Давид Диоп

Ночью вся кровь черная

David Diop

Frère D'âme

© Васильева С., перевод на русский язык, 2022

©  Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Моему первому читателю, жене, чьи глаза излучают мудрый свет; три черных самородка улыбаются с твоей радужной оболочки.

Моим детям – пальцам одной руки.

Моим родителям.

Самые имена наши сливались в объятиях.

Мишель Монтень. Опыты. Книга 1

Тот, кто думает, предает.

Паскаль Киньяр. Смерть от мыслей

Я – два голоса, поющих в унисон. Когда один затихает вдали, другой нарастает.

Шейх Хамиду Кане. Неоднозначное приключение

I

– … я знаю, я понял, я не должен был… Я, Альфа Ндие, сын очень старого человека, я понял, я не должен был… Видит Бог, теперь я знаю. Мои мысли – только мои, я могу думать, что хочу. Но говорить я не буду.

Все, кому я мог бы рассказать о своих тайных мыслях, мои братья по оружию, скоро уйдут – изуродованные, изувеченные, выпотрошенные так, что Господу Богу станет стыдно, когда они придут к нему в рай, или дьяволу – радостно, когда он будет принимать их у себя в аду, – уйдут, так и не узнав, кто я есть на самом деле. И оставшиеся в живых ничего не узнают об этом, мой старик отец ничего не узнает, и мать, если она еще на этом свете, не догадается ни о чем. Тяжесть позора не усугубит для них тяжесть моей смерти. Они и представить себе не смогут, что я думал, что делал, как далеко завела меня война. Видит Бог, честь семьи не пострадает, во всяком случае внешне.

Я знаю, я понял, я не должен был. В прежней жизни я не решился бы, но в мире сегодняшнем, видит Бог, я позволил себе немыслимое. И ни один голос не раздался у меня в голове, чтобы остановить меня: голоса предков, голоса моих родителей замолкли, когда я задумал сделать то, что в конце концов сделал. Теперь я знаю, клянусь тебе, я все понял, когда подумал, что могу думать все, что хочу. Это получилось само собой, без предупреждения, свалилось на голову, стукнуло, как железный шарик, падающий с неба войны, в тот день, когда погиб Мадемба Диоп.

Ах! Мадемба Диоп, мой больше чем брат, умирал слишком долго. Это было так тяжело, бесконечно долго, с утра, с самого рассвета, до вечера, кишки наружу, все нутро навыворот, как у жертвенного барана, разделанного мясником после церемонии. Он, Мадемба, еще не умер, хотя нутро у него уже было вывернуто наружу. Остальные-то попрятались в зияющие раны на теле земли, которые называют окопами, а я остался лежать рядом с Мадембой, вложив правую руку в его левую ладонь, и смотрел в исполосованное железом холодное синее небо. Трижды он просил меня добить его, и я трижды отказывался. Это было до – до того, как я позволил себе думать все, что хочу. Если бы тогда я был таким, каким стал сейчас, я убил бы его с первого раза, как только он меня об этом попросил, повернув ко мне голову и держа свою левую руку в моей правой ладони.

Видит Бог, если бы я тогда уже стал тем, кто я сейчас, я зарезал бы его, как жертвенного барана, ради нашей дружбы. Но я думал о своем отце, о матери, о внутреннем голосе, который приказывает, как мне быть, и не смог перерезать колючую проволоку его страданий. Я не пожалел Мадембу, моего больше чем брата, моего друга детства. Я последовал долгу. Я мог предложить ему только неправильные мысли, мысли, продиктованные долгом, людскими законами, а жалости для него у меня не было.

Видит Бог, Мадемба плакал как ребенок, когда, обделавшись под себя и шаря правой рукой по земле, чтобы собрать вывалившиеся кишки, скользкие, как ужи, он в третий раз умолял меня добить его. Он сказал мне: «Милостью Божией и милостью нашего великого марабута, если ты мне действительно брат, Альфа, если ты и правда такой, как я думаю, зарежь меня как жертвенного барана, я не хочу, чтобы смерть вгрызалась своей пастью в мое тело! Не бросай меня в этой мерзости. Альфа Ндие… Альфа… умоляю… зарежь меня!»

Но именно потому, что он заговорил о нашем великом марабуте, именно ради того, чтобы не преступать людских законов, законов наших предков, я не сжалился над Мадембой и позволил Мадембе, моему больше чем брату, моему другу детства, умирать с глазами, полными слез, умирать, нашаривая дрожащей рукой в грязи, на поле боя, собственные кишки, чтобы засунуть их обратно во вспоротый живот.

Ах, Мадемба Диоп! только когда ты умер, только тогда я по-настоящему начал думать. Только после твоей смерти, в сумерках, я узнал, я понял, что больше не стану слушать голос долга, голос, который приказывает, навязывает выбор. Но было слишком поздно.

Когда ты умер, когда твои руки перестали двигаться, когда ты наконец обрел покой, избавился с последним вздохом от грязи и боли, только тогда я подумал, что не должен был тянуть, ждать чего-то. Я вдруг понял – слишком поздно, – что мне следовало зарезать тебя сразу, как только ты меня об этом попросил, когда твои глаза еще были сухими и я сжимал в ладони твою левую руку. Не должен я был давать тебе страдать вот так, словно одинокому льву, которого заживо едят гиены, – с нутром навыворот. Я позволил тебе умолять себя из неправильных соображений, то были чужие, готовые мысли, слишком красивые, чтобы быть честными.

Ах, Мадемба! как я жалею, что не убил тебя еще утром, когда шел бой, когда ты просил меня об этом еще по-доброму, по-дружески, с улыбкой в голосе! Зарежь я тебя в тот момент, это стало бы последней доброй шуткой, которую я сыграл бы с тобой в этой жизни, и мы бы навеки остались друзьями.

Но вместо этого я оставил тебя умирать, ругая меня, плача, пуская слюни, воя, испражняясь под себя, словно ненормальный ребенок. Во имя сам не знаю каких людских законов, я бросил тебя на произвол твоей несчастной судьбы.

Может быть, чтобы спасти свою душу, может быть, чтобы остаться таким, каким хотели, чтобы я был пред Господом и людьми, те, кто меня воспитал. Но пред тобой, Мадемба, я оказался неспособен быть человеком.

Я позволил тебе проклинать себя, дружище, тебе, моему больше чем брату, позволил выть от боли, богохульствовать, а все потому, что я еще не умел думать самостоятельно.

Но как только ты умер, испустив последний стон, посреди вывалившихся наружу внутренностей, друг мой, мой больше чем брат, как только ты умер, я сразу понял, что не должен был бросать тебя вот так.

Я немного подождал, лежа рядом с твоими останками, глядя, как в вечернем синем-синем небе пролетает искрящийся хвост последних трассирующих пуль. И как только тишина опустилась на залитое кровью поле боя, я стал думать. Ты же был теперь всего лишь кучей мертвого мяса.

Я сделал то, что у тебя не получалось сделать весь этот день, из-за того что рука у тебя дрожала. Я благоговейно собрал твои еще теплые внутренности и сложил их тебе в живот, будто в священный сосуд. В полумраке мне показалось, что ты улыбнулся мне, и я решил отнести тебя к нашим. Ночь была холодная, но я снял гимнастерку и рубаху тоже снял. Рубаху я просунул под твое туловище, а рукава связал у тебя на животе, туго связал двойным узлом, который сразу окрасился твоей черной кровью. Затем схватил тебя в охапку и потащил в окоп. Я нес тебя на руках, как ребенка, мой больше чем брат, друг мой, я шел и шел по грязи, по рытвинам от снарядов, наполненным грязно-кровавой водой, пугая крыс, вылезших из нор, чтобы поживиться человечиной. Пока я нес тебя на руках, я начал думать, думать самостоятельно, просить у тебя прощения. Я знаю, я слишком поздно понял, что́ должен был сделать, когда ты просил меня с еще сухими глазами, просил, как просят друга детства об одолжении, о чем-то само собой разумеющемся, запросто, без церемоний. Прости.

II

Я долго шел по изрытой снарядами земле, неся на руках Мадембу, который был тяжелый, как спящий ребенок. Светила полная луна, и я был отличной мишенью, но враги не заметили меня, так что я дошел до зияющей дыры нашего окопа. Издали мне показалось, что окоп похож на лоно огромной женщины с приоткрытыми губами. Женщина эта лежала, раскрывшись, отдаваясь войне, снарядам и нам, солдатам. Это была первая непристойность, которую я позволил себе подумать. До смерти Мадембы я никогда не осмелился бы представить себе такое, подумать, что окоп похож на непомерно большое женское лоно, готовое принять нас – меня и Мадембу. Земное нутро было разворочено, мой рассудок – тоже, и я понял, что могу думать что хочу, только чтобы другие ничего об этом не знали. И тогда я спрятал свои мысли поглубже в голове, но сначала присмотрелся к ним получше. Они были странные.

В земном брюхе меня встретили как героя. Я шел под ясной луной, сжимая Мадембу в объятиях, и не видел, что из-под рубахи, стянутой узлом у него на талии, вывалилась кишка и длинной лентой тянется за нами. Когда они увидели жуткие останки, которые я нес на руках, они сказали, что я храбрый и сильный. Сказали, что сами не смогли бы так. Что, наверно, оставили бы Мадембу Диопа на съедение крысам, что не посмели бы благоговейно собрать его внутренности в священный сосуд его тела. Они сказали, что не стали бы тащить его так далеко при полной луне на виду у врагов.

Они сказали, что мне полагается медаль, что меня наградят крестом за боевые заслуги, что моя семья будет гордиться мной и что Мадемба, который смотрит на меня с небес, тоже будет мной гордиться. Даже наш генерал Манжен будет гордиться. А я тогда подумал, что медаль меня мало волнует, но этого никто не узнает. Как никто не узнает, что Мадемба трижды умолял меня его добить, а я трижды остался глух к его мольбам и не пожалел его, повинуясь голосу долга. Но я стал свободным и мог больше не слушать эти голоса, которые велят быть безжалостным, когда следовало бы проявить жалость.

III

В окопе я жил как все, пил, ел как все. Иногда пел как все. Я пою фальшиво, и все смеются, когда я пою. Они говорили мне: «Все вы, Ндие, не умеете петь». Они подтрунивали надо мной, но уважали. Они не знали, что́ я о них думаю. А я считал их дураками, идиотами, потому что они ни о чем не думают. Солдаты – белые или черные – всегда говорят: «Есть!» Когда им отдают команду покинуть окоп и идти в атаку в открытую, они всегда говорят: «Есть!»

Когда им приказывают притвориться дикарями, чтобы нагнать страху на противника, они говорят: «Есть!» Командир сказал им, что противники боятся дикарей – негров, каннибалов, зулусов, и они смеялись. Они рады, что противник их боится. Они рады, что могут забыть о собственном страхе. И когда они выскакивают из окопа с винтовкой в левой руке и с тесаком в правой, то, выпрыгивая из земного брюха, делают безумные глаза. Командир сказал им, что они великие воины, вот они и рады с песнями идти на смерть, соревнуясь между собой в безумии. Какому-нибудь Диопу не хочется, чтобы кто-то сказал, будто он уступает в храбрости какому-нибудь Ндие, поэтому, как только раздается пронзительный свисток капитана Армана, он выскакивает из своей норы, вопя как дикарь. Такое же соперничество существует и между родом Кеита и родом Сумаре. То же самое между родами Диалло и Файе, Кан и Тхиун, Диане, Курума, Бей, Факоли, Салль, Дьенг, Секк, Ка, Сиссе, Ндур, Туре, Камара, Ба, Фалль, Кулибали, Сонко, Си, Сиссохо, Драме, Траоре.

И все они погибнут, не думая ни о чем, потому что капитан Арман сказал им: «Ну, что, шоколадные, вам по природе положено быть храбрее самых храбрых. Благодарная Франция с восторгом смотрит на вас. О ваших подвигах пишут все газеты!» А они и рады: выскакивают сломя голову на верную смерть, орут как буйнопомешанные, сжимая в левой руке положенную по уставу винтовку, а в правой – дикарский тесак.

Но я, Альфа Ндие, я понял, что сказал командир. Никто не знает, что я думаю, я волен думать, что хочу. Им же не надо, чтобы я думал то, что думаю. В словах командира кроется нечто немыслимое. Франции капитана Армана нужно, чтобы мы разыгрывали дикарей, когда это ее устраивает. Ей нужно, чтобы мы были дикарями, потому что противник боится наших тесаков. Я знаю, я понял, это не так уж и сложно.

Франции капитана Армана наша дикость на руку, вот мы – и я, и остальные, – и изображаем послушно дикарей. Крошим вражеские тела, калечим, рубим головы, вспарываем животы. Единственная разница между моими товарищами из разных племен – тукулерами и серерами, бамбара и малинке, суссу, хаусса, мосси, марка, сенуфо, бобо и прочими волофами, – единственная разница между ними и мной в том, что я стал дикарем осознанно. Они разыгрывают комедию, только когда вылезают из земли, я же разыгрываю комедию только с ними, сидя в спасительном окопе. В их компании я и смеялся, и пел фальшиво, но они меня уважали.

Но как только я сломя голову с диким криком выскакивал из окопа – как младенец из материнского чрева, врагу уже было несдобровать. Только держись! И в окоп сразу после боя я никогда не возвращался. Я возвращался позже. Командир знал и не мешал мне, только всё удивлялся, как это я возвращаюсь всегда живой, всегда с улыбкой. Он не мешал мне, даже когда я возвращался поздно, потому что я приносил в окоп трофеи. Приходил с добычей, как дикарь с войны. После боя, темной ночью или ночью, залитой лунным светом и кровью, я всегда приносил вражескую винтовку, а вместе с ней – вражескую руку. Руку, которая ее держала, сжимала ее, чистила, смазывала, заряжала, разряжала и снова заряжала. Так что после сигнала к отступлению командир с моими товарищами, зарывшись живьем в спасительную сырость нашего окопа, задавались вопросами. Их было два. Первый: «Вернется ли этот Альфа Ндие опять живым?» И второй: «Принесет ли этот Альфа Ндие снова винтовку вместе с рукой, которая ее держала?» А я всегда возвращался в лоно земли последним, ветер ли, дождь или снег, как говорит командир, иногда под вражеским огнем. И всегда приносил вражескую винтовку вместе с рукой, которая ее держала, сжимала, чистила, смазывала, заряжала, разряжала и снова заряжала. А командир и мои товарищи, те, что остались в живых и каждый раз задавали себе те два вопроса, радовались, слыша вражескую стрельбу и крики. Они думали: «Гляди-ка, вот и Альфа Ндие возвращается домой. Интересно, принес ли он опять винтовку, а вместе с ней – руку?» Чью-то винтовку, чью-то руку.

Возвращаясь домой с трофеями, я видел, что они очень, очень мной довольны. Они оставляли мне поесть, покурить. Они и правда были так рады моему возвращению, что никогда не спрашивали, как это у меня получилось, откуда у меня эта вражеская винтовка, эта отрубленная рука. Они радовались, что я вернулся, потому что любили меня. Я стал их тотемом. Мои руки убеждали их в том, что они живы, что еще один день прожит. А еще они никогда не спрашивали меня, что я сделал с остальным телом. Их не интересовало, ни как я поймал врага, ни как отрубил ему руку. Им был интересен только результат. И они веселились вместе со мной, воображая, как противники теперь трясутся от страха, что и им отрубят руку. А ведь командир и мои товарищи не знали, как я ловил их и что делал с остальным телом. Они не представляли себе даже четверти того страха, который испытывал противник.

Когда я вылезаю из земного брюха, я становлюсь безжалостным. Выборочно. Чуть-чуть.

Не потому, что так скомандовал мне командир, а потому что сам так подумал и захотел. Когда я с криком выскакиваю из земной утробы, у меня нет намерения убить много противников, а только одного, но по-своему, спокойно, медленно, не спеша. Когда я выбираюсь из земли с винтовкой в левой руке и тесаком в правой, меня не слишком занимают мои товарищи. Я их больше не знаю. Они падают вокруг меня лицом вниз, один за другим, а я бегу, стреляю, бросаюсь плашмя на землю. Я бегу, стреляю, ползу под колючей проволокой. Может быть, стреляя, я и убиваю случайно кого-то из врагов, сам того не желая. Может быть. Но мне лично нужна рукопашная схватка. Я затем и бегу, стреляю, бросаюсь плашмя на землю, ползу – чтобы поближе подобраться к противнику. Завидев их окоп, я только ползу, потом почти не двигаюсь. Притворяюсь мертвым. Жду спокойно, чтобы схватить одного из них. Дожидаюсь, пока он вылезет из своей норы. Жду вечерней передышки, прекращения огня.

Всегда кто-нибудь да вылезет из воронки, где он прятался, чтобы вернуться к себе в окоп вечером, когда никто больше не будет стрелять. И тогда своим тесаком я перерубаю ему подколенок. Это просто, он ведь думает, что я убит. Противник не видит меня – я для него труп и труп, один из множества. Ему кажется, что я вернулся из царства мертвых, чтобы убить его. Он так пугается, что даже не вскрикивает, когда я перерубаю ему подколенок. Валится на землю, и всё. Тогда я его обезоруживаю, потом затыкаю ему рот. Связываю за спиной руки.

Иногда это просто. В другой раз труднее. Некоторые сопротивляются. Некоторые не желают верить, что сейчас умрут, отбиваются. Тогда я бесшумно вырубаю их на месте, потому что мне всего двадцать лет и потому что, как говорит мой командир, я – сама сила природы. Потом я хватаю их за рукав или за сапог и потихоньку тащу за собой, пробираясь ползком по ничьей земле, как говорит командир, между двумя глубокими окопами, через воронки от снарядов и лужи крови. Ветер ли, дождь или снег, как говорит командир, я терпеливо жду, пока противник очнется, если я его вырубил. Или же, если тот, кого я притащил в воронку, не сопротивляется, думая меня обмануть, я просто жду, чтобы самому отдышаться. Жду, пока мы оба успокоимся. А пока жду, я улыбаюсь ему при свете луны и звезд, чтобы он не слишком дергался. Но когда я ему улыбаюсь, мне кажется, что я слышу, как он думает про себя: «Чего этому дикарю от меня надо? Что он собирается со мной сделать? Что ли съесть? Или изнасиловать?» Я могу так воображать, что думает противник, потому что я знаю, я понял. Часто, когда я гляжу в голубые глаза противника, я вижу там панический страх смерти, он боится зверства, насилия, людоедства. Я вижу в его глазах то, что рассказывали ему обо мне и чему он поверил, даже не встречаясь со мной до этого. Я думаю, что, когда он видит, как я с улыбкой смотрю на него, он думает, что ему не соврали, что я со своими белыми зубами, сверкающими в темноте, при луне или без нее, сейчас сожру его живьем или сотворю с ним что похуже.

Самое ужасное, когда, отдышавшись, я начинаю раздевать противника. Я расстегиваю верх его военной формы и вижу, как голубые глаза противника подергиваются влагой. Тут я понимаю, что он боится того, что похуже. Храбрый он или потерял голову от страха, смельчак или жалкий трус, но в тот момент, когда я расстегиваю его гимнастерку, потом рубаху, обнажая его живот, такой белый-белый в свете луны или под дождем, или под снегом, который тихо падает на землю, тут я чувствую, как глаза противника как бы гаснут. Они все одинаковые – высокие, маленькие, толстые, храбрые, трусливые, гордые: как увидят, как я смотрю на их белый, трепещущий живот, сразу глаза у них гаснут. Все одинаковые.

Тогда я немного собираюсь с мыслями и думаю о Мадембе Диопе. И всякий раз слышу, как он умоляет зарезать его, и думаю, как безжалостно было с моей стороны заставлять его трижды умолять меня. Я думаю, что на этот раз я проявлю больше жалости и прикончу противника, не дожидаясь, чтобы он три раза умолял меня. Чего я не сделал для друга, я сделаю для врага. Из человеколюбия.

