, но родители предпочитали называть ее тем именем, которое дали сами – то есть Юнеттой. – Хотелось напомнить ему, что Клео была чьей-то дочерью. – Она работала во «Фламинго» – ну, знаете, в заведении Шелла Гордона на…

– Я знаком с мистером Гордоном и «Фламинго». Но что касается этой молодой женщины…

– Когда она пропала, мать нашла в ее квартире одежду из вашей химчистки. Много одежды, и даже меховой палантин.

– Я же не могу знать всех своих клиенток.

– Само собой. Но миссис Шервуд – мать Клео – сказала мне, что, по словам дочери, в один прекрасный день она собиралась выйти за вас замуж.

На мгновение он замялся – а затем рассмеялся, чем Мэдди была впечатлена. Мужчина не из тех, кого легко выбить из колеи.

– Девушки могут такое наговорить своим матерям. Я женат, мисс…

– Миссис, – поправила она. – Шварц.

– Я действительно бываю во «Фламинго», когда там выступают музыканты, которые мне нравятся. И даю щедрые чаевые. Кто знает, что молодая девушка могла нафантазировать из-за денег, оставленных мною на столике за хорошо проделанную работу? Уверен, Клео Шервуд знала, кто я такой. И точно мог видеть ее за стойкой. А теперь извините, но мне пора.

Он направился к машине, шагая неторопливо, беззаботно. С чего переживать? Он поставил ей шах и мат. Хотя, возможно, лучше воспользоваться метафорой игры в покер. Мэдди была так уверена в своих картах, что ей не пришло в голову: он может ее переиграть. Мужчины создают правила игры, нарушают их и с легкостью приносят женщин в жертву.

А чего она ожидала? Что он будет потеть и мямлить? Признается в том, что Клео Шервуд была убита, потому что представляла собой угрозу его политическим амбициям и деньгам?

Вечером она посмотрела сериал про Перри Мейсона, ту серию, которая явно была основана на сюжете «Оливера Твиста», только персонажа, списанного с Феджина[121], в сериале убили. И Мейсон защищал обвиненного в убийстве паренька, одного из членов его шайки. Поскольку чувствовал: в нем есть что-то хорошее.

На следующий день Кэл Уикс спросил:

– Не обнаружили ничего интересного в разрезании ленточки на химчистке?

– Ничего, – подтвердила Мэдди.

– Даже в августе такая предвыборная показуха не потянула на сюжет.

Сентябрь 1966 года

День Труда[122]. Где я находилась в это время год назад? В загородном клубе, загорала, спустив лямки клетчатого целикового купальника. Мать всегда говорила, что Мэдди не следует загорать, потому что загар ложится слишком легко. Странно считать, что дающегося легко надо избегать, подумала Мэдди, но в этом вся Тэтти Моргенштерн.

Этим летом Мэдди загорела куда меньше, чем прежде, но в любом случае она казалась бы бледной рядом с Ферди. Под Ферди. Большую часть Дня Труда она находилась под ним, не обращая внимания ни на жару, ни на пот. Они занимались любовью, пока не вымокло постельное белье, затем вместе приняли прохладный душ и сменили простыни, готовые ко второму заходу. Роскошь – иметь наготове второй комплект, но она нашла дешевую прачечную на Норт-Либерти-стрит. Сможет занести белье завтра по дороге на работу. И ей не надо испытывать стыд, отдавая грязное в стирку, потому что женщина на приемке не говорит по-английски. Возможно, понимает, но не говорит; а то, что человек думает о тебе, не может навредить, если он не высказывается.

Но в этот праздничный вечер, когда выходной даже у мелких клерков и патрульных – во всяком случае, у этого патрульного, – после душа они не стали заниматься любовью. Ферди притянул ее к себе, погладил по голове и прошептал то, чего она никак от него не ожидала.

– Думаю, у меня есть для тебя сюжет.

– Сюжет?

– Да, для твоей газеты. Это произойдет завтра.

– Откуда ты можешь знать, что произойдет завтра?

– Оттуда, что это уже начало происходить. Но обвинение парню будет предъявлено только завтра. Когда у вас последний срок?

– Работа продолжается до двух. – Действительно ли у Ферди есть наводка? Ему были известны детали о подозреваемом в деле Тэсси Файн. – Но лучше иметь все заранее.

– Это должно произойти сегодня вечером. Я получил наводку. Ну, человек, который рассказал мне, не понимал, что это наводка. Просто сплетничал. Ему нравится выглядеть осведомленным. Создает ощущение собственной значимости. Ему нравится рассказывать мне о работе полицейского, учить меня тому, что я и так знаю, чтобы показать, как он подкован. Петух на навозной куче и все такое. Ему и в голову не пришло, что я могу знать кого-то из газетчиков.

– Ферди, что за сюжет? – Как бы ей ни хотелось, чтобы это было что-то интересное, она была уверена: окажется чем-то банальным. Столько раз ошибалась в том, что может быть расценено как стоящий материал, а что нет. Надо думать, и Ферди разбирается в этом не лучше.

– Сегодня вечером в управление придет один малый и признается в убийстве Клео Шервуд.

Далеко не банально.

– Кто он?

– Бармен из «Фламинго».

– Тот белый? Спайк?

– Он самый. Томми как-его-там. Все, что он сказал полиции, туфта. Ее убил он. Сказал ей, что любит, она в ответ посмеялась, и он убил ее. Но ему нельзя будет предъявить обвинение, пока завтра не откроются суды. Так что он будет сидеть в камере предварительного заключения.

– Как я получу этот сюжет?

– Если доверяешь мне, то уже получила. Парень, что дежурит ночью в твоей газете, ему же никто ничего не расскажет, верно? К тому же сейчас праздник, так что там, скорее всего, задействован второй состав. Это верное дело, Мэдди. Послушай, позвони в убойный отдел, скажи им, что ты из «Стар» и что у тебя есть информация. Они станут все отрицать. Тогда заяви: «Я опубликую это, если не скажете, что ошибаюсь. Вам не надо подтверждать или отрицать информацию, вы не обязаны ничего говорить». Журналисты все время так делают. – Пауза. – Так мне говорили.

Сработает ли? Играть в такие игры опасно. Диллер будет в ярости, что она покусилась на тему, которую он считает своей. Но не все ли равно, если наводка верна?

Она уставилась на алый телефон, равнодушный к своей решающей роли в ее жизни.

– Какой у них номер?

Ферди быстро назвал, затем предупредил:

– Но не звони отсюда. Подожди час, доберись на такси до редакции и там позвони, ладно?

Мэдди сдержала обещание подождать, но не стала утруждать себя поездкой в редакцию. Поговорив с детективом из убойного отдела, чье молчание подтвердило, что Томас Ладлоу явился в полицию без адвоката, чтобы признаться в убийстве Юнетты «Клео» Шервуд, она позвонила в отдел городских новостей и сказала, как если бы говорила уже тысячу раз:

– Кэл, это Мэдди Шварц. Соедините с литобработчиком, пожалуйста. Есть сенсационная новость о Клео Шервуд.

Кэл, разумеется, начал задавать вопросы, но у нее уже было все готово, к тому же она завоевала его расположение, выполняя неблагодарные задания в жаркие и скучные августовские дни.

К десяти утра об этом знал весь город. Клео Шервуд убита белым мужчиной, который сделал это по весьма банальной причине, а именно потому, что она не любила его. Новость была напечатана не на первой полосе, и Мэдди понимала почему – убита негритянка, убита на почве неразделенной любви. Но развязка загадочной истории Леди в озере оказалась достаточно интересна, чтобы ее напечатали на странице городских новостей.

Мистер Хит вернулся из отпуска, а Мэдди к выполнению обычной работы, которую, как всегда, делала грамотно, ожидая момента, когда ее вызовут в кабинет босса. Она смирилась с тем, что дальше эту историю и предъявление обвинения Томми Ладлоу будет освещать уже не она, а кто-то другой – либо тот, кто занимается криминальной хроникой, либо тот, кто пишет о работе судов, – и что дальнейшие новости из полиции будет добывать Диллер. Ее это устраивало – она не хотела становиться репортером криминальной хроники.

Когда номер был сдан в печать, к ее столу подошел Боб Бауэр.

– Привет, Сенсация Шварц.

Мэдди невольно покраснела.

– Значит, есть источники, а?

– Да.

– И кто же?

Она замялась. Он наклонился и сказал, тихо и серьезно:

– Никому не говорите, кто ваши источники. Ни другим репортерам, ни начальству. Ни полиции, если уж на то пошло. Что бы вы ни делали, оберегайте источники.

Его слова показались ей странными, но потом до нее дошло, что Боб, как всегда осведомленный, знал, что ее ждало. Потому что, когда менее часа спустя Мэдди вызвали в кабинет заведующего отделом городских новостей, это было сделано не затем, чтобы похвалить. Разъяренный Джон Диллер хотел, чтобы ей сделали выговор за покушение на его тему.

Через полчаса расстроенная, но не плачущая Мэдди вышла из кабинета и зашла в женский туалет, где умыла лицо, а затем дрожащими руками сжала край раковины.

– С вами все в порядке? – спросила Эдна, пьющая кофе, курящая сигарету и вычитывающая материал.

– Думаю, да.

– Видела вашу статью. Хорошая работа. Диллер в ярости, не так ли?

– Определенно.

– Боится, что займут его место. Как будто оно кому-то нужно. Хорошие журналисты там не задерживаются.

– Он… он хотел, чтобы я раскрыла источник. И заявил, что знает его. Не понимаю, какое это может иметь значение.

– Я же сказала, он напуган.

Мэдди он показался не напуганным, а злобным. Он кипел от злости, и казалось, словно карлик Румпельштильцхен из сказки братьев Гримм, готов разорвать самого себя пополам.

– Я знаю, кто рассказал вам об этом признании. Это не источник. Вы поставили под удар престиж газеты, доверившись ему.

– Но я оказалась права. Томми Ладлоу в самом деле признался в убийстве.

Заведующий отделом вел себя так, будто они ссорящиеся дети.

– Джон, был праздник. У нее имелась наводка, она сообщила в редакцию, и все подтвердилось. Что в этом страшного?

– Так дела не делаются. Это было некорректно, непрофессионально, это было…

– На что вы намекаете, мистер Диллер? – Мэдди прилагала такие усилия, чтобы не заплакать, что ее голос прозвучал немного визгливо.

– Вы не понимаете, что делаете. На этот раз вам повезло, хотя у вас был только один источник – и притом источник такого рода. Держитесь подальше от криминальной хроники.

– Но вы же знали, что я пытаюсь сделать материал о Клео Шервуд. И я написала о «Леди-законнице». Тогда вы не возражали.

– То был не материал, а всего лишь какой-то там репортажик.

– Я пытаюсь стать журналисткой. Что в этом плохого?

Когда Диллер вышел, не переставая бормотать себе под нос, заведующий отделом городских новостей вздохнул.

– Хороший материал, Мэдди. Но я не хочу, чтобы вы возлагали какие-то надежды на получение работы журналиста. Это для молодых. Если нам требовалось бы нанять начинающего журналиста, я бы хотел, чтобы у этого парня было долгое будущее.

У этого парня.

Теперь, в туалете, она смотрела на отражение в зеркале и видела, как бледно ее лицо. Если Диллер действительно знает, кто ее источник, что это может значить для нее, для Ферди? Будут ли у него неприятности? Вот бы позвонить ему сейчас, чтобы он ее успокоил. Но она не может ему позвонить. Не знает номера, не знает, где он живет. Если хочет найти его, то остается только отправиться на территорию его участка и шататься по улице, вопя во все горло – именно так она и познакомилась с ним девять месяцев назад. Или подождать, чтобы он явился сам.

Она решила дойти до «Нового Орлеана» и выпить чашку кофе перед закрытием. Усевшись у стойки, увидела ту самую официантку, что обслуживала их с Бобом Бауэром – та, облокотившись, читала газету. Статью Мэдди.

– Я написала, – сказала она.

Строго говоря, написал Эттлин, литературный обработчик, на основе ее заметок. Но она ничего не могла с собой поделать.

– Значит, вы… – Официантка посмотрела на имя в заголовке статьи, затем перевела взгляд на нее. – Мэдди Шварц?

– Да.

– Я знала ее. Клео. Вместе работали в заведении «У Вернера». – Вид у нее был одновременно и робкий, и взволнованный. Сейчас Мэдди впервые заметила, как она молода, моложе, чем сама Мэдди, с веснушками на носу и на груди в вырезе розовой униформы.

– Какой она была?

Официантка не отвечала так долго, что Мэдди решила, что та не расслышала ее. Но затем сказала:

– Не удовлетворена тем, что у нее было. Чего-то хотела, но сама не знала чего.

Уж мне ли не знать, как это бывает, подумала Мэдди. Вот только она знала, чего хочет. Стать журналисткой. И не абы какой, а такой, как Боб Бауэр. Иметь свою колонку и право самой выбирать, о чем писать.

Правда, добиться этого ей будет труднее, чем ему. И хотя она ясно видела сияющую цель, путь оставался темен. Как нелепо. Ей только что сказали, что она не может быть даже репортером криминальной хроники, освещающим ночную работу копов, что «Стар» никогда не наймет ее. Однако она похожа на Клео Шервуд. Если хотела чего-то по-настоящему, добивалась этого. Хотела Аллана Дерста и соблазнила его точно так же, как он соблазнил ее. Хотела Милтона и респектабельности, которую сулил брак с ним после того, как Дерст оставил ее, лишив девственности и едва не погубив. Хотела ребенка. А потом захотела свободы. Возможно, в тридцать семь и поздновато начинать, но то, чего она хочет, все же нельзя назвать невозможным. В конце концов, есть же… Да хотя бы Бабушка Мозес[123]… Господи, должен же быть кто-то помимо Бабушки Мозес!