Когда противник видит, что я берусь за тесак, его голубые глаза гаснут окончательно. В первый раз противник пнул меня и попытался вскочить на ноги, чтобы убежать. После этого я стал старательно связывать противнику ноги в щиколотках. Поэтому, как только в правой руке у меня оказывается тесак, противник начинает дергаться и извиваться как буйнопомешанный, думая, что так ему удастся уйти от меня. Но это невозможно. Противнику следовало бы знать, что ему уже не уйти, потому что он связан крепко-накрепко, но он все еще надеется. Я вижу это по его голубым глазам, как видел в черных глазах Мадембы Диопа надежду, что я прекращу его страдания.

Его голый белый живот судорожно поднимается и снова падает. Противник задыхается и вдруг воет – тихо-тихо, из-за кляпа, которым заткнут его рот. Он тихо воет, когда я беру все его нутро и выворачиваю наружу, под дождь, ветер, снег или лунный свет. Если в этот миг глаза его не гаснут насовсем, я ложусь рядом с ним, поворачиваю его лицо к себе и смотрю, как он умирает. Недолго. Потом перерезаю ему горло, как следует, гуманно. Ночью вся кровь черна.

IV

Видит Бог, мне не понадобилось много времени, чтобы отыскать Мадембу Диопа с вспоротым животом на поле боя. Я знаю, я понял, что произошло. Мадемба рассказал мне, когда его руки еще не дрожали, когда он просил еще по-доброму, по-дружески добить его.

Он шел в атаку на противника с винтовкой в левой руке и тесаком в правой, в самый разгар боя, разыгрывал комедию, изображая из себя дикаря, когда наткнулся на противника, который притворился мертвым. Мадемба нагнулся, чтобы разглядеть его, просто так, походя, и бежать дальше. Остановился, чтобы посмотреть на мертвого противника, который только притворялся. Он стал его разглядывать, потому что у него закралось сомнение. На какой-то миг. Лицо противника не было серым, как у мертвецов – белых или черных. А у этого был такой вид, что он только притворяется мертвым. Нечего его жалеть, подумал Мадемба Диоп, прикончить ударом тесака и всё. Но действовать надо было аккуратно. Этого недобитого противника следовало добить из предосторожности, чтобы не жалеть потом, когда кто-то из собратьев, из товарищей по оружию, пробегая той же дорогой, получит удар в спину.

И вот пока он думал о своих товарищах по оружию, о собратьях, которых надо спасти от недобитого противника, пока представлял себе, какой удар в спину тот может нанести кому-то, может быть и мне, его больше чем брату, кто бежит сразу за ним, пока он думал, что надо быть бдительным ради других, он потерял бдительность по отношению к себе. Мадемба рассказал мне еще по-доброму, по-дружески, еще с улыбкой, как противник вдруг открыл глаза и одним движением распорол ему живот штыком, который прятал под шинелью. Все еще с улыбкой вспоминая о том, как недобитый противник нанес ему удар, Мадемба сказал спокойно, что ничего не мог поделать. Он рассказал мне все это в самом начале, когда ему еще не было так больно, незадолго до того, как в первый раз попросил добить его. Незадолго до его первой мольбы, обращенной ко мне, его больше чем брату, Альфе Ндие, последнему сыну старого человека.

Прежде чем Мадемба успел отреагировать, прежде чем он смог отомстить, противник, в котором оставалось еще достаточно жизни, убежал к своим позициям. Между первой и второй просьбой я попросил Мадембу описать этого противника, который выпустил ему кишки. «Глаза у него голубые», – прошептал Мадемба, когда я лежал рядом с ним, разглядывая искромсанное железом небо. Я настаивал. «Видит Бог, все, что я могу сказать тебе, это что у него голубые глаза». Я не унимался. «Ну, какой он? Маленький? Высокий? Красивый или урод?» И Мадемба Диоп каждый раз отвечал, что я должен убить не противника, что уже поздно, что противнику повезло и он остался жить. Что теперь мне надо добить, прикончить его, Мадембу.

Но видит Бог, я не больно-то слушал Мадембу, моего друга детства, моего больше чем брата. Видит Бог, я думал только о том, как бы мне выпустить кишки тому, недобитому противнику с голубыми глазами. Видит Бог, я думал только о том, как бы вспороть живот противнику, и мало внимания обращал на моего Мадембу Диопа. Я слушал голос мести. Я потерял жалость после второй просьбы Мадембы Диопа, который говорил мне: «Забудь ты о противнике с голубыми глазами. Убей меня сейчас же, мне так больно. Мы с тобой ровесники, нам и обрезание сделали в один день. Ты жил у меня в доме, я вырос у тебя на глазах, а ты – у меня. Так что ты можешь смеяться надо мной, а я могу перед тобой плакать. Я могу просить тебя обо всем. Мы больше чем братья, потому что мы сами выбрали друг друга братьями. Пожалуйста, Альфа, не дай мне умереть вот так, с кишками наружу, когда боль пожирает меня, вгрызается мне в живот. Я не знаю, высокий он или маленький, красивый или урод, этот противник с голубыми глазами. Я не знаю, молодой он, как мы, или ему столько же лет, сколько нашим отцам. Ему повезло, он спасся. Теперь он не имеет больше значения. Если ты мне брат, мой друг детства, если ты такой, каким я всегда тебя знал, если ты тот, кого я люблю, как люблю мать и отца, тогда умоляю тебя во второй раз: зарежь меня. Неужели тебе приятно слушать, как я хнычу тут будто младенец? Видеть, как я теряю стыд и достоинство?»

Но я отказался. Ах! Я отказался. Прости, Мадемба Диоп, прости, мой друг, мой больше чем брат, что я не послушал тебя сердцем. Я знаю, я понял, что не должен был тогда обращаться мыслями к противнику с голубыми глазами. Я знаю, я понял, что не должен был думать о мести, к которой взывало что-то в моей голове, вспаханной твоими рыданиями, засеянной твоими криками, в то время когда ты еще даже не умер. А потом я услышал мощный, величественный голос, который велел мне не обращать внимания на твои страдания: «Не добивай его, твоего лучшего друга, твоего больше чем брата. Не тебе отнимать у него жизнь. Не принимай себя за десницу Божию. Ни за руку диавола. Альфа Ндие, как ты сможешь предстать перед отцом и матерью Мадембы, зная, что это ты убил его, довел до конца то, что начал противник с голубыми глазами?»

Нет, я знаю, я понял, я не должен был слушать этот голос, взорвавшийся у меня в голове. Мне надо было заглушить его, пока еще было время. Мне надо было уже тогда начать думать самостоятельно. Я должен был, Мадемба, добить тебя как друг, чтобы ты перестал плакать, метаться, извиваться, пытаясь засунуть обратно в живот то, что из него вывалилось, хватая ртом воздух, будто только что выловленная рыба.

V

Видит Бог, я был безжалостен. Я послушал моего друга, я послушал врага. Так что, когда я ловлю противника, когда читаю в его голубых глазах те вопли, которые его рот не может испустить к небу войны, когда его вспоротый живот превращается в кашу из сырого мяса, я наверстываю упущенное, я добиваю врага. Уже после второй мольбы, когда он умоляет меня глазами, я перерезаю ему горло, как жертвенному барану. То, чего я не сделал для Мадембы Диопа, я делаю для моего врага с голубыми глазами. Я снова стал гуманным.

А потом я забираю его винтовку, предварительно отрубив ему тесаком правую руку. Это долгое и очень-очень трудное дело. Я возвращаюсь обратно, проползая под колючей проволокой, по деревянным колючкам, торчащим из липкой грязи, в наш окоп, раскрывшийся, словно женщина, навстречу небу, весь измазанный кровью противника. Я похож на статую, вылепленную из грязи и крови, от меня так воняет, что даже крысы разбегаются прочь.

Мой запах – запах смерти. Смерть пахнет внутренностями, вывороченными из священного сосуда человеческого тела. На открытом воздухе внутренности любого человека, любого животного портятся. От самого богатого до самого бедного, от самой красивой женщины до самой уродины, от самого умного животного до самого глупого, от самого сильного до самого слабого.

Смерть – это разложившийся запах нутра, и даже крысам становится страшно, когда они чуют, как я ползу под колючей проволокой. Они пугаются вида смерти, которая движется, приближается к ним, и разбегаются. Они разбегаются от меня и в окопе, даже когда я мою свое тело и стираю одежду, когда мне кажется, что я очистился.

VI

После четвертой руки мои товарищи по оружию, боевые друзья начали меня побаиваться. Сначала они от души смеялись вместе со мной, они были рады, когда я возвращался в окоп с винтовкой и рукой противника. Они были так довольны мной, что даже подумывали дать мне еще одну медаль.

Но после четвертой руки противника они стали смеяться не так открыто. Белые солдаты стали думать (я читал это в их глазах): «Странный этот шоколадный». И остальные, такие же, как я, «шоколадные» солдаты из Западной Африки, стали думать (я тоже читал это в их глазах): «Странный этот Альфа Ндие из деревни Гандиоль неподалеку от Сен-Луи, что в Сенегале. С каких пор он стал таким странным?»

И белые, и шоколадные, как говорит командир, все так же хлопали меня по плечу, но их смех, их улыбки стали другими. Теперь они очень, очень и очень меня боялись. Начиная с четвертой руки они стали шептаться.

В течение трех первых рук я был для них легендой, когда я возвращался, они меня чествовали, оставляли мне лучшие куски, угощали табаком, таскали ведрами воду, помогая мыться и чистить военную форму. В их глазах я читал благодарность. Ведь это вместо них я разыгрывал страшного дикаря, дикаря на военной службе. Противник, должно быть, трясся от страха, дрожал всем телом – от каски до сапог.

Поначалу мои боевые товарищи не обращали внимания на мой запах, запах смерти, запах мясника, разделывающего человеческие тела, но начиная с четвертой руки, они перестали меня нюхать. Они все так же оставляли мне лакомые куски, давали покурить табаку, собранного там и сям, одалживали одеяло, чтобы я согрелся, но улыбка теперь выглядела маской на их испуганных лицах. Они больше не помогали мне умываться, таская ведра с водой. Теперь я сам чистил свою военную форму. Вдруг все перестали хлопать меня со смехом по плечу. Видит Бог, я стал неприкасаемым.

Тогда же они отвели мне миску, кружку, вилку и ложку, которые оставляли в углу землянки. Когда я возвращался поздно вечером после атаки, гораздо позже остальных, в ветер ли, в дождь или в снег, как говорит командир, кашевар велел мне забрать их оттуда. А когда он наливал мне суп, то внимательно следил, чтобы не коснуться поварешкой ни краев, ни дна моего котелка.

Пошла молва. Пошла себе, пошла, постепенно обнажаясь. Понемногу теряя стыд. Сначала она была одета как надо, красиво, с украшениями, с медалями. А потом – вот бесстыжая – осталась с голой задницей. Я не сразу ее заметил, мне плохо было слышно, я не знал, что она там затевает. Все видели, как она бежит впереди, но мне никто ничего не говорил. Но, в конце концов, я расслышал то, что говорилось шепотом, и узнал, что странный понемногу превратился в сумасшедшего, а сумасшедший – в колдуна. Солдат-колдун.

Только не говорите мне, будто на поле боя не нужны сумасшедшие. Видит Бог, сумасшедший ничего не боится. Остальные, белые или черные, разыгрывают комедию, изображают буйное помешательство, чтобы спокойнее было подставляться под пули противника. Так они могут без особого страха бежать впереди смерти. Надо быть по-настоящему сумасшедшим, чтобы слушаться капитана Армана, когда он отдает приказ идти в атаку, зная, что у нас практически нет шансов вернуться живыми. Видит Бог, надо быть сумасшедшим, чтобы с воплем выскакивать из земного брюха. Ведь пули противника, эти шарики, падающие с металлического неба, не боятся воплей, им не страшно пробивать головы, вонзаться в мясо, ломать кости и обрывать жизни. Но временное помешательство позволяет забыть правду о пулях. Временное помешательство на войне – родной брат храбрости.

А вот когда ты кажешься сумасшедшим все время, постоянно, безостановочно, тогда тебя начинают бояться даже твои боевые друзья. Тогда ты перестаешь быть для них храбрецом, которого смерть не берет, тогда они начинают считать тебя другом смерти, ее пособником, ее больше чем братом.

VII

Для всех солдат, черных и белых, я стал смертью. Я знаю, я понял. Белые они или «шоколадные», как я, все они думают, что я колдун, пожиратель человеческого нутра, демон. Что я был таким всегда, но война пробудила во мне эту сущность. Пошел слух, будто я съел нутро Мадембы Диопа еще до того, как он умер. Бесстыжая молва утверждала, будто меня надо бояться. Молва с голой задницей говорила, будто я пожираю нутро не только противников, но и нутро друзей тоже. Распутная молва говорила: «Осторожно, будьте внимательны. Что он делает с отрезанными руками? Он показывает их нам, а потом они исчезают. Осторожно».

Видит Бог, я, Альфа Ндие, последний сын старого человека, видел, как бежит за мной молва – полуголая, бесстыжая, как непристойная девка. Тем временем белые и «шоколадные», которые тоже видели, как молва бежит за мной, и сами срывали с нее на ходу последнюю одежду, щипая ее со смехом за голую задницу, продолжали мне улыбаться, разговаривать со мной как ни в чем не бывало. Внешне они были приветливыми, но изнутри их раздирал ужас, даже самых сильных, самых стойких, самых храбрых из них.

Когда командир готовился свистком подать сигнал к выпрыгиванию из земного брюха, чтобы мы, как дикари, как временно помешанные, бросались под вражеские шарики, которым наплевать на наши вопли, никто больше не хотел находиться рядом со мной.

Никто больше не смел коснуться меня локтем в разгар сражения, при выходе из теплой земной утробы. Никто больше не осмеливался упасть рядом со мной под пулями противника. Видит Бог, я остался на войне совсем один.

Так вражеские руки – начиная с четвертой – стали причиной моего одиночества. Одиночества среди улыбок, подмигиваний, подбадриваний со стороны моих товарищей-солдат – белых и черных. Видит Бог, они не желали, чтобы их сглазил солдат-колдун, не желали, чтобы на них навлек несчастье тот, кто водится с самой смертью. Я знаю, я понял. Они не так уж много думают, но они точно думают, что все на свете имеет свою хорошую и плохую сторону. Я прочитал это у них в глазах. Они думают, что пожиратели людского нутра не так плохи, когда довольствуются нутром противников.

Но пожиратели душ не хороши, когда едят нутро товарищей по оружию. Ведь кто их знает, этих солдат-колдунов? Они думают, что с солдатами-колдунами надо быть очень и очень осторожными, всячески угождать им, улыбаться, беседовать с ними о том о сем, но издали, никогда не подходить слишком близко, не дотрагиваться до них, не соприкасаться, не то – верная смерть, конец.

Поэтому после нескольких рук, когда капитан Арман свистком подавал сигнал к атаке, они держались по обе стороны от меня на расстоянии шагов десяти. Некоторые перед самым выходом из земной утробы, прежде чем выскочить из нее с диким воплем, старались не смотреть в мою сторону, даже искоса, как будто взглянуть на меня – это все равно, что коснуться глазами лица, рук, плеч, спины, ушей, ног самой смерти.

Как будто посмотреть на меня – это все равно что умереть.

Человеческое существо всегда пытается самым нелепым образом возложить на кого-то ответственность за происходящее. Именно так. Так проще.

Я знаю, я понял – теперь, когда могу думать что хочу. Моим боевым товарищам, и белым, и черным, нужно верить, что это не война может их убить, а дурной глаз. Им нужно верить, что убьет их не случайная пуля – одна из тысяч пуль, выпущенных противником. Случайностей они не любят. Случайность – это так нелепо. Они хотят, чтобы за это кто-то отвечал, им больше нравится думать, что вражескую пулю, которая их настигнет, направлял кто-то злой, нехороший, злонамеренный. Они верят, что этот злой, нехороший, злонамеренный человек – я. Видит Бог, они плохо думают и очень мало. Они думают, что если после всех этих атак я остался жив, если меня не задела ни одна пуля, так это потому, что я колдун. А еще они думают о плохом. Они говорят, что много наших боевых друзей погибло из-за меня, что им достались пули, которые предназначались мне.

Поэтому, улыбаясь мне, некоторые из них лицемерили. Поэтому другие отворачивались, как только я появлялся, а третьи закрывали глаза, чтобы не коснуться, не задеть меня взглядом. Я стал для них табу – как тотем.

Тотемом рода Диоп, Мадембы Диопа, этого хвастуна, был павлин. Это он говорил: «Павлин», а я отвечал: «Венценосный журавль». Я говорил ему: «Твой тотем – просто птичка, а мой – хищный зверь. Тотем рода Ндие – лев, это благороднее, чем тотем рода Диоп». Я мог позволить себе повторять Мадембе Диопу, моему больше чем брату, что его тотем – просто курам на смех. Родство душ и одинаковая любовь к шутке сменили вражду и месть, которые существовали между нашими семьями, между нашими родами. Родство душ и одинаковая любовь к шутке смывают былые обиды смехом.

Но тотем – это серьезнее. Тотем – это табу. Его не едят, его оберегают. Диопы готовы были бы рисковать жизнью, защищая от опасности павлина или венценосного журавля, потому что это их тотем. Людям из рода Ндие нет нужды защищать от опасности льва. Льву опасность никогда не грозит. Правда, рассказывают, что и львы никогда не едят людей из рода Ндие. Так что защита тут обоюдная.

Мне не сдержать улыбки, когда я думаю, что Диопам не грозит быть съеденными павлином или венценосным журавлем. Мне не сдержать улыбки, вспоминая, как смеялся Мадемба Диоп, когда я сказал, что Диопы поступили не слишком-то умно, выбрав своим тотемом павлина или венценосного журавля. «Диопы такие же непредусмотрительные и хвастливые, как павлин. Раздуваются от гордости, хотя их тотем – всего лишь спесивая птичка». Вот что рассмешило Мадембу, когда мне вздумалось подшутить над ним. Мадемба только ответил, что не люди выбирают тотем, а тотем сам выбирает человека.

К несчастью, в то утро, когда он погиб, незадолго до того, как капитан Арман дал свистком сигнал к атаке, я снова завел разговор о его тотеме – спесивой птичке. Потому-то он и побежал первым, выскочил с воплем и помчался навстречу противнику, чтобы показать нам – всем в окопе и мне, – что он не хвастун, что он – храбрец. Это из-за меня он побежал вперед. Из-за тотемов, из-за родства душ и одинаковой любви к шутке, и из-за меня противник с голубыми глазами вспорол в тот день живот Мадембе Диопу.

VIII

В тот день, несмотря на весь свой ум, всю свою ученость, Мадемба Диоп не раздумывал. Я знаю, я понял, мне не следовало насмехаться над его тотемом. До того дня я мало думал, я не обдумывал и половины того, что говорил. Своего друга, своего больше чем брата, не толкают на то, чтобы он выскакивал из земного брюха, вопя громче остальных. Своего больше чем брата не тащат за собой во временном помешательстве в такое место, где венценосный журавль не протянул бы и секунды; на поле боя, где не растет ни травинки, ни деревца, словно полчища железной саранчи много лун утоляли здесь свой голод. На поле, засеянное миллионами железных шариков – зерен войны, – из которых ничего не вырастает. На изуродованное шрамами поле боя, созданное для плотоядных хищников, а не для птичек.

А теперь – вот. С тех пор как я решил думать самостоятельно, не запрещая себе ничего в смысле мыслей, я понял, что вовсе не противник с голубыми глазами убил Мадембу Диопа. Это я сам. Я знаю, я понял, почему я не добил Мадембу Диопа, когда он умолял меня об этом. «Человека нельзя убить дважды, – должно быть, нашептывал мне тихим голосом мой разум. – Ты уже убил твоего друга детства, – шептал он мне, – когда насмехался над его тотемом в день перед боем и когда он первым выскочил из земного брюха. Подожди, – все шептал и шептал мне мой разум, – подожди немного. Совсем скоро, когда Мадемба умрет без твоей помощи, ты поймешь. Ты поймешь, что не добил его, хотя он и просил тебя об этом, чтобы потом не упрекать себя за то, что ты довершил чью-то грязную работу. Подожди немного, – должно быть, шептал мне мой разум, – скоро ты поймешь, что ты сам и был противником с голубыми глазами, который убил Мадембу Диопа. Ты убил его своими словами, своими словами ты вспорол ему живот, сожрал его нутро».

Тут уж ничего не остается, как думать, что я – пожиратель душ, демон. А так как я думаю теперь всё, что мне заблагорассудится, я могу во всем признаться себе по секрету, в уме. Да, я сказал себе, что, должно быть, я и правда – демон, пожиратель человеческого нутра. Но подумав так, я сразу решил, что не должен верить таким вещам, что быть такого не может. Да на самом деле, это не я так и думал-то. Просто я оставил дверь своего разума открытой для чужих мыслей, которые принимал за свои. Я не прислушивался больше к тому, что думаю сам, а слушал других, тех, кто меня боялся. Когда считаешь, что ты сам волен думать все, что тебе заблагорассудится, надо быть очень осторожным, чтобы тебе в голову не пробралась потихоньку чья-то чужая, переодетая мысль, загримированная мысль отца или матери, перекрашенная мысль дедушки, тайная мысль брата или сестры, мысли друзей или даже врагов.

Так что вовсе я не демон, не пожиратель душ. Так думают те, кто меня боится. А еще я не дикарь. Это только мои белые командиры и противники с голубыми глазами так думают. Настоящей причиной гибели Мадембы стали мои насмешки, мои обидные слова про его тотем – вот это моя собственная мысль, мысль, которая принадлежит мне самому. Это из-за моего большого рта он выскочил с воплем из земли, чтобы показать мне то, что я и так уже знал, – что он храбрец. Зачем я посмеялся над тотемом моего больше чем брата – вот вопрос. Как в моей голове расцвели такие обидные слова – острые как челюсти железной саранчи в день атаки, – вот вопрос.

А ведь я любил Мадембу, моего больше чем брата. Видит Бог, я так любил его. Я так боялся, что он умрет, я так желал, чтобы мы оба живыми и невредимыми вернулись в Гандиоль. Я был готов на всё, лишь бы он остался жив. На поле боя я повсюду следовал за ним. Как только капитан Арман свистком подавал сигнал к атаке, предупреждая противника, что мы сейчас выскочим с воплями из земного брюха, чтобы противник был готов стрелять по нам, я прилеплялся к Мадембе, чтобы пуля, которая ранит его, ранила бы и меня, или чтобы пуля, которая его убьет, убила бы и меня, или чтобы пуля, которая пролетит мимо него, пролетела бы и мимо меня тоже. Видит Бог, в дни атаки на поле боя мы бежали плечом к плечу, чувствуя локоть друг друга. Мы в одном ритме с криком бежали на врага, одновременно стреляли из винтовок, мы были как два брата-близнеца, в один и тот же день или в одну и ту же ночь вышедших из материнской утробы.

Тогда, видит Бог, я не понимаю. Нет, я не понимаю, зачем в один прекрасный день я стал намекать Мадембе Диопу, будто он не настоящий воин, будто он не храбрец. Думать самостоятельно не означает всё понимать. Видит Бог, я не понимаю, зачем в один прекрасный день – день кровопролитной битвы, безо всякого на то смысла, не желая его смерти, надеясь, что мы оба живыми и невредимыми вернемся в Гандиоль, я своими словами убил Мадембу Диопа. Я не всё еще понимаю.

IX

На седьмой отрубленной руке им надоело.

Всем надоело, и белым, и «шоколадным». Командирам и не командирам.

Капитан Арман сказал, что я, похоже, устал и что мне во что бы то ни стало надо отдохнуть. Чтобы объявить мне об этом, он вызвал меня к себе в землянку. Все происходило в присутствии одного «шоколадного», гораздо старше меня по возрасту и по званию. Этот «шоколадный» с крестом за боевые заслуги был явно не в своей тарелке, когда переводил мне на язык волоф что хочет от меня командир.

Бедный старый «шоколадный» с крестом за боевые заслуги, как и остальные, думал, что я демон, пожиратель душ, и дрожал как лист на ветру, не смея взглянуть на меня и сжимая левой рукой спрятанный в кармане амулет. Как и все остальные, он боялся, что я съем его нутро, а самого его брошу в бездну смерти. Как и все остальные, и белые, и черные, стрелок Ибрагима Секк дрожал от страха при мысли, что может встретиться со мной взглядом. Когда наступит вечер, он будет долго молиться в тишине. Когда наступит вечер, он будет долго перебирать четки, чтобы уберечься от меня, от моей нечистоты. Когда наступит вечер, он очистится. А пока старший по званию Ибрагима Секк был в ужасе от того, что ему приходится переводить мне слова командира. Видит Бог, он был в ужасе, сообщая, что мне положен внеочередной отпуск в тыл на целый месяц! Потому что, по мнению Ибрагимы Секка, приказ командира не мог быть для меня хорошей новостью. Старший по званию «шоколадный», награжденный крестом за боевые заслуги, считал, что я должен быть недоволен тем, что меня удаляют от моей кормушки, от добычи, от охотничьх угодий. Ибрагима Секк считал, что колдун вроде меня непременно разозлится на того, кто доставит ему такую дурную весть.

Видит Бог, мало кому удастся уйти от солдата-колдуна, которого на целый месяц оставляют без кормежки, без всех этих душ, вражеских или дружеских, которыми он питался на поле боя. Ибрагима Секк считал, что вину за потерю всех этих несъеденных солдатских внутренностей – вражеских или дружеских – я могу свалить только на него. Поэтому, чтобы я его не сглазил, чтобы не навредил ему своим гневом, чтобы иметь возможность в один прекрасный день показать внукам свой крест за боевые заслуги, старший по званию Ибрагима Секк каждую фразу своего перевода начинал с одних и тех же слов: «Капитан сказал, что…»

«Капитан Арман сказал, что тебе надо отдохнуть. Капитан сказал, что ты очень, очень храбрый, но ты очень, очень устал. Капитан сказал, что он очень, очень ценит твое мужество. Капитан сказал, что ты, как и я, получишь крест за боевые заслуги… Что? У тебя уже есть?.. Капитан сказал, что ты, может быть, получишь еще один».

Тогда мне стало ясно, я понял, что капитан Арман не хочет больше видеть меня на поле боя. Из слов, которые передавал мне старший по званию «шоколадный», награжденный крестом за боевые заслуги, Ибрагима Секк, я понял, понял, что семь отрезанных рук, принесенные мной в окоп, достали уже всех. Да, видит Бог, я понял, что на поле боя требуется лишь временное безумие. Пусть люди сходят с ума от ярости, от боли, пусть становятся буйнопомешанными, но только на время. Не навсегда. Как только атака кончается, свою ярость, боль, буйство надо запрятать подальше. Боль – ладно, ее можно принести с собой, но только оставить про себя. А вот ярость, буйство в окоп тащить нельзя, ни-ни, от них надо избавляться, а то тебе не позволят больше играть в войну. После свистка командира, после его сигнала к отступлению безумие – это табу.

Я знаю, я понял, что ни капитану, ни «шоколадному» Ибрагиме Секку, стрелку, награжденному крестом за боевые заслуги, не нужна никакая ярость в окопе. Видит Бог, я понял, что мои семь отрубленных рук для них – это как будто крики и вой, которые я принес в тихое, спокойное место. Ведь когда кто-то увидит отрубленную руку противника, он не может не подумать: «А если бы это был я?» Он не может не подумать: «Осточертела мне эта война». Видит Бог, после боя противника снова становится жалко. Долго наслаждаться страхом противника не получится, потому что ты и сам боишься его. Отрубленные руки – это страх, который переползает снаружи внутрь окопа.

«Капитан Арман сказал, что он благодарит тебя за отвагу. Капитан сказал, что тебе дается месяц отпуска. Капитан сказал, что он хотел бы знать, куда ты спрятал… ээээ… сложил отрубленные руки».

Тогда я услышал, как отвечаю без малейшего колебания: «У меня больше нет этих рук».

X

Видит Бог, и капитан, и старший по званию Ибрагима Секк принимают меня за идиота. Может, я и со странностями, но я не идиот. Я никогда не выдам тайник с отрубленными руками. Это мои руки, я знаю, каким голубым глазам они принадлежали. Мне известно происхождение каждой. На тыльной стороне у них светлые или рыжие волоски, редко когда попадаются черные. Некоторые были пухлые, другие – худые. Ногти на них чернели, стоило отделить их от предплечья. Одна из них была меньше остальных, как будто женская или детская. Постепенно они коченеют, потом начинают портиться. Так что после второй, чтобы сохранить их, я пробрался в окопе на кухню, как следует присыпал их крупной солью и засунул в погасшую печь в еще горячую золу. Там я оставил их на всю ночь, а утром, рано-рано забрал обратно. На следующий день я снова положил их туда же, предварительно заново посолив. И так далее, пока они не стали похожи на сушеную рыбу. Я сушил руки противников с голубыми глазами примерно так же, как у нас дома сушат рыбу для длительного хранения.

Теперь мои семь рук – из восьми, одна пропала из-за шуточек Жан-Батиста, – теперь мои семь рук потеряли свои отличительные особенности. Они стали все похожи одна на другую, все выдубленные, блестящие, как верблюжья кожа, и волосков на них больше нет – ни светлых, ни рыжих, ни черных. Видит Бог, нет на них и веснушек, нет и родинок. Все стали темно-коричневыми. Мумифицировались. Их высохшая плоть больше ни за что не загниет. И никто, кроме крыс, не сможет отыскать их по запаху. Они в надежном месте.

Я подумал, что их осталось только семь, потому что одну у меня стащил весельчак Жан-Батист, мой приятель, большой любитель пошутить. Я не стал возражать, потому что это была первая моя рука и она уже начинала портиться. Я еще не знал, как быть. Мне еще не пришло в голову сушить их, как сушат рыбу рыбачки из Гандиоля.

В Гандиоле речную и морскую рыбу сушат на солнце, а потом коптят, но сначала ее как следует просаливают. Здесь настоящего солнца нет. Здесь солнце холодное, на нем ничего не высушишь. Грязь остается грязью. Кровь не сохнет. Нашу форму можно просушить только у огня. Потому мы и разжигаем костры. Не только для того, чтобы согреться: главное – просохнуть.

Но костры в окопе крошечные. Разжигать большой огонь запрещено, сказал капитан. Потому что дыма без огня не бывает, сказал капитан. Потому что противник, как только завидит своими зоркими голубыми глазами дым в нашей стороне, самый маленький дымок, даже сигаретный, сразу же корректирует огонь и начинает нас обстреливать. Как и мы, противник стреляет по окопу как придется. Как и мы, он палит наугад, даже в дни перемирия, когда никто не ходит в атаку. Так что лучше не давать вражеским артиллеристам ориентиров. Видит Бог, лучше не обнаруживать перед ними наши позиции голубым дымком от костра. Потому-то наши шинели никогда не просыхают, потому-то наше нижнее белье и вся одежда всегда пропитаны влагой. Тогда мы пытаемся разжигать огонь без дыма. Направляем трубу от кухонной печи назад. Стараемся перехитрить противника с зоркими голубыми глазами. Кухонная печь – единственное место, где я мог высушить руки. Видит Бог, я спас их все, даже вторую и третью, а они уже хорошо подпортились.

Поначалу мои товарищи по окопу так радовались, когда я приносил им руки противника, что даже трогали их. С первой по третью они осмеливались их потрогать. Некоторые даже со смехом на них плевали. Когда я вернулся в земное брюхо со второй вражеской рукой, мой приятель Жан-Батист обшарил мои вещи. Он украл мою первую руку, и я не стал возражать, потому что она уже начинала портиться и привлекать крыс. Первая рука мне никогда не нравилась, она была некрасивая. На тыльной стороне у нее росли длинные рыжие волосы, и я неудачно ее отрубил, плохо отделил от предплечья, потому что у меня еще не было привычки. Видит Бог, в ту пору мой тесак был плохо наточен. Потом, с опытом, начиная с четвертой руки, я научился отделять их от вражеского предплечья одним махом, одним точным и сильным ударом тесака, который я часами точил перед свистком командира, дававшего сигнал к атаке.

Так вот мой приятель Жан-Батист залез в мои вещи, чтобы украсть первую вражескую руку, которая мне не нравилась. Жан-Батист был моим единственным белым приятелем в окопе. Он был единственным белым, который подошел утешить меня после смерти Мадембы Диопа. Остальные похлопали меня по плечу, «шоколадные» прочитали положенные молитвы, после чего тело Мадембы отправили в тыл. Черные солдаты больше ни разу не заговорили со мной о нем, потому что для них Мадемба был просто мертвец – один из многих. Они ведь тоже потеряли, как и я, своих друзей – больше чем братьев. Они тоже оплакивали внутри себя их смерть. И только Жан-Батист, когда я принес в окоп тело Мадембы с вспоротым животом, не только похлопал меня по плечу, а сделал нечто большее. Жан-Батист со своей круглой головой и голубыми глазами навыкате позаботился обо мне. Жан-Батист, коротышка с маленькими ручками, помог мне выстирать мое белье. Жан-Батист дал мне табаку. Жан-Батист поделился со мной хлебом. Жан-Батист поделился со мной смехом.

Так вот, когда Жан-Батист залез в мои вещи, чтобы украсть мою первую вражескую руку, я не стал возражать.

Жан-Батист долго играл с этой отрубленной рукой. Жан-Батист много смеялся с этой вражеской рукой, которая уже начинала портиться. В то самое утро, когда он ее у меня стащил, во время завтрака, когда мы были еще сонные, он со всеми нами по очереди обменялся рукопожатием. И когда он со всеми так поздоровался, мы вдруг поняли, что он протягивал нам для пожатия отрубленную вражескую руку, а свою прятал в рукаве формы.

А потом отрубленная рука перешла к Альберу. Когда он понял, что Жан-Батист оставил у него в руке отрубленную руку, то взвыл и швырнул руку на землю, а все стали смеяться и подтрунивать над ним, даже унтер-офицеры, даже командир, видит Бог. И тут Жан-Батист крикнул: «Придурки, вы все пожимали руку врагу, всех вас надо отдать под трибунал!» Тогда все снова засмеялись, даже старший по званию «шоколадный» Ибрагима Секк, награжденный крестом за боевые заслуги, который переводил нам, что кричит Жан-Батист.

XI

Но, видит Бог, эта первая отрубленная рука не принесла Жан-Батисту никакого счастья. Жан-Батист недолго оставался моим другом. Не потому, что мы перестали друг другу нравиться, а потому, что Жан-Батист погиб. Он умер очень, очень некрасивой смертью. Он умер с моей вражеской рукой, прицепленной к каске. Слишком уж Жан-Батист любил смеяться, придуриваться. А ведь всему есть предел, не дело играть с отрубленными вражескими руками на виду у противников с голубыми глазами. Не надо было Жан-Батисту их провоцировать, задирать их. Вот противники и разозлились. Им не понравилось, что рука их товарища насажена на острие штыка. Надоело им смотреть, как она все время болтается в воздухе над нашим окопом. Видит Бог, осточертели им шуточки Жан-Батиста, который орал во все горло: «Боши сраные, боши сраные!» и размахивал рукой их товарища, насаженной на штык. Жан-Батист как будто спятил, и я знаю, я понял, почему.

Жан-Батист стал провокатором. Жан-Батист пытался привлечь к себе внимание противника, взгляд его голубых глаз за стеклами бинокля, а началось это, после того как он получил надушенное письмо. Я знаю, я понял по его лицу, когда он читал это письмо. Жан-Батист смеялся, он весь светился, когда открывал надушенное письмо. А когда он закончил читать надушенное письмо, его лицо стало серым. Свет погас. Остался один смех. Но это был уже не счастливый смех. Это был смех несчастья. Смех, похожий на слезы, неприятный, фальшивый. После надушенного письма Жан-Батист стал показывать противникам неприличные жесты, пользуясь для этого моей первой вражеской рукой. Жан-Батист обзывал их педиками, он выставил вверх средний палец на вражеской руке, насадил ее на штык своей винтовки и размахивал в воздухе над нашим окопом. И кричал: «Педики сраные, боши, все вы педики!», размахивая винтовкой, чтобы одинаковые голубые глаза врагов на все сто увидели его палец.

Капитан Арман велел ему заткнуться. Скакать как Жан-Батист – это никого до добра не доведет. Это все равно, как если бы Жан-Батист развел огонь в окопе. Его оскорбления имели такое же действие, как дым. Они давали противнику возможность корректировать огонь. Он как будто сам указывал противнику на себя. Зачем умирать, пока командир не отдал команду? Видит Бог, я знаю, я понял, как капитан, как остальные, что Жан-Батист искал смерти, он специально мозолил голубые глаза противников, чтобы те взяли его на мушку.

И вот, однажды утром, когда капитан просвистел сигнал к атаке и мы выскочили с криками из земного брюха, противники с голубыми глазами не стали сразу стрелять по нам. Противники с голубыми глазами подождали двадцать вздохов – ровно столько им было нужно, чтобы засечь Жан-Батиста, – а потом уже начали стрелять. Видит Бог, чтобы засечь его, им понадобилось не меньше двадцати вздохов. Я знаю, я понял, мы все поняли, почему они подождали, прежде чем открыть огонь. Противники с голубыми глазами, как сказал капитан, имели зуб на Жан-Батиста. Видит Бог, им осточертело слушать, как он кричит: «Сраные педики, сраные боши!» и размахивает в воздухе над нашим окопом штыком с насаженной на него рукой их товарища. Противники сговорились убить Жан-Батиста во время следующей атаки французов. Они решили между собой: «Убьем этого парня, да как-нибудь погаже, чтобы другим неповадно было».

А этот идиот Жан-Батист, который, как нам казалось, решил умереть во что бы то ни стало, сделал всё, чтобы облегчить им эту задачу. Он нацепил вражескую руку себе на каску. А поскольку она уже хорошо подпортилась, он обмотал ее белым, запеленал ее, как сказал капитан, в белую ткань, каждый палец обмотал. У него очень хорошо получилось, у Жан-Батиста, потому что прицепленная спереди к каске рука с вытянутым вверх средним пальцем была отлично видна. Противники с одинаковыми голубыми глазами без труда разглядели его. У них были бинокли. В свои бинокли они увидели белое пятно на каске одного маленького солдата. На это им понадобилось, должно быть, вдохов пять. Они навели резкость и увидели, что это белое пятнышко показывает им палец. Еще пять быстрых вдохов. Но корректировка огня заняла больше времени, не меньше десяти медленных вдохов, уж очень они разозлились на Жан-Батиста за то, что он так издевался над ними, используя для этого руку их же товарища. Они приготовили тяжелую артиллерию. И должно быть, обрадовались, когда через двадцать вдохов после свистка капитана он попал в прицел их пушки. Они, должно быть, очень и очень обрадовались, эти противники, когда увидели в свои бинокли, как у Жан-Батиста отлетела голова. Голова, каска, прицепленная к ней вражеская рука – всё разлетелось в пыль. Должно быть, они пришли в восторг, эти противники с одинаковыми голубыми глазами, когда увидели, как их позор разлетелся в прах вместе с головой их обидчика. Видит Бог, они наверняка угостили табаком того, кто так здорово выстрелил. Должно быть, после окончания нашей атаки они хлопали его по плечу, предложили ему выпить. Должно быть, они аплодировали ему за этот мастерский выстрел. А может, даже сочинили песню в его честь.