* * *

Когда Мэдди вернулась в редакцию, атмосфера на пятом этаже была напряженной; необычно после сдачи номера в печать.

– Что происходит? – спросила она одного из посыльных.

– У здания суда стреляли, – ответил он. – Когда судья должен был предъявить обвинение парню, который сознался в убийстве Леди в озере.

Она использовала это выражение в своем утреннем материале, и вот оно уже прижилось, уже увековечено. Она и думать забыла, что украла его у патологоана тома.

– Как?

– Парня подстрелили, когда он вышел из полицейской машины перед боковым входом.

– Убит? – Она ощутила странное сочувствие к этому мужчине, который проводил ее до такси и сравнил Клео Шервуд со стихотворением.

Но тут она вспомнила, что он убил ее.

– В операционной. Сведений о его состоянии еще не поступало.

– А кто подстрелил?

– Отец Клео Шервуд.

Мэдди взяла блокнот и отправилась на Очентороли-Террас. Потрясенная миссис Шервуд впустила ее в квартиру, рыдая. В течение последних двенадцати часов тайна смерти дочери оказалась раскрыта, но затем муж совершил глупость, попытавшись отомстить. Дочь погибла, а теперь еще и мужа посадят в тюрьму, притом, возможно, по обвинению в убийстве.

Мэдди подошла к Кэлу Уиксу около восьми вечера, зная, что к этому времени он уже поужинал.

– Кто-нибудь уже говорил с матерью?

– С какой?

– С Мервой Шервуд. Матерью Клео. – Кэл явно ничего не понимал. – Ее муж – отец Клео – был арестован за попытку застрелить убийцу. Родители, – добавила она, – предпочитали называть дочь именем, которое дали при рождении, – Юнеттой.

– Когда туда явился наш репортер, никого не было дома. Скорее всего, скрываются у кого-то из родни.

– Я разговаривала с ней. Прежде уже была в их квартире – в нерабочее время. Я была так заинтригована смертью Клео и не переставала думать, что у этой загадки должен быть ответ. Похоже, теперь он есть.

– Делали заметки?

– Да.

– Отдайте обработчику.

– Но я же здесь, а времени еще…

– Отдайте обработчику. Не беспокойтесь, авторство укажем.

– Не беспокоюсь. Но я обещала ее матери, что материал напишу сама. Получите мои записи только со мной в комплекте.

Хотя она не могла написать всего, что ей было известно о Клео, она могла рассказать историю ее матери. Женщины, которая потеряла дочь, а теперь потеряет и мужа. Женщины, чей стенной шкаф полон красивой одежды, но она понятия не имеет, как она досталась дочери. Мэдди могла рассказать о ясновидящей и о ее непонятных видениях, где фигурировали зеленое и желтое. Об официантке, которая знала Клео по работе «У Вернера». Материал здорово сократили: «Это же всего лишь боковая колонка, в конце-то концов», – сказали ей, но она настояла, чтобы осталось упоминание о перешитых вещах на проволочных вешалках «ИЗ Клинерз». Пусть Изикиел Тэйлор знает, что кому-то известны его секреты.

Сентябрь 1966 года

Как ни жарка погода – а в 1966 году она была очень жаркой, – сентябрь всегда будет началом осени, а осень всегда будет настоящим началом года. Мать Мэдди полагала, что блудная дочь вернется в дом Моргенштернов на Рош ха-Шана и Йом-Киппур. Мэдди усмехалась, вспоминая, как она годами боролась за то, чтобы праздничные обеды проходили в ее доме, а не в доме матери, как настойчиво создавала собственные традиции, как шокирована была мать ее рецептом харосет[124] для прошлогоднего Седер Песах, с инжиром и финиками[125]. Теперь все это казалось таким неважным.

Первичные выборы прошли за два дня до Рош ха-Шана, и Мэдди вызвалась печатать их результаты. Скромная работа, такая же скромная, как та, которую она продолжала делать каждый день, несмотря на свою «сенсацию». Печатала итоги голосования, но ее проворные пальцы на секунду остановились, когда настало время вводить результаты выборов от четвертого округа. Больше всего голосов получил новичок, Кларенс Митчелл Третий, но второй стала Верна Уэлкам. Изикиел Тэйлор пришел четвертым, сильно отстав.

Как глупо было думать, будто Клео имеет тут значение. Теперь, по прошествии времени, Мэдди ясно видела, какое место женщины занимают в этом мире. Мужчины имеют полное право заводить связи на стороне при условии, что ведут себя осторожно. Некоторые из них считают себя вправе убивать женщин, не отвечающих на их страсть. Клео же не имеет значения, она не смогла бы повлиять на итог выборов. Никогда не имела ни малейшего значения.

Репутация Изикиела Тэйлора как была, так и осталась безупречной, его кампания была полностью оплачена грязными деньгами Шелла Гордона. Как я была глупа, думала Мэдди. Смерть Клео была интересной, пока она оставалась загадкой. Когда же загадка оказалась разгадана, она стала скучной. Безумный, отчаянный поступок, совершенный отцом возле здания суда, привлек к себе больше внимания, чем убийство дочери. Одно дело, когда белый убивает негритянку, обезумев от любви. Но когда отец этой негритянки начинает стрелять возле здания суда, в толпе, и задевает пулей молодого полицейского офицера – все ожидают, что в тюрьме он проведет не меньше времени, чем убийца дочери, а может, и больше.

Продолжая отвечать на звонки и обновлять результаты, Мэдди вдруг почувствовала, что атмосфера в редакции изменилась. В результатах было что-то неожиданное. Даже утомленная Эдна, которая должна была написать статью о тенденциях, просматривающихся в первичных выборах, похоже, была удивлена.

– В чем дело? – спросила Мэдди Боба Бауэра, который только что вытащил из печатной машинки текст своей колонки. Но вместо того чтобы крикнуть: «в печать», он скомкал бумагу и вставил в машинку новый лист.

– Черт побери, пока ничего не понятно. После подведения итогов по всем избирательным участкам Махоуни имеет перевес менее чем в сто пятьдесят голосов. Будет пересчет. Кларенс Митчелл Третий уже заявляет, что он организует движение негров за Агню, если кандидатом станет Махоуни.

– Как она вообще может победить? – спросила Мэдди. Она все лето следила за тем, что газеты писали о выборах губернатора, и знала, что Махоуни проигрывал гонки уже шесть раз.

– Электоральная база расколота Сиклзом и Файнаном, и у Махоуни был лозунг, нашедший отклик в сердцах избирателей. «Твой дом – твоя крепость».

– Но разве этот лозунг не отдает расизмом?

– Для вас, может, и отдает. Другое дело – какой-нибудь малый, который видит, что цена его дома идет вниз из-за того, что состав населения в районе меняется. Никому не позволено посягать на дом, где ты живешь, потому что он – часть тебя. – Бауэр посмотрел на бумагу на каретке. – Вот оно. «Никому не позволено посягать на дом, где ты живешь». Я придумал ключевые слова, Мэдди, так что извините…

На следующий день с утра до вечера шел дождь, и набралось четыре дюйма осадков, что стало рекордом. Но это был не очистительный дождь, после которого Балтимор почувствовал бы себя освеженным. Влажность не уходила, и выпрямленные волосы Мэдди снова начали виться. Все в газете устали и были раздражены – сказывались недосып и слишком большое количество кофе.

В четверг Мэдди явилась в дом матери с паштетом из куриной печени и фисташек.

– Купила в «Севен локс»? – спросила ее мать.

– Нет, приготовила сама. – Ей пришлось долго протирать куриную печень через сито. – Он кошерный.

Отец вынул все орехи, сказав, что они плохо влияют на его кишечник, но мать не стала критиковать ее стряпню, что было равносильно признанию. Вместо этого заговорила о личной жизни Мэдди.

– Скоро Йом-Киппур, – начала она.

– Да, конечно.

– Так ты собираешься вернуться? Если попросишь Милтона принять тебя обратно, он, вероятно, подумает над твоей просьбой. Ведь искупление включает в себя прощение ближних.

– За мной нет никакой вины, требующей искупления, – резко ответила Мэдди. – И меня не за что прощать.

– С кем-то встречаешься? – В вопросе ее матери прозвучал скрытый намек, но она никак не могла знать о том, что творилось на углу Малберри и Катидрал.

– Нет. – Вовсе не ложь. Ведь нельзя сказать, что ты встречаешься с мужчиной, если все ограничивается сексом в твоей квартире. Мэдди подумала о том вечере на стадионе, о том, как волнительно было просто сидеть рядом с ним плечом к плечу.

И тут она вспомнила, как Джон Диллер, прищурившись, сказал: «Источник такого рода».

– Право же, Мэдди, я все понимаю, поверь. Перед тем как ты пошла в выпускной класс, летом, я и сама немного обезумела. Это естественно. Ты много лет воспитываешь своего ребенка, а затем приходит время, когда он выходит во взрослую жизнь. Это случается с каждой из тех женщин, которых я знаю. Дебби Вассерман поймали на краже из магазина «Джайант» в Инглсайде. Она не поленилась проделать на машине весь путь туда, чтобы украсть кондитерский рулет.

Мэдди намазала паштет на тост. Отличный паштет. Сейчас в своем кухонном уголке с двухконфорочной плитой она готовила лучше, чем когда жила в Пайксвилле с морозилкой, полной сырного хлеба из «Хатцлерз» и всеми теми маленькими хитростями, к которым она прибегала, чтобы еда на ее званых ужинах казалась домашней.

– Это не про меня. У меня есть мозги. Они почти атрофировались из-за того, что я ими не пользовалась, и теперь я хочу наверстать.

– В газете, и притом в «Стар»… – Семья Моргенштерн утром читала «Бикон», во второй половине дня «Лайт» и с подозрением относилась к тем, кто предпочитал другие газеты. Мать Мэдди даже никогда не видела ее работы. – Послушай, Мэдлин, я знаю.

Ее мать пристально посмотрела на нее, и она вдруг вновь почувствовала себя шестнадцатилетней – но только на миг. Что может знать мать? Подозревает ли, что Мэдди не была девственницей, когда выходила замуж, что сделала аборт на Парк-Хайтс? Она никак не может знать, что Мэдди разыскала Аллана, еще раз занялась с ним любовью, а затем вернулась домой и зачала ребенка от Милтона. И уж точно ни от кого не могла услышать про Мэдди и Ферди (как же смешно звучат вместе их имена, но как правильно). А если узнал Диллер – что с того? Ее мать никак не может столкнуться с ним или его женой в «Севен локс».

– Ты могла бы вернуться домой к первому октября, – сказала ее мать. – В каждом браке свои трудности. – Она посмотрела на мужа, который успел сложить на тарелке аккуратную кучку из фисташек. Его выбрали ее родители, решив, что он единственный подходящий кандидат на руку старшей дочери – словно по шиддух[126] или как во времена «Скрипача на крыше»[127]. Родители ее матери, немецкие евреи, пришли бы в ужас от такого сравнения, узнай они, что оно пришло в голову Мэдди, но так ведь похоже на правду. Притом отец даже не родился в Америке – он появился на свет на корабле, который шел в США. В тысяча девятьсот шестом. Шестьдесят лет назад. Как 1906 и 1966 годы могут быть частями одного и того же века? В 1906 году не было мировых войн, и большинство людей не имели телефонов и машин. В 1906 году женщины не могли голосовать, а черные мужчины по закону могли, но на практике – нет.

Как же ее родители далеки от нее. И она тоже далека от себя самой. Мэдди не могла поверить, что она – это та самая женщина, что когда-то сидела на этом стуле на Рош ха-Шана и поглощала точно такую же еду, за вычетом паштета из куриной печенки. Она ощутила холод, как будто сквозь нее прошел призрак, но то был призрак ее прежней. Что там 1906 и 1966 годы, она не могла поверить, что 1965-й и 1966-й представляют собой части одного и того же века. Она стала другой. Неужели мать не чувствует, насколько она теперь другая?

Неделю спустя, на Йом-Киппур, она не пошла в синагогу, хотя по привычке и постилась до захода солнца. А потом, придя с Сетом в ресторан «У Пола Чена», заказала слишком много еды и отнесла то, что они не съели, домой, уверенная, что придет Ферди.

И он пришел.

Октябрь 1966 года

– Когда у тебя день рождения?

Ферди и Мэдди лежали вместе, наслаждаясь первой по-настоящему холодной ночью осени, ночью, когда на кровать возвращаются лоскутные одеяла, а окно открывают всего на два дюйма. Даже здесь, над шумной и грязной Малберри, в воздухе чувствовалась свежесть.

– Почему ты спрашиваешь?

– А почему не могу спросить? Мы видимся уже почти год, а у тебя пока не было дня рождения, во всяком случае, насколько я знаю.

– Не год, а девять месяцев, – сказала Мэдди.

– Это почти год, разве нет? – Голос звучал удивленно, но к этому примешивалась легкая обида, как будто Мэдди умалила значимость их отношений.

– В ноябре, – ответила она. – Десятого ноября.

– И тебе исполнится тридцать восемь.

На сей раз обиделась уже она. Ей казалось, что она не выглядит на свой возраст. Должно быть, Ферди понял свой промах, потому что добавил:

– В тот день, когда мы познакомились, я попросил тебя предъявить права. И запомнил год, но не день рождения. Какой хочешь подарок?

– О, мне не нужен подарок.

– А вдруг мне нужно тебе его подарить, ты никогда об этом не думала?

Она почти инстинктивно начала целовать его, начала перемещать свое тело вниз, прижимаясь к худому животу с выступающим пупком. Только потом до нее дошло, как много раз она поступала так же, чтобы избежать некоторых разговоров. Когда Ферди говорил что-то, отдающее романтикой или отношениями, она отвлекала его с помощью секса. И себя тоже. Ей нравилось доставлять ему удовольствие, потому что он всегда доставлял удовольствие ей. Для других мужчин ее удовольствие было чем-то второстепенным. Иногда она получала его, иногда только делала вид, будто ей хорошо, и Милтон никогда не мог отличить одно от другого. Аллан любил процесс соблазнения. Может, он предпочитал девственниц именно потому, что им не с кем было его сравнивать? Ведь первый любовник всегда кажется самым лучшим.

– Тридцать восемь – такой дурацкий возраст, – сказала она потом. – Это не сорок, но уже под сорок. – Она на миг замолчала. – А сколько тебе? И когда у тебя день рождения?

– В декабре. Двадцать пятого.

Но он так и не сказал, сколько ему лет.

– Тогда у тебя, вероятно, никогда не бывает настоящего дня рождения. Но для меня двадцать пятое декабря ничего не значит. В этот день мы можем сделать то, что делают евреи – поесть китайской еды. – Она не добавила: и пойти в кино, хотя именно утренний сеанс и последующее поедание китайских блюд были традицией в семье Шварцев. – В постели. – Кажется, он помрачнел. – Старая шутка. Возьми печенье с предсказанием, прочитай предсказание и добавь слова: в постели. – Он не засмеялся. – В твой день рождения мы можем заниматься тем, чего хотел бы ты сам.

– Я бы хотел… – Ее сердце замерло – она боялась, что он попросит чего-нибудь такого, чего она никогда не сможет ему дать. Но вместо этого он уткнулся лицом в ее грудь, но не потому, что пытался отвлечь ее. – Я бы хотел подарить тебе весь мир, Мэдди.

– Мне не нужен весь мир, – сказала она. – Ты уже подарил мне больше, чем я когда-либо могла вообразить.

Она надела халат и пошла приготовить что-нибудь поесть и выпить. По второму каналу шла «Гавань дьявола», что-то вроде криминальной драмы, а в «Полуночном кино» на одиннадцатом показывали «Голос ее хозяина», судя по всему, комедию, где речь шла о невозможной любви: любимый сюжет Шекспира, но исполненный на куда более низком уровне. Мэдди предоставила право выбора Ферди и удивилась, когда он выбрал комедию, которая шла уже тридцать минут.

Завтра на работе она будет чувствовать себя усталой, раз так поздно ляжет спать. Но не все ли равно? Нет нужды быть свежей, чтобы открывать письма, отвечать на телефонные звонки и приносить мистеру Хиту обед.

– Я преподнесу тебе самый лучший подарок, – сказал вдруг Ферди, положив руку на ее бедро. Она подумала, что он опять хочет заняться любовью, но он продолжал смотреть фильм. В конце концов она заснула, а когда будильник зазвонил в шесть тридцать, только поднос с пустой тарелкой и двумя пустыми бокалами доказывал, что он вообще был здесь.

Октябрь 1966 года

Милтон хочет встретиться. За обедом, сказал он, позвонив сам, вместо того чтобы поручить Сету. Только вдвоем, уточнил он и предложил их любимый ресторан «У Дэнни», так что Мэдди пришлось объяснять, что на обед в ее распоряжении максимум час и она почти всегда обедает за рабочим столом. Когда доберется до «У Дэнни», времени останется только на то, чтобы попить, после чего надо будет возвращаться на работу.

– Тогда за ужином. В «У Тио Пепе».

Нет, решила она, там слишком роскошно. И предложила поужинать в ресторане «Маркони», находящемся в шаговой доступности от ее квартиры. Так будет достаточно времени, чтобы вернуться домой, переодеться и встретиться в шесть тридцать. К тому же, хотя еда там восхитительная, освещение в «Маркони» яркое и совершенно не романтичное.

Однако просьба о встрече вызывала беспокойство. Он звонил и прежде; иногда это были сердитые звонки, иногда благожелательные, иногда и то, и другое одновременно. Но чтобы встретиться лицом к лицу наедине – такого не было с января. Он продолжал посылать ей небольшие суммы денег, но суммы эти все время были разными, и она никогда не знала, когда именно он сделает очередной платеж. Сет вручал конверт на еженедельной встрече и говорил:

– Папа сказал: чтобы заплатить за ужин.

Денег в конверте всегда оказывалось больше, чем надо было, чтобы заплатить за ужин в «Сабарбан хаусе» или в китайском ресторане Пола Чена, но меньше, чем месячная арендная плата за ее квартиру. Странный жест, который можно было счесть и враждебным, и благожелательным. Мэдди решила: не стоит его винить. Как-никак она разбила его сердце. И ради чего. Наверное, Милтону было бы легче, если бы она оставила его ради какого-нибудь более успешного и богатого мужчины – например, Уоллеса Райта. Ради кого-нибудь или чего-нибудь весомого. Ему наверняка казалось оскорбительным, что его жена ушла всего лишь, чтобы работать на побегушках в газете, притом почти без надежды на карьерный рост. (Ее имя ни разу не было упомянуто в материалах после статьи о Шервудах, и все достижения руководство газеты списывало на простое везение, в котором нет личной заслуги.) Он, разумеется, никогда не бывал в ее квартире, но наверняка догадывался, что та целиком могла бы уместиться в гостиной их дома в Пайксвилле.

Должно быть, все это казалось ему непостижимым. Как и ей самой.

Она одевалась тщательно, стараясь найти золотую середину между новой и прежней собой. Одно из ее наиболее длинных платьев, немного ниже колен. Туфли на высоком каблуке вместо сапог, которые она предпочитала теперь. Волосы в пучок, небольшой начес. Из украшений только серебряная брошка в виде рукописной буквы «М», которую она купила в комиссионном магазине в Феллз-Пойнт. Мэдди часто гадала, как звали женщину, сдавшую эту брошку, и что означала эта «М». Она вспомнила, как после свадьбы радовалась тому, что ее монограмма будет состоять из двух строчных букв «m» – Мэдлин Моргенштерн, – стоящих по бокам от заглавной «S» – «Schwartz». Так красиво, так симметрично. Она была в таком восторге от этих букв, вышитых на белье в ее приданом.

Теперь же ей казалось, что эта большая «S», рядом с коей две маленькие «m» казались особенно незначительными, говорила о том, какой должна была стать ее дальнейшая жизнь – жизнь служанки сначала при Милтоне, а потом при Сете.

Она накрасила губы бледной помадой, начавшей входить в моду недавно.

В ярком освещении ресторана было видно, что Милтон нервничает. Боже. Он наклонился, кажется, желая поцеловать ее в щеку, но затем, видимо, передумал и вместо поцелуя до смешного крепко пожал ее руку.

Они разговаривали о Сете, пока не подали салат, затем о работе – о работе Милтона, а не Мэдди – в ожидании основных блюд. (Милтон заказал камбалу, а Мэдди – «сладкое мясо»[128]. На самом деле ей хотелось заказать омара «Кардинал»[129], но она понимала, что нетактично заказывать самое дорогое блюдо в меню. К тому же продолжала придерживаться правила не есть ракообразных в присутствии Милтона.) Беседа получалась приятной, но у нее было такое чувство, будто Милтон пока не говорит того, что действительно хочет сказать.

Когда они ели мороженое с шоколадным соусом, он выпалил:

– Ты больше не носишь помолвочное и обручальное кольца.

– Они… – Мэдди почти забыла о том, что сделала. – Их украли. Из моей первой квартиры. Я съехала оттуда в том числе и из-за этого.

– По-моему, теперь ты тоже живешь не в самом благополучном районе города.

– Я живу менее чем в двух кварталах отсюда. Если этот ресторан находится в достаточно безопасном районе, чтобы приезжать сюда на ужин, то о чем говорить?

Зря сказала, что квартира неподалеку. Возможно, он настоит, чтобы проводить ее до двери. А если попытается поцеловать? Когда-то она любила Милтона, правда любила. Если бы не Уолли Вайс, она бы так и не осознала, что разлюбила его. Мэдди с нежностью вспоминала его широкую волосатую грудь и то, в какой безопасности она чувствовала себя рядом с ним.

Но больше ей не хотелось чувствовать себя так.

– Извини, что я ничего не делал по поводу нашего развода. Но прошел уже почти год, и мне сказали, что я могу оформить развод по той причине, что ты бросила меня.

Как ни странно, ей захотелось защитить себя. Она никого не бросала. Просто спасала собственную жизнь.

– Я буду получать алименты?

– А они тебе нужны?

Вопрос был ей неприятен, потому что да, нужны. Но она не могла заставить себя сказать ему это.

– Мне просто любопытно, что по этому поводу говорит закон. Ведь мы прожили вместе почти двадцать лет.

– Скорее всего, продам дом. Сет хочет учиться в Пенсильванском. – При чем тут продажа дома, подумала Мэдди.

– Но у тебя же достаточно денег для оплаты его учебы, не так ли? И без продажи дома?

– Дело не в деньгах. Мэдди – у меня есть кое-кто.

Ну конечно.

– И она не хочет жить в «моем» доме?

– Она этого не говорила. Но Сет уедет, а она очень молода.

– Насколько?

– Ей двадцать пять.

Ну конечно.

– Выходит, я еще недостаточно стара, чтобы быть ее матерью, но сам ты мог бы быть ей отцом.

На лице Милтона отразилось разочарование, разочарование в ней. Сейчас он впервые смотрел так, будто хотел сказать: «Мэдди, это недостойно тебя». Да, недостойно. И неправдоподобно к тому же. Да, Милтон мог бы зачать ребенка в шестнадцать, но это маловероятно. Из-за учебы и работы в магазине отца у него просто не было времени для девушек.

– Как ее зовут?

– Эли.

– Это уменьшительный вариант?

– Я… Я не знаю. – Он был озадачен своей собственной влюбленностью и тем, что он точно не знает имени своей возлюбленной.

Что еще следует спросить? Разговор единственный в своем роде, такой, которого у нее никогда не бывало прежде и никогда больше не будет: разговор о новой любви ее мужа. Нет, она не собака на сене, она не хочет Милтона, не хочет той жизни, которую он собирается построить с Эли и которая в общем и целом будет повторением его жизни с ней самой. «О, Милтон, – хотела сказать она. – Ты же еще молод. В мире столько всего такого, чем можно заняться, на что посмотреть. Не возвращайся к подгузникам и клоуну Донадио».

– Тебе надо отрастить бакенбарды, – вырвалось у нее.

– Что?

– Мне кажется, они были бы тебе к лицу. – Она действительно так думала.

Его волосы все еще были густы, и в них почти не проглядывала седина. Интересно, как выглядит Эли. Либо она очень похожа на Мэдди, либо ее полная противоположность. Мэдди больше бы польстила противоположность. Если он завел еще одну голубоглазую брюнетку, это значит, что Мэдди всего-навсего одна из женщин его типа, а если Эли, напротив, худосочная блондинка, то он так и не сумел забыть жену, и она останется с ним навсегда, как хроническая болезнь.

Он действительно настоял на том, чтобы проводить ее, и она подумывала позвать его в квартиру и продемонстрировать ему, чему за последние месяцы научилось ее тело. Соблазн пометить его как свою собственность был велик, но она понимала, что это было бы нечестно и мелкодушно.

– Тебе понадобится адвокат, – сказал он. – Я заплачу. И это будет просто, обещаю. Поступлю по справедливости.

Конечно, поступишь. Ведь Эли не терпится выйти замуж. Так что преимущество на моей стороне.

Но она не станет злоупотреблять властью. Мэдди вежливо поцеловала его в щеку, подумав, что из них получится странный треугольник. А может, в конечном счете, и четырехугольник, подумала она и улыбнулась, представив себе Милтона и Эли, себя и Ферди, являющихся к Сету в ключевые моменты его жизни. На церемонию выпуска в старшей школе, на выпускной бал, затем на выпуск из университета, на свадьбу, когда появятся дети. Впрочем, рядом с нею, разумеется, будет не Ферди. Но другой мужчина точно, если она того захочет. Но чего она хочет?

Теперь появятся деньги. Не так уж много, но достаточно. Сможет подыскать квартиру получше и, возможно, попытается найти такую работу, на которой проклюнется возможность карьерного роста.

Когда Милтон прощался, на его лице мелькнуло прежнее выражение преклонения. Но она также заметила смятение. Он ее больше не понимает. И немудрено. Ведь она и сама себя не понимает.

Октябрь 1966 года

Хеллоуин, и Мэдди неприятно поражена тем, что здесь, на углу Малберри и Катидрал, нет детей, требующих сладостей, крича: «Сладость или гадость!» – так что все выглядело так, будто сейчас обычный вечер понедельника. Единственный приятный момент – Ферди, уставший от мелких посягательств на закон и порядок, но воодушевленный.

– Сегодня говорил с Померле. Вскользь. Приезжал на наш участок.

– Ты о новом начальнике полиции? – Когда-то Мэдди была бы не в курсе такого. Но теперь прочитывала всю газету от и до, и у нее было такое чувство, будто разум до отказа набит новостями.