Видит Бог, может быть, эту песню в его честь я и слышал, она доносилась из их окопа после той атаки, когда погиб Жан-Батист, вечером, когда я отрезал четвертую руку противника, вынув наружу его внутренности, в самой середине ничьей земли, как говорит командир.

XII

Я отлично слышал, как поют противники с одинаковыми голубыми глазами, потому что в тот вечер находился совсем рядом с их окопом. Видит Бог, я подполз к ним близко-близко, но так, чтобы они меня не видели, и дожидался, пока они закончат петь, чтобы поймать кого-нибудь из них. Я ждал, когда наступит тишина, когда они уснут, а потом поймал одного из них: так извлекают младенца из материнской утробы, с силой, но нежно, чтобы смягчить удар, чтобы приглушить шум. Я схватил его прямо в окопе, это было в первый и последний раз. Я схватил его так, потому что надеялся поймать того самого артиллериста, который убил Жан-Батиста. В тот вечер, видит Бог, я здорово рисковал, чтобы отомстить за своего товарища Жан-Батиста, который захотел умереть из-за надушенного письма.

Я полз несколько часов под колючей проволокой, чтобы подобраться к самому их окопу. Я весь измазался грязью, чтобы они меня не заметили. Сразу после того снаряда, который оторвал Жан-Батисту голову, я бросился на землю и несколько часов полз в грязи. Капитан Арман уже давно просвистел сигнал к отступлению, когда я добрался до вражеского окопа, раскрывшегося, как и наш, словно лоно огромной женщины, женщины размером со всю землю. Тогда я подполз к самому краю вражеского мира и стал ждать, ждать. Они долго пели под звездами свои мужские песни, песни воинов. Я все ждал, ждал, пока они не заснули. Все, кроме одного. Кроме одного, который курил, прислонившись к стенке окопа. На войне не надо курить, тебя могут заметить. Я заметил его из-за табачного дыма, из-за голубого дымка, который поднимался в небо из его окопа.

Видит Бог, я страшно рисковал. Как только я заметил слева, в нескольких шагах от себя, голубой дымок, поднимавшийся в черное небо, то пополз, как змея, вдоль окопа. Я был весь в грязи, с головы до ног. Я был как змея мамба, которая принимает окраску земли, по которой ползет. Я стал невидимкой, я полз, полз, полз как можно быстрее, чтобы подобраться как можно ближе к голубому дымку, который вражеский солдат выдыхал в черный воздух. Я и правда страшно рисковал, а потому то, что я сделал в ту ночь ради моего белого друга, который хотел погибнуть на войне, я больше ни разу не делал.

Не зная, что происходит в окопе, не видя ничего, я наугад бросился во вражескую траншею вытянув вперед руки. Вслепую залез по пояс в окоп и схватил курившего внизу противника с голубыми глазами. Видит Бог, мне повезло: в этом месте окоп не был ничем прикрыт сверху. Мне повезло: вражеский солдат, выдыхавший голубой дымок в черное небо, был один. Мне повезло: я сразу закрыл ему ладонью рот, так, что он не успел даже вскрикнуть. Видит Бог, я оказался везучим, потому что обладатель моего четвертого трофея был маленьким и легким, как пятнадцати-шестнадцатилетний мальчишка. Самая маленькая ручка в моей коллекции – его. Повезло мне в ту ночь и потому, что меня не засекли друзья и товарищи солдатика с голубыми глазами. Они, должно быть, все уже спали, утомленные дневной атакой, в ходе которой первым убили Жан-Батиста. Отстрелив Жан-Батисту голову, противники палили еще и еще, без передышки, как бешеные. Много наших товарищей погибло в тот день. Но я бежал, стрелял, полз на брюхе под колючей проволокой. Стрелял на бегу, полз на брюхе по ничьей земле, как говорит командир.

Видит Бог, противники все утомились. В ту ночь, попев своих песен, они уступили усталости. Не знаю, почему тот солдатик не был утомлен в ту ночь. Почему он пошел курить, когда его боевые товарищи отправились спать? Видит Бог, это судьба, что я поймал именно его, а не кого-нибудь другого. Так было написано там, наверху, что именно за ним я полезу темной ночью в теплую утробу вражеского окопа. Теперь я знаю, я понял: то, что пишется там, наверху, все очень непросто. Я знаю, я понял, но никому не скажу, потому что думаю теперь что хочу и только для себя с того дня, как умер Мадемба Диоп. Мне кажется, я понял: то, что пишется там, наверху, это всего лишь копия того, что человек пишет сам здесь, внизу. Видит Бог, мне кажется, что Бог всегда опаздывает. Он успевает только оценить ущерб. Не мог Он хотеть, чтобы я поймал того солдатика с голубыми глазами в теплой утробе вражеского окопа.

Обладатель четвертой руки из моей коллекции, думаю, не сделал ничего плохого. Я прочел это в голубых глазах, когда потрошил его на ничьей земле, как говорит капитан. Я по глазам увидел, что он славный паренек, хороший сын, что он слишком юн и не знал еще женщин, а в будущем точно мог бы стать хорошим мужем. И вот надо же было, чтобы я наткнулся именно на него. Свалился как несчастье, как смерть на невиновного. На то и война: она нужна, когда Бог не успевает разобраться с людскими делами, уж больно много человеческих судеб Ему приходится распутывать за один раз. Видит Бог, не стоит за это на Бога обижаться. Кто знает, может, Он хотел наказать отца и мать того вражеского солдатика, сделав так, что он погиб на войне от моей черной руки? Кто знает, может, Он хотел наказать его бабушку и дедушку, потому что не успел проучить их на их собственных детях? Кто знает? Видит Бог, может быть, Бог замешкался и не успел наказать родных того вражеского солдатика. А теперь очень строго наказал их через их внука или сына. Кому это знать, как не мне. Потому что солдатику, как и всем остальным, было очень больно, когда я вытащил все его нутро наружу и сложил в кучку рядом с ним, еще живым. Но мне и правда очень, очень скоро стало его жалко. Я смягчил наказание его отцу и матери или его бабушке и дедушке. Он только один раз посмотрел на меня умоляющими, полными слез глазами, и я его добил. Не мог он быть тем противником, что выпустил кишки Мадембе Диопу, моему больше чем брату. И снести снарядом голову моему другу Жан-Батисту, весельчаку, которого огорчило надушенное письмо, он тоже не мог.

А может быть, голубоглазый вражеский солдатик стоял на часах, когда я ринулся в теплый окоп вниз головой, вытянув вперед руки, сам не зная, кого поймаю. Когда я схватил его, на плече у него висела винтовка. Часовой не должен курить. Голубой дымок среди темной ночи слишком заметен. Я его так и засек, этого голубоглазого солдатика, обладателя моего четвертого трофея – моей четвертой руки. Но видит Бог, я пожалел его там, на ничьей земле. Добил после первой же мольбы, застывшей в его голубых глазах, полных слез. Бог спас и сохранил его.

Тогда-то, после моего возвращения в наш окоп с четвертой маленькой ручкой и винтовкой, которую эта ручка чистила, смазывала, заряжала и разряжала, мои товарищи – и белые, и черные – стали сторониться меня, будто смерти. Когда я вернулся ползком, весь в грязи, как черная змея мамба, возвращающаяся к себе в гнездо после охоты на крыс, никто больше не посмел до меня дотронуться. Никто не обрадовался моему возвращению. Они, должно быть, подумали, что беду на этого шутника Жан-Батиста навлекла моя первая рука и что теперь те, кто прикоснется ко мне или даже посмотрит на меня, станут жертвами сглаза. И потом, с нами не было больше Жан-Батиста, чтобы повернуть все в хорошую сторону и просто радоваться, что я вернулся живым. Все на свете имеет две стороны: хорошую и плохую. Жан-Батист, покуда был еще жив, показывал всем хорошую сторону моих трофеев. «Смотри-ка, вот и наш друг Альфа с новой рукой и винтовкой в придачу. Возрадуемся, други, это значит, что нам достанется меньше пуль от бошей! Чем меньше у бошей рук, тем меньше боши выпустят пуль. Да здравствует Альфа!» Тогда и остальные солдаты, и «шоколадные», и белые, начинали меня поздравлять, хвалить за то, что я принес трофеи к нам в окоп, раскрытый небу. До третьей руки все мне хлопали. Я был храбрец, я был сама сила природы, как много раз говорил командир. Видит Бог, они давали мне лучшие куски, помогали умыться, особенно Жан-Батист, который очень меня любил. Но вечером того дня, когда убили Жан-Батиста, когда я вернулся к нам в окоп, как змея мамба проскальзывает в свое гнездо после охоты, они стали шарахаться от меня, как от смерти. Плохая сторона моих преступлений взяла верх над хорошей. «Шоколадные» солдаты начали шептаться, что я колдун, демон, пожиратель душ, а белые начали этому верить. Видит Бог, в каждой вещи заключена ее противоположность. До третьей руки я был героем войны, а начиная с четвертой стал опасным сумасшедшим, кровожадным дикарем. Видит Бог, так уж повелось, так устроен мир: все на свете имеет две стороны.

XIII

Они решили, что я идиот, но я не идиот. Капитан и старший по званию стрелок, награжденный крестом за боевые заслуги, «шоколадный» Ибрагима Секк захотели прибрать мои семь рук, чтобы обвести меня вокруг пальца. Видит Бог, им нужны были доказательства моего дикарства, чтобы засадить меня в кутузку, но я никогда не скажу им, где спрятал свои семь рук. Они их не найдут. Им себе даже не представить, в каком мрачном месте они лежат, высушенные и завернутые в тряпочку. Видит Бог, без этих семи доказательств им ничего не оставалось, как отправить меня на время в тыл, чтобы я там отдохнул. Видит Бог, им ничего не оставалось, как надеяться на то, что после моего возвращения с отдыха солдаты с одинаковыми голубыми глазами убьют меня, и они без лишнего шума от меня отделаются. На войне, когда возникает проблема с кем-то из своих, его убивают руками врагов. Так удобнее.

Между пятой и шестой рукой белые солдаты не захотели больше слушаться капитана Армана, когда тот свистком подавал сигнал к атаке. В один прекрасный день они сказали: «Хватит! Надоело!» Они даже сказали капитану Арману: «Можете и дальше свистеть, предупреждая противника, чтобы он расстреливал нас при выходе из окопа, мы больше не выйдем. Мы отказываемся умирать по вашему свистку!» Тогда капитан им ответил: «Ах вот как? Значит, вы не желаете подчиняться приказу?» А белые солдаты ему: «Нет, мы не желаем подчиняться вашему смертельному свистку!» Когда капитан окончательно убедился в том, что они не желают больше подчиняться, когда он увидел, что их всего семеро, а не пятьдесят, как было вначале, он велел всем семерым виновным встать перед нами и скомандовал нам: «Свяжите им руки за спиной!» Когда они оказались со связанными за спиной руками, капитан стал на них кричать: «Вы трусы! Вы – позор Франции! Вы боитесь умирать за родину, но вы все равно умрете – сегодня же!»

То, что капитан велел нам сделать, очень и очень некрасиво. Видит Бог, мы никогда не могли бы и подумать, что однажды поступим с нашими товарищами, как с противниками. Капитан велел нам держать их под прицелом и, если они опять не подчинятся его приказу, застрелить их. Мы стояли на одной стороне окопа, там, где он раскрывается небу войны, а наши товарищи-предатели – на другой, в нескольких шагах от нас. Наши товарищи-предатели стояли к нам спиной, лицом к ступенькам. К семи маленьким ступенькам, по которым вылезают из окопа наверх, когда начинается атака на противника. Так вот, когда все встали на свои места, капитан крикнул им: «Вы предали Францию! Но те, кто выполнит мой последний приказ, получат посмертно крест за боевые заслуги. Что касается остальных, их родным напишут, что они дезертиры, предатели, продавшиеся врагу. А предателям военной пенсии не полагается. Ни жена, ни родные ничего не получат!» Затем капитан свистком просигналил начало атаки, чтобы наши товарищи повыскакивали из окопа и противник их уложил бы.

Видит Бог, я никогда не видел такой мерзости. Еще до того, как капитан свистнул в свисток, некоторые из наших семерых товарищей застучали зубами, а на штанах у других стало расползаться пятно. Когда же капитан засвистел, начался вообще ужас. Если бы момент не был таким серьезным, можно было бы расхохотаться. Поскольку руки у наших товарищей-предателей были связаны за спиной, им трудно было подняться по шести или семи ступенькам. Они спотыкались, соскальзывали, падали на колени, воя от страха, потому что враги с одинаковыми голубыми глазами быстро поняли, что капитан дарит им дичь. Видит Бог, как только артиллерист, который убил моего друга Жан-Батиста, увидел, какой подарочек ему преподнесли, он сразу выпустил три хитрых снарядика, но они все промазали. Однако четвертый попал прямо в нашего товарища-предателя, который только-только вылез из окопа, храброго товарища, который сделал это ради своей жены и детей, и все внутренности его вылетели наружу и забрызгали нас черной кровью. Видит Бог, я-то уже привык, но мои товарищи-солдаты, белые и черные, еще не привыкли. И все мы сильно плакали, особенно наши товарищи-предатели, которым предстояло вылезти из окопа, чтобы быть убитыми по очереди, а то никаких посмертных крестов, сказал капитан. А значит, никакой пенсии ни родителям, ни жене, ни детям.

Видит Бог, вожак наших товарищей-предателей был храбрец. Вожака звали Альфонс. Видит Бог, Альфонс был настоящий воин. Настоящий воин не боится смерти.

Альфонс вылез из нашего окопа, шатаясь, как калека, с криком: «Теперь я знаю, ради чего мне надо умереть! Знаю зачем! Я умираю ради твоей пенсии, Одетта! Я люблю тебя, Одетта! Я люблю тебя, Оде…» Но тут пятый хитрый снарядик оторвал ему голову, как Жан-Батисту, потому что артиллерист противника начал входить во вкус. И снова дождь из мозгов посыпался на нас и на остальных предателей, которые взвыли от ужаса, что им придется умереть так же, как умер их вожак Альфонс. Видит Бог, мы все оплакивали смерть вожака предателей. Старший по званию «шоколадный» стрелок, награжденный крестом за военные заслуги Ибрагима Секк перевел нам, что прокричал Альфонс. Одетте повезло, что у нее такой муж. Альфонс – это человек!

Но после Альфонса оставалось еще пятеро. Еще пятеро наших товарищей-предателей должны были погибнуть после вожака. Один из них обернулся к нам и закричал: «Пожалейте, пожалейте! Ребята… ребята… пожалейте…» Этому предателю, его звали Альбер, было насрать на крест за боевые заслуги, на посмертную пенсию капитана. Этот не думал ни о родителях, ни о жене, ни о детях. Может быть, их у него и не было. Капитан сказал: «Огонь!» – и мы выстрелили. Осталось четверо. Четверо временно живых товарищей-предателей. Эти четверо предателей были храбрыми, они думали о своих родных. Один за другим вылезали они из окопа, пошатываясь, как курицы, которым только что отрубили голову, но которые все еще бегают. Но вражескому артиллеристу, похоже, надоело расходовать маленькие снаряды. Он, похоже, решил выждать тридцать вдохов и рассмотреть в бинокль, какую дичь ему послали. У него уже было две жертвы после трех неудачных выстрелов. Пять снарядов – хватит уже. На войне нельзя разбазаривать тяжелые боеприпасы ради красивых глаз противника, как говорит командир. И последних четверых предателей уложили из обыкновенных пулеметов, всех сразу, так, что предсмертный крик застрял у них в горле.

Видит Бог, после смерти семерых наших товарищей-предателей, погибших по приказу командира, бунтов больше не было. Никаких протестов. Видит Бог, я знаю, я понял, что, если командир захочет, чтобы после моего возвращения из отпуска, из тыла, меня убили противники, он так и сделает. У него получится. Я знаю, я понял: если ему будет нужна моя смерть, он ее получит.

Только командир не должен был знать, что я это знаю. Видит Бог, мне нельзя было говорить, где лежат отрубленные руки. Так что когда командир спросил меня голосом «шоколадного» старшего по званию, награжденного крестом за боевые заслуги, Ибрагимы Секка, куда подевались отрубленные руки противников, я ответил, что не знаю, что потерял их, что, может быть, их украл кто-то из наших товарищей-предателей, чтобы навредить всем нам. «Хорошо, хорошо, – ответил командир, – пусть руки остаются там, где они есть. Пусть их никто не видит. Ладно… Но ты все же наверняка устал. Больно уж по-дикарски ты воюешь. Я тебе никогда не приказывал отрубать руки у врагов! Это не по уставу. Но я закрываю на это глаза, поскольку ты награжден крестом за боевые заслуги. В сущности, для «шоколадного» ты отлично понял, что значит идти в атаку. Отдохнешь месяц в тылу и вернешься обратно с новыми силами. Только ты должен пообещать мне, что после возвращения не будешь больше калечить противников, понятно? Убивать можешь, но не калечить. На цивилизованой войне это запрещено. Понял? Завтра поедешь».

Я бы ничего не понял из того, что сказал капитан, если бы Ибрагима Секк, старший по званию, награжденный крестом за боевые заслуги, не перевел мне это, начиная каждую фразу словами «Капитан Арман сказал, что…». Правда, за то время, пока говорил капитан, я насчитал двадцать вдохов, а за время перевода старшего по званию Ибрагимы Секка только двенадцать. Значит, в словах капитана было что-то такое, чего «шоколадный» герой войны мне не перевел.

Капитан Арман – маленький человечек с черными глазами, в которых все время стоит злоба. Его глаза полны ненависти ко всему, что не есть война. Для капитана жизнь – это война. Капитан любит войну, как любят капризную женщину. Капитан прощает войне все капризы. Он осыпает ее подарками. Он без счета дарит ей солдатские жизни. Капитан – пожиратель жизней. Я знаю, я понял, что капитан Арман и есть колдун, демон, которому, чтобы выжить, нужна женщина – война, точно так же, как ей нужен мужчина, который будет ее содержать.

Я знаю, я понял, что капитан Арман будет делать все возможное, чтобы его любовь с войной не кончалась. Я понял, что он видит во мне опасного соперника, который может все испортить в его шашнях с войной. Видит Бог, капитану я больше не был нужен. Я знаю, я понял, что по возвращении меня могли перевести в другое место. Поэтому, видит Бог, мне надо было забрать свои руки оттуда, где я их спрятал. Но я знаю, я понял также, что этого желает и капитан. Он установит за мной слежку, может быть, это будет даже мой «шоколадный» товарищ, старший по званию Ибрагима Секк, награжденый крестом за боевые заслуги. Видит Бог, он хочет заполучить мои семь рук, чтобы иметь доказательства, чтобы потом меня расстрелять, а самому отмазаться и продолжать крутить любовь с войной. Он велит обыскать перед отъездом мои вещи. Как говорил Жан-Батист, он захочет взять меня с поличным. Но я не идиот. Видит Бог, я знал, как мне поступить.

XIV

Мне хорошо, я прекрасно чувствую себя в тылу. Там, где я нахожусь, я почти ничего не делаю сам. Я сплю, я ем, за мной ухаживают красивые девушки в белом, и всё. Здесь не грохочут взрывы, не трещат пулеметы, не рвутся смертоносные снаряды, которыми стреляет противник.