– Сообщил, что в этом году в Полицейском департаменте прибыль кадров выше убыли, хотя в прошлом году ушедших в отставку было больше, чем принятых. И теперь собирается начать продвигать копов-негров. Все изменится, Мэдди. Меня могут сделать детективом, и притом скоро. И, возможно, даже определить в убойный. Уже давно поддерживаю отношения с одним из тамошних парней. Он мне доверяет. И рассказывает важные вещи.

– Это хорошо, – рассеянно сказала она. Разговор напоминал ей разговоры с Милтоном. И это не предвещало ничего хорошего.

Но последовавший за этим секс был очень даже неплох, так что она решила не волноваться. Собственно говоря, благодаря мечтам Ферди о продвижении по службе он сегодня был еще более искусным любовником, как будто стал другим человеком, и этот другой впервые был с Мэдди, а она с ним.

– Детектив, – промурлыкала она, и это возбудило его. Глаза широко раскрылись, и не спрашивая о том, чего она хочет, он перевернул ее на живот и связал руки за спиной поясом банного халата.

– Вас предупреждали не воровать из магазинов, мисс, – сказал он. – Придется арестовать.

Секс для них всегда был чем-то вроде игры – вероятно, потому, что они занимались этим за рамками своей настоящей жизни. Могли позволить себе валять дурака и показывать себя друг другу с такой стороны, какую не видел никто другой.

– Я сделаю все, что вы хотите, – ответила она.

И сделала. Единственная часть ее жизни, где происходят изменения и где она может реализовать потенциал. Ночь была прохладной, но им надо было принять душ, когда они закончили. Вместе забрались в тесную кабину и начали все сначала, так что им понадобилось еще раз помыться. Было уже почти два часа ночи, когда они наконец начали засыпать, вернее, засыпать начала она. Ферди продолжал бодрствовать, гладя ее волосы.

– Мой приятель в убойном рассказал кое-что о деле Тэсси Файн.

– Что именно?

– То, что они наконец узнали, кем была его сообщница. Приехала на машине и увезла его.

– Сообщница?

– Его мать. Они считают, что он позвонил ей, и она приехала. Но доказать детективы могут только звонок из магазина. Оба утверждают, что он звонил ей только затем, чтобы предупредить, что вернется поздно. И твердо стоят на своем. Убойщики давят на него, и теперь он хочет заключить сделку со следствием при условии, что его будут судить за непредумышленное убийство. Но этого, разумеется, не будет.

Она села на кровати.

– Это же сенсация!

Ферди схватил ее за руку, как будто опасался, что она рванется к двери.

– Нет, Мэдди. Нет. Ты не сможешь об этом написать. Потому что тогда поймут, что узнала от меня.

– Ты же дал мне наводку по поводу признания Ладлоу.

– Там все было по-другому.

– В каком смысле?

Он отодвинулся от нее.

– Об этом знали человек десять, и любой из них мог сообщить тебе. И о нас с тобой никому не известно.

Мэдди вспомнила, как Диллер сверлил ее глазами в кабинете заведующего отделом городских новостей.

– Если никто не знал тогда, не знает и сейчас. Тут ничего не изменилось. Это сенсационная новость. Мать, покрывающая преступление сына.

– Она никого не покрывает, а пытается спасти свою шкуру. Как и ее сын.

– А могла бы я написать, что полиции наконец стало известно имя его сообщницы? – Мысленно она уже писала об этом.

– Нет, Мэдди. – Он говорил резко, почти кричал. – Это совершенно закрытая информация. Ты не можешь написать, потому что тогда будут точно знать, что ее слил я.

– Но это мое убийство. Это я нашла тело Тэсси Файн.

Он встал и начал одеваться. Хотя обычно ждал, пока она не заснет.

– Не знаю, что связывает тебя и убитых людей, Мэдди, но это заходит слишком далеко. Неужели ты не можешь найти другой способ пробиться?

– А ты? Хочешь ведь стать детективом и работать в убойном отделе.

– Ты хоть понимаешь, как много это для меня значит? Я поступил на службу в полицию почти десять лет назад, но у меня не было возможностей для роста. Не было до тех пор, пока месяц назад начальником полиции не стал Померле. Теперь все изменится, Мэдди. Знаю, ты понимаешь, каково это: иметь мечту. Я бы никогда не сделал ничего такого, что помешало бы тебе осуществить твою. Но ты не можешь вынести эту информацию за пределы спальни.

– Она в моей голове, и я не могу ее забыть. Так что куда я, туда и она.

– Ты понимаешь, что я имею в виду. Никому нельзя об этом говорить. Послушай, если мне станет известно, что они вот-вот арестуют ее, я тебе скажу. Но до тех пор ты не должна об этом писать.

– Я ничего не напишу о том, что происходит в полиции, – сказала она, тщательно выбирая слова.

– Не умничай, Мэдди.

– Я не умничаю. Обещаю – я не напишу ничего такого, что могло бы привести к тебе.

Не прошло и восемнадцати часов, как она постучала в дверь еще одной матери.

Ноябрь 1966 года

– О чем вы думали? – часто спрашивали Мэдди после ее визита к Анджеле Корвин во второй половине дня 1 ноября. Задают ли такой вопрос, если не пытаются тебя в чем-то обвинить? Говорят ли «О чем вы думали?», если хотят сделать комплимент? Мэдди считала, что нет. Однако отвечала на этот вопрос более или менее правдиво.

– Я думала, что миссис Корвин, возможно, захочет поговорить со мной как одна мать с другой и скажет нечто такое, чего не говорила детективам.

Достаточно правдивый ответ. Мэдди оправдывала себя тем, что, если ей удастся заставить миссис Корвин признаться или проговориться, то тем самым она не нарушит обещание, данное Ферди. Она не была уверена, что он расценит ее поступок именно так, но полагала, что в конечном итоге сможет его убедить. Стивен Корвин разоткровенничался с ней, так почему то же самое не может сделать и его мать? Мэдди обнаружила тело Тэсси Файн. Она заставила ее убийцу сообщить ей деталь, о которой он не упомянул на допросе и благодаря которой полиция и начала поиски его сообщника. Она добывала сенсации, а их у нее крали. Нет, эту статью она напишет сама.

И поначалу все вроде шло так хорошо. Миссис Корвин оказалась миниатюрной женщиной с прекрасными манерами.

– О да, помню ваше имя, – сказала она и, пригласив Мэдди зайти, спросила, не желает ли та чаю или кофе. Принесла тарелку с печеньем из кондитерской. Мэдди съела одно бело-розовое и нашла его великолепным. Если бы по-прежнему устраивала вечеринки, могла бы подавать такое гостям, делая вид, будто испекла сама.

– Я люблю своего сына, – сказала миссис Корвин, – но он, знаете ли, совершенно ненормален. Невменяем. Но ему не хотят дать возможность сослаться на невменяемость. Потому что не желают, чтобы эта информация стала известна.

– Какая информация?

– Информация об опытах в Форт-Детрике.

– Ах да. Об этом писал Боб Бауэр. Операция «Белый халат». – Она не стала говорить о том, что раз статья была опубликована, то информация уже известна публике. Мир знает об экспериментах с ЛСД – и ему нет до них никакого дела.

– Он отказался проходить военную службу из-за религиозных убеждений. Мы адвентисты седьмого дня. – Она отпила свой чай. – Но ничего не имеем против евреев.

Мэдди не знала, к кому относится это заверение – к ней самой, к Тэсси Файн или к ним обеим.

– Значит, вы не сомневаетесь в том, что ее убил именно ваш сын.

– Я бы не хотела говорить о Стивене с незнакомкой.

– В своих письмах ко мне он не признал вину. Я слышала, пытается договориться о сделке в обмен на признание в непредумышленном убийстве, однако в полиции не хотят этого делать, поскольку он спрятал тело.

– Еще бы. Если хотите знать мое мнение, они хотят во что бы то ни стало выставить его лжецом. Сказали, что он не может ссылаться на свою невменяемость, что не отвечает требованиям, хотя он явно не в своем уме. Вот он и говорит то, что хотят услышать, но их не устраивает и это. Мне неприятно признавать, но мой Стивен никогда не хватал звезд с неба. Он так меня разочаровал. Сама я в старшей школе училась только на «отлично».

Мэдди округлила глаза, изображая, что это невероятное достижение.

– Гены его отца – они оказались не такими, как я ожидала. Совсем не такими. А потом он ушел от нас. Для меня это стало почти облегчением. Но я вижу его всякий раз, когда смотрю на Стивена. Как странно, что я вышла замуж за рыжего, хотя мне такие мужчины совсем не нравятся. Думаю, это случилось из-за того, что в детстве меня оцарапал рыжий кот. Моя семья была очень обеспеченной.

Мэдди не мешала ей говорить и говорить, хотя ей быстро стало ясно, что эта женщина не скажет ничего такого, что относилось бы к делу. Ее голос словно гипнотизировал – он был одновременно и пискляв, и тих. Как будто разговаривала мышь. Болтливая мышь.

После путаного рассказа о том, как ее отец играл в гольф в Форест-Парке – «Мы могли позволить себе и частный клуб, но он был очень демократичен, ведь если ты привык к такому с пеленок, то тебя не волнует…» – Мэдди попыталась перебить ее:

– Знаете, они по-прежнему считают, что у вашего сына был сообщник. Если смогут найти его, это даст вашему сыну рычаг для давления. Так мне объяснили.

– У Стивена не было друзей. Мне трудно поверить, что он мог найти кого-то, кто согласился бы ему помогать.

– Он же звонил вам, не так ли? В день убийства Тэсси Файн.

Женщина собрала губы в оборочку. Мэдди не раз слышала такое выражение и не понимала, что оно может значить, но сейчас увидела воочию, когда тонкие губы миссис Корвин сжались.

– Как вы могли это узнать? Вам сказали в полиции?

Мэдди помнила, что ей нельзя ссылаться на полицию.

– Кое-кто в телефонной компании, – сказала она и мягко, словно извиняясь, добавила: – Это же были вы, миссис Корвин, да? Вы помогали Стивену?

– Мой сын говорил с вами?

– Что? Нет. Весной написал пару писем, но затем перестал, когда они были опубликованы.

– Да, он вам писал. И именно поэтому попал в такой переплет. Да, у него был сообщник. У которого в тот день была наша машина. Не понимаю, почему он продолжает лгать об этом. Он совершил скверный поступок и должен ответить за него. Но вообще-то это не его вина. Те эксперименты…

– В Форт-Детрике.

– Да. – Миссис Корвин посмотрела на тарелку. – Я принесу еще печений, возьмите с собой, мисс Шварц.

– Миссис. – Можно ли будет называть меня так после развода? – подумала Мэдди. Как обращаются к разведенным женщинам? Впрочем, скоро другая женщина станет называть себя миссис Милтон Шварц. Эли или как там ее. Наверняка уменьшительнная форма имени, а полное звучит как-то иначе.

Миссис Корвин вернулась из кухни, неся картонную коробку, перевязанную красно-белым шнурком.

– О, я не могу взять столько… – сказала Мэдди, вскинув руку, но тут миссис Корвин ткнула ее коробкой в живот, после чего уронила ее. Но почему коробка вдруг стала красной? Как на нее попала краска?

В маленьком кулачке миссис Корвин был зажат острый столовый нож. Он был невелик, но его хватило. Миссис Корвин попыталась ударить им Мэдди еще раз, целясь в грудь, но Мэдди сжала ее запястье и вывернула его, так что нож со стуком упал на пол. Миссис Корвин завопила от боли. «Почему вы кричите, если ранена я?» – подумала Мэдди. Она никогда еще не чувствовала себя так, как сейчас, – полной энергии, с удивительной ясностью в мыслях. Понимала, что должна бы испытывать боль, но боли не было.

Женщина бормотала:

– Глупо, глупо, глупо. Я старалась быть доброй, помогла ему избавить эту девчонку от мучений. Стараюсь быть доброй и с тобой.

О, боже, она давала ему указания. Может, даже…

– Как с курами на ферме моей тети. Как с курами, что в этом такого? Даже проще, чем с курами, ведь куры пытаются сбежать и до того, и после.

Мэдди не сомневалась, что женщина опять попытается ее убить. Надо спасаться, но как? Сможет ли она бежать? Она чувствовала, что сможет, и не только бежать, но и взобраться на высокие горы и вообще сделать все, что необходимо, чтобы выжить.

К своему изумлению, Мэдди дала миссис Корвин пару оплеух и заорала ей в лицо:

– Ах ты дрянь!

Где телефон? Есть ли здесь телефон? Конечно, есть, ведь Стивен Корвин позвонил своей матери в тот день из зоомагазина.

Мэдди с силой оттолкнула старуху, опрокинув ее на спину, затем бросилась на кухню, где заблокировала дверь с помощью стула и набрала номер.

– Пришлите полицейских, – задыхаясь, проговорила она. – Меня пытаются убить. – У нее спросили адрес, и Мэдди вспомнила его не сразу. Говоря, искала в ящиках нож, чтобы было чем обороняться. – Она ударила меня ножом, – сказала она оператору.

Снаружи послышался шум запускаемого двигателя. Мэдди посмотрела в окно и увидела миссис Корвин, сидящую за рулем до смешного маленькой старой машины. Наверное, теперь уже ничего не грозит.

К приезду полиции – сколько прошло секунд, минут или часов? – прилив адреналина, спасший ее, уже давно сошел на нет. Она прижимала к животу кухонное полотенце, глядя на сочащуюся кровь. Со мной все будет в порядке, думала она. Почти наверняка.