В тыл, где я сейчас нахожусь, я приехал не один. Со мной семь моих вражеских рук. Я их увез из-под носа командира. Из-под самого носа, как говорил Жан-Батист. Видит Бог, я их едва припрятал на дне своего солдатского сундучка. Несмотря на обертку, на белые бинты, которыми я их обмотал, я узнаю каждую из них. Мои боевые товарищи, белые и черные, которым командир приказал обыскать мои вещи перед отъездом, не осмелились открыть сундучок. Видит Бог, они побоялись. И я им в этом помог. Вместо замка, привязанного веревочкой к засову моего сундучка, я повесил амулет. Видит Бог, прекрасный амулет из красной кожи, который дал мне отец, когда я уезжал на войну. А на этом красивом амулете красной кожи я нарисовал нечто такое, отчего шпионы, рывшиеся в моих вещах, и белые, и «шоколадные», разбежались. Я, действительно, постарался, видит Бог, и нарисовал на амулете из красной кожи острой крысиной косточкой, смоченной в ламповом масле, смешанном с золой, маленькую черную ручку, отрубленную по запястье. Такую маленькую-маленькую ручку с пятью растопыренными пальчиками, с утолщением на кончиках, как у розовой прозрачной ящерицы, которая называется «унк». Кожа у унка розовая и такая тонкая, что даже в полумраке можно разглядеть все его внутренности. Унк опасен, он писает ядом.

Видит Бог, ручка, которую я нарисовал, подействовала. Как только я повесил на засов своего сундучка амулет, те, кому капитан приказал открыть его, чтобы найти мои семь рук, которые мне даже не пришлось прятать где-то в другом месте, были вынуждены ему соврать. Они были вынуждены поклясться ему, что напрасно искали мои семь рук. Но вот что точно, так это что никто из них, ни белые, ни черные, не посмели прикоснуться к моему сундучку, закрытому амулетом. Разве солдаты, которые после четвертой руки не смели на меня поднять глаз, решились бы открыть сундучок, закрытый кроваво-красным амулетом с вытатуированной на нем черной ручкой с растопыренными, утолщающимися к концам пальчиками, как у ящерицы унк? Тут я даже был рад, что меня принимают за колдуна, за демона, пожирателя душ. Когда «шоколадный» старший по званию, награжденный крестом за боевые заслуги Ибрагима Секк пришел осматривать мои вещи, он, наверно, чуть в обморок не упал при виде моего колдовского замочка. Он, наверно, пожалел, что даже взглянул на него. Видит Бог, все, кто видел мой колдовской замочек, должно быть, пожалели о своем любопытстве. Когда я думаю об этих любопытных трусах, то не могу удержаться и громко, очень-очень громко смеюсь про себя.

На людях я никогда так не смеюсь, как про себя. Мой старый отец всегда говорил мне: «Без причины смеются только дети и дураки». Я уже не ребенок. Видит Бог, на войне я как-то вдруг повзрослел, особенно после смерти моего больше чем брата Мадембы Диопа. Но несмотря на его смерть, я все еще смеюсь. Несмотря на смерть Жан-Батиста, я все еще смеюсь про себя. С остальными я только улыбаюсь. Видит Бог, улыбка – как зевота, она вызывает ответную улыбку. Я улыбаюсь людям, и они отвечают мне тем же. Когда я улыбаюсь, они не слышат, как громко я смеюсь про себя. И это хорошо, иначе они приняли бы меня за буйнопомешанного. Это как с отрубленными руками. Они никогда не рассказывают, что я сделал с их обладателями, не рассказывают о внутренностях, дымящихся на холодной ничьей земле, как говорит командир. Отрубленные руки не рассказывают, как я вспорол живот восьмерым врагам с голубыми глазами. Видит Бог, никто не спросил меня, как я добыл мои руки. Даже Жан-Батист, которому оторвал голову маленький хитрый снарядик, выпущенный артиллеристом с голубыми глазами. Те, оставшиеся у меня семь рук – это как улыбка, они показывают и одновременно скрывают выпущенные у врагов кишки, при мысли о которых я громко хохочу про себя.

Смех вызывает ответный смех, а улыбка – улыбку. Поскольку я все время улыбаюсь у себя в санатории в тылу, мне тоже все улыбаются. Видит Бог, даже мои товарищи-солдаты, «шоколадные» и белые, которые среди ночи орут во сне, когда у них в голове раздается свисток к атаке и гремит война, даже они, когда видят, как я им улыбаюсь, улыбаются в ответ. Не могут удержаться, видит Бог, это сильнее их.

Доктор Франсуа, высокий худой человек печального вида, тоже улыбается мне, когда я оказываюсь перед ним. Как командир говорил мне, что я – сама сила природы, так и доктор Франсуа глазами говорит мне, что я выгляжу молодцом. Видит Бог, доктор Франсуа меня очень даже любит. С другими он не очень-то щедр на улыбки, а мне дарит их без счета. А все потому, что улыбка вызывает ответную улыбку.

Но видит Бог, из тех улыбок, что я получаю взамен на то, что сам всем улыбаюсь, больше всего мне нравится улыбка мадемуазель Франсуа, одной из дочек доктора, их тут у него много, все в белом. Видит Бог, мадемуазель Франсуа очень меня любит. Видит Бог, мадемуазель Франсуа, сама того не зная, согласна в этом со своим отцом. Она тоже сказала мне глазами, что я выгляжу молодцом. Но потом она так посмотрела на середину моего туловища, что я понял: она имела в виду не лицо. Я знаю, я понял, я угадал, что она хочет, чтобы мы с ней любили друг друга. Я знаю, я понял, что она хочет увидеть меня совсем голым. Я понял это по ее взгляду, который был как у Фари Тиам, когда она отдалась мне в эбеновой роще у реки за несколько часов до моего отъезда на войну.

Фари Тиам взяла меня за руку, посмотрела мне в глаза, а потом, украдкой, ниже. Затем Фари покинула компанию друзей, с которыми мы там были. А я чуть позже попрощался со всеми и пошел, держась на расстоянии, за Фари, которая направлялась к реке. Люди в Гандиоле не любят гулять ночью у реки. Это из-за богини Маме Кумба Банг. Из-за этого общего страха перед богиней реки мы с Фари Тиам никого и не встретили. Нам с Фари не было страшно, уж больно нам хотелось любить друг друга.

Видит Бог, Фари ни разу не обернулась. Она пошла к маленькой эбеновой роще внизу, у реки. Она углубилась в нее, а я за ней. Когда я ее догнал, то догадался, что Фари прислонилась спиной к дереву. Она стояла передо мной, ждала меня. Было полнолуние, но эбеновые деревья росли довольно часто и отбрасывали тень. Я угадывал Фари, стоявшую спиной к дереву, но видит Бог, лица ее я не видел. Фари притянула меня к себе, и я почувствовал, что она голая. Фари Тиам пахла ладаном и травянистой речной водой. Фари раздела меня, я не сопротивлялся. Фари увлекла меня за собой на землю, и я лег на нее. До Фари я не знал женщин, а Фари до меня не знала мужчин. Сам не знаю, как, я вошел внутрь Фари посередине ее туловища. Видит Бог, внутри у Фари было невероятно мягко, тепло и влажно. Я долго оставался внутри ее тела, не шевелясь, весь трепеща. Вдруг она начала поводить подо мной бедрами, сначала потихоньку, потом все быстрее и быстрее. Если бы я не был внутри Фари, я бы наверняка рассмеялся, так, должно быть, смешно мы выглядели: потому что я тоже начал вертеть бедрами во все стороны, и каждое мое движение Фари Тиам вознаграждала ответным толчком. Фари толкала меня бедрами, постанывая, а я тоже со стоном отвечал ей такими же движениями. Видит Бог, если бы это не было так чудесно, если бы я мог когда-то в мыслях представить себе, что мы будем вот так извиваться друг на друге, я бы очень смеялся. Но сейчас я не мог смеяться, я только стонал от счастья внутри Фари Тиам. Оттого, что мы раскачивали своими телами во все стороны, то, что случается всегда, случилось и на этот раз. Я кончил внутри Фари и закричал. Это было здорово, гораздо лучше, чем руками. Фари Тиам тоже закричала в самом конце. Хорошо, что нас никто не услышал.

Когда мы с Фари поднялись с земли, мы едва держались на ногах. В полумраке эбеновой рощи я не видел ее взгляда. А между тем светила полная луна, огромная, почти желтая, словно маленькое солнце, отражавшееся в травянистой воде реки. Она затмевала звезды вокруг себя, но нас от ее блеска защищали деревья. Фари Тиам оделась и помогла одеться мне – как маленькому. Фари поцеловала меня в щеку, а потом ушла в сторону Гандиоля, даже не обернувшись. Я остался один смотреть, как пылает в реке луна. Я долго еще смотрел на пылающую реку, ни о чем не думая. Видит Бог, больше до отъезда на войну я Фари Тиам не видел.

XV

Мадемуазель Франсуа, одна из множества дочек доктора Франсуа в белых платьях, смотрела на меня так же, как Фари Тиам в тот вечер, когда захотела, чтобы мы любили друг друга у пылающей реки. Я улыбнулся мадемуазель Франсуа, которая тоже очень красивая девушка – как Фари. У мадемуазель Франсуа голубые глаза. Мадемуазель Франсуа ответила мне на улыбку, и ее глаза задержались на середине моего туловища. Мадемуазель Франсуа не такая, как ее отец, доктор. Видит Бог, она живая. Мадемуазель Франсуа сказала мне своими голубыми глазами, что считает меня очень красивым – сверху донизу.

Но если бы Мадемба Диоп, мой больше чем брат, был еще жив, он сказал бы мне: «Нет, врешь, она не сказала тебе, что ты красивый! Мадемуазель Франсуа не сказала, что хочет тебя! Врешь, все это неправда, ты не умеешь говорить по-французски!» Но ведь, чтобы понимать язык взглядов, на котором говорит мадемуазель Франсуа, мне и не надо говорить по-французски. Видит Бог, я сам знаю, что я красивый, мне все глаза об этом говорят.

Голубые глаза и черные, глаза мужчин и женщин. Мне говорили об этом глаза Фари Тиам, как и глаза всех женщин Гандиоля, какого бы возраста они ни были. Глаза моих друзей, девушек и парней, всегда говорили это, когда я почти голым выходил на засыпанную песком площадку, где мы боролись врукопашную. Даже глаза Мадембы Диопа, этого тщедушного заморыша, невольно говорили мне во время этих схваток, что я самый красивый из всех.

Мадемба Диоп имел право говорить мне все, что ему хотелось, подтрунивать надо мной, потому что у нас было родство душ и одинаковая любовь к шутке. Мадемба Диоп мог посмеиваться, шутить, потому что он был мне больше чем брат. Но о моей внешности Мадемба никогда ничего не мог сказать. Я так красив, что, когда улыбаюсь, все люди, кроме тех, кого я принес в жертву на ничьей земле, улыбаются мне в ответ. Когда я обнажал свои зубы, белые-белые и ровные-ровные, даже Мадемба Диоп, самый большой насмешник, которого когда-либо носила земля, не мог удержаться и не показать в ответ свои страшненькие зубки. Но, видит Бог, Мадемба никогда не признался бы, что завидует моим белым-белым зубам, моим широченным плечам и груди, моей тонкой талии и плоскому животу, моим мускулистым ногам. Мадемба одними глазами говорил, что завидует мне и в то же время меня любит. Когда я побеждал в четырех поединках подряд и мое тело струилось темным светом в лучах луны, когда меня одолевали поклонницы и поклонники, глаза Мадембы всегда говорили мне: «Я тебя ревную, но я люблю тебя». Они говорили: «Мне хотелось бы быть тобой, но я тобой горжусь». Как все в этом мире, взгляд Мадембы имел две стороны.

Сейчас, когда я далеко от того боя, в котором потерял моего больше чем брата Мадембу, далеко от маленьких хитрых снарядов, что напрочь сносят голову, от крупных красных шариков, падающих с металлического неба, далеко от капитана Армана и его смертельного свистка, далеко от моего старшего по званию «шоколадного» товарища Ибрагимы Секка, награжденного крестом за боевые заслуги, я думаю, что ни за что не должен был насмехаться над моим другом. У Мадембы были некрасивые зубы, но он был храбрым. У Мадембы грудная клетка была как у голубя, но он был храбрым. У Мадембы были до ужаса тощие ноги, но это был настоящий воин. Я знаю, я понял, я не должен был своими словами заставлять его показывать мне свою храбрость, о которой я и так уже знал. Я знаю, я понял, что в день своей смерти Мадемба первым выскочил наружу, как только капитан просвистел сигнал к атаке, потому что завидовал мне и одновременно любил меня. Он хотел показать, что для настоящей храбрости не нужно иметь красивые зубы, красивые плечи и широкую грудь, сильные руки и ноги. Так что я теперь думаю, что Мадембу убили не только мои слова. Не только мои слова о тотеме рода Диоп, обидные, колючие, как металлические шарики, которые падают на нас с неба войны, убили его. Я знаю, я понял, что Мадембу, моего больше чем брата, который любил меня и одновременно мне завидовал, убила моя красота, моя сила. Его убили красота и сила моего тела, его убили взгляды женщин, направленные на середину моего туловища. Все эти взгляды, ласкавшие мои плечи, грудь, руки и ноги, задерживавшиеся на моих ровных зубах и на моем гордом носу с горбинкой.

Еще до того, как началась война, до того, как мы с Мадембой Диопом отправились вместе на войну, люди пытались нас поссорить. Видит Бог, дурные люди из Гандиоля решили нас разлучить, уже тогда рассказывая Мадембе, будто я колдун, демон, будто, пока он спит, я понемногу ем его жизненную силу. Эти люди из Гандиоля сказали Мадембе – я узнал это от Фари Тиам, которая любила нас обоих, – так вот, они сказали: «Смотри, какой Альфа Ндие цветущий и красивый, а ты – худой и уродливый. Это он впитывает все твои жизненные силы – тебе во вред, а себе на пользу, потому что он – колдун, демон, пожиратель душ, и нет у него к тебе никакой жалости. Брось его, не водись с ним, а то он живо обратит тебя в прах. Твои внутренности иссохнут и превратятся в пыль!» Но Мадемба, несмотря на эти злые слова, не оставил меня одного с моей сияющей красотой. Видит Бог, Мадемба никогда не верил, что я колдун, демон. Наоборот, когда однажды Мадемба вернулся с разбитой губой, я не мог и предположить, что он подрался, защищая меня от дурных людей из Гандиоля. Мне рассказала об этом Фари Тиам перед самым нашим с Мадембой отъездом во Францию, на войну. Благодаря Фари, которая любила нас обоих, я понял, что, несмотря на свою голубиную грудь, свои жутко худые руки и ноги, Мадемба, мой больше чем брат, не побоялся подраться с парнями, которые были гораздо сильнее его. Видит Бог, гораздо легче быть храбрым, когда у тебя широкая грудь, как у меня, и такие же сильные и мускулистые руки и ноги. Настоящие храбрецы, такие как Мадемба, это те, кто не боится драться, несмотря на свою слабость. Видит Бог, теперь я могу признаться себе самому: Мадемба был храбрее меня. Но я знаю, я слишком поздно понял, что должен был сказать ему это до того, как он умер.

Ну и что, что я не говорю на французском языке мадемуазель Франсуа? Я понял язык ее глаз, когда она смотрела мне на середину туловища. Это нетрудно понять. То же самое было и с Фари Тиам, и с другими женщинами, которые меня хотели.

Но, видит Бог, в прежнем мире сам я никогда не хотел никого, кроме Фари Тиам. Фари не была самой красивой среди девушек моего возраста, но от ее улыбки у меня переворачивалось сердце. Фари меня очень, очень волновала. Голос у Фари был нежный, как плеск реки, по которой утром плывут пироги на безмолвную рыбную ловлю. Улыбка у Фари была как заря, и ягодицы пухлые, как дюны в пустыне Ломпул. Глаза у Фари были как у лани и одновременно как у льва. То песчаная буря, то океан спокойствия. Видит Бог, чтобы завоевать любовь Фари, я мог бы пожертвовать дружбой Мадембы. К счастью, Фари выбрала меня, а не Мадембу. К счастью, мой больше чем брат уступил мне. Фари выбрала меня на глазах у всех, и Мадемба устранился.

Она выбрала меня однажды ночью в сезон дождей. Вместе с другими ребятами моего возраста мы решили устроить ночные посиделки, провести ночь без сна, поупражняться до рассвета в остроумии в имении родителей Мадембы. Мы собирались пить мавританский чай, есть сласти с девушками нашего возраста на дворе у Мадембы. Говорить намеками о любви. Скинувшись, мы купили в деревенской лавке три пачки мавританского чая и большую сахарную голову, завернутую в синюю бумагу. Из этого сахара мы приготовили сотню маленьких пирожных из сорго. Мы расстелили на мелком песке во дворе у Мадембы большие циновки. Когда стемнело, мы поставили семь маленьких чайничков на раскаленные подставки семи потрескивавших искрами плиток. Мы аккуратно разложили пирожные из сорго на больших металлических подносах, раскрашенных под французский фаянс, которые взяли в лавке напрокат. Мы надели свои лучшие рубашки, самые светлые, какие только у нас были, чтобы они сверкали в лунном свете. У меня не было рубашки с пуговицами. Мадемба дал мне свою, она была мне мала, но, несмотря на это, я блистал красотой, когда восемнадцать девушек нашего возраста вошли во двор семьи Мадембы.

Мы прожили по шестнадцать лет, и все мы хотели Фари Тиам, которая, впрочем, была не самой красивой. А Фари Тиам изо всех выбрала меня. Я сидел на циновке, и, едва заметив меня, она подошла и села по-турецки рядом, так близко, что ее левое бедро коснулось моего правого. Видит Бог, я подумал, что сердце проломит мне ребра изнутри, так оно колотилось, колотилось, колотилось. Видит Бог, с этой минуты я понял, что такое быть счастливым. Не бывает радости больше той, что подарила мне Фари, когда выбрала меня в сияющем свете луны.

Мы прожили по шестнадцать лет, и нам хотелось смеяться. Мы по очереди рассказывали короткие смешные истории, полные лукавого подтекста, придумывали загадки. Младшие братишки и сестренки Мадембы сначала подсели к нам, а потом один за другим уснули, слушая наши разговоры. А я чувствовал себя царем всей земли, потому что Фари выбрала меня, а не кого-то другого. Я взял левую руку Фари, сжал ее в правой ладони, и она не отняла ее, доверившись мне. Видит Бог, такой как Фари Тиам больше нет. Но Фари не хотела отдаваться мне. После той ночи, когда она выбрала меня изо всех моих ровесников, всякий раз, когда я просил ее позволить мне войти внутрь ее тела, она отказывалась. Четыре года Фари говорила «нет», «нет» и «нет». Юноша и девушка одного возраста никогда не занимаются любовью. Даже если они выбрали друг друга и стали на всю жизнь близкими друзьями, юноша и девушка одного возраста никогда не становятся мужем и женой. Мне это было известно, я знал этот тяжелый закон. Видит Бог, я знал это древнее правило, но я не был с ним согласен.

Может быть, я начинал думать самостоятельно задолго до гибели Мадембы? Как говорит командир, дыма без огня не бывает. У кочевников фульбе есть пословица: «Угадать, будет день плохим или хорошим, можно уже на рассвете». Может быть, мой разум уже тогда начинал сомневаться в голосе долга: слишком уж он красиво разодет, слишком нарядно, чтобы быть честным. Может быть, мой разум уже тогда готовился воспротивиться бесчеловечным законам, прикидывающимся человечными. Но, несмотря на ее отказы, я не терял надежды, даже зная, понимая, почему Фари мне всегда говорила «нет» до того вечера накануне нашего с Мадембой отъезда на войну.

XVI

Видит Бог, доктор Франсуа добрый человек. Доктор Франсуа дает нам время подумать, прийти в себя. Доктор Франсуа собирает нас, меня и всех остальных, в большом зале, где стоят столы и стулья, как в школе. Я никогда не ходил в школу, а Мадемба ходил. Мадемба умел говорить по-французски, я – нет. Доктор Франсуа – как школьный учитель. Он говорит, чтобы мы сели на стулья, и его дочка, мадемуазель Франсуа, вся в белом, кладет на каждый стол лист бумаги и карандаш. Затем доктор Франсуа знаками велит нам нарисовать кто что хочет. Я знаю, я понял, что из-за очков, от которых его голубые глаза становятся очень большими, доктор Франсуа разглядывает внутренность наших голов. Его голубые глаза совсем не такие, как у противников, стремящихся маленькими хитрыми снарядами оторвать нам голову от остального туловища. Его пронзительные голубые глаза вглядываются в нас, чтобы спасти нам головы. Я знаю, я понял, что наши рисунки помогают ему отмыть наши мозги от военной грязи. Я знаю, я понял, что доктор Франсуа очищает наши испачканные войной головы.

Видит Бог, доктор Франсуа действует успокаивающе. Доктор Франсуа почти никогда с нами не разговаривает. Он разговаривает с нами только глазами. Это очень кстати, потому что я не умею говорить по-французски, не то что Мадемба, который ходил в школу к белым. Так вот, я разговариваю с доктором Франсуа при помощи рисунков. Мои рисунки очень нравятся доктору Франсуа, он говорит мне это своими большими голубыми глазами, когда с улыбкой смотрит на меня. Доктор Франсуа качает головой, и я понимаю, что он хочет сказать. Он хочет сказать мне, что то, что я рисую, очень красиво и понятно. Я знаю, я очень скоро понял, что мои рисунки рассказывают мою историю. Я знаю, я понял, что доктор Франсуа читает мои рисунки как историю.

Первое, что я нарисовал на листке, который дал мне доктор Франсуа, была голова женщины. Я нарисовал голову матери. Видит Бог, моя мать запомнилась мне очень красивой, и я нарисовал ее красиво причесанной по моде народа фульбе и с красивыми украшениями. Доктор Франсуа прямо остолбенел, разглядывая красивые детали моего рисунка. Мне ясно сказали об этом его большие голубые глаза за стеклами очков. Один только карандаш – и мать получилась совсем как живая. Я знаю, я очень быстро понял, что придает жизни нарисованной карандашом голове, женскому портрету – такому, как портрет моей матери. Жизнь на листе бумаги возникает благодаря игре света и тени. В больших глазах моей матери я нарисовал отблески света. Эти отблески света получились из белых искорок на бумаге, которые я не зачернил карандашом. А еще ее голова вышла такой живой из-за малюсеньких частиц бумаги, которых я только коснулся грифелем. Видит Бог, я знаю, я понял, я сам придумал, как при помощи простого карандаша рассказать доктору Франсуа, какая красивая у меня мать, когда она надевает тяжелые витые золотые серьги и прицепляет к крыльям своего носа с горбинкой тонкие колечки червонного золота. Я рассказал доктору Франсуа, какой красивой сохранилась моя мать фульбе в моих детских воспоминаниях – с угольно-черными веками, с приоткрытыми накрашенными губами, за которыми виднелись прекрасные белые, ровные-ровные зубы, с целым шлемом тонких косичек, усеянных золотыми монетками. Я рисовал ее светом и тенью. Видит Бог, я думаю, что мой рисунок получился таким живым, что доктор Франсуа даже услышал, как мать говорит ему своим нарисованным ртом, что она ушла, но меня не забыла. Что она ушла, оставив меня отцу, этому старому человеку, но что она меня по-прежнему любит.

Мать была четвертой и последней женой моего отца. Она была для него источником радости, а потом горя. Моя мать была единственной дочерью Йоро Ба. Йоро Ба был пастухом фульбе, который каждый год во время перегона скота к югу гнал свое стадо через поля моего отца. Его стадо в сухой сезон переходило от долины реки Сенегал к вечно зеленым травяным равнинам Ниайе, поблизости от Гандиоля. Йоро Ба любил моего отца, этого старого человека, потому что тот позволял ему пользоваться колодцами с пресной водой. Видит Бог, крестьяне Гандиоля не любили пастухов фульбе. Но мой отец не был таким, как остальные крестьяне. Он проделал для стада Йоро Ба проход среди своих полей к своим же колодцам. Мой отец всегда говорил тем, кто желал его услышать, что всем надо жить. Гостеприимство было у отца в крови.

Настоящий фульбе, достойный так называться, не оставляет такие дорогие подарки без ответа. Йоро Ба, настоящий фульбе, достойный так называться, который водил свои стада через поля моего отца на водопой к его же колодцам, не мог не сделать ему ответного подарка, и подарка очень и очень богатого. Видит Бог, мне говорила об этом мать: фульбе, которому сделали подарок и который не может ответить тем же, может от этого умереть с горя. Чтобы отблагодарить бродячего сказителя, рассказывала она, фульбе способен снять с себя одежду, если у него нет ничего другого. Фульбе, достойный так называться, говорила она, может даже отрезать себе ухо, чтобы отблагодарить бродячего сказителя, если у него для этого нет ничего, кроме куска своего тела.

Самым дорогим для Йоро Ба, который был вдовцом, кроме его стада бело-рыже-черных коров, была дочь, единственная среди пяти сыновей. Видит Бог, для Йоро Ба его дочь Пенндо Ба была бесценна. Йоро Ба считал, что его дочь вполне заслуживает стать женой принца. Пенндо могла принести ему королевский выкуп, он мог получить за нее, по крайней мере, большое стадо, равное его собственному, или тридцать верблюдов от мавров с севера. Видит Бог, это мне мать сама рассказывала.

Тогда Йоро Ба, который был настоящим фульбе, достойным так называться, объявил моему отцу, этому старому человеку, что во время следующего перегона стада отдаст ему в жены свою дочь Пенндо Ба. Йоро Ба не просил за дочь выкупа. Он хотел одного: чтобы мой отец назначил дату церемонии бракосочетания с Пенндо. Йоро Ба брал на себя всё: он сказал, что приобретет наряды и украшения из витого золота для новобрачной, а в день свадьбы забьет двадцать голов скота из своего стада. Заплатит бродячим сказителям десятками метров дорогих тканей – тяжелой бумазеи, украшенной вышивкой, и легких ситцев, произведенных во Франции.

Настоящему фульбе, достойному так называться, когда он предлагает вам в жены свою обожаемую дочь в знак благодарности за гостеприимство, оказанное его стаду, не говорят «нет». Можно спросить фульбе, достойного так называться: «Зачем?», но сказать ему «нет» нельзя. Видит Бог, мой отец спросил Йоро Ба: «Зачем?», и тот ответил, мне рассказывала мать: «Бассиру Кумба Ндие, ты простой крестьянин, но ты благороден. Как говорит пословица фульбе, «Пока человек не умер, его создание не закончено». За свою жизнь я повидал много людей, но не встретил ни одного такого, как ты. Я извлеку пользу из твоей мудрости, и сам стану мудрее. Ты обладаешь царственным гостеприимством, и отдавая тебе свою дочь Пенндо, я смешиваю свою кровь с кровью царя, который сам не знает, что он царь. Отдавая тебе Пенндо в жены, я связываю воедино неподвижность и движение, время, которое стоит, и время, которое бежит, прошлое и настоящее. Я примиряю деревья, пустившие корни глубоко в землю, и ветер, колеблющий их листву, землю и небо».

Нельзя сказать «нет» кочевнику фульбе, который дарит вам свою кровь. Так что мой отец, этот старый человек, у которого уже было три жены, сказал и четвертой «да», с согласия трех предыдущих. А четвертая жена моего отца, Пенндо Ба, это та, которая произвела на свет меня.

Но однажды, через семь лет после свадьбы Пенндо Ба и через шесть лет после моего рождения, Йоро Ба, его пятеро сыновей и их стадо не пришли больше в Гандиоль.

Два следующих года Пенндо Ба жила одним ожиданием их возвращения. В первый год Пенндо оставалась приветливой с супругом, с его остальными женами, со мной, своим единственным сыном, но она не была счастлива. Она не могла больше выносить неподвижность. Пенндо согласилась выйти замуж за моего отца, этого старого человека, когда только-только рассталась с детством. Она согласилась на это из уважения к данному слову, из уважения к Йоро Ба. В конце концов Пенндо полюбила Бассиру Кумба Ндие, моего отца, потому что тот был точной ее противоположностью.

Он был стар, как неизменный пейзаж, она была молода, как изменчивое небо. Он был неподвижен, как баобаб, она же была дочерью ветра. Иногда противоположности проникаются взаимным очарованием, настолько далеки они друг от друга. Пенндо в конце концов полюбила моего отца, этого старого человека, потому что он вобрал в себя всю мудрость земли и постоянно возвращающихся времен года. Мой отец, этот старый человек, боготворил Пенндо, потому что в ней было то, чего не было у него: подвижность, веселое непостоянство, новизна.

Но Пенндо лишь потому смогла в течение семи лет вытерпеть неподвижность, что ее отец и братья каждый год навещали ее в Гандиоле. Они приносили с собой запах путешествия, запах ночевок в степи, запах бессонных ночей, когда они охраняли стадо от голодных львов. В их глазах сохранялась память о заблудившихся по дороге животных, которых они всегда отыскивали, живыми ли, мертвыми ли, но никогда не бросали. Они рассказывали ей о дороге, которую теряли под дневной пылью и находили при свете звезд. Каждый раз, когда они снова проходили через Гандиоль, перегоняя свое огромное стадо бело-рыже-черных коров к вечно зеленым травяным равнинам Ниайе, они рассказывали ей на певучем языке фульбе, как прожили этот год своей кочевой жизни.

Когда они не пришли в первый раз, Пенндо, которая терпела жизнь в Гандиоле только пока ждала их возвращения, начала чахнуть. Когда они не пришли на второй год, Пенндо Ба перестала смеяться. В течение сухого сезона, когда они должны были быть там, она каждое утро ходила со мной к колодцам, где Йоро Ба поил свое стадо. Печально смотрела она на дорогу, проложенную моим отцом через поля. Она прислушивалась в надежде услышать далекое мычание коров Йоро Ба и своих братьев. Когда, прождав тайком несколько часов на северной, самой дальней окраине деревни, мы медленно возвращались в Гандиоль, я украдкой заглядывал ей в глаза, обезумевшие от одиночества и сожалений.

Мне было девять лет, когда отец, который любил Пенндо Ба, велел ей отправиться на поиски Йоро Ба, братьев и стада. Отец считал, что пусть лучше она уйдет, чем умрет. Я знаю, я понял, что отцу было лучше знать, что моя мать живет где-то вдали от него, чем увидеть ее мертвую у своей двери, а затем похоронить на кладбище Гандиоля. Я знаю, я понял это, потому что, когда Пенндо нас покинула, отец стал совсем стариком. За одну ночь побелели его волосы. За одну ночь его спина согнулась дугой. За одну ночь он перестал двигаться. Как только Пенндо ушла, отец начал ее ждать. Видит Бог, никому и в голову не пришло насмехаться над ним.

Пенндо хотела взять меня с собой, но отец, этот старый человек, не разрешил. Он сказал, что я еще слишком мал, чтобы уйти вот так, неизвестно куда. Не так-то легко ей будет искать Йоро Ба с маленьким ребенком на руках. Но я-то знаю, я понял: отец боялся, что, если я буду с Пенндо, она никогда не вернется. Пока я оставался в Гандиоле, он был уверен, что у нее есть важная причина вернуться домой. Видит Бог, мой отец любил свою Пенндо.

Как-то вечером, незадолго до ухода, моя мать Пенндо Ба схватила меня в объятия и сильно сжала. Она говорила мне на своем певучем языке фула, который я перестал понимать, с тех пор как перестал его слышать, что я большой мальчик, что я пойму, почему она уходит. Ей надо узнать, что случилось с моим дедушкой, моими дядюшками и их стадом. Нельзя бросить того, кому ты обязан жизнью. Как только она узнает, она вернется: никогда она не бросит того, кому дала жизнь. Видит Бог, от слов матери мне стало и хорошо, и плохо. Она стиснула меня в объятиях и не произнесла больше ни слова. Как только она ушла, я, как и отец, начал ждать ее.

Мой отец, этот старый человек, попросил моего сводного брата Ндиагу, рыбака, чтобы тот отвез Пенндо на пироге по реке как можно дальше к северу, а потом к востоку. Моя мать попросила, чтобы я первые полдня сопровождал ее. Ндиага привязал к корме большой пироги маленькую, в нее сели мы с матерью и Салиу, другой мой сводный брат, который должен был отвезти меня обратно в Гандиоль. Мы с матерью сидели бок о бок на скамье в носовой части пироги и молча держались за руки. Мы оба смотрели вперед по течению реки, на горизонт, но ничего не видели. Время от времени из-за качки моя голова склонялась на голое плечо Пенндо. Правым ухом я ощущал ее горячую кожу. В конце концов я крепче вцепился в ее руку, чтобы моя голова не отрывалась от ее плеча. Я мечтал, чтобы богиня Маме Кумба Банг подольше удерживала нас на середине реки, несмотря на подношения в виде кислого молока, которые мы сделали ей, покидая родные берега. Я молился, чтобы она обхватила нашу пирогу своими длинными водяными руками, чтобы ее шевелюра из бурых водорослей замедлила наше продвижение, несмотря на то, что братья усердно работали веслами, ритмично ударяя ее по спине, чтобы продвигаться вверх против сильного течения. Пропахивая на воде невидимые борозды и запыхавшись от этого тяжелого крестьянского труда, Ндиага и Салиу молчали. А еще им было грустно за меня и за мою мать, которая расставалась со своим единственным сыном. Мои сводные братья тоже любили Пенндо Ба.

Настало время расставания. Онемев, опустив глаза и головы, мы протянули к моей матери сложенные руки, чтобы она нас благословила. Мы слушали, как она шепчет незнакомые молитвы, длинные молитвы благословения из Корана, который она знала лучше нас. Когда она умолкла, мы провели сомкнутыми ладонями по лицу, чтобы не упустить ни единого вздоха из ее молитв, мы как будто пили из их источника. Затем мы с Салиу сели в маленькую пирогу, Ндиага отвязал ее резким жестом, злясь на себя самого из-за слез, наворачивавшихся ему на глаза. Мать пристально посмотрела на меня, чтобы запечатлеть в памяти мой образ. А потом течение с нежным плеском подхватило мою пирогу, и мать отвернулась. Я знаю, я понял, что она не хотела, чтобы я видел, как она плачет. Видит Бог, женщина фульбе, достойная так называться, никогда не плачет перед своим сыном. А я плакал, много плакал.

Никому точно не известно, что стало с Пенндо Ба. Мой сводный брат Ндиага довез ее на пироге до города Сен-Луи. Там он передал ее с рук на руки другому рыбаку по имени Садибу Гейе, который должен был за плату, равную цене одного барана, отвезти ее на своей торговой пироге до Валальде, что в Диери, где в это время года обычно пребывал Йоро Ба со своими пятью сыновьями и своим стадом. Но поскольку река обмелела, Садибу Гейе передал Пенндо своему родственнику Бадаре Диау, чтобы тот проводил ее до Валальде пешком по берегу реки. Нашлись свидетели, видевшие их неподалеку от деревни Мбойо, после чего они бесследно исчезли в зарослях. В Валальде ни моя мать, ни Бадара Диау так никогда и не пришли.

Мы узнали об этом, когда через год отец, устав ждать известий от Пенндо и Йоро Ба, послал моего сводного брата Ндиагу расспросить Садибу Гейе, который немедленно отправился в Подор, где жил Бадара Диау. Родные Бадары Диау, целый месяц не имея от него вестей, уже искали его на пути, которым он собирался пойти с моей матерью. Плача кровавыми слезами, они поведали Садибу Гейе о несчастье, которое, как они считали, могло приключиться. Бадара и Пенндо скорей всего сразу за Мбойо были похищены десятью мавританскими всадниками, следы которых местные жители обнаружили на берегу реки. Мавры с севера часто похищают чернокожих и обращают их в рабство. Я знаю, я понял, что, увидев Пенндо Ба, такую красавицу, они не преминули похитить ее, чтобы продать великому шейху за тридцать верблюдов. Я знаю, я понял, что ее спутника Бадару Диау они похитили, чтобы никто не узнал, кому за нее мстить.

Так вот, узнав о том, что Пенндо Ба похитили мавры, мой отец окончательно состарился. Он по-прежнему смеялся, улыбался нам, шутил над людьми и над собой, но он стал другим. Видит Бог, он вдруг утратил половину своей молодости, утратил половину своей жизнерадостности.

XVII

Второй рисунок, который я нарисовал для доктора Франсуа, был портрет Мадембы, моего друга, больше чем брата. Этот рисунок был не такой красивый, как первый. Не потому, что он мне хуже удался, а потому, что Мадемба сам был некрасивый. Я и сейчас еще так думаю, даже если это и не совсем верно, потому что, несмотря на то, что смерть нас разлучила, у нас по-прежнему остается родство душ и одинаковая любовь к шутке. И даже если Мадемба внешне был не так хорош, как я, внутренне он был лучше.

Когда моя мать ушла и больше не вернулась, Мадемба принял меня у себя. Он взял меня за руку и ввел в имение своих родителей. Мало-помалу я стал жить у него. Переночевал раз, потом два раза подряд, потом три. Видит Бог, мой переход в семью Мадембы Диопа произошел незаметно. У меня не было больше мамы. Мадемба, который переживал за меня больше, чем кто бы то ни было в Гандиоле, захотел, чтобы его мама меня усыновила. Мадемба взял меня за руку и отвел к Аминате Сарр. Он вложил мою руку в ладонь своей матери и сказал: «Я хочу, чтобы Альфа Ндие жил у нас, чтобы ты стала ему мамой». Жены моего отца не были злыми, они даже были добры ко мне, особенно первая – мать Ндиаги и Салиу. Но, несмотря ни на что, я потихоньку ушел из своей семьи и перешел в семью Мадембы. Мой отец, этот старый человек, принял это без слов. Он сказал «да» Аминате Сарр, матери Мадембы, которая хотела меня усыновить. Мой отец даже велел своей первой жене, Аиде Мбенге, на каждый праздник Табаски давать Аминате Сарр самый лучший кусок жертвенного барашка. Потом он даже стал каждый год посылать в имение семьи Мадембы целого жертвенного барашка. Мой отец, этот старый человек, не мог смотреть на меня без слез. Я знаю, я понял, что слишком похож был на его любимую Пенндо.

Мало-помалу грусть моя прошла, мало-помалу, благодаря Аминате Сарр с Мадембой и времени, которое лечит острую боль, я стал забывать о ней. Первое время мы с Мадембой ходили играть в заросли и всегда на северную сторону деревни. И он, и я, мы оба понимали почему. Но о нашей надежде первыми увидеть возвращение моей матери Пенндо, Йоро Ба, его пятерых сыновей и их стада мы помалкивали. Аминате Сарр мы говорили, что уходим на целый день в заросли, на север, расставлять силки на земляных белок или охотиться с рогаткой на горлиц. Она нас благословляла и давала с собой немного провизии, три щепотки соли и флягу с водой. И когда мы ловили белок или горлиц и, предварительно выпотрошив, ощипав и разделав, жарили их на вертеле над маленьким костерком из сухих веток, мы забывали о моей матери, ее отце, пятерых братьях и их стаде. Глядя на оранжевое потрескивающее пламя, время от времени разгоравшееся ярче от жира, который сочился из потрескавшейся кожи наших охотничьих трофеев, мы думали не о вгрызающейся в кишки боли разлуки, а о голоде, вгрызавшемся в них с неменьшей силой. Мы переставали представлять себе, как Пенндо невообразимым чудом удалось бежать из плена, как она добралась до Валальде, где встретилась с отцом, пятерыми братьями и их стадом, и как теперь они все вместе возвращаются в Гандиоль. В ту пору, когда похищение матери было еще так близко, я не умел справляться с непреодолимой тоской по ней иначе, чем играя в охотников и поваров, когда мы с Мадембой, моим больше чем братом, ловили и жарили земляных белок и горлиц.