Затем в голову пришла другая мысль: Это она. Она почти созналась. Даже если Стивен и сломал девочке шею, то только потому, что она велела ему это сделать. Когда в магазин приехала мать, Тэсси Файн была еще жива.

В больнице полицейские будут расспрашивать ее. Придется рассказать им о том, что произошло, и о том, что ей сказала миссис Корвин. И что потом? Стоит ли позвонить в «Стар» и рассказать все?

Нет уж. Там просто заставят сообщить все литобработчику.

Ноябрь 1966 года

Ее отвезли в больницу «Синай», ту самую, где она родила Сета. Милтон настоял, чтобы она осталась там на ночь, и Мэдди была почти до слез благодарна ему за то, что он оказался рядом, за то, что взял все заботы на себя. Позднее узнала, что ему было известно: проведи она хотя бы ночь в их доме в Пайксвилле, это лишило бы его права требовать развода на основании раздельного проживания и заставило бы отложить свадьбу с Эли или как бишь там. Но она все равно была не против. Ей и самой не хотелось возвращаться туда, но она была и не в том состоянии, чтобы в одиночку оказаться в своей квартире.

Ей предоставили отдельную палату с телевизором, и она весь вечер следила за развитием событий, смотря новости. Миссис Корвин не удалось уехать далеко – она разбила машину на Нортерн-Паркуэй и была взята под стражу за нападение на Мэдди. Ожидалось, что завтра ей будет предъявлено обвинение в соучастии в убийстве Тэсси Файн. Она была сообщницей своего сына и напала с ножом на Мэдди, поскольку думала, что он рассказал ей об этом.

Мэдди приятно было слышать свое имя в устах Уоллеса Райта. Он назвал ее журналисткой, выполнявшей задание редакции, что не так, но не все ли равно. Она не нарушила обещания, которое дала Ферди. Главный редактор «Стар» позвонил ей и ясно дал понять: он рассчитывает, что после восстановления Мэдди отдаст свою сенсационную историю его газете.

– Мы хотели бы материал от первого лица, – сказал он. – Лицом к лицу с убийцей. Я мог бы соединить вас с литобработчиком сейчас или утром, если вам надо поспать…

Но Мэдди собаку съела на том, как не обещать ничего мужчинам, и ловко увильнула от прямого ответа.

– Позвоню, когда смогу, – ответила она.

Мэдди была измотана, и тем не менее оказалось трудно заснуть. Была уже почти полночь, когда она наконец закрыла глаза. Несколько часов спустя пробудилась ото сна, к счастью, лишенного сновидений, и не сразу сообразила, где она находится и что произошло. Ага, больница. Ее ранили ножом. Она помогла полиции найти сообщницу убийцы – и, возможно, даже убийцу. Когда обвинение будет предъявлено обоим, полиция сможет заставить одного из них сотрудничать, обеспечив второму смертный приговор. Наверняка мамаша с удовольствием в два счета сдаст сынка и обречет его на смерть, если это облегчит ее собственную участь. Какая же она бессердечная мать – но, с другой стороны, кто без греха? Люди могут назвать бессердечной и саму Мэдди, если Сет когда-нибудь наделает глупостей. А чего еще ожидать, если мать бросила его, когда ему было всего шестнадцать?

Хотя на рану пришлось наложить швы, порез оказался неглубоким. Шрам будет выглядеть некрасиво – Мэдди подумала о Ферди и его выступающем пупке, – но его мало кто будет видеть. В тридцать восемь – до дня рождения оставалось всего восемь дней – эпоха раздельных купальников закончилась, не говоря уж о бикини.

В палате кто-то был. Медсестра? Нет, негритянка, возящаяся с мусором. Какая бесцеремонность, подумала Мэдди. Наверняка с уборкой можно подождать до завтра.

Женщина повернулась и сказала:

– Что ты натворила, Мэдлин Шварц?

– Мэдди, – бессознательная, глупая поправка. – Только моя мать зовет меня Мэдлин. Я вас знаю?

– Нет, хоть и пыталась. – Женщина сидела на пластиковом стуле для посетителей, том самом, где менее шести часов назад сидел Милтон. Несмотря на полумрак, Мэдди видела, что унылая униформа слишком просторна для ее стройной фигуры, черты ее лица были правильны, красивы, и у нее были светлые глаза в обрамлении темных ресниц.

– Кто вы?

– Была Клео Шервуд.

Галлюцинация. Или сон. Мэдди ущипнула себя за локоть, но женщина не исчезла, напротив, теперь, когда глаза наконец привыкли к полумраку, стало еще яснее видно лицо.

– Клео Шервуд мертва.

– Да, и останется мертвой. Но ты не желала оставить ее в покое, не желала оставить все как есть, да?

– Я ничего не…

– Вот именно. Ты ничего не понимаешь, куда тебе. И никогда не поймешь.

– Я просто хотела выяснить, кто убил тебя и как ты очутилась в фонтане. Когда узнала, с кем ты встречалась…

– С кем. – Странный повтор прозвучал как обвинение, но в чем?

– Кто тебя убил?

– Шелл Гордон приказал. Потому что только так мог помешать мне стать второй миссис Тэйлор. А все шло к тому. Изикиел – для меня он никогда не был Изом – плевал на выборы. И на Шелла, что и стало главной проблемой. Одно дело – быть женатым на Хейзел и бегать за сомнительными удовольствиями, и совсем другое – обрести любовь, познать счастье. Это выводило Шелла из себя. Изикиел собирался выбрать жизнь со мной, и Шелл не мог предложить ничего такого – ни статуса, ни другой женщины, – что заставило бы его передумать.

Мэдди вспомнила небрежно брошенную реплику Джудит: «А еще они говорят, что Шелл Гордон убежденный холостяк; за что купила, за то и продаю».

– Стало быть, он велел Томми убить тебя. Но кого же Томми убил? Чье тело было обнаружено в фонтане?

– Моей соседки, Летиши. Но он не убивал. Она умерла от передоза через два дня после Рождества. Так что мы переодели ее в мою одежду – правда, не в самую любимую, – сделали то, что нужно, и убрали тело туда, где его не скоро найдут.

Хотя сознание и окутывал туман, Мэдди все же понимала – что-то в этой истории не так. Если Шелл велел Томми убить Клео, то почему тот не мог просто сказать боссу, что убил, а на самом деле позволить ей бежать? Зачем вообще нужен был труп?

– Кто ты на самом деле?

– Теперь Летиша Томпкинс, разве не ясно? В праздники я сбежала, чтобы по-быстрому выйти замуж, и отправила соседке по квартире телеграмму из Элктона. Живу в Филадельфии. Достаточно близко, чтобы время от времени тайно приезжать в Балтимор, посмотреть на тех, кого оставила. Думала, когда-нибудь смогу сообщить им, что жива. Но нет, теперь все зашло слишком далеко. Отец угодил в тюрьму и, наверное, окончит там дни. Приятно знать, что он все-таки любил меня, но он выбрал чертовски паршивый способ обнаружить свою любовь. – Она помолчала. – И виновата ты.

– Я всего лишь написала об этом. Кто-нибудь все равно бы написал.

– Верно. Но ты подняла такой шум. Заявилась к ясновидящей. Поговорила с родителями в присутствии сыновей.

У Мэдди было такое чувство, будто все это сон. Но иногда можно соображать и во сне.

– Томми не мог об этом знать. О родителях. И они, несомненно, считают, что ты умерла. Но кто-то знает, что ты жива. Наверное, сестра, что живет в вашей квартире?

– Надо было оставить все как есть – только этого я всегда и хотела. Но ты не могла не разнюхивать. Кто я для тебя? Леди в озере? Ну, так я не настоящая леди, и меня никогда не было ни в каком озере. Все, что ты написала, было неправдой, пусть даже ты этого и не знала. Что ж, по крайней мере, теперь терзаешь других людей. Оставь меня в покое, Мэдди Шварц. Предупреждаю – отстань.

– Зачем понадобился труп? Почему Томми не мог просто сказать Шеллу Гордону, что ты убита и похоронена в таком месте, где тебя никогда не найдут?

– Я не говорила, что он понадобился. Я сказала, что он был, и мы использовали его.

Как же удачно она умерла, эта Летиша, девушка, которую никто не будет искать. Возможно, Томас Ладлоу все-таки не зря сознался в убийстве. Возможно, он так любил Клео, что готов был совершить то, что считал необходимым.

А может, Летишу в горячке убила сама Клео, а затем в панике позвонила Томми? Ведь даже двое вряд ли могли перетащить мертвое тело через забор и по озеру доставить его в фонтан. Но если двойное свидание? И фраза как бы невзначай: «Давайте догребем до фонтана, залезем наверх и посмотрим оттуда на городские огни!» Возможно, Клео в самом деле ушла в ту ночь с мужчиной, которого описал полиции Томас Ладлоу, но не исключено, что при этом она познакомила Ладлоу с Летишей. А может, их было только трое.

– Но…

– Прощай, Мэдди Шварц.

Мэдди в изумлении смотрела, как женщина встала, как ссутулила прекрасное тело, чтобы стать похожей на уборщицу, и, шаркая, вышла в коридор. «Может, утром решу, что это был сон?» – подумала Мэдди. Однако все правда. Клео Шервуд жива, а Мэдди никому не сможет об этом сказать.

Засыпая, она вдруг поняла, что стены в больнице покрашены в бледно-зеленый цвет, а пластиковый стул – в желтый.

Ноябрь 1966 года

Мэдди вернулась домой до дня рождения. Она ожидала, что явится Ферди, и ей было любопытно, что он подарит, но Ферди так и не пришел. Возможно, не знал, что она уже вернулась.

День благодарения пришел и ушел, на редкость теплый, целых шестьдесят шесть градусов[130]. В Нью-Йорке из-за не по сезону высоких температур город окутал темный смог, который рассеялся только с приходом холодного фронта. К последнему воскресенью ноября погода вернулась к норме, и температура опустилась до величин, обычных для поздней осени. Но в квартире Мэдди на третьем этаже всегда было тепло, и потому она продолжала спать с приоткрытым окном.

Она не спала, когда послышался шум поднимаемой рамы – поскольку еще не было даже десяти часов, – но решила притвориться, будто спит.

Однако Ферди не лег в кровать, как делал обычно. Попритворявшись минуту или две, она открыла глаза и увидела, что он одет не в полицейскую форму. На нем были свободные брюки, рубашка и свитер с треугольным вырезом. Волосы стали длиннее – они росли в стороны и вверх, а не вниз – и выглядели хорошо. Он был похож на того боксера, чья фотография была недавно в газетах. На ней боксер танцевал в Лондоне с какой-то привлекательной актрисой.

– Я же говорил тебе, чтобы ты не открывала на ночь это окно.

– Здесь так жарко. – Она скинула с себя одеяло, радуясь тому, что надела красивую ночную рубашку.

– Ты была весьма занята.

– Да, пожалуй. – Она засмеялась, не желая тратить время на разговор. И протянула к нему руки. Но он продолжал стоять у окна.

– Ты обещала, Мэдди. Обещала ничего не писать.

– Я обещала, что не стану писать ничего, основанного на том, что рассказал мне ты. И не стала.

– Может быть, те, кто читает газеты, и верят, что ты отправилась к ней, чтобы – как ты выразилась – поговорить как мать с матерью. Но в полиции никто не купился. Там поняли, что тебе кто-то сказал. И сразу смекнули, что я. – Он замолчал. – И что между мною и тобой что-то есть.

– Но как…

– Какой-то другой коп видел, как я уезжал от тебя на патрульной машине. За это меня и прищучили. Не за то, что я тебе сообщил, а за то, что без разрешения брал патрульную машину. Меня и моего друга из полицейского гаража, который давал мне по ночам тачки. Ты когда-нибудь задавалась вопросом о том, как я добирался сюда, Мэдди? Тебе известно, где я живу, как далеко это отсюда и что поздно ночью автобусы не ходят?

– Ты никогда не хотел говорить о себе.

– Возможно, ждал, чтобы ты сама спросила.

Она пыталась задавать ему вопросы, это уж точно. Но он всегда уходил от ответов. Разве нет?

– Я думала, ты женат.

– Нет, не женат.

– Что у тебя есть другие женщины.

– Не стану лгать – были. Поначалу. Но потом… Мэдди, я люблю тебя.

Ей было нечего на это сказать.

– Насколько я понимаю, это твой ответ. Ты не любишь меня.

– Люблю, Ферди, но ты должен понять – это невозможно.

– Потому что я черный.

И да, и нет. Противозаконно, потому что черный. А невозможно, потому что был моложе. А также потому, что коп, а она Мэдлин Моргенштерн-Шварц, и она не всегда будет на побегушках. Она могла бы появиться на людях – Мэдди перебрала в уме черных мужчин, занимающих видное общественное положение, – с Сидни Пуатье[131], Эндрю Янгом[132], Гарри Белафонте[133]. Но Фердинанд Плэтт? Нет, это невозможно по многим причинам, и раса лишь одна из них. Так ведь?

– Дело не в этом.

– Знаешь, какой день был для меня самым счастливым в этом году? Когда я находился рядом с тобой на бейсбольном матче. Хоть и не мог взять тебя за руку или обхватить талию. Некоторые люди понимали, что между нами что-то есть – я видел по их взглядам. Нам удалось обмануть большинство людей, но не всех. Я был так горд тем, что мы с тобой вместе. Я люблю тебя, Мэдди.

Она не могла вернуть ему этих слов, хотя это было так просто и было правдой. Они не наложили бы на нее никаких обязательств, однако она все равно не могла их произнести, даже в прошедшем времени.

– Кажется, я больше не хочу становиться ничьей женой, Ферди. Не хочу тебя потерять, но и себя саму тоже.

– Ну а я потерял свою работу, – сказал он.

– За использование патрульной машины?

– Мне позволили самому уйти в отставку. Я мог бы остаться, но путь в детективы мне был бы закрыт. Из-за меня едва не погиб штатский.

Мэдди не сразу поняла, что штатский, о котором он говорит, – это она сама. Подняла ночную рубашку и показала ему бугристый шрам, затем сняла ее.

– Мэдди…

– Прости меня, мне так жаль. Жаль, что ты потерял работу. Жаль… – Она не могла сказать, о чем еще жалеет. Ей было жаль Томаса Ладлоу, жаль отца Клео. Жаль, что мать Клео никогда не узнает: ее дочь жива. Жаль даже Шелла Гордона, который лишен возможности выразить то, чего действительно хочет, и который к тому же достаточно подл, чтобы и другим отказывать в том, чего не может получить сам. Жаль Летишу, умершую и не оплаканную, оставшуюся в истории в качестве легкомысленной девицы, которая сбежала с мужчиной, и больше от нее ни слуху ни духу. Жаль миссис Тэйлор, живущую в красивом доме с мужчиной, который любил другую. А еще детей Клео.

Но больше всего ей было жаль саму себя. Потому что, подобно Изикиелу Тэйлору, ей выпал шанс опять обрести настоящую любовь, но не хватало смелости воспользоваться им.

– Нам вообще не следовало начинать, – сказал Ферди.

– Кольцо никто не крал, – призналась она. – Я просто хотела получить выплату по страховке.

– Знаю, – ответил он. – Я рассказал тебе о Томасе Ладлоу, потому что мы думали, что это остановит тебя. Шелл сказал Томми признаться, чтобы остановить тебя.

– Знаю, – сказала она, хотя это было не так.

Он лег в ее кровать, лег в последний раз, и впервые остался до рассвета. Мэдди проводила его до двери дома и поцеловала на прощание перед собором и на виду у всех тех, кто проходил по Малберри в семь утра.

А затем пошла на работу.

Женский клуб в Роланд-Парке

Октябрь 1985 года

– А теперь о нашем ораторе. Мэдлин Шварц работает в «Бикон», где ее карьера началась в шестьдесят шестом с рассказанной от первого лица леденящей истории о том, как она едва не погибла от рук Анджелы Корвин, которую в конечном итоге признали виновной в убийстве Тэсси Файн, еврейской девочки, убитой в зоомагазине, где работал сын Анджелы Корвин. Стивен Корвин был приговорен к смертной казни за его роль в этом преступлении, но казнь была заменена на пожизненное заключение, когда в семьдесят втором Верховный суд отменил большую часть законов о смертной казни. Шварц начала работать в «Бикон» в качестве журналиста широкого профиля, затем освещала работу городских властей и законодательного собрания штата, но наибольшую известность ей принесла ее работа в разделе «Образ жизни»: сначала писала общие заметки, потом вела колонку. В семьдесят девятом году стала финалисткой Пулитцеровской премии в очерковом жанре.

Мэдди мысленно отредактировала представление: но явно говорилось не по ее тексту. Кое-что приукрашено. Правда, упоминание о «Стар» из своей официальной биографии она выбросила сама. Она отнесла свой рассказ об эпизоде с Анджелой Корвин в «Бикон», выторговала в обмен на него работу там и никогда не оглядывалась назад. После «Стар» «Бикон» показался ей немного напыщенным и скучноватым, но там были готовы дать ей шанс начать карьеру журналистки.

– Добрый день, – сказала она. – Хочу добавить, что «финалист Пулитцеровской премии» – это просто вежливый способ сказать, что мне ее не дали.

Слушателям нравится, когда лектор прибегает к самоуничижению, но Мэдди всякий раз сомневалась, стоит ли подчеркивать, что премия ей не досталась. Ее бесило, что тот год был первым, когда присуждалась премия за очерк, а еще больше – что Пулитцер ушел ее коллеге из менее разборчивой балтиморской газеты «Лайт». Он написал очерк об операции на мозге, а она о ребенке с редким пороком сердца.

– Думаю, дело в том, что голова важнее сердца, – сказал Боб Бауэр через несколько дней после церемонии награждения, когда они встретились выпить. Было видно, что он немного завидует, поскольку получил все премии штата и несколько общенациональных, но никогда не подбирался к Пулитцеру.

Мэдди тоже имела в активе почти все такие премии и чувствовала, что потенциала хватит еще на много лет.

Будучи известной колумнисткой, она была нарасхват как оратор среди устроительниц благотворительных обедов с участием дам из высшего общества. «Бикон» платила сотрудникам за такие выступления, поскольку в газете считали это хорошей рекламой. Мэдди умела делать вид, будто ее выступления являются экспромтом, варьируя их содержание, дабы никто не обвинил, что она всегда говорит одно и то же.

– Меня часто спрашивают (вранье, никогда не спрашивали), каким именно должен быть человек, чтобы очерк о нем вызвал широкий интерес. Что именно делает личность интересной? Отвечу так: на мой взгляд, все люди интересны, если знать, какие вопросы задать. Думаю, хороший журналист должен уметь, открыв телефонный справочник и ткнув в него наугад, позвонить случайно выбранному человеку и получить интересный сюжет. Так делаю и я сама.

(Еще одна ложь – никогда так не делала.)

Затем она рассказала о своем последнем триумфе – эксклюзивном интервью с родителями ребенка, похищенного из родильного отделения больницы «Синай». Его похитила женщина в униформе медсестры, которую поймали несколько дней спустя, когда она обратилась в другую больницу и попыталась получить фальшивое свидетельство о рождении. Родители были удивлены тем, с какой легкостью она смогла попасть в больницу «Синай», и Мэдди не сказала им, что это и впрямь проще простого. Достаточно облачиться в униформу и сгорбить спину.

– По закону родители были обязаны сделать тест на установление отцовства, – продолжала она, обращаясь к своей аудитории, слушающей ее с жадным интересом. – Но судья посмотрел на круглощекого младенца, потом на его отца и сказал: «Думаю, мы все знаем, каким будет результат».

Материал выступления так ей знаком, что она, кажется, смогла бы воспарить над залом, словно призрак. Рассказывая о героях своих очерков, принесших ей популярность в Балтиморе – о брюзгливом владельце газетного киоска, о последней в городе шляпнице, о пианисте-вундеркинде, – она думала о тех, о ком так и не удалось написать. Например, об Изе Тэйлоре, который в 1968 году внезапно продал свою сеть химчисток, заявив, что причинами тому расовые беспорядки и климат Мэриленда. По его словам, врачи посоветовали ему переехать с его астмой на запад, а именно в Нью-Мексико, однако жена предпочла остаться в Балтиморе из-за работы в церкви. Отправился ли он в конечном итоге на поиски Клео? Ясно одно – в телефонных справочниках Нью-Мексико не значится абонент по имени Изикиел Тэйлор. Мэдди не раз это проверяла.

– Я получила работу в «Бикон» благодаря нахальству и настоянию лично написать о том, как меня едва не убили. И газета, и я сама при этом пошли на риск, но главный редактор, Питер Форрестер, сказал, что у меня есть потенциал. Думаю, дело решило то, что я была готова работать за минимальное жалованье.

Иногда Мэдди казалось, что все это всего лишь домыслы. Что Из на самом деле переехал на запад из-за астмы, а Шелл Гордон, лопаясь от злости на женщину, которую считал своей соперницей, нашел более надежного убийцу, и тот сделал для него работу, проваленную Томасом Ладлоу.

А иногда она верила, что Тэйлор и Клео на самом деле живут где-то вместе – в Нью-Мексико или где-то еще, – радуясь, что вопреки всему они добились своего, найдя любовь, настоящую любовь, ради которой можно отказаться от всего остального.

– Один из моих главных журналистских успехов случился потому, что я чувствовала себя ужасно потерянной…

Она как-то попыталась выяснить, по-прежнему ли сыновья Клео живут с бабушкой, но оказалось, что семья куда-то переехала вскоре после того, как Мэдди начала работать в «Бикон». По словам соседей, в сельскую местность. Мэдди так и не смогла отыскать мать Клео, а сестра, Элис Шервуд, сразу же закрыла дверь, когда Мэдди попыталась с ней поговорить.

– Разумеется, мы всегда помним и тех, кто уехал из нашего города. Каждый год я пишу письмо одной балтиморской романистке и прошу дать мне интервью. И каждый год она присылает мне вежливый отказ.

Ферди в конце концов разбогател. И растолстел, что удивило ее. Уйдя из полиции, открыл собственное дело в области безопасности жилища и точно угадал веление времени, поскольку рост преступности беспокоил всех. Заработал кучу денег, женился, зачал трех детей и в конечном итоге стал на местной политической арене куда более влиятельной фигурой, чем в прошлом Гордон или Тэйлор. Мэдди видела его как-то раз, когда он стоял в другом конце зала на мероприятии по сбору средств в фонд предвыборной кампании – сама она тогда следила за кандидатом. Несмотря на пятьдесят фунтов лишнего веса, Ферди не потерял своей привлекательности. Если бы он бросил на Мэдди хотя бы взгляд, она бы уединилась с ним в одной из комнат, но его жена не отпускала мужа от себя, понимая, какое сокровище ей досталось. Если бы Мэдди могла предвидеть будущее, если бы знала, кем он станет… Нет. Она была права насчет себя. Ей не хотелось становиться чьей-то женой. Она любит свою жизнь. И она почувствовала, что Ферди тоскует по несбывшемуся. Всегда хотел стать детективом; это была его мечта, а Мэдди лишила его возможности осуществить ее.

– …и я во второй раз за карьеру выслушала исповедь, которой не ожидала. Он посмотрел на меня своими большими карими глазами и сказал: «Я говорил Джимми, чтобы он этого не делал».

Теперь Мэдди была бабушкой, что естественно для женщины в пятьдесят семь, хотя она по-прежнему хорошо выглядела, и так считала не только сама. Сам Уоллес Райт, недавно разведшийся во второй раз, пригласил ее на свидание. Она отказала ему, сказав, что уже встречается с мужчиной, что соответствовало действительности. Ему сорок, и он работает садовником, но не у нее, так что это нельзя было назвать точным повторением истории леди Чаттерлей[134]. Строго говоря, нельзя сказать, что она встречается с ним, поскольку он всего лишь приходил в ее квартиру, трахал до одурения и уходил. Собственно говоря, это очень похоже на ее роман с Ферди, только в других декорациях. Правда, теперь у нее имеется кавалер также и на дневные часы – напыщенный старый судья, почти наверняка гей, которому время от времени требуется появляться на людях в сопровождении респектабельной партнерши, что устраивает и его, и ее.

– Когда мне дали колонку в «Бикон», я стала одной из первых женщин-колумнисток, имеющих возможность писать о чем угодно. Хотя моя колонка и относится к тематическим, я могу писать обо всем. Сегодня могу о Рейгане, а завтра о дурацкой парковке перед «Ротондой».

Понимающий смех.

Клео Шервуд считала, что Мэдди разрушает жизни людей. Так ли это? Пусть Ферди так и не стал детективом в убойном отделе, но он преуспел. Она потеряла след Джудит Вайнштейн, которая все-таки вышла замуж за Патрика Монагана. Томас Ладлоу вышел из тюрьмы восемь лет назад и теперь имел собственный бар на Фрэнклинтаун-роуд, хотя в лицензии на продажу спиртных напитков значилось имя другого человека, поскольку сам он был осужден за тяжкое преступление. Отец Клео Шервуд умер в тюрьме. Но во всем виновата не Мэдди. Это Клео инсценировала свою смерть с помощью Томаса Ладлоу. Это Ладлоу предпочел сознаться после того, как Мэдди явилась к Хейзел Тэйлор. Это Ферди дал ей ту «наводку» – с подачи Шелла Гордона. Ох уж эти мужчины. Пытались бросить концы в воду, но вместо этого все пошло наперекосяк.

А что же Летиша, настоящая Леди в озере? Кем она была и как умерла? Наиболее вероятный подозреваемый сознался, ему вынесен приговор, так что какое-никакое правосудие все-таки свершилось. Так ли уж важно, чье тело в действительности было найдено в фонтане? Так ли уж важно, что в тюрьму отправился не тот?

Мэдди представляла себе, как это могло быть – вероятно, компания из трех-четырех человек. «Давайте перелезем через ограду зоопарка. Я знаю, где тут держат лодки. Мы могли бы выпить за Новый год, плавая по озеру. А может, даже сидя у фонтана». Трое или четверо сидят на краю фонтана, распивая спиртное. Две соседки по квартире, делящиеся друг с другом одеждой. Немудрено одной упасть, другой столкнуть.

Как же можно обвинять во всем этом Мэдди?

Когда начинали одолевать такие мысли, оставалось одно – сесть за печатную машинку и жизнерадостно изложить в семи сотнях слов свое последнее приключение на парковке «Ротонды». Или заглянуть в прошлое и рассказать о том мужчине в кинотеатре «Пайкс». Смешно, ведь сегодня мужская рука на колене – такой невинный пустяк. Время от времени она возвращается и к своей роли в истории с убийством Тэсси Файн. Это ее жизнь, жизнь, что она выбрала для себя сама. Мэдди пишет о самой себе, потому что уже достаточно написала о других, но в глубине души понимает, что всегда писала о самой себе, что единственная история, которую она действительно знает, – ее собственная.

А может, по-настоящему она не знает даже ее.

– Вы с вашей эрудицией сразу сможете определить, что «Просто свяжите» – крылатая фраза из романа Э. М. Форстера «Хауардс-Энд». Но знаете ли цитату целиком? «Просто свяжите обыденность и страсть, и это облагородит их, и вы увидите расцвет людской любви. Перестаньте жить фрагментарно». Моя колонка освещает все стороны жизни и воздает должное всем. Вы также наверняка знаете, что спиритическая доска была изобретена здесь, в Балтиморе. В прошлом году я писала о наследниках состояния, заработанного на ее продажах. На мой взгляд, я похожа на эту доску, куда вы кладете пальцы, подсознательно двигая указатель по буквам и цифрам так, чтобы получить именно те ответы, которые хотите получить. Я рассказываю вам истории, что вы хотите прочесть, и отвечаю на ваши вопросы. Я ваш инструмент. Без читателей моя жизнь утратила бы смысл.

Она села под громовые аплодисменты и выпила вина. Самое лучшее в пресвитерианах – за обедом у них подают спиртное.

* * *

Где я, Мэдди Шварц?

Где я, Мэдди Шварц? Почему продолжаю мысленно разговаривать с тобой даже спустя столько лет? Думаю, потому, что ты последний человек, который видел меня, настоящую меня, Юнетту «Клео» Шервуд, живой. Не Томми в ту новогоднюю ночь, хотя официальная версия именно такова. Этим человеком стала ты, когда лежала на больничной койке десять месяцев спустя, но тогда ты была слишком сонной и ошалелой после собственной драмы, чтобы уделить пристальное внимание моей. Я была мертва, и моя смерть принесла тебе некоторый успех. Промелькнула ли перед тобой вся жизнь? Моя жизнь разворачивалась передо мной так медленно и продолжает разворачиваться каждый день. Где Клео была бы сейчас? Какой была бы ее жизнь? Я вышла из той больницы и распрощалась с Клео Шервуд навсегда. Распрощалась с детьми, с родителями, с Балтимором.

Но не стала прощаться с жизнью, не стала прощаться с любовью. У меня богатая, полная жизнь. И счастливая. Я многим пожертвовала и потому не чувствую себя виноватой из-за того, что счастлива. Пусть у моих мальчиков не было меня, зато они оба учились в хорошей школе, а затем закончили университет, став замечательными молодыми людьми. Сестра сказала матери, что они получили стипендии на оплату обучения, и мама решила поверить, поскольку не могла позволить себе роскошь сомнения. Зная, что смогла позаботиться о тех, кого люблю, я не стала бы ничего менять, получи такую возможность. Можешь ли ты сказать то же самое о себе?

Все ли я тебе сказала? Нет. Не стоит открывать мои секреты, Мэдди Шварц. И разве можно меня винить? Тебе было наплевать и на мою жизнь, и на мою смерть. Слава богу, ты переключилась с меня на ту убитую девочку. Я счастлива. Я получила то, чего хотела.

Я один раз видела тебя, Мэдди Шварц, до того, как все началось. Ты тогда была с мужчиной, которого не хотела. А я впоследствии захотела мужчину, которого, как все говорили, никогда не смогу получить. Увидела тебя, а ты заметила меня, заметила, что я смотрю. Это похоже на шутку, популярную у детей. Я пишу картину, на которой изображено, как я пишу картину, на которой изображено, как я пишу картину. Картина все продолжается, продолжается, слова все продолжаются, продолжаются, пока не утрачивают смысл, пока картина не становится такой крошечной, что уже ничего нельзя различить.

От автора

Начиная писать эту книгу в феврале 2017 года, я понятия не имела, что она станет романом о газетчиках; в каком-то смысле Мэдди Шварц удивила меня не меньше, чем мужа, с которым прожила много лет. У меня не было желания писать именно такой роман, но скоро я поймала себя на том, что пытаюсь вообразить и воссоздать мир, который знал мой отец, когда он в 1965 году начал работать на газету, называвшуюся в то время просто «Сан»[135]. С написанием романа мне помогали многие его коллеги, как и многие мои. Среди них Дж. Г. Джефферсон Прайс III, Дэвид Майкл Эттлин и Джоан Джейкобсон.

Мелкие детали книги во многом основаны на фактах, но не всегда. Два убийства в центре повествования имеют своей основой дела, относящиеся к 1969 году, но не повторяют их, хотя я буду вечно благодарна Джонатану Хейсу за помощь в составлении заключения патологоанатома по поводу трупа «Леди в озере». Выборы губернатора в Мэриленде в 1966 году изображены достоверно вплоть до описания погоды на следующий день после первичных выборов демократов (эту деталь я почерпнула в журнале «Тайм»). Здесь «высказываются» два реальных человека: Вайолет Уилсон Уайт («Леди-законница») и Пол Блэр, центрфилдер «Ориолз». Я читала их интервью, а в случае с Блэром и смотрела видеозаписи, надеясь максимально точно воспроизвести их манеру говорить. Не удалось установить, действительно ли Уайт выступала в программе «По правде говоря», но последовала старому как мир совету из классического вестерна «Человек, который застрелил Либерти Вэланса»: когда легенда становится фактом, публикуй легенду.

Первый черновой вариант книги был сдан 27 июня 2018 года. На следующий день мы с дочерью отправились в дом моей матери на побережье Делавэра. Проехав час, я остановилась и позвонила, чтобы сказать, что мы уже пообедали и приедем менее чем через два часа. Мама спросила, не попали ли мы в пробку под Аннаполисом. Нет, ответила я; а почему я должна была в нее попасть? «Там была стрельба». Узнав, что людей расстреляли в редакции газеты, я поняла, что одной из жертв с большой долей вероятности мог оказаться мой друг Роб Хайасен. Поэтому, хотя обычно благодарю всех, кто мне помогал, надеюсь, что друзья и те, кто участвует в публикации моих произведений, поймут мое желание, чтобы эта книга закончилась поименным перечислением людей, которые погибли, работая в единственной профессиональной сфере, упомянутой в Билле о правах[136]. Роман посвящается Робу Хайасену, Джеральду Фишману, Джону МакНамаре, Ребекке Смит и Венди Уинтерс, а также их родным и близким. Посвящается жизни королей, как Г. Л. Менкен назвал работу газет.

Notes

1

Американская телепередача, выходившая в эфир в 1949–1971 гг.

2

Элевнор Элис Берфорд Хибберт (1906–1993) – английская писательница, писавшая под разными псевдонимами. Под псевдонимом Джин Плэйди она писала исторические романы, а под именем Виктория Холт – готические.

3

Отсылка к Елене Прекрасной из «Илиады» Гомера, из-за которой началась Троянская война.

4

Способ сервировки омаров, когда их мясо смешивается с винным соусом и зафаршировывается обратно в панцирь.

5

Стейки под соусом на основе их собственного сока, выделенного при жарке.

6

Популярный американский образ клоуна с лысиной посередине головы и огненными хохлами по бокам.

7

В 1965 г. праздновался 26–28 сентября.

8

Важнейшее событие в религиозном календаре иудаизма, время покаяния и искупления грехов; в 1965 г. пришлось на 5–6 октября.

9

Спиро Теодор Агню (1918–1996) – в описываемое время видный деятель Республиканской партии в Мэриленде, впоследствии губернатор Мэриленда, затем, при Ричарде Никсоне, вице-президент; один из столпов консервативной политики в США.

10

Джипси Роуз Ли (наст. имя Роуз Луиза Ховик; 1911–1970) – американская актриса, звезда кабаре и стриптиза, писательница; несколько лет вела свое ток-шоу на ТВ (1965–1968).

11

Роман американской писательницы Ширли Энн Грау, вышедший в 1964 году и получивший Пулитцеровскую премию.

12

Один из обрядов традиционной еврейской свадьбы – жених растаптывает завернутый в ткань стакан (порой заменяется лампочкой; в английском слова «стакан» и «стекло» одинаковы – «glass»).

13

Часть Манхэттена, почти весь XX в. являвшаяся кварталом артистической богемы.

14

Торжественная трапеза во время еврейской Пасхи, чьей традиционной частью является приготовление специальной чаши вина для Илии, который, как считается, посещает в этот день каждый еврейский дом.

15

Иудаистский праздник освящения Храма; совпадает с рождественскими праздниками (по католическому и протестантскому церковным календарям).

16

Эдвард Роско Марроу (наст. имя Эгберт Роско Марроу) – легендарный американский телерадиожурналист и общественный деятель.

17

Джек Бенни (наст. имя Бенджамин Кубельски; 1894–1974) – американский комик, актер радио, кино и телевидения, музыкант; один из самых известных в мире конферансье.

18

Фред Астер (наст. имя Фредерик Аустерлиц; 1899–1987) – звезда Голливуда, один из наиболее знаменитых актеров киномюзиклов.

19

Пурим – иудейский праздник в честь избавления евреев от истребления персами в V в. до н. э.; одну из ключевых ролей в этом сыграла героиня Ветхого Завета Эсфирь, жена шахиншаха Артаксеркса I.

20

Элис Фей (наст. имя Элис Джин Лепперт; 1915–1998) – американская кино- и радиозвезда, певица.

21

Битва при Геттисберге – переломное сражение Гражданской войны в США, прошедшее в июле 1863 г. в штате Пенсильвания; армия Севера одержала в ней победу, как и во всей войне.

22

Пауль Клее (1879–1940) – немецкий художник-авангардист, в чьих наиболее известных работах превалируют геометрические фигуры, особенно квадраты.

23

У этой кинозвезды было семь мужей, причем за актера Ричарда Бертона она выходила дважды с небольшим перерывом.

24

То есть бриллиант, кроме которого на украшении нет никаких камней (от фр. solitaire, «одиночный»).

25

Диснеевская короткометражка 1938 г. «Бык Фердинанд».

26

Американские аптеки часто совмещают функции собственно аптеки и мини-маркета.

27

Американский сериал-вестерн, шедший на канале «ABC» в 1965–1969 гг. Главную роль властной матери семейства в нем исполняла звезда Голливуда 30—40-х гг. Барбара Стэнвик.

28

С расширяющимися книзу штанинами, как у латиноамериканских «ковбоев» – гаучо.

29

Китайское мясное рагу с яйцами и овощами; однако существует и чисто американский вариант блюда с таким названием, представляющий собой нечто вроде макарон по-флотски с томатным соусом.

30

Лора Джейн Аддамс (1860–1935) – американский ученый, общественный деятель, лауреат Нобелевской премии мира (1931).

31

Амелия Мэри Эрхарт (1897–1937) – первая женщина-авиапилот, перелетевшая Атлантический океан, американская писательница.

32

Элизабет Гриском Росс (1752–1836) – американская швея, которая согласно преданию в 1776-м сшила первый флаг США.

33

Дороти Паркер (1893–1967) – известная американская писательница, прежде всего известная своими юмором и сатирой.

34

Вид бобов, также известный как коровий и черноглазый горох.

35

60 градусов по Фаренгейту – ок. 15,5 градусов по Цельсию.

36

Город на северо-востоке штата Мэриленд, в прошлом известный как место, где можно было тайно, быстро и при этом законно заключить брак.

37

Бат-мицва и бар-мицва – женская и мужская версии праздника духовного совершеннолетия, которого, согласно традиции, девочки достигают после 12 лет, а мальчики – после 13.

38

Роман канадской писательницы Люси Энн Монтгомери (1908), одно из самых популярных произведений детской литературы на английском языке. Имеется несколько переводов на русский с разными вариантами названия.

39

Кантор – певчий и ведущая фигура иудейского богослужения.

40

Слова из Книги Екклесиаста Ветхого Завета.

41

Специально установленные общиной территориальные границы, в пределах которых можно совершать обычно запрещенные ортодоксальной традицией простейшие действия.

42

Парфюм цветочной группы, выпущенный в 1929 г. под маркой кутюрье Жана Пату; в 2000 г. по результатам общественного голосования, проведенного международной парфюмерной организацией «Фрэгрэнс фаундейшн», был признан «ароматом века», победив «Шанель № 5».

43

Катидрал-стрит (англ. Cathedral street) – Соборная улица.

44

Пресвитерианство – разновидность протестантизма, основанная на шотландской версии кальвинизма.

45

Полуавтобиографический роман американской писательницы Бетти Смит, вышедший в свет в 1943 году.

46

Сол Беллоу (наст. имя Соломон Беллоус; 1915–2005) – один из самых известных американских авторов, лауреат Нобелевской и Пулитцеровской премий.

47

Женская еврейская ассоциация со штаб-квартирой в Нью-Йорке.

48

«Тростиночка» (англ.) – псевдоним Лесли Лоусон (р. 1949), одной из первых супермоделей, «виновницы» т. н. синдрома Твигги – моды на худобу, резко отличающуюся от стандартов красоты прошлых десятилетий.

49

Ставший каноническим покрой двубортного плаща или пальто с отложным воротником, поясом и раздвоенной снизу задней частью; заимствован из одежды военных и широко распространился после Второй мировой войны.

50

Коронер – эксперт, определяющий характер смерти.

51

Генри Луис Менкен (1880–1956) – американский журналист, писатель, общественный деятель, известный как «Балтиморский мудрец» и «Балтиморский антихрист»; отличался антиклерикальными взглядами, а также проповедовал индивидуализм и элитизм.

52

Джеймс Бреди – журналист, проработавший более полувека в газете «Балтимор сан».

53

Рассел Уэйн Бейкер (1925–2019) – американский журналист и писатель, лауреат Пулитцеровской премии; начинал в газете «Балтимор сан».

54

Битники в данном случае – субкультура 40–60-х гг., одевавшаяся довольно лаконично, но при этом достаточно вызывающе по сравнению со средним вкусом; характерными особенностями гардероба были, скажем, черно-белая гамма, полосатый верх, зауженные или расширенные штаны, берет, выделяющиеся очки. Это несколько не соответствует описываемому стилю одежды Мэдди, поэтому, скорее всего, Бауэр просто считает «битниками» хоть сколько-нибудь неформально одевающихся людей.

55

Имеется в виду популярный ситком 50-х «Я люблю Люси», где главные роли исполняли Люсиль Болл (роль Люси) и Дези Арнас (роль ее мужа Рики Рикардо).

56

В наши дни в подвергшемся масштабной деиндустриализации Детройте проживает менее миллиона человек, и его население больше населения Балтимора примерно на 100 тыс. человек.

57

«The Supremes» (англ.) – женское афроамериканское трио 60–70-х, одно время соперничавшее по популярности с «Битлз»; оттуда вышла такая суперзвезда танцевальной музыки, как Дайана Росс.

58

Сомнительно; фамилия Корвин имеет латинское происхождение, от слова «corvus», т. е. «ворон».

59

Отваренные без скорлупы.

60

Персонажи английских коротких комиксов, непутевый мужичонка из рабочего класса и его жена.

61

Нейтральное обращение к женщине, не подчеркивающее ее семейное положение и возраст.

62

Реальный эксперимент.

63

Возлюбленная и жена Супермена, журналистка, как и он сам, под личиной Кларка Кента.

64

Нелли Блай (наст. имя Эмили Джейн Кокран; 1864–1922) – знаменитая американская журналистка-расследователь, известная своими острыми репортажами о дискриминации женщин и условиях жизни бедноты, а также тем, что проникла в психлечебницу, симулировав безумие, и разоблачившая царившие в ней ужасающие порядки.

65

Принцип, выдвинутый канадским работником образования и микросоциологом Лоуренсом Питером, согласно которому в системе с внушительной иерархической лестницей сотрудник поднимается по ней, пока не достигнет уровня, где способен справляться с обязанностями менее всего, и там останавливается до конца карьеры в этой системе.

66

В оригинале использовано слово «gaggle», обозначающее стадо гусей и использующееся в таких значениях, как «свора», «кодла», а в Америке закрепившееся для обозначения сборища журналистов.

67

Возможно, здесь немаловажно, что для стаи именно ворон в английском языке используется то же слово, что и для одного из обозначений убийства – «murder».

68

Комиссия по расследованию организованной преступности во внутригосударственной торговле (и не только) во главе с сенатором К. Э. Кифовером, действовавшая в 1950–1951 гг.

69

Нубийцы – проживающий в среднем течении Нила (терр. совр. южного Египта и северного Судана) народ, ныне относимый к расе, переходной между негроидной и европеоидной.

70

В переводе С. Маршака этот стишок звучит так: «Не было гвоздя – подкова пропала, / Не было подковы – лошадь захромала. / Лошадь захромала – командир убит, / Конница разбита, армия бежит. / Враг заходит в город, пленных не щадя, / Потому что в кузнице не было гвоздя». В оригинале же говорится, что после проигранной битвы не стало королевства.

71

Диана Вриленд (1903–1989) – знаменитая франкоамериканская обозревательница модной индустрии.

72

Марта Грэм (1894–1991) – американская танцовщица и хореограф, одна из основоположниц неклассической хореографии.

73

Марта Эллис Геллхорн (1908–1998) – американская журналистка, одна из ведущих военных корреспондентов прошлого столетия.

74

Популярный американский ситком (1962–1972 гг.), рассказывающий о сельских жителях с Глубокого Юга, которые нашли нефть на своей земле, что позволило им переехать в Беверли-Хиллз.

75

Густой суп в луизианской и, соответственно, новоорлеанской – кухне.

76

«Дух времени» (фр.).

77

Отсылка к названию известного голливудского фильма 1947 года, поставленного по роману мастера детективов Рэймонда Чандлера; по сюжету в озере находят довольно долго находившийся там женский труп.

78

Джордж Херман «Крошка» Рут (1895–1948) – один из самых известных американских бейсболистов.

79

Пудинг из свиных обрезков с кукурузной мукой; английское слово «scrapple» можно примерно перевести как «мешанина из остатков».

80

Цитата из «Гамлета» Уильяма Шекспира (пер. М. Лозинского).

81

Знаменитая поэма нобелевского лауреата Т. С. Элиота, где фигурирует ясновидящая мадам Созострис; слова даны в пер. С. Степанова.

82

Песня о временах Великой депрессии, исполнявшаяся многими известными певцами.

83

Популярный сериал (1959–1964) с сюжетами, основанными на разного рода невероятных и парадоксальных событиях и явлениях.

84

Ясновидящая (англ.).

85

Игра слов. Одно из значений английского слова «yellow», помимо «желтый», – «трусливый», «подлый».

86

Разновидность пельменей, блюдо еврейской кухни.

87

Shell (англ.) – по всей видимости, здесь: кожура, шелуха.

88

Уильям Ллойд Адамс (1914–2011) – влиятельный афроамериканский балтиморский бизнесмен.

89

Шикса – презрительное слово на идиш, обозначающее нееврейку.

90

Фильм Винсента Минелли с Элизабет Тэйлор и Ричардом Бертоном в главных ролях (1965).

91

Исторически (XVII–XVIII вв.) либертены – представители высших кругов общества (прежде всего французского), чье поведение основывалось на идее отказа от традиционных моральных норм, выражаясь главным образом в необузданных сексуальных экспериментах и безбожии; в современной трактовке: в негативном ключе – приверженцы нигилизма, аморализма, атеизма, разврата, в позитивном – вольнодумцы, сторонники свободы мысли и нравов.

92

«Ищите мужчину» (фр.); по аналогии с крылатой фразой «Cherchez la femme» – «Ищите женщину».

93

Согласно мифам, Эрос женился на Психее и исполнял супружеские обязанности в полной тьме, чтобы не быть узнанным, настрого запретив жене интересоваться, кто он на самом деле; сестры Психеи внушили ей, что муж скрывается потому, что является невероятным чудовищем, после чего она решила рассмотреть его при свете огня, нарушив тем самым уговор и разрушив (на время) брак.

94

Комедийный мультсериал о семействе из второй половины XXI в. (для героев романа это столетием позже их времени).

95

В оригинале игра слов: англ. «stole» как означает накидку, так и является одной из форм прошедшего времени глагола «steal», «красть».

96

Балтиморская бейсбольная команда.

97

Брукс Калберт Робинсон-младший (р. 1937) – игрок «Ориолз», проведший в этой команде всю карьеру, один из самых титулованных бейсболистов.

98

Игрок на внешнем крае поля.

99

Иннинг – период игры, низ – та его часть, в которой хозяева поля играют в нападении (в бейсболе это прежде всего значит – отбивают подачи); для понимания отрывка следует иметь в виду, что во время иннинга команды меняются ролями, а их игроки, соответственно, выполняют разные функции – так, игрок, отбивающий мяч в ходе низа, в верхней части иннинга может быть ловцом.

100

Ран – пробежка по квадрату внутреннего поля после отбития мяча с занятием базы.

101

Бэттер – игрок команды нападения, отбивающий мяч битой, каковым и является в описываемый момент герой интерлюдии; Лопес – питчер, подающий мяч игрок обороняющейся команды.

102

Болл – неточно пущенный питчером мяч, который бэттер имеет право пропустить.

103

Страйк – в данном случае – точно пущенный мяч, пропуск которого засчитывается как промах бэттера и победа питчера; также страйками являются ситуации, когда бэттер замахнулся, но не попал по мячу и когда неточно его отбил (как это происходит далее по тексту).

104

Страйк-аут – Три страйка подряд, после которых бэттер временно выбывает из игры.

105

Хит-бай-питч – попадание мяча в самого бэттера, которое, если оно произошло при оговоренных в правилах обстоятельствах, дает ему право на передвижение по внутреннему полю на первую базу.

106

Кёрв – один из видов крученой подачи.

107

Уильям Ховард Мейс-младший (р. 1931) – знаменитый игрок команды «Джайантс», которая базировалась сначала в Нью-Йорке, затем в Сан-Франциско; 12-кратный обладатель «Золотой перчатки».

108

«Ловля в корзину» (англ.) – прием, при котором мяч ловится не протянутыми в его сторону руками, а располагающимися близко к корпусу.

109

Хоумран – ситуация, когда отбитый мяч пересекает поле в рамках линий фола и вылетает за его пределы.

110

«Tailor» – портной (англ.); фамилия пишется «Taylor».

111

«Spike» – острие, шип (англ.) и т. д.; многозначное слово, которое вызывает ряд ассоциаций, недоступных русскоязычному читателю; в частности, интуитивно трудно сообразить, на каком основании это стало довольно распространенной собачьей кличкой.

112

«Laid low» – неприметный, низменный или же повергнутый (англ.); фамилия пишется «Ludlow».

113

Сеть универмагов сниженных цен.

114

Эвфемизм для гомосексуала.

115

Ли Харви Освальд (1939–1963) – бывший морской пехотинец, схваченный как подозреваемый в убийстве президента Джона Ф. Кеннеди и застреленный в самом начале расследования; официально объявлен единственным возможным убийцей Кеннеди, действовавшим в одиночку.

116

Гомосексуалист, педик (идиш).

117

Тогда в этом городе округа Дорчестер состоялись столкновения афроамериканских борцов за гражданские права и сторонников расовой сегрегации.

118

Один из знаковых персонажей мировой детективной литературы, калифорнийский адвокат и фактически частный сыщик, созданный писателем Эрлом Гарднером.

119

Еврейская общественная организация.

120

Ок. 4,5 кг.

121

В романе Чарльза Диккенса «Приключения Оливера Твиста» – старый еврей, содержащий детскую преступную шайку; по сюжету схвачен и приговорен к повешению.

122

Национальный праздник США; первый понедельник сентября.

123

Анна Мэри Робертсон Мозес (1860–1961) – американская художница, представительница наивной живописи; начала писать маслом в возрасте 76 лет, поскольку артрит лишил ее возможности заниматься вышивкой.

124

Смесь орехов, фруктов и специй с десертным вином.

125

Евреи из группы ашкеназов, к которой принадлежат семейства героев, из фруктов, как правило, добавляют в харосет только яблоки, тогда как инжир и финики входят в рецепт другой группы евреев – сефардов.

126

Ортодоксальная система сватовства.

127

Бродвейский мюзикл и голливудский фильм по произведениям писателя Шолом-Алейхема; действие разворачивается в черте оседлости Российской империи в начале XX в.

128

Традиционное название для блюд из различных желез сельскохозяйственных животных, прежде всего телят.

129

С грибами (изначально предполагалось – с трюфелями) под острым соусом.

130

Ок. 19 градусов Цельсия.

131

Сидни Л. Пуатье (927—2022) – голливудская звезда, первый афроамериканский актер-обладатель «Оскара» за лучшую мужскую роль (1963).

132

Эндрю Джексон Янг-младший (р. 1932) – известный активист движения за права чернокожих, член Демократической партии.

133

Гарольд Джордж Белафонте-младший (р. 1927) – знаменитый певец, актер и активист, популяризатор афро-карибской музыки.

134

Отсылка к знаменитому роману английского писателя Д. Г. Лоуренса «Любовник леди Чаттерлей» (1928), где любовник был лесником поместья.

135

Ныне «Балтимор Сан».

136

Первый десяток поправок к американской конституции, закрепляющий основные права и свободы; имеется в виду установление свободы прессы в Первой поправке.

Content

Лора Липпман
Леди в озере

Часть I

Я видела тебя один раз

Мэдди Октябрь 1965 года

Однокашник

Мэдди Январь 1966 года

Продавщица

Февраль 1966 года

На Новый год моя семья ест спаржевую фасоль…

Школьница

Март 1966 года

Патрульный

Март 1966 года

Колумнист

Когда мне было одиннадцать…

Апрель 1966 года

Подозреваемый

Май 1966 года

Глава «Службы помощи»

Июнь 1966 года

Леди-законница

Стало быть, ты познакомилась с «Леди-законницей»…

Часть II

Июнь 1966 года

Бой-баба

Июнь 1966 года

Официантка

Июнь 1966 года

Легавый

О чем ты подумала, когда увидела мое тело?

Июнь 1966 года

Медиум

Зеленый и желтый, да?

Июнь 1966 года

Кинозритель

Июнь 1966 года

Братец

Ты заслужила это, Мэдди Шварц, так тебе и надо…

Июль 1966 года

Номер шесть

Июль 1966 года

Бармен

О, Томми. Только я называла тебя так, ты помнишь?

Июль 1966 года

Молодой функционер

Июль 1966 года

Жена

Поднялась на ее крыльцо, позвонила в ее дверь…

Часть III

Август 1966 года

Август 1966 года

Август 1966 года

Сентябрь 1966 года

Сентябрь 1966 года

Октябрь 1966 года

Октябрь 1966 года

Октябрь 1966 года

Ноябрь 1966 года

Ноябрь 1966 года

Ноябрь 1966 года

Женский клуб в Роланд-Парке Октябрь 1985 года

Где я, Мэдди Шварц?

От автора

Notes