Мы с Мадембой незаметно подрастали. И так же незаметно мы перестали ходить на северную дорогу и ждать возвращения Пенндо. В пятнадцать лет мы в один день прошли обряд обрезания. Один и тот же старейшина нашей деревни посвятил нас в тайны взрослой жизни. Он научил нас, как себя вести. Самый главный секрет, который он нам открыл, заключался в том, что не человек управляет событиями, а события управляют человеком. События, которым человек удивляется, до него были прожиты другими людьми. Все, что возможно в жизни человека, уже было испытано раньше. Ничто из того, что происходит с нами в этом мире, каким бы значительным, каким бы полезным это ни было, не ново. Но то, что испытываем мы, всегда ново, потому что каждый человек уникален, как уникален каждый лист одного и того же дерева. Человек питается теми же соками, что и другие люди, но он питается ими по-своему. Даже если новое на самом деле не ново, оно всегда остается новым для тех, кто приходит в этот мир, беспрестанно, поколение за поколением, волна за волной. И вот для того, чтобы с нами все было хорошо в этом мире, чтобы мы не сбились с пути, мы должны слушать голос долга. Думать слишком много самостоятельно – это предательство. Тот, кто поймет эту тайну, имеет шанс прожить жизнь в мире. Но надежды на это мало.

Я вырос высоким и сильным, а Мадемба остался маленьким и тщедушным. Каждый год в сухой сезон у меня перехватывало горло от желания снова увидеть Пенндо. Мне хотелось изгнать мать из головы, но я не знал, как это сделать иначе, чем изнуряя свое тело. Я работал на полях отца и Сире Диопа, отца Мадембы, я танцевал, я плавал, я боролся, Мадемба же все это время сидел и учился, учился, только учился. Видит Бог, Мадемба изучил Святую Книгу, как никто другой в Гандиоле. Он в двенадцать лет рассказывал Коран наизусть, в то время как я только к пятнадцати научился кое-как бубнить свои молитвы. Став ученее нашего марабута, Мадемба пожелал ходить в школу к белым. Сире Диоп, который не хотел, чтобы его сын оставался крестьянином, как он сам, дал свое согласие при условии, что я буду ходить с ним. Несколько лет я провожал его до дверей школы, но внутрь зашел всего лишь раз. В голове у меня ничего не удерживалось. Я знаю, я понял, что это воспоминания о матери иссушили всю поверхность моего ума, и она стала твердой, как панцирь у черепахи. Я знаю, я понял, что под этим панцирем не осталось ничего, кроме пустоты ожидания. Видит Бог, там не осталось места для знаний. Поэтому я решил, что лучше буду работать в полях, танцевать и бороться, до предела испытывая свою силу, чтобы не думать больше о возвращении моей матери Пенндо Ба, которого никогда не будет. Только когда умер Мадемба, мой ум вдруг раскрылся, и я увидел, что пряталось там внутри. Можно подумать, что со смертью Мадембы крупный металлический шарик – зерно войны – упал с неба и расколол твердую оболочку моего ума надвое. Видит Бог, новая боль добавилась к старой. Обе посмотрели друг на друга, объяснились и добавили одна другой нового смысла.

Когда нам пошел двадцатый год, Мадемба захотел пойти на войну. Это в школе ему вбили в голову, что он должен спасти родину-мать – Францию. Мадемба хотел стать кем-то великим в Сен-Луи, французским гражданином: «Альфа, мир огромен, я хочу объехать его весь. Война – это шанс уехать из Гандиоля. Если Богу будет угодно, мы вернемся живыми и невредимыми. А когда мы станем французскими гражданами, то поселимся в Сен-Луи. Станем коммерсантами. Займемся оптовой торговлей и будем снабжать продовольственными товарами все магазины на севере Сенегала, включая Гандиоль! Потом разбогатеем, начнем искать и найдем твою мать и выкупим ее у мавританских всадников, которые ее похитили». В его мечтах я был с ним. Видит Бог, я должен был быть с ним. И потом, я подумал, что, если я тоже стану кем-нибудь великим, сенегальским стрелком до конца жизни, очень может быть, что я стану иногда наведываться со своим отрядом к каким-нибудь северным мавританским племенам, и в левой руке у меня будет положенная по уставу винтовка, а в правой – дикарский тесак.

В первый раз вербовщики сказали Мадембе «нет». Мадемба был слишком тщедушным, легкий такой, тонкий – точь-в-точь как венценосный журавль. Он был не приспособлен к войне. Но, видит Бог, Мадемба был упрямым. Мадемба попросил меня, чтобы я помог ему стать выносливее, научил его легче справляться с физическими нагрузками. Это он-то, который до сих пор мог справляться только с нагрузками умственными. Целых два месяца я наращивал Мадембе физическую силу. Я заставлял его бегать по тяжелому песку под палящим солнцем в середине дня, переплывать реку, часами колотить мотыгой землю в полях его отца. Видит Бог, я заставлял его съедать огромное количество вареного сорго с простоквашей и арахисовой пастой, как делают настоящие борцы, чтобы набрать вес.

Во второй раз вербовщики сказали «да». Они его не узнали. Из венценосного журавля он превратился в довольно упитанную куропатку. Я нарисовал доктору Франсуа улыбку, появившуюся на лице Мадембы Диопа, когда я объяснил ему, что, если он решит стать борцом, у него уже есть боевое прозвище: Голубиная грудь! Я нарисовал с помощью света и тени глаза Мадембы, ставшие от смеха совсем узкими, когда я добавил, что его тотем его не узнает – настолько он поправился и оперился.

XVIII

Накануне нашего отъезда на войну во Францию Фари Тиам незаметно, в компании девушек и юношей нашего возраста, глазами сказала мне «да». Это был вечер полнолуния, нам было по двадцать лет, и нам хотелось смеяться. Мы рассказывали друг другу короткие смешные истории, полные лукавых намеков, загадывали загадки. Эти ночные посиделки проходили не в имении родителей Мадембы, как за четыре года до этого. Младшие братья и сестры Мадембы выросли уже слишком большими, чтобы засыпать под наши двусмысленные анекдоты. Мы сидели на больших циновках на углу деревенской песчаной улицы, под сенью низко растущих ветвей старого мангового дерева. Фари была красивее, чем когда бы то ни было, в шафранно-желтом наряде, плотно облегавшем ее грудь, талию и бедра. Под луной ее одежда выглядела совсем белой. Фари взглянула на меня. Ее взгляд, быстрый и глубокий, словно говорил: «Осторожно, Альфа, сейчас произойдет что-то очень важное!» Фари сжала мне руку, как в тот вечер, когда она меня выбрала, когда нам было по шестнадцать лет, она украдкой посмотрела на середину моего туловища, потом встала и попрощалась с присутствовавшими. Я подождал, пока она скрылась за углом улицы, встал и, держась на расстоянии, пошел вслед за ней к маленькой эбеновой роще, где мы даже не побоялись встретить богиню реки Маме Кумба Банг, так нас переполняло желание: меня – войти внутрь Фари, ее – чтобы я туда вошел.

Я знаю, я понял, почему Фари Тиам раскрыла мне свое тело, перед тем как мы с Мадембой ушли на войну. Внутри у Фари было горячо, мягко и нежно. Раньше я никогда не пробовал ни ртом, ни кожей ничего настолько горячего, мягкого и нежного, как внутренность тела Фари Тиам. Мой «туда-сюда» – часть моего тела, которая вошла внутрь Фари, – еще никогда не испытывал такой неги, обволакивавшей его сверху донизу: ни в горячем песке на берегу океана, куда, лежа ничком, я часто засовывал его для удовольствия, ни под покровом речной воды, когда я ласкал его своими мыльными руками. Видит Бог, ничего лучше, чем нежный, влажный жар, находившийся внутри тела Фари, в моей жизни не было, и я знаю, я понял, почему она дала мне его попробовать в ущерб семейной чести.

Я думаю, что Фари раньше, чем я, начала думать самостоятельно. Я думаю, что она хотела, чтобы такое красивое тело, как у меня, познало, прежде чем исчезнуть на войне, счастье соприкосновения с этой мягкостью. Я знаю, я понял, что Фари хотела, чтобы я состоялся окончательно как мужчина, прежде чем подставлю свое красивое тело борца под кровавые удары войны. Вот почему Фари отдалась мне, несмотря на древние запреты.

Видит Бог, еще до Фари мое тело познало самые разнообразные радости. Я испытывал его силу в бесконечных борцовских поединках, я изнурял его до предела возможностей длинными пробежками по тяжелому песку, перед этим переплыв реку. Я окроплял его морской водой под палящим солнцем, поил прохладной водой, черпая ее с самого дна гандиольских колодцев, после многочасового махания мотыгой на полях моего отца и Сире Диопа. Видит Бог, мое тело познало это особое наслаждение, когда твои силы на пределе, но никогда оно не испытывало наслаждения большего, чем от проникновения в горячее, нежное, мягкое лоно Фари. Видит Бог, Фари преподнесла мне лучший подарок, который молодая женщина может только сделать молодому мужчине накануне его отъезда на войну. Умереть, не познав всех телесных радостей, – это несправедливо. Видит Бог, я прекрасно знаю, что Мадемба не познал этой радости от проникновения внутрь женского тела. Я знаю: он умер, не успев состояться как мужчина. Это случилось бы, если бы он ощутил восхитительную мягкость, влажную и нежную, лона любимой женщины. Бедный, несостоявшийся Мадемба.

Я знаю, я понял, почему еще Фари Тиам раскрыла мне свое тело до того, как мы с Мадембой отправились на войну. Когда слухи о войне дошли до нашей деревни, Фари сразу поняла, что Франция и ее армия отнимут меня у нее. Она знала, она поняла, что я уезжаю навсегда.

Она знала, она поняла, что даже если я не погибну на войне, я не вернусь больше в Гандиоль. Она знала, она поняла, что я поселюсь в Сен-Луи вместе с Мадембой Диопом, что я захочу стать кем-то великим, сенегальским стрелком до конца жизни, с большой пенсией, чтобы облегчить последние годы моего старого отца и чтобы отыскать однажды мою мать Пенндо Ба. Фари Тиам поняла, что Франция отнимет меня у нее, погибну ли я или останусь в живых.

Вот еще почему, перед тем как я поехал к белым воевать, Фари раскрыла мне горячую, мягкую, влажную внутренность своего тела, несмотря на честь семьи Тиам, несмотря на ненависть, которую ее отец питал к моему.

XIX

Абду Тиам – староста нашей деревни Гандиоль. Так вышло по праву. Абду Тиам ненавидит моего отца, потому что мой отец, этот старый человек, опозорил его перед всеми. Абду Тиам собирает в нашей деревне налоги, поэтому он собрал однажды большой совет старейшин, к которому вскоре присоединились все жители Гандиоля. Вдохновившись словами посланника короля Кайора и следуя указаниям посланника губернатора Сен-Луи, Абду Тиам сказал, что мы должны идти новым путем и выращивать арахис, а не сорго, не томаты, не лук, не капусту, не арбузы. Арахис даст нам деньги на уплату налогов. Арахис даст рыбакам новые сети. Арахис позволит вырыть новые колодцы. Деньги от арахиса – это кирпичные дома, каменная школа, железные крыши на хижинах. Деньги от арахиса – это поезда и дороги, моторы для пирог, диспансеры и родильные дома. Производители арахиса, сказал в заключение староста Абду Тиам, будут освобождены от обязательных работ. А непокорные – нет.

Тогда мой отец, этот старый человек, встал и попросил слова. Я его последний сын, последний ребенок. С тех пор как нас покинула Пенндо, волосы на голове у отца совсем побелели. Мой отец – солдат повседневности, – жил только для того, чтобы уберечь от голода своих жен и детей. День за днем, в долгом плаванье по реке жизни, отец питал нас плодами своих полей и садов. Благодаря отцу, этому старому человеку, мы, его семья, росли, хорошели, точь-в-точь как растения, которыми он нас кормил. Как он выращивал деревья и плоды, так он выращивал нас, своих детей. Мы росли прямыми и сильными, словно из семян, посаженных им в легкую почву его полей.

Мой отец, этот старый человек, встал и попросил слова. Когда ему его дали, он сказал:

«Я, Бассиру Кумба Ндие, внук Сиди Маламине Ндие, правнук внука одного из основателей нашей деревни, скажу тебе, Абду Тиам, кое-что, что тебе не понравится. Я не отказываюсь отдать под арахис одно из своих полей, но я отказываюсь отдавать под арахис все мои поля. Арахис не может прокормить мою семью. Абду Тиам, ты говоришь, что арахис – это деньги, но видит Бог, я не нуждаюсь в деньгах. Я кормлю свою семью сорго, томатами, луком, красной фасолью, арбузами, растущими на моих полях. Есть у меня корова, она дает мне молоко, есть несколько овец, они дают мясо. Один мой сын – рыбак, он дает мне сушеную рыбу. Мои жены добывают из земли соль на весь год. Имея всю эту провизию, я могу даже открыть двери голодному путнику, исполнить священный долг гостеприимства.

Но если я буду выращивать один только арахис, кто накормит мою семью? Кто накормит путников, которым я обязан оказать гостеприимство? Деньги от арахиса не смогут прокормить всех. Ответь мне, Абду Тиам, не в твою ли лавку я должен буду прийти, чтобы купить чего поесть? Абду Тиам, то, что я сейчас скажу, тебе не понравится, но староста деревни должен заботиться об интересах всех жителей, а не только о собственных. Абду Тиам, ты и я – мы с тобой равны, и я не хочу, чтобы в один прекрасный день мне пришлось прийти к тебе в лавку и выпрашивать в кредит риса, масла, сахара для своих близких. И еще я не хочу, чтобы моя дверь была закрыта для голодного путника, оттого что я и сам буду голоден.

Абду Тиам, то, что я сейчас скажу, тебе не понравится, но как только все мы, повсюду, в окрестных деревнях, начнем выращивать только арахис, он упадет в цене. Мы станем зарабатывать денег все меньше и меньше, и в конце концов ты и сам начнешь жить в кредит. Лавочник, в покупателях у которого одни должники, сам становится должником своих поставщиков.

Абду Тиам, то, что я сейчас скажу, тебе не понравится. Я, Бассиру Кумба Ндие, видел тот год, который назвали потом голодным. Твой покойный дед мог бы рассказать тебе о нем. Это был год после нашествия саранчи, год великой засухи, год сухих колодцев, год пылевых бурь с севера, год, когда река обмелела, и мы не могли поливать наши поля. Я был совсем маленький, но я помню, что, если бы мы не делились всем в ту адскую сушь, если бы мы не разделили на всех наши запасы сорго, красной фасоли, лука, маниоки, если бы мы не делились друг с другом нашим молоком и нашими баранами, мы бы все умерли. Абду Тиам, в ту пору нас не спас бы ни арахис, ни деньги от арахиса. Чтобы пережить такую дьявольскую засуху, нам наверняка придется съесть семенной фонд будущего года, а потом снова покупать его в кредит у тех самых людей, кому мы будем продавать наш арахис по той цене, которую они и назначат. И с этого момента мы навсегда превратимся в бедняков, в нищих попрошаек – навсегда! Вот потому-то, Абду Тиам, даже если это тебе не нравится, я говорю «нет» арахису и «нет» деньгам от арахиса!»

Речь моего отца совсем не понравилась Абду Тиаму, который очень и очень разозлился, но не показал этого. Абду Тиаму не понравилось, что отец сказал, будто он плохой староста. Абду Тиаму совсем не понравилось, что отец упомянул его лавку. Так что последнее, чего пожелал бы Абду Тиам, так это чтобы его дочь Фари соединилась с одним из сыновей Бассиру Кумбы Ндие. Однако Фари Тиам решила иначе. Фари Тиам отдалась мне в маленькой эбеновой роще, перед тем как я уехал на войну во Францию. Фари любила меня больше, чем честь своего отца, которой у того и вовсе не было.

XX

Третье, что я нарисовал доктору Франсуа, это мои семь рук. Я нарисовал их, чтобы и самому взглянуть еще раз на них, нарисовал такими, какими они были, когда я их отрубал. Мне было очень интересно проверить, как свет и тень, бумага и простой карандаш помогут мне их воссоздать, оживут ли они у меня на глазах, как ожила голова матери или голова Мадембы. Результат превзошел все мои ожидания. Видит Бог, когда я их нарисовал, мне показалось, что они только сейчас смазывали, заряжали, разряжали винтовку, которую держали перед тем, как мой тесак отделил их от предплечья мучеников с ничьей земли. Я нарисовал их одну рядом с другой на большом белом листе, который дала мне мадемуазель Франсуа. Я даже постарался изобразить волоски на их тыльной стороне, черные ногти, срезы – один лучше, другой хуже, – на запястье.

Я был очень доволен собой. Надо сказать, что тех семи рук у меня уже не было. Я подумал, что разумнее будет от них избавиться. И потом, доктор Франсуа уже начал успешно отмывать внутренности моей головы от военной грязи. Мои семь рук – это ярость, месть, безумие войны. Я не хотел больше видеть ярость и безумие войны, так же, как мой командир не мог больше выносить вида моих семи рук в окопе. Так что в один прекрасный вечер я решил их похоронить. Видит Бог, для этого я дождался вечера, когда светила полная луна. Я знаю, я понял, мне не следовало их хоронить при полной луне. Я знаю, я понял, что меня могли засечь из западного крыла нашего приюта, в тот момент, когда я рыл землю, чтобы их закопать. Но я подумал, что похоронить руки мучеников с ничьей земли при полной луне – мой долг. Ведь и убивать их мне помогала луна. Она пряталась, чтобы они не могли меня заметить. Они умирали во мраке ничьей земли. Они заслужили немного света.

Я знаю, я понял, что мне не следовало это делать, потому что, когда я закончил их хоронить, уложив предварительно в ящик, закрытый колдовским замочком, и обернулся на приют, мне показалось, что за одним из больших окон западного крыла проскользнула какая-то тень. Я знаю, я понял, что кто-то в приюте, должно быть, раскрыл мою тайну. Поэтому, прежде чем нарисовать мои руки, я выждал несколько дней. Я решил посмотреть, не выдаст ли меня кто-нибудь. Но никто ничего не сказал. Тогда, чтобы как следует промыть мою голову изнутри колдовской водой, я нарисовал свои семь рук. Мне надо было показать их доктору Франсуа, чтобы они вылезли у меня из головы.

Мои семь рук заговорили, они всё рассказали моим судьям. Видит Бог, я знаю, я понял, что мой рисунок меня выдал. После того как доктор Франсуа их увидел, он больше не улыбается мне, как прежде.

XXI

Где я? Мне кажется, что я возвращаюсь откуда-то издалека. Кто я? Я еще не знаю. Мрак окутывает меня, я ничего не вижу, но понемногу чувствую, как тепло дает мне жизнь. Я пробую открыть глаза, которые мне не принадлежат, пошевелить руками, которые как будто не мои, но вот-вот станут моими, я предчувствую это. Ноги здесь…

Смотри-ка, я чувствую что-то под призрачным телом. Клянусь тебе, там, откуда я явился, все неподвижно. Там, откуда я явился, нет тел. Я был нигде, но сейчас чувствую, что живу. Я чувствую, как обретаю тело, воплощаюсь. Чувствую, как меня одевает плоть, напоенная горячей, красной кровью. Я чувствую, как рядом с моим животом, моей грудью шевелится другое тело, это оно вливает в меня тепло. Я чувствую, как от этого теплеет моя кожа. Там, откуда я явился, тепла нет. Там, откуда я явился, клянусь тебе, нет имен. Я сейчас подниму веки, которые еще не мои. Я не знаю, кто я. Я не знаю еще моего имени, но вот-вот вспомню его. Смотри-ка, тело подо мной больше не шевелится. Смотри-ка, я чувствую под собой его неподвижное тепло. Смотри-ка, я чувствую вдруг, как чьи-то руки ощупывают мне спину, спину, которая еще не совсем моя, поясницу, которая тоже еще не моя, затылок, который тоже еще не мой, но, благодаря их нежному прикосновению, я его уже начинаю ощущать своим. Смотри-ка, руки вдруг похлопывают меня по спине, по пояснице, царапают затылок. От этого царапанья тело, которое было не моим, становится таковым. Клянусь тебе, это так приятно – выйти из небытия. Клянусь тебе, я был там и не был.

Ну вот, у меня есть тело. Впервые в жизни я кончил внутри у женщины. Клянусь тебе, впервые. Клянусь тебе, это так здо́рово.

До сих пор я никогда не кончал внутри женщины, потому что у меня не было тела. Какой-то голос говорит мне издалека: «Это гораздо лучше, чем рукой!» Этот далекий голос шепчет у меня в голове: «Сила! Прямо как первый снаряд, который рвется в тиши на рассвете и переворачивает тебе все нутро». И еще голос издалека говорит: «В мире нет ничего лучше». Я знаю, я понял, что этот голос, пришедший издалека, и даст мне имя. Я знаю, я понял, этот голос скоро меня окрестит.

Женщина, подарившая мне эту телесную радость, лежит подо мной. Она неподвижна, глаза ее закрыты. Клянусь тебе, я ее не знаю, никогда ее не видел. А ведь это она, представ моему взору, дала мне глаза, чтобы я мог видеть. Клянусь тебе, я смотрю глазами, трогаю руками, которые мне не принадлежат. Невероятно, но клянусь тебе, это правда. Мой «туда-сюда», как называет его голос издалека, находится внутри тела незнакомой женщины. Я ощущаю внутреннее тепло этого тела, зажавшего его весь сверху донизу. Клянусь тебе, у меня такое впечатление, что я обитаю в своем теле с тех пор, как обитаю в теле этой неизвестной женщины. Она не шевелится подо мной, лежит с закрытыми глазами, я не знаю, кто она. Клянусь тебе, я не знаю, почему она согласилась принять мой «туда-сюда» к себе внутрь. Все-таки странно лежать на незнакомой женщине. Странное впечатление, когда твое тело кажется тебе чужим.

Я в первый раз вижу свои руки. Я двигаю ими, верчу так и сяк рядом с головой женщины, на которой лежу. Глаза у нее закрыты. Я опираюсь о локти. Чувствую, как ее груди касаются моей груди. Я могу наблюдать за своими руками, двигающимися вокруг ее головы. Я и не представлял себе, что они такие большие. Клянусь, я думал, что руки у меня меньше, пальцы тоньше. Не знаю, почему, но вдруг оказалось, что у меня огромные руки. Странно, но когда я сгибаю пальцы, когда сжимаю и разжимаю кулаки, я вижу, что руки у меня как у борца. Клянусь тебе, что там, откуда я явился, таких борцовских рук у меня, кажется, не было. Это тот далекий голосок шепнул мне, что теперь у меня руки борца. Удивительно. Надо будет посмотреть, может, и остальное тело у меня как у борца. Надо будет проверить, в каком состоянии находится мое тело – мое и в то же время не мое. Мне надо оторвать тело от неизвестной женщины, что лежит подо мной. Она кажется спящей. Странно, что я не очень-то ее разглядываю, хотя она кажется мне красивой. Я лично думаю, что мне нравятся красивые женщины. Но мне надо сначала осмотреть собственное тело, чтобы понять, похоже оно или нет на тело борца, как утверждает голос издалека.

Я отрываюсь от красивой женщины с закрытыми глазами, что лежит подо мной. Странно слышать этот звук – звук наших разлепляющихся тел. Мне хочется смеяться. Звук получился влажный, как у ребенка, когда при появлении мамы, которая запрещает ему сосать палец, он быстро вынимает его изо рта. Этот образ, пришедший мне на ум откуда-то издалека, вызывает у меня смех. Странно оказаться лежащим рядом с незнакомой женщиной. Странно, как быстро стучит у меня сердце, когда я оглядываю себя, чтобы понять, похоже ли мое остальное тело на мои руки. Я поднимаю руки к потолку белой комнаты. Обе руки. Клянусь, они напоминают два ствола старого мангового дерева. Я опускаю руки и вытягиваю их снова вдоль туловища. Потом я поднимаю обе ноги прямо к потолку белой комнаты. Клянусь, они похожи на два ствола баобаба. Я опускаю ноги, вытягиваю их и думаю, как это странно – оказаться вдруг в теле борца целиком. Странно прийти в мир в такой хорошей физической форме. Странно обнаружить в себе столько силы. Клянусь тебе, я не боюсь неизвестности, я ничего не боюсь, как настоящий борец, но все же родиться на свет в красивом теле рядом с красивой женщиной приятнее, чем в теле заморыша рядом с уродиной.

Я не боюсь неизвестности. Клянусь тебе, мне даже не страшно от того, что я не знаю своего имени. Мое тело говорит мне, что я – борец, и мне этого достаточно. Мне не нужно знать моей фамилии, мне хватит и тела. Мне не нужно знать, где я, мне хватит и тела. Мне ничего больше не нужно, только знать, что у меня новое сильное тело. Я снова протягиваю к потолку белой комнаты обе руки, толстые, как стволы старых манговых деревьев. Кисти кажутся мне дальше от плеч, чем я думал. Я сжимаю кулаки, потом разжимаю, сжимаю и разжимаю вновь. Странно видеть, как играют под кожей рук мускулы. Мои руки тяжелее, чем я думал, они полны нерастраченной силы, которая, кажется, может в любой момент вырваться наружу. Но неизвестности я не боюсь.

XXII

Спасибо, мадемуазель Франсуа! Видит Бог, я не ошибся. Пусть даже я не говорю по-французски. Я знаю, я понял, что означал взгляд мадемуазель Франсуа, когда она смотрела на середину моего туловища. В разговоре при помощи глаз мадемуазель Франсуа нет равных. Ее глаза прекрасно сказали мне, чтобы тем же вечером, когда они слегка коснулись середины моего туловища, я пришел к ней в комнату.

Ее комната находилась в конце коридора, выкрашенного в белый цвет, такой яркий, что он сверкал под луной, светившей в каждое из окон, мимо которых я потихоньку проходил. Главное было, чтобы доктор Франсуа не узнал, что я собираюсь встретиться с его дочкой. А еще, чтобы меня не заметил сторож из западного крыла. Дверь ее комнаты была открыта. Когда я вошел, мадемуазель Франсуа спала. Я лег рядом с ней. Мадемуазель Франсуа проснулась и закричала, потому что подумала, что это не я. Я прикрыл рот мадемуазель Франсуа левой ладонью, а она все отбивалась, отбивалась. Но, как говорит командир, я – сама сила природы. Я подождал, чтобы удостовериться, что мадемуазель Франсуа больше не двигается, и убрал руку с ее рта. Мадемуазель Франсуа улыбалась мне. Тогда я тоже улыбнулся. Спасибо, мадемуазель Франсуа, что ты открыла мне твою щелку рядом с утробой. Видит Бог, да здравствует война!

Видит Бог, я погрузился в нее, как погружаются в бурный речной поток, когда его надо быстро переплыть. Видит Бог, я работал бедрами так, что чуть не вспорол ей живот. Видит Бог, я вдруг ощутил во рту вкус крови. Видит Бог, я не понял, почему.

XXIII

Они спрашивают мое имя, но я сам жду от них, чтобы они мне его назвали. Клянусь тебе, я еще не знаю, кто я такой. Я могу сказать им только то, что ощущаю. Глядя на свои руки, похожие на стволы старых манговых деревьев, и на ноги – как стволы баобаба, – я думаю, что я – великий разрушитель жизни. Клянусь тебе, у меня такое впечатление, что передо мной ничто не устоит, что я бессмертен, что я могу голыми руками крошить в пыль каменные глыбы. Клянусь тебе, то, что я ощущаю, так просто не опишешь: слов не хватит, чтобы это описать. Тогда я зову на помощь слова, которые могли бы показаться неподходящими для того, что я хочу сказать, чтобы они, в крайнем случае, случайно, нечаянно, вопреки их обычному значению, помогли передать то, что я ощущаю. Ведь сейчас я – то, что ощущает мое тело. Мое тело пытается говорить моим ртом. Я не знаю, кто я, но мне кажется, что я знаю, что может сказать обо мне мое тело. Мощь моего тела, его чрезмерная сила не могут означать для других ничего, кроме боя, борьбы, насилия, смерти. Мое тело меня же и обвиняет. Но почему мощь моего тела, его чрезмерная сила не могут означать еще и мир, покой, безмятежность?

Голосок, звучащий откуда-то издалека, говорит, что мое тело – это тело борца. Клянусь тебе, мне кажется, что в прежнем мире я знал какого-то борца. Имени его я не помню. Это тело, в котором я оказался, не зная, кто я такой, может быть, принадлежит ему. Может быть, он покинул его, чтобы уступить мне в нем место – по дружбе, из сострадания. Вот что нашептывает у меня в голове далекий голосок.

XXIV

«Я – тень, пожирающая камни, горы, леса и реки, плоть животных и людей. Я вычищаю, потрошу черепа и тела. Я отрубаю руки и ноги. Я ломаю кости и высасываю из них мозг. И в то же время я – красная луна, поднимающаяся над рекой, я – вечерний воздух, колыщащий нежные листья акаций. Я – оса, и я – цветок. Я и трепещущая рыба, и неподвижная пирога, я и сеть, и рыбак. Я – пленник и его страж. Я – дерево и косточка, из которой оно выросло. Я – отец, и я – сын. Я – убийца, и я – судья. Я – семя, и я – урожай. Я – мать, и я – дочь. Я – ночь, и я – день. Я – огонь, и я – дрова, которые он пожирает. Я – невиновный, и я – виновный. Я начало и конец. Я создатель и разрушитель. У меня две стороны».

Переводить всегда непросто. Переводить – это чуточку искажать, мухлевать, продавать одну фразу за другую. Переводить – это один из редких видов человеческой деятельности, когда ты вынужден врать в деталях, чтобы донести правду в целом. Переводить – это понимать, что в слове заключена не одна правда, а две, три, четыре или пять. Переводить – это отдаляться от Божьей истины, которая, как каждый знает или думает, что знает, одна.

«Что он сказал? – спрашивали себя все они. – Его ответ не похож на то, что от него ждали. Ответ, которого от него ждали, не должен был превышать двух слов, ну, самое большее, трех. У всех есть фамилия и имя, ну, в крайнем случае, два имени».

Переводчик медлил, напуганный обрушившимися на него строгими, озабоченно-гневными взглядами. Он прокашлялся и еле слышным тонким голосом ответил высоким военным чинам: «Он сказал, что он одновременно и смерть, и жизнь».

XXV

Теперь я думаю, что знаю, кто я. Клянусь тебе, видит Бог, я догадался благодаря тому далекому голоску у меня в голове. Голосок почувствовал, что мое тело не может мне все открыть обо мне самом. Голосок понял, что тело меня сбивает с толку. Клянусь тебе, что мое тело без шрамов выглядит странно. У борцов, у воинов всегда есть шрамы. Клянусь тебе, видит Бог, что тело борца без шрамов – это ненормальное тело. Это значит, что мое тело не может рассказать о моем прошлом. А еще это означает (это мне сказал голосок очень, очень издалека), что мое тело – это тело колдуна, демона. Тело пожирателя душ очень даже может не иметь на себе шрамов.

Всем известна история принца, пришедшего ниоткуда, чтобы жениться на капризной дочке одного заносчивого короля. Мне напомнил ее далекий голосок, звучащий в моей голове. Этой капризной дочке заносчивого короля был нужен мужчина без шрамов. Ей был нужен мужчина без прошлого.

У принца, который вышел прямо из леса, чтобы на ней жениться, не было ни одного шрама. Этот принц был страшно красивый, и он понравился капризной принцессе, но не понравился ее кормилице. Кормилица принцессы знала, она с первого взгляда поняла, что страшно красивый принц был колдуном. Она знала, она поняла это, потому что у принца не было ни одного шрама. А у принцев, как и у борцов, на теле всегда есть шрамы. Эти их шрамы рассказывают об их прошлом. Принцы, как и борцы, должны иметь по крайней мере один шрам, чтобы остальные могли сочинять о нем разные истории. Нет шрама, нет легенды. Нет шрама, нет великого имени. Нет шрама, нет славы. Вот почему голосок у меня в голове взял дело в свои руки. Вот почему голосок предоставил мне самому угадать свое имя. Потому что на теле, в котором я обитаю, которое мне передано кем-то, нет ни одного шрама.

Кормилица капризной принцессы знала, она поняла, что у принца без шрамов не было имени. Кормилица предупредила принцессу об опасности. Но все напрасно. Капризная принцесса хотела иметь мужчину без шрамов, без прошлого. Тогда кормилица дала капризной принцесе три талисмана со словами: «Вот тебе яйцо, вот деревяшка и вот камешек. Когда тебе будет грозить опасность, брось их по очереди через левое плечо. Они тебя спасут».

Сыграли свадьбу со страшно красивым принцем, вышедшим прямо из леса, и принцессе настало время отправляться в королевство мужа. Но королевство ее мужа находилось в неведомых краях. Чем больше удалялась капризная принцесса от своей деревни, тем меньше становился эскорт ее мужа, как будто растворяясь в лесу. Каждый из сопровождающих принимал свое истинное обличье: кто превращался в зайца, кто в слона, кто в гиену, кто в павлина, кто в змею – зеленую или черную, кто в венценосного журавля, кто в навозного жука. Ибо ее страшно красивый муж был колдун, о чем и догадалась кормилица. Колдун-лев, который долго держал ее в рабстве в затерянной в лесу пещере.

Горько пожалела капризная принцесса о том, что не послушала кормилицу – не послушала голоса мудрости, который предупреждал ее. Капризная принцесса оказалась нигде. Она находилась в месте без названия, где песок похож на другой песок, куст на куст, небо на небо. В месте, где все перепутано, в месте, где даже земля не имеет никаких отметин, где у земли нет прошлого.

Тогда при первой возможности капризная принцесса сбежала, но колдун-лев тут же бросился за ней в погоню. Колдун-лев знал, что, если он потеряет принцессу, он лишится своей единственной истории, лишится смысла, лишится даже своего наименования – колдун-лев. С бегством принцессы его земля снова станет ничьей землей, ибо она возникла по капризу принцессы. И оживет эта земля только с возвращением капризной принцессы в его пещерное королевство. Сама жизнь колдуна-льва зависела от капризной принцессы, от ее глаз, ее ушей, ее рта. Без нее его красота без шрамов осталась бы невидимой, его рычание стало бы неслышным, а пещерное королевство было бы стерто с лица земли.

Когда он в первый раз чуть не догнал ее, она бросила через левое плечо яйцо, которое дала ей кормилица, и оно превратилось в широкую реку. Капризная принцесса подумала было, что спасена, но колдун-лев выпил из реки всю воду. Когда он во второй раз чуть не догнал ее, она бросила через левое плечо деревяшку, и та превратилась в дремучий лес. Но колдун-лев с корнем вырвал все деревья. Когда колдун-лев чуть не догнал ее в третий раз, вдали уже виднелась деревня, где жили отец капризной принцессы и кормилица. Тогда она бросила через левое плечо последний талисман – камешек, который превратился в высокую гору. Но колдун-лев взобрался на нее в несколько прыжков и спустился с другой стороны. Несмотря на эту волшебную преграду, он все так же гнался за ней по пятам. Она не смела оглянуться из страха, что далекая опасность окажется совсем близко. Она слышала дробь его шагов. Интересно, как бежал этот зверочеловек: на двух ногах или на четырех лапах? Ей казалось, что она слышит его хищное дыхание. Она уже чувствовала его запах – запах реки, леса, гор, зверя и человека, – когда вдруг случилось невероятное. Откуда ни возьмись вдруг появился охотник с луком и стрелами. И колдун-лев был убит стрелой в самое сердце как раз в тот миг, когда прыгнул на капризную принцессу. Это была первая и последняя рана на теле колдуна-льва. Благодаря ей и можно сегодня рассказывать его историю.

Когда колдун-лев рухнул в облаке желтой пыли, из самой глубины лесной чащи послышался страшный шум. Задрожала земля, померк дневной свет. Из земных недр в лучах солнца поднималось пещерное королевство. Высокие утесы с треском ломали сердцевину безымянного королевства колдуна-льва. Все видели, как эти утесы вздымались в небо над чащей. Отныне пещерное королевство можно было найти по этим шрамам на теле земли. А благодаря этим шрамам сегодня можно рассказывать его историю.

Охотник-спаситель был единственным сыном кормилицы с ее тремя талисманами. Охотник-спаситель был некрасив, охотник-спаситель был беден, но он спас капризную принцессу. В награду за его отвагу заносчивый король выдал за охотника-спасителя свою капризную дочь. Тело этого человека было покрыто шрамами: у него была своя история.

Клянусь тебе, что я услышал сказку про колдуна-льва перед самым отъездом на войну. Как и все интересные истории, она полна лукавых намеков. Тот, кто рассказывает такую известную историю, как эта – про капризную принцессу и колдуна-льва, может скрыть под ней другую. Чтобы обнаружить под всем известной историей скрытую, та должна чуть-чуть приоткрыться. Если она будет слишком хорошо спрятана под известной историей, ее никто не разглядит, она останется невидимой. Скрытая история должна незримо присутствовать в рассказе, чтобы ее можно было угадать, как под шафранно-желтым облегающим платьем угадываются прекрасные девичьи формы. Она должна проглядывать. Когда те, кому адресована скрытая история, поймут ее, она может изменить весь ход их жизни, обратив неясное желание в конкретное действие. Вопреки ожиданиям злонамеренного рассказчика, она может излечить их от нерешительности.

Клянусь тебе, что рассказ о колдуне-льве я услышал ночью, сидя на циновке, расстеленной на белом песке, в компании юношей и девушек моего возраста, под сенью низко растущих ветвей старого мангового дерева.

Клянусь тебе, что, как и все, кто слушал в тот вечер историю о колдуне-льве, не имевшем на теле шрамов, я понял, что Фари Тиам приняла ее на свой счет.

Я знаю, я понял это, когда Фари Тиам поднялась, чтобы распрощаться с нами. Я знаю, я понял, что Фари было все равно, что ее примут за капризную принцессу. Я знаю, я понял, что она желала своего колдуна-льва. Когда Альфа Ндие, мой больше чем брат, человек с тотемом льва, тоже поднялся почти сразу после Фари, я понял, что он догонит ее в зарослях. Я знаю, я понял, что Альфа и Фари встретились в маленькой эбеновой роще, неподалеку от пылающей реки. Там Фари отдалась Альфе, перед тем как мы оба должны были на следующий день отправиться на войну во Францию. Я знаю это, потому что сам был там, хотя меня там и не было, потому что я ему больше чем брат.

Но теперь, когда я думаю об этом как следует, когда я снова задумываюсь о себе, видит Бог, я знаю, я понимаю, что из дружбы, из сострадания Альфа уступил мне место в своем теле борца. Я знаю, я понял, что Альфа услышал мою первую мольбу, там, в самом сердце ничьей земли, в день моей смерти. Потому что я не хотел оставаться один нигде, под землей без названия. Видит Бог, клянусь тебе, что когда я думаю, кто мы такие, я понимаю, что отныне он – это я, а я – это он.

Content

Давид Диоп
Ночью вся кровь черная

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV