И. Л. Архипов

Петр Аркадьевич Столыпин

© Архипов И. Л., составление, вступительная статья, комментарии, 2017

© Бок (Столыпина) М. П. (наследники), 2017

© Гирс А. Ф. (наследники), 2017

© Маклаков В. А. (наследники), 2017

© Тыркова-Вильямс А. В. (наследники), 2017

© Обласов В. Ю., оформление серии, 2017

© ООО «ИЦ Пушкинского фонда», 2017 Издательство «Пушкинского фонда» ®

И. Л. Архипов

Реформатор между революцией и реакцией

Политическая судьба П. А. Столыпина и связанных с его именем реформ драматична и парадоксальна. Столыпин оказался на вершине власти в сложнейший исторический момент, в условиях острого противостояния власти и общества, непрекращающихся революционных выступлений и начинающихся преобразований, «предначертанных» идеологией Манифеста 17 октября 1905 года.

Получив приглашение в Царское Село на высочайшую аудиенцию 25 апреля 1906 года, саратовский губернатор П. А. Столыпин не ожидал, скорее всего, столь стремительных изменений в своей карьере и тем более не настраивался на роль «великого реформатора». Николай II предложил ему занять кресло министра внутренних дел в новом составе правительства, которое спешно формировалось под председательством И. Л. Горемыкина к запланированному на 27 апреля созыву Государственной думы. Почтенный представитель консервативной высшей бюрократии И. Л. Горемыкин был назначен вместо отправленного в отставку графа С. Ю. Витте, автора Манифеста 17 октября 1905 года, доставлявшего царю массу неудобств масштабностью своей фигуры, наличием собственных взглядов и попытками продолжать либеральные преобразования. А Петру Аркадьевичу предстояло заменить многоопытного полицейского деятеля П. Н. Дурново, раздражавшего общественное мнение как «усмиритель революции» и символ крайней реакции. 44-летний Столыпин, служивший преимущественно в провинции, не имел еще ни громкой известности, ни одиозной репутации. Он казался государю вполне подходящим кандидатом в новых условиях, когда «исторической власти» впервые придется сосуществовать с народным представительством. Вопрос о проведении каких-либо реформ не поднимался.

Николай II воспринимал Столыпина, судя по всему, просто как энергичного, решительного чиновника-администратора, хорошо знакомого со всем, что происходило в стране. Петр Аркадьевич импонировал и личным мужеством. Назначая Столыпина главой Министерства внутренних дел, а спустя всего два с половиной месяца – председателем Совета министров, царь не догадывался об имеющемся у него потенциале политического лидера и яркого публичного политика с амбициями крупного государственного деятеля. В противном случае, конечно, на одной из ключевых должностей в структуре государственной власти оказался бы персонаж совсем другого склада. Благоприятно, как залог будущей покладистости министра, мог воспринять Николай II и продемонстрированную Столыпиным нерешительность: мол, он не уверен, что опыта работы в провинции будет достаточно в такое тревожное время, и, возможно, сначала было бы лучше поработать товарищем (заместителем) министра. «В конце беседы я сказал государю, что умоляю избавить меня от ужаса нового положения», – сообщал Петр Аркадьевич в письме супруге. Вынужденный подчиниться приказанию, Столыпин не испытывал ни особой гордости от столь ответственного назначения, ни «воли к власти»: «Вчера судьба моя решилась! Я министр внутренних дел в стране окровавленной, потрясенной, представляющей из себя шестую часть шара, и это в одну из самых трудных исторических минут, повторяющихся раз в тысячу лет. Человеческих сил тут мало, нужна глубокая вера в Бога, крепкая надежда на то, что Он поддержит, вразумит меня. Господи, помоги мне… я надеюсь пробыть министром 3–4 месяца. Выдержать продолжающийся шок, поставить в какую-нибудь возможность работу с народными представителями и этим оказать услугу Родине». Приходилось забыть о том, что еще совсем недавно губернатор Столыпин, не скрывая своего ощущения сильнейшей усталости, только и мечтал: «Лишь бы пережить это время и уйти в отставку, довольно я послужил, больше требовать с одного человека нельзя…»1[1].

Принципиальные политические уступки, вырванные у Николая II буквально под угрозой потери власти, в дни массовой всероссийской стачки, подразумевали переход от неограниченного самодержавия к «обновленному строю»: конституционной монархии с выборным народным представительством, обладающим законодательными полномочиями. Традиционные для России запоздалость и половинчатость реформ усугублялись дефицитом доверия к власти, сохраняющимся почти во всех общественных кругах, и недовольством самых многочисленных и активных социальных слоев населения. И Столыпин, быстро освоившийся в столичных придворных сферах и среди бюрократической элиты, преодолев самоощущение провинциала, заняв ключевые позиции премьер-министра и одновременно главы Министерства внутренних дел, попытался ответить на вызовы и общественные запросы – предложив политику модернизации в сочетании с «успокоением».

Столыпиным была сформирована системная программа либеральных реформ, не имевшая, по сути, аналогов в российской истории XIX – начала XX века по своей комплексности, не говоря уже о реальных шансах на воплощение (естественно, при определенных обстоятельствах). Историческая заслуга Столыпина состояла в том, что он аккумулировал в программе важнейшие элементы преобразований, потребность в которых давно назрела (роль «генератора» реформаторских мероприятий признавалась за ним отнюдь не всеми современниками). А главное – взяв на себя ответственность, искренне и энергично, особенно в первые годы, стремился продвигать осуществление этой программы. Помимо аграрной реформы (разумеется, одной из основополагающих и значимых в социально-экономическом отношении) программа предусматривала целый ряд преобразований, нацеленных на развитие институтов гражданского общества и укрепление принципов правового государства в повседневной практике носителей власти. Важное место занимали реформы местного управления и самоуправления, призванные оздоровить и одновременно упрочить «вертикаль власти», развитие земств, изменение судебной системы, преобразование силовых структур, формирование системы социальной защиты трудящихся слоев населения и т. д.

Примечательно, что Столыпин своим политико-психологическим обликом и стилем поведения сразу заявил о себе как о государственном деятеле нового типа, а не просто очередном представителе «сановной бюрократии». Неординарный масштаб фигуры становился еще более очевиден благодаря качествам блестящего публичного политика, которые раскрылись с первых же выступлений в Государственной думе. Убежденный в необходимости серьезных шагов по дальнейшему «обновлению России», первоначально он хотел наладить сотрудничество с умеренными либералами и привлечь в правительство популярных общественных деятелей. Столыпин воспринимался обществом как «конституционалист», хотя и предпочитал пользоваться формулировкой «представительный строй». Премьер отдавал себе отчет, что понятие «конституции» и после 17 октября 1905 года остается для Николая II категорически неприемлемым – и политически, и психологически, в силу так и неизменившегося мировосприятия «неограниченного самодержца». П. Б. Струве, один из ведущих идеологов российского либерализма, редактор журнала «Русская мысль», оценивая критически «позднего» Столыпина, признавал: в своей деятельности премьер-министр испытывал потребность в элементах конституционной системы власти, которые являлись и условием его самореализации как государственного деятеля. «Он хорошо понимает, что откровенное восстановление самодержавия в том смысле, в каком оно отменено манифестом 17 октября, т. е. в смысле неограниченной власти монарха, было бы в своих последствиях катастрофически гибельно для русского государства, – отмечал Струве. – <…> Перед нами любопытный случай: чувствами и традициями Столыпин совсем не связан с конституцией и к ней не привязан, но весь масштаб его личности делает конституционную жизнь страны безусловно необходимой для полного проявления этой личности. Таким образом, не только по соображениям государственно-рассудочным Столыпин держится за конституционную форму; он и непосредственно ею дорожит как эстетически… необходимой рамкой для его личности»2.

Роковая коллизия сопутствовала пятилетнему пребыванию Столыпина у власти. Наиболее плодотворным, с точки зрения успешного проведения реформ «сверху», оказался самый сложный период. Это время с июля 1906 года, когда одновременно с роспуском 1-й Думы Столыпин занял пост премьер-министра, и до созыва 2-й Думы в феврале 1907 года. По всей стране продолжались еще революционные волнения, а власть сталкивалась с ожесточенным противодействием оппозиции – от либералов-кадетов до социал-демократов и «трудовиков» на левом фланге. Используя инструмент «чрезвычайно-указного» законодательства, предусмотренного статьей 87 Основных законов, утвержденных 23 апреля 1906 года, Столыпин добился одобрения царем, в частности, ключевых решений по аграрной реформе, отмены правовых ограничений для крестьян, дополнительных послаблений в сфере вероисповедания. Однако по мере ослабления революционной угрозы для правящего режима и наступления «стабильности» не только притуплялась потребность в преобразованиях, но и стремительно возрастало сопротивление последующим реформаторским шагам.

Противодействие исходило от всех главных «центров влияния», которые предопределяли характер и эффективность реформаторской деятельности правительства Столыпина. Это и лично Николай II, императрица, члены императорской семьи, и «придворная камарилья» – ближайшее окружение царя, традиционно консервативное и чуткое к его настроениям, и так называемое «объединенное дворянство» – боровшиеся за сохранение своего политического и экономического влияния крупные помещики и землевладельцы. Давление со стороны правоконсервативных и откровенно реакционных сил, включая пользующихся симпатией Николая II «черносотенцев» различных оттенков, ослабляло позиции Столыпина и его способность добиваться проведения преобразований. Более того, в правящих верхах, на фоне прогрессирующего самоуспокоения и уходящего страха перед революцией, снижалась потребность в самом Столыпине, который являлся не просто номинальным главой правительства, а стремился объединять его деятельность на основе программы реформ. А. И. Гучков, лидер партии октябристов, которая длительное время была в Думе основной опорой для курса Столыпина, утверждал, что влияние этих сил стало одним из главных факторов неудачи реформ. «Как это ни странно, но человек, которого в общественных кругах привыкли считать врагом общественности и реакционером, представлялся в глазах тогдашних реакционных кругов самым опасным революционером, – отмечал Гучков. – Считалось, что со всеми другими так называемыми революционными силами легко справиться (и даже чем они левее, тем лучше) в силу неосуществимости тех мечтаний и лозунгов, которые они преследовали, но когда человек стоит на почве реальной политики, это считалось наиболее опасным. Поэтому и борьба в этих кругах велась не с радикальными течениями, а главным образом с целью свергнуть Столыпина, а с ним вместе и тот минимум либеральных реформ, которые он олицетворял собою… Убить его политически удалось, так как влияния на ход государственных дел его лишили совершенно, а через некоторое время устранили его и физически»3.

Столыпин пытался лавировать, понимая, в каких условиях приходится действовать и насколько влиятельные силы оказывают сопротивление реформам. Премьер был вынужден идти на уступки, в ряде ситуаций – весьма существенные, сдавая принципиальные позиции. Однако проблема была не в Столыпине, не он являлся инициатором «отката» в преобразовательной активности, хотя общественное мнение и возлагало на него в значительной степени ответственность за изменение курса. Промедление с реформами (за исключением аграрной) в контексте очевидного подавления революции начиная с 1908–1909 годов все чаще ставилось в вину Столыпину. К тому же знаменитая формула «сначала успокоение, а затем реформы» ассоциировалась во многом именно с его позицией. Наблюдался отказ, в той или иной форме, или непоследовательность при осуществлении важнейших реформ, которые способствовали бы комплексному разрешению социально-политических проблем в стране. Либеральные преобразования, развивающие принципы конституционализма и правового государства, заложенные в Манифесте 17 октября, подменялись воинствующим национализмом, демонстративными великодержавными «жестами» (особенно в отношении Финляндии), показной заботой об укреплении военной мощи, вызывающей защитой таких одиозных методов полицейского государства, как политическая провокация в стиле «азефовщины». Лозунг «Великой России» все больше наполнялся совсем иным политическим содержанием, чем подразумевала программа либеральных по своей сути реформ, выдвинутая Столыпиным в 1906–1907 годах.

Впрочем, похоже, в последний период и сам Петр Аркадьевич осознавал провал политики реформ. Пребывая в крайне подавленном состоянии, особенно после «конституционного кризиса» в марте 1911 года, он ощущал в складывающихся властно-политических реалиях свою обреченность как государственного деятеля. Утратив реальную поддержку Николая II, он при этом окончательно лишился и поддержки умеренных либералов-октябристов. Символично и то, что Столыпин, хорошо понимая специфику политического режима, который так и не удалось вовремя реформировать в либеральном ключе, незадолго до гибели говорил с провидческой безнадежностью: «Меня убьют, и убьют чины охраны».

Орел, змея, подкова

Петр Аркадьевич Столыпин происходил из древнего дворянского рода, известного с XVI столетия и обладавшего обширными связями с другими знатными семействами, знаменитыми фигурами военной и сановной элиты. Столыпины, судя по родословной, как отмечают исследователи, не относились к числу наиболее именитых и знатных родов, это были служилые дворяне. В течение XVIII века они вошли в верхние слои дворянской элиты, и с начала XIX столетия представители семейства стали достигать высоких позиций на гражданской и военной службе. Самые известные линии рода ведут начало от Алексея Емельяновича Столыпина (1744–1810), пензенского губернского предводителя дворянства, у которого было пятеро сыновей и пятеро дочерей.

Один из сыновей, Дмитрий Алексеевич Столыпин (1785–1826), дед будущего реформатора, закончивший службу генерал-адъютантом и состоявший при особе императора, участвовал в Отечественной войне 1812 года, в том числе в Аустерлицком сражении, затем служил на юге. Он был в хороших отношениях с П. И. Пестелем, и есть сведения, что декабристы предполагали включить Дмитрия Алексеевича в состав временного правления. Его брат, Аркадий Алексеевич Столыпин (1778–1825), женатый на дочери адмирала Н. С. Мордвинова, – друг и сподвижник реформатора М. М. Сперанского, сенатор и обер-прокурор одного из департаментов Сената. Сыновья А. А. Столыпина – гвардейские офицеры Алексей Аркадьевич (1816–1858) и Дмитрий Аркадьевич (1818–1893) были близкими друзьями М. Ю. Лермонтова. Алексей Аркадьевич как секундант участвовал в его роковой дуэли. Примечательно, что братья Столыпина являлись родственниками Лермонтова по женской линии. Их тетя, Елизавета Алексеевна Арсеньева (урожденная Столыпина), приходилась бабушкой Михаилу Юрьевичу, она и воспитывала будущего поэта (и знаменитое имение Тарханы принадлежало Столыпиным). Дмитрий Аркадьевич, уехав за границу после выхода в отставку с военной службы, увлекся философией О. Конта, написал ряд сочинений по философии права. Возвратившись на родину, популяризировал устройство крестьянских хуторов на землях, арендованных у помещиков, противопоставляя эту систему общинному землевладению, этой теме посвящено несколько его книг.

Фамильный герб Столыпиных – своеобразное отражение истории дворянского рода, служившего верой и правдой российским царям и защищавшего интересы государства. На щите изображен одноглавый орел – геральдический символ власти, господства и при этом великодушия и прозорливости. Правой лапой орел сжимает задушенную змею, что символизирует наказанное зло, а в левой держит серебряную подкову с золотым крестом – знак грядущего счастья. Щит, увенчанный дворянским шлемом и короной, удерживают два единорога, а под ним девиз: «Deo spes mea»[2].

Будущий председатель Совета министров родился 2 апреля 1862 года в Дрездене (впоследствии почитатели не всегда хотели вспоминать об этом, а на установленном в Киеве памятнике даже указывалось, что Петр Аркадьевич появился на свет якобы в Москве). В это время в Германии, у своих родственников, гостила его мать – Наталья Михайловна, урожденная Горчакова, племянница знаменитого канцлера А. М. Горчакова. У его брата – наместника Польши князя М.Д. Горчакова – служил адъютантом Аркадий Дмитриевич Столыпин (1822–1898). В браке с Натальей Михайловной (у него это был второй брак) родились сыновья Петр, Михаил, Александр и дочь Мария. Начав в 16 лет службу в конной артиллерии, Аркадий Дмитриевич сделал блестящую военную карьеру, получил звание генерал-лейтенанта и в последние годы заведовал дворцовой частью в Москве, то есть был комендантом Кремля. Биография отца П. А. Столыпина весьма насыщенная. Он участвовал в Крымской войне, защищая Севастополь, состоял флигель-адъютантом Александра II, командовал корпусом в Русско-турецкую войну 1877–1878 годов, а после ее окончания был генерал-губернатором Восточной Румелии и Адрианопольского санджака. А. Д. Столыпин являлся также наказным атаманом Уральского казачьего войска, занимал различные должности в военном министерстве. Познакомившись во время Крымской войны с молодым офицером и будущим писателем Львом Толстым, он дружил с ним до конца жизни. Аркадий Дмитриевич, выходивший несколько раз в отставку, был человеком увлекающимся и разносторонним – сочинял музыку, играл на скрипке, пробовал себя в качестве скульптора, интересовался богословием, историей, искусством, написал книгу «История России для народного и солдатского чтения»4.

Петр Столыпин до 12 лет получал домашнее образование. Воспитанием занималась английская гувернантка, учителя французского и немецкого, благодаря чему он впоследствии свободно владел тремя иностранными языками. Детство прошло в основном в имении Колноберже, в Ковенской (Каунасской) губернии. Это небольшое имение в Литве досталось А. Д. Столыпину в счет карточного долга, и оно настолько понравилось всем членам семьи, что они перенесли сюда обстановку из своих родовых великорусских поместий. Между тем Столыпиным принадлежали владения в Саратовской, Пензенской, Нижегородской, Казанской, Московской губерниях, было еще одно имение в Ковенской губернии (добираться до него приходилось через Пруссию из-за отсутствия железной дороги). В зимний период семья проживала в Колноберже, а летом проводила значительное время в Швейцарии. Собственный дом был у Столыпиных и в Вильно – здесь Петр с братом Александром учились в гимназии. Но завершали обучение они в Орловской мужской гимназии – семья переехала в Орел, где размещался 9-й армейский корпус, которым А. Д. Столыпин командовал после Русско-турецкой войны.

Выбор естественного отделения физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета, на который Петр был зачислен в августе 1881 года, был нетипичен для юноши из аристократической семьи. Более ожидаемым было бы обучение в расчете на военную, государственную или дипломатическую службу. Однако помехой для военной карьеры стало заболевание правой руки, действовавшей плохо, – ее приходилось поддерживать, а когда Петр писал, то подкладывал левую руку, помогавшую водить пером по бумаге. Причина недуга достоверно не известна – современники говорили о некоем несчастном случае в юности, о травме, в результате чего рука начала «сохнуть». Распространена была и романтическая версия: будто бы Петр получил ранение в руку, стреляясь с князем И. Н. Шаховским, убившим на дуэли его старшего брата Михаила. Документальных подтверждений подобного дуэльного эпизода нет, но трагическая гибель в сентябре 1882 года старшего брата отразилась и на личной жизни Петра Аркадьевича. Михаил был обручен с Ольгой Борисовной Нейдгардт, приходившейся правнучкой легендарному полководцу А. В. Суворову, и перед смертью он просил брата о ней позаботиться и даже благословил их брак. Петр Столыпин женился на Ольге, когда ему еще не исполнилось двадцати двух лет, – столь ранние браки тогда были редкостью, особенно для студентов («Смотри, женатый», – с интересом указывали на него товарищи по университету). Супружеская жизнь Петра Аркадьевича и Ольги Борисовны оказалась счастливой: у них родились пять дочерей – Мария, Наталья, Елена, Ольга, Александра, а в 1903 году появился на свет и сын Аркадий.

Столыпин успешно окончил университет в 1885 году, получив степень кандидата физико-математического факультета. Судя по всему, его привлекала широта образования, которое давалось на этом факультете, – он изучал математику, физику, химию, анатомию, зоологию, ботанику, геологию, агрономию и т. д. Дипломная работа, написанная на последнем курсе, была посвящена экономико-статистическим вопросам разведения табака на юге России. «Восьмидесятник» по своему менталитету, сохранявший консервативность мировоззрения и симпатизирующий идеям славянофилов, он с увлечением изучал естественные науки (нужные и для последующей хозяйственной деятельности как помещика). Столыпин был равнодушен к студенческому «нигилизму» – видимо, уже тогда у него вызывали отторжение оппозиционные настроения и радикализм интеллигенции. Естественно, проблем с полицией у него не возникало, напротив, Петр был зачислен на службу в Министерство внутренних дел еще в 1884 году, до окончания университета (подобное случалось нечасто!). Возможно, сказалась забота о своем зяте Б. А. Нейдгардта, почетного опекуна Московского присутствия Опекунского совета учреждений императрицы Марии Федоровны.

Впрочем, вскоре после окончания университета Столыпин подал прошение о переводе в Министерство государственных имуществ – в департамент земледелия и сельской промышленности. Служба, начатая со скромной должности помощника столоначальника, проходила в статистическом отделе. Доступ к огромному объему статистических материалов, характеризующих развитие экономики и особенно процессы становления «аграрного капитализма», был полезен для формирования экономических воззрений и в будущем подходов к проведению аграрной реформы. Столыпин участвовал в составлении библиографического указателя литературы по развитию сельского хозяйства, изданного в 1887 году, изучал труды ведущих экономистов по аграрному вопросу. Свидетельство положительных оценок работы Столыпина: за участие в продолжающейся земельной реформе он был награжден знаком отличия «За поземельное устройство бывших государственных крестьян». В 1888 году Петр Аркадьевич получил звание камер-юнкера и оказался включен в статусный «Адрес-календарь»5.

В 1889 году Столыпин, по собственной инициативе вновь переведенный в Министерство внутренних дел, был назначен ковенским уездным предводителем дворянства (в девяти губерниях Западного края, в бывших польских губерниях, предводители дворянства не избирались). Сменив столицу на провинцию, Петр Аркадьевич возвратился в Ковенскую губернию уже со своей семьей.

В течение десяти лет Столыпин – предводитель дворянства Ковенского уезда. В 1899 году Петр Аркадьевич был назначен губернским предводителем дворянства, заняв во властной иерархии Ковенской губернии вторую по значимости – после губернатора – должность. Семья ежегодно около пяти месяцев жила в городе Ковно, переселяясь после Пасхи в Колноберже. Поэтому летом Столыпин постоянно курсировал между Ковно и имением, где проводил половину недели. На землях Западного края предводитель дворянства помимо обычных представительских функций должен был проявлять и способности дипломата, смягчая по возможности противоречия между русскими властями и польской шляхтой. И Столыпину, усердно и добросовестно исполнявшему обязанности предводителя, судя по всему, это удалось. Как вспоминала Мария, старшая дочь Столыпина, отец, не ограничиваясь лишь своими непосредственными обязанностями предводителя, стремился создавать в губернии «что-нибудь новое».

«Любимым его детищем было Сельскохозяйственное общество, на устройство которого он положил много времени и сил и работа которого вполне оправдала его надежды, – отмечала М. П. Бок (Столыпина). – Был при нем склад сельскохозяйственных орудий, устройство которого особенно увлекало папа́. Молодой, энергичный и деятельный мой отец рьяно принялся за работу с первого же дня своей службы и до последнего дня… Кроме Сельскохозяйственного общества и склада, по его почину был построен в Ковне Народный дом, и много времени он проводил там, следя за устройством ночлежного отделения, чайной, за правильной постановкой чтения для рабочих и народа вообще; за устройством представлений и народных балов. Мои родители всегда ездили на эти представления, и помню, с каким энтузиазмом они рассказывали о первом представлении кинематографа, об этих „удивительных движущихся картинах“… Но вообще, вечера, когда родители уезжали из дому, были редки. Кроме посещения нескольких представлений за зиму в Народном доме, они изредка бывали в городском театре, но почти исключительно на гастролях проезжавших через Ковну знаменитостей. Ковна лежала по дороге из Петербурга в Берлин, и случалось, что ездившие в турне артисты оставались на один-два дня у нас, и тогда, конечно, маленький ковенский театр бывал битком набит публикой»6.

Тем не менее в этот период, особенно до назначения губернским предводителем дворянства, основным делом Петра Аркадьевича было занятие собственным хозяйством – прежде всего в Колоноберже и примыкавших к нему фольварках Петровском и Ольгино. Увлеченный этим делом, он смог превратить имение в образцовое хозяйство с многопольным севооборотом и развитым животноводством. К началу ХХ столетия в руках семейства Столыпиных, с учетом полученных наследств, покупок и продаж имущества, было 7450 десятин земли в различных губерниях, что обеспечивало Петру Аркадьевичу заметное место в среде поместного дворянства^7.

Столыпин занимался в ковенский период и самообразованием. Изучал современную литературу по праву, экономике, финансам, уделяя внимание западноевропейскому опыту и его применению в российских реалиях. Эти знания находили отражение в докладах и записках, которые Столыпин готовил как председатель Ковенского общества сельского хозяйства и представлял в Министерство внутренних дел. Так, в составленной в 1901–1902 годах «Записке о рабочем страховании» поднималась совершенно новая для России тема социального страхования именно сельскохозяйственных рабочих. Проанализировав законодательство и опыт европейских стран, Петр Аркадьевич считал необходимым и в России развивать страхование для сельскохозяйственных рабочих, улучшая тем самым условия труда и жизни. Обращение к этому вопросу диктовалось отнюдь не теоретическим интересом, а вполне практическими соображениями, актуальными для Ковенской губернии. Местных помещиков сильно беспокоило, что сельскохозяйственные рабочие – батраки и поденщики, недовольные условиями найма, – массово уходят на заработки в Германию. Считая бесполезной и вредной борьбу с трудовой миграцией путем запретов (хотя за это высказывались многие крупные ковенские землевладельцы), Столыпин полагал, что важнее улучшать положение рабочих, в том числе с помощью социального страхования^8.

Губернаторские уроки

В мае 1902 года достаточно неожиданно Столыпин оказался назначен гродненским губернатором. Петр Аркадьевич, вместе с семьей отдыхавший и лечившийся на курорте в Германии, был срочно вызван в Петербург новым министром внутренних дел В. К. Плеве. Преемник Д. С. Сипягина, убитого 2 апреля эсером-террористом в Мариинском дворце, взял курс на выдвижение в губернаторы дворян, хорошо знавших местную жизнь. Одним из первых таких решений стало назначение Столыпина губернатором Гродненской губернии, соседней с Ковенской. Плеве учитывал и наличие у Столыпина опыта работы чиновником в Петербурге, и службу уездным и губернским предводителем дворянства в течение 13 лет. Министр мог оценить инициативность Столыпина, не желающего быть «статистом», умение выстраивать диалог с различными общественными группами, вдумчивость и самостоятельность суждений в докладах и записках, выдержанных при этом в умеренно консервативном стиле. Например, в записке по поводу проекта Министерства внутренних дел о введении земства в западных губерниях Петр Аркадьевич заявлял о недопустимости земских выборов, которые могут привести к обострению борьбы между русским и польским населением и создать «нездоровую атмосферу». В то же время, высказываясь против идеи назначения земских гласных губернатором, он предлагал формировать их состав примерно по той же схеме, как избираются присяжные заседатели для окружных судов, что обеспечит «умный подбор» кандидатов, утверждаемых представительными межведомственными уездными комиссиями, а затем – министром внутренних дел.

Благодаря соседству Гродненской и Ковенской губерний в укладе жизни семьи Столыпина, ставшего самым молодым губернатором в России, больших изменений не произошло. Семейство с восторгом восприняло переезд в огромный старинный замок последнего польского короля Станислава Понятовского, отведенный под резиденцию губернатора (рассказывали, что предшествующий губернатор катался по дворцу на велосипеде!). Показательный штрих к портрету П. А. Столыпина: по воспоминаниям дочери, несмотря на увлеченность новой работой, она не совсем его удовлетворяла из-за отсутствия «полной самостоятельности». «Гродненская губерния с Ковенской и Виленской составляли одно генерал-губернаторство, и, таким образом, губернаторы этих губерний подчинялись генерал-губернатору виленскому. Хотя в то время и был таковым крайне мягкий администратор и очень хороший человек князь Святополк-Мирский, работа моего отца под начальством которого ни одним трением не омрачилась, все же она не была совершенно самостоятельной, что претило характеру папá», – отмечала М. П. Бок^9.

Примечательно, что еще в 1903 году, будучи гродненским губернатором, Столыпин публично обозначил основные контуры грядущей аграрной реформы и ряд сопутствующих ей мероприятий. На заседаниях губернского комитета о нуждах сельскохозяйственной промышленности (они были созданы во всех губерниях по указанию из Петербурга, в рамках соответствующего Особого совещания), Столыпин проявил себя как государственный деятель, которого всерьез волнуют перспективы аграрной сферы. Причем взгляд на эти вопросы был довольно широким – отнюдь не с узкосословных, помещичьих позиций. Среди первоочередных проблем и задач, требующих решения, Петр Аркадьевич обозначил устранение чересполосицы крестьянских земель и расселение крестьян на хутора. Подчеркивалась важность агрономической помощи, предоставления мелиоративного кредита и, в целом, развития мелкого кредита, кооперации, дорожного строительства. Особенно необходимо было, по его мнению, развитие народного образования, пропаганда сельскохозяйственных знаний, создание сельскохозяйственных школ, расширение существующих мужских училищ и даже организация женских школ. Столыпин горячо возражал одному из помещиков, который ратовал за доступность образования лишь для «обеспеченных классов»: мол, помещикам нужна только рабочая сила, повышение же образовательного уровня рабочего люда будет подталкивать их к «государственному перевороту, социальной революции и анархии». «Бояться грамоты и просвещения, бояться света нельзя. Образование народа, правильно и разумно поставленное, никогда не поведет его к анархии, – утверждал Петр Аркадьевич. – Общее образование в Германии должно служить идеалом для многих культурных стран. И между тем нет более спокойной и лояльной страны, как Германия». Либерализм суждений Столыпина о необходимых преобразованиях дополнялся принципиальным подходом, который будет характерен на протяжении всей последующей реформаторской деятельности. Власть должна «сверху», по собственной инициативе, проводить мероприятия по улучшению условий жизни для крестьянского населения, не дожидаясь, пока оно осознает необходимость этого «при подъеме умственного развития»10.

Вскоре, через десять месяцев после назначения в Гродно, Столыпин получил возможность работы более самостоятельной и ответственной и в гораздо более сложных условиях. Министр внутренних дел Плеве, пригласив Петра Аркадьевича в феврале 1903 года в Петербург, сообщил о решении назначить его губернатором в Саратов. Безусловно, это было знаком особого доверия. Саратовская губерния – более крупная по площади, с пестрым по национальному составу населением – считалась в политическом отношении «красной», как и все Поволжье. Двумя годами ранее Столыпин продал свое родовое поместье, находившееся в Вольском уезде Саратовской губернии, чтобы даже изредка не ездить в столь отдаленные края. Просьбу о возможности продолжить службу в Гродно, поближе к Колноберже и другим поместьям родственников, Плеве категорически отверг: «Меня ваши личные и семейные обстоятельства не интересуют, и они не могут быть приняты во внимание, я считаю вас подходящим для такой трудной губернии и ожидаю от вас каких-либо деловых соображений, но не взвешивания семейных интересов». Столыпин был вынужден подчиниться, тем более что решение Плеве, одобренное, несомненно, Николаем II, диктовалось высокой оценкой его способностей.

Саратовская губерния считалась одной из наиболее проблемных в России: высокая общественная активность, в том числе благодаря традиционно левому составу земства, взаимодействие с которым складывалось у Столыпина нелегко; постоянно растущий градус оппозиционности, особенно с осени 1904 года, в атмосфере «весны Святополк-Мирского» и начавшейся «банкетной компании»; волнения и забастовки десятков тысяч рабочих и грузчиков в волжских портах и бесконечные крестьянские выступления с весны 1904 года, которые вскоре стали переходить в погромы и поджоги помещичьих усадеб… В 1905 году в губернии было зафиксировано 854 крестьянских выступления; как докладывал Столыпин в Министерство внутренних дел, к концу года было разгромлено 261 имение. В 1906 году, когда революционное движение в целом по стране пошло на спад, в Саратовской губернии по-прежнему отмечалось множество беспорядков – пятьсот тридцать пять в течение года. Было сожжено в итоге более трети помещичьих имений. По этому показателю губерния, как в дальнейшем пытались ставить в вину Столыпину его противники «справа», превосходила большинство губерний. Тем не менее в правящих кругах в Петербурге работа Столыпина оценивалась положительно. Николай II (в 1904 году он дважды удостаивал губернатора Столыпина аудиенциями) следил за положением дел, и за достигнутые успехи в «успокоении» губернии Петр Аркадьевич получил в декабре 1905 года высочайшую благодарность.

У Столыпина, действовавшего в сложнейшей обстановке (общественно-политической, революционно-криминальной, психологической и т. д.), формировался стиль политического лидера, который будет в дальнейшем отличать его среди высокопоставленных чиновников. Накапливался опыт и проявлялись психологические качества, способствовавшие превращению в масштабную фигуру государственного деятеля и публичного политика.

Петр Аркадьевич обнаружил умение произносить эффектные речи перед аудиториями различного состава и по-разному настроенных. Увлекающие своим пафосом и искренностью, не перегруженные казенными клише, выступления Столыпина были не просто эмоциональными, но и просчитанными – с точки зрения политической конъюнктуры. Сильное впечатление произвела одна из первых речей, произнесенная в начале 1904 года в Саратове на многолюдном обеде в честь отправляющегося на фронт отряда Красного Креста. Войну с Японией, в которую ввязалась Россия, по распространенному мнению вследствие авантюрных замыслов «безобразовской шайки», Столыпин в частных разговорах, в кругу семьи, оценивал без энтузиазма: «Как может мужик идти радостно в бой, защищая какую-то арендованную землю в неведомых ему краях? Грустна и тяжела война, не скрашенная жертвенным порывом». Поэтому тем более неожиданной стала вдохновенная речь перед «саратовским обществом». «Я вдруг почувствовала, что что-то капает мне на руку, и тогда лишь я заметила, что я плачу: смотрю вокруг себя – у всех слезы на глазах, – вспоминала М. П. Бок. – …Многие уже громко рыдают. Забыто, что не за русскую землю дерется русский солдат, что далеки от наших домов поля, где многим суждено найти смерть и куда спешат им на помощь и поддержку те, кого мы сегодня провожаем, и лишь ярко сияет одна вечная правда о том, что каждый сын России обязан по зову своего царя встать на защиту Родины от всякого посягательства на величие и честь ее…» Удивленной супруге Столыпин отвечал: «Мне самому кажется, что сказал я неплохо. Не понимаю, как это вышло: я ведь всегда считал себя косноязычным и не решался произносить больших речей»11.

Губернатор Столыпин, приступив к исполнению обязанностей, сразу начал методичные объезды всех уездов – это было полезно и для знакомства с положением дел, и для «взбадривания» местного начальства. Чувствовал он и острейшую психологическую востребованность у населения, особенно у крестьян, которые зачастую вообще никогда не видели «вживую» губернатора или хотя бы его чиновников. А с ростом напряженности, достигшей апогея к осени 1905 года, увеличивалась интенсивность и количество многодневных командировок Столыпина – речь шла о посещении десятков населенных пунктов!12

Столыпин постоянно оказывался «на передовой», в самых неспокойных уездах, являлся на митинги рабочих, буквально въезжал на лошади в волнующиеся толпы – подчас один и без оружия. Внезапные появления губернатора, демонстрировавшего уверенность, спокойствие, достоинство, контрастировали с пугливым поведением других представителей власти. Нередко те спешили укрыться от возбужденной толпы в надежных зданиях (вплоть до тюрем, домов архиепископов и т. д.), уехать из города или, напротив, не пытаясь вступить в диалог, начинали угрожать собиравшимся на митинг людям. «Речи его были кратки, сильны и понятны самому простому рабочему и крестьянину, и действовали они на разгоряченные умы отрезвляюще, – вспоминала дочь Столыпина. – …Я помню, как он писал мама́ после одной из опасных поездок в центр смуты, Балашов: „Теперь я узнал, что значит истерический клубок в горле, сжимающий его и мешающий говорить, и понял, какая воля требуется, чтобы при этом не дать дрогнуть ни одному мускулу лица, не поднять голоса выше желательного диапазона“… Папа понимал, что в это тревожное время ему надо одному приезжать к народу, который он любил и уважал. Надо говорить с ним без посредников, что тогда только народ, почувствовав искренность его слов, поймет его и поверит ему… Достигал результатов отец без громких фраз, угроз и криков, а больше всего обаянием своей личности: в глазах его, во всей его фигуре ярко выражалась глубокая вера в правоту своей точки зрения, идеалов и идеи, которой он служил»13.

Хорошо ощущая психологию толпы, Петр Аркадьевич мог манипулировать ее настроением, достигая чуть ли не гипнотических эффектов. Огромная толпа могла опуститься на колени после первых же слов губернатора, а затем расходилась по домам; случалось, что прямо на митинг вызывали священника с хоругвями, требуя отслужить молебен. Столыпин умело пользовался, к примеру, таким приемом (по сути, профессиональной «технологией» манипулирования): в окружении озлобленной толпы он мог вдруг властно предложить кому-то из наиболее агрессивных вожаков: «Подержи мою шинель!»; «Подай мне пальто!» – и они подчинялись на глазах окружающих. Впрочем, губернатор не избежал и нескольких покушений. В Саратове из окна здания была брошена бомба, убившая несколько человек рядом со Столыпиным, направлявшимся в сторону митингующих. В одной из деревень в Петра Аркадьевича стреляли («Сегодня озорники стреляли в меня из-за кустов», – написал он в записке жене).

Волнения встречали со стороны Столыпина жесткое противодействие. Когда «увещевания» не помогали, то для наведения порядка и во избежание новых жертв он прибегал к помощи войск. Например, в деревнях арестовывались зачинщики выступлений, а в село на постой ставился отряд солдат или казаков. «Дела идут плохо. Сплошной мятеж в пяти уездах. Почти ни одной уцелевшей усадьбы. Поезда переполнены бегущими, почти раздетыми помещиками. На такое громадное пространство губернии войск мало, и они прибывают медленно. Пугачевщина!» – оценивал ситуацию Столыпин в письме жене уже после издания Манифеста 17 октября^14. Летом и осенью 1905 года по мере нарастания революционной волны Столыпин обращался к военному командованию с просьбами направить в губернию дополнительные силы. Так, в Саратов был откомандирован для расследования беспорядков и принятия мер по их прекращению генерал-адъютант В. В. Сахаров (в прошлом военный министр). Он расположился в доме губернатора, где проживал и Столыпин. И именно здесь 22 ноября Сахаров был застрелен пришедшей под видом «просительницы» террористкой – членом летучего отряда эсеровской боевой организации А. А. Биценко. Петр Аркадьевич, предупрежденный каким-то образом о готовящемся покушении, проинформировал об этом жандармского офицера, но получил самоуверенный ответ: «Позвольте нам знать лучше, чего хотят эти люди…» (Весьма знаковая ситуация, как окажется в будущем – в историческом контексте трагичных взаимоотношений Столыпина с «охраной»!)

Столыпина оппозиционная общественность обвиняла в лояльности и даже в сотрудничестве с самоорганизующимися крайне правыми, тем не менее он решительно пресекал и черносотенные погромы, и выступления «левых» толп. Когда после объявления Манифеста 17 октября начались черносотенные погромы (во многих губерниях, а не только в Саратовской), Столыпин, возвратившись из отпуска, сразу распорядился прекратить погром, продолжавшийся в Саратове уже два дня. Войскам было приказано открыть огонь: 3 погромщика были убиты и 18 ранено. В то же время 16 декабря 1905 года в Саратове с помощью войск был жестоко разогнан революционный митинг (погибло 8 человек). Спустя два дня полиция решительно арестовала членов саратовского Совета рабочих депутатов, действия которого дестабилизировали ситуацию.

В 1904–1905 годах, на фоне растущей революционной стихии и особенно крестьянских выступлений в Саратовской губернии, Столыпин еще более убеждался в необходимости срочного решения аграрной проблемы. Во всеподданнейших отчетах Николаю II он отмечал, что сохранение общины негативно влияет на уклад сельской жизни (это убеждение, возникшее во время работы в западных губерниях, подтверждали и наблюдения в Саратовской губернии). Петр Аркадьевич, высказываясь за принятие мер по переходу крестьян к единоличной собственности, предлагал незамедлительно позволить инициативным крестьянам закреплять за собой надельные земли. Следует также использовать для предоставления крестьянам государственные земли и земли Крестьянского банка. Это необходимо, чтобы «наряду с общиною, где она жизненна, появился бы самостоятельный, зажиточный поселянин, устойчивый представитель земли»15. Столыпин, энергично подавляя революционные выступления, воспринимал это как предпосылку к дальнейшим преобразованиям: «…я свой долг исполню и сохраню порядок и спокойствие, которых властно требует общество для проведения реформ»16.

В Саратове у Столыпина появился и опыт составления политических воззваний к населению, публиковавшихся в губернской печати, – они были призваны тоже способствовать восстановлению порядка. Например, 22 января 1906 года появилось обращение «К сельскому населению» с призывом не верить агитаторам социалистических и революционных организаций, предлагавших захватывать частные земли, выбирать крестьянские комитеты, не платить налогов и сборов и т. д. Угрожая, что власти будут «поступать как с бунтовщиками» с теми, кто последовал призывам к «произволу и насилию», «вступил на путь грабежа», Столыпин апеллировал к предстоящему созыву Государственной думы. Губернатор, озабоченный «успокоением», пытался внушать идею, что только Дума «может заявить царю о всех народных нуждах и указать способы их удовлетворения: только это связывающее царя с народом учреждение даст настоящий ответ на все запросы и нужды народа, а не самозваные опекуны народа»17. Петр Аркадьевич тогда не догадывался, видимо, об утопичности этих надежд на умиротворяющее влияние первого народного представительства, с которым ему придется соприкоснуться уже в новой ответственной роли…

Новое лицо власти

Назначение Столыпина министром внутренних дел в правительство под председательством И. Л. Горемыкина, состоявшееся 26 апреля 1906 года, накануне созыва Государственной думы, было неожиданным. Современники, а затем и историки затруднялись с объяснением стремительного выдвижения на один из ключевых постов в системе власти Российской империи не очень известного 44-летнего чиновника-губернатора, ставшего самым молодым руководителем Министерства внутренних дел, а вскоре возглавившего Совет министров. Петр Аркадьевич не относился к традиционному кругу высшей столичной бюрократии – в последние 17 лет вся его служба происходила в провинции. Не наблюдалось явных «протекций» и особо влиятельных покровителей при дворе. Да и сам Столыпин не рвался поменять службу в Саратовской губернии, в сложной и по-прежнему неспокойной ситуации, на какую-либо должность в Петербурге. Так, весной 1905 года он отказался от предложения министра финансов В. Н. Коковцова стать управляющим Крестьянским поземельным банком. А в конце октября 1905 года, когда в ходе переговоров С. Ю. Витте с видными либеральными деятелями о вступлении в правительство появились слухи, что Столыпин рассматривается среди кандидатов в министры внутренних дел (как альтернатива неприемлемому для общественности П. Н. Дурново), он успокаивал супругу: «Не верь газетной утке, что мне предложили пост министра внутр<енних> дел. Слава богу, ничего не предлагали, и я думаю о том, как бы с честью уйти, потушив с Божьей помощью пожар»18.

Очевидно, что назначение Столыпина главой Министерства внутренних дел было, главным образом, личным решением Николая II. Он знал Петра Аркадьевича, позитивно оценивал его губернаторскую работу, позволившую продемонстрировать качества энергичного администратора – решительного при наведении порядка и одновременно способного к диалогу с различными общественными кругами. Возможно, принималось в расчет и то, что Столыпин не принадлежал ни к каким группировкам в придворном окружении государя и не был чьим-либо «ставленником». Впрочем, на выбор царя не могли не влиять мнения людей, которых он ценил. Например, И. Л. Горемыкина, о чем свидетельствует письмо Николая II матери, императрице Марии Федоровне: «Я тебе не могу сказать, как я его (Столыпина. – И. А.) полюбил и уважаю. Старый Горемыкин дал мне добрый совет, указавши только на него! И за то спасибо ему»19. Он мог прислушаться и к суждениям дворцового коменданта Д. Ф. Трепова, который в январе – октябре 1905 года был товарищем министра внутренних дел с почти «диктаторскими» полномочиями и пользовался колоссальным доверием царя. Возможно, какую-то роль сыграли и родственные связи со Столыпиными представителей семейства Оболенских – управляющего кабинетом его величества князя Н. Д. Оболенского («Коти», как его называли близкие) и князя А. Д. Оболенского, обер-прокурора Синода. Последующее же назначение его премьер-министром предопределил, в первую очередь, сам Столыпин – выделяясь с лучшей стороны на фоне других членов правительства, и особенно Горемыкина.

Выбор 66-летнего Горемыкина на пост главы правительства в столь ответственный момент, накануне открытия Думы, вызвал недоумение и в общественных кругах, и в среде бюрократии. Иван Логгинович, не скрывавший неприятия любых идей «обновления России», отличался не только безнадежной консервативностью взглядов. Он как руководитель славился «олимпийским спокойствием» – пассивностью, безразличием к происходящему. Было понятно, что подобная фигура мало подходит для того, чтобы наладить диалог с народным представительством и достичь соглашения хотя бы с умеренной либеральной оппозицией. Однако Николай II исходил совсем из других критериев: ему хотелось, чтобы новый премьер, в отличие от С. Ю. Витте, был лично предан и полностью управляем. «Для меня главное то, что Горемыкин не пойдет за моей спиной ни на какие соглашения и уступки во вред моей власти, и я могу ему вполне доверять, что не будет приготовлено каких-либо сюрпризов, и я не буду поставлен перед совершившимся фактом», – пояснял царь свое решение В. Н. Коковцову.

В итоге подтвердились опасения, откровенно высказанные Николаю II министром финансов, считавшим персону Горемыкина мало пригодной в нынешних условиях: «Личность Ивана Логгиновича, его величайшее безразличие ко всему, отсутствие всякой гибкости и прямое нежелание сблизиться с представителями новых элементов в нашей государственной жизни – все это не только не поможет сближению с ними, но послужит скорее лозунгом для усиления оппозиционного настроения»20.

Новый состав правительства во главе с Горемыкиным произвел крайне негативное впечатление на общественность, еще больше подрывая доверие к власти и повышая критичный, конфронтационный настрой оппозиции. Ситуацию усугубляли и такие знаковые шаги «исторической власти», как поспешное утверждение 23 апреля Основных законов Российской империи, внесение в Думу вместо ожидаемых законопроектов, обеспечивающих проведение важнейших реформ в духе Манифеста 17 октября, лишь предложения о кредите на строительство оранжереи и прачечной в Юрьевском университете. Как отмечал И. В. Гессен, один из лидеров кадетов, редактор газеты «Речь» и журнала «Право», действия власти омрачали «радостное бодрое настроение» по случаю созыва Думы: «…министерство Витте – Дурново хотя и уволено, как того требовало общество, но на его место подобрано было другое из заведомых реакционеров, под председательством едва ли не самого яркого бюрократа Горемыкина, принципиального противника Манифеста 17 Октября»21.

Фигура Горемыкина, дискредитируя правительство, усиливала раздражение и бескомпромиссный стиль поведения оппозиции. Лидер кадетов П. Н. Милюков за несколько дней до созыва Думы предрекал в газете «Речь»: «Роль „пустого места“, по-видимому, предназначается г. Горемыкину. Судьба этого политического деятеля очень оригинальна. Ему как-то удалось, при полной политической бесцветности, создать себе некоторую репутацию – по контрасту… И вот опять г. Горемыкину придется, кажется, занять чужое место, не благодаря собственным достоинствам, а благодаря чужим недостаткам…» Новым же министрам П. А. Столыпину и И. Г. Щегловитову, считавшимися более либеральными, предстоит быть «корректными исполнителями некорректных поручений»22. Символичным, порождающим ассоциации с отживающей свой век самодержавной «бюрократией» оказывался даже внешний облик Горемыкина, по соседству с которым выигрышно выделялся Столыпин. «Впереди, с краю, маленький сутулый старичок Горемыкин с невыразительным лицом и с длинными белыми бакенбардами – совершенный Фирс из „Вишневого сада“, рядом с ним – красивый и изящный Столыпин…» – вспоминал о присутствовавших в Таврическом дворце министрах депутат 1-й Думы кадет В. А. Оболенский^23.

Столыпина в разнородном по составу правительстве сразу причислили к министрам-«либералам», считавшим себя сторонниками конституции и «правового порядка». Подобным образом воспринимались также министр финансов В. Н. Коковцов, министр иностранных дел А. П. Извольский, министр юстиции И. Г. Щегловитов (еще недавно близкий к среде либеральных правоведов и общественных деятелей). Либеральность представлений Петра Аркадьевича отмечал и товарищ министра внутренних дел С. Е. Крыжановский, оставшийся одним из ключевых сотрудников и при новом главе ведомства: «В Петербург Столыпин приехал без всякой программы, в настроении, приближавшемся к октябризму»24.

И действительно, Петр Аркадьевич тогда был убежден в необходимости перехода к «представительному строю», «правовому порядку» и проведению соответствующих реформ – ради спасения монархии и будущей «Великой России». Возврат верховной власти на позиции до Манифеста 17 октября, то есть отказ от сделанного исторического шага – превращения неограниченного самодержавия в конституционную монархию, представлялся Столыпину неприемлемым. «В понимании Столыпина переход самодержавия к „конституционному строю“ был направлен не против монарха, – характеризовал политический менталитет нового министра В. А. Маклаков, видный кадет, адвокат, депутат Думы всех четырех созывов. – Конституция для него была средством спасти то обаяние монархии, которое сам монарх убивал, пытаясь нести на своих слабых плечах непосильную для них тяжесть и обнажая те скрытые силы, которые за его спиной им самим управляли. „Конституционные“ министры могли бы оправдание его политики перед обществом взять на себя, сражаться со своими критиками равным оружием, защищаться от нападок не полицейскими мерами, а убеждением и публично сказанным словом. Для такого служения государству у Столыпина было более данных, чем у Витте; как политический оратор он был исключительной силы… Приняв конституцию, Столыпин хотел стать у нас проводником „правового порядка“… Правовой порядок для него означал не „объем“ прав человека, а их определенность и огражденность от нарушения… В неопределенности и незащищенности личных прав была одна из причин хронического раздражения и неудовольствия всего населения, превращавшего общество из опоры и сотрудника государственной власти в объект полицейских воздействий. Правовой порядок был поэтому для Столыпина не порождением „свободолюбия“, а потребностью самой здоровой, недеспотической „государственной власти“»25.

Столыпин поначалу всерьез рассчитывал на сотрудничество с левой, почти в полном составе оппозиционной Думой. Понимая в широком смысле свою роль как руководителя внутренней политики, он проявил себя энергичным сторонником соглашения с либеральной оппозицией – вплоть до включения их представителей в состав кабинета и создания «коалиционного» правительства. Петр Аркадьевич в 1906 году, как свидетельствовал В. Н. Коковцов, был поборником «идеи полной готовности правительства идти навстречу новым течениям, если только они не находятся в непримиримом несогласии с только что дарованными России основными законами и обеспеченными ими прерогативами верховной власти»26. Примечательно, что и к решению о необходимости роспуска 1-й Думы Столыпин придет позже многих других сановников – лишь убедившись окончательно в неудаче переговоров с общественными деятелями…

Открытый конфликт между властью и Думой разразился 13 мая, когда в Таврическом дворце с правительственной декларацией выступил Горемыкин. Декларация, прочитанная тихо и монотонно, с безразличным видом, вызвала почти единодушное негодование («Цусима нашей бюрократии»; «Исторический день», – объявляли итог думских речей газеты). Особое возмущение вызвали указания Горемыкина, что большинство нуждающихся в разрешении вопросов, обозначенных в думском адресе (это был ответ на тронную речь Николая II при открытии Думы 27 апреля), – вторжение в компетенцию правительства и государя. Огромный резонанс вызвало заранее запланированное выступление одного из лидеров партии кадетов, известного правоведа и общественного деятеля В. Д. Набокова. Под гром аплодисментов он завершил свою небольшую речь с эффектной политической риторикой финальным аккордом: «Раз нам говорят, что правительство является не исполнителем требований народного представительства, а их критиком и отрицателем, то с точки зрения принципа народного представительства мы можем сказать одно: исполнительная власть да покорится власти законодательной»27. В принятой резолюции – «формуле перехода к очередным делам» – объявлялось «полное недоверие к безответственному перед народным представительством министерству», которое должно немедленно выйти в отставку и быть заменено «министерством, пользующимся доверием Государственной думы».

Впрочем, и после 13 мая Столыпин не исключал возможности установить с Думой более или менее конструктивные отношения. Он считал целесообразным попытаться договориться с наиболее умеренной частью оппозиции и найти какие-то альтернативные решения, прежде чем безоговорочно пойти на роспуск представительства. Хотя в правительстве уже возобладало мнение, что совместная работа с Думой невозможна и пока стоит занять выжидательную позицию в расчете на решение Николая II. Подобная пассивность отвечала стилю Горемыкина. В свою очередь, Петр Аркадьевич склонен был действовать политическими методами, заявляя о себе как о публичном политике.

Политический выход

Символичен оказался политический дебют Столыпина в Думе 8 июня 1906 года. Первое выступление было ответом на депутатский запрос князя С. Д. Урусова, в недавнем прошлом товарища министра внутренних дел, о незаконных провокаторских действиях жандармских офицеров и сотрудников Департамента полиции. В контексте будущей трагической судьбы самого Столыпина, смертельно раненного 1 сентября 1911 года агентом-провокатором, обсуждение имело особый, многозначительный смысл. Речь шла о глубинной сущности «обновленного государственного строя» и трансформации политического режима, о том, действительно ли после Манифеста 17 октября 1905 года Россия превратилась в конституционное государство, в основе которого «правовой порядок», признание ценности гражданских свобод и прав личности, появление инструментов юридической и административной ответственности представителей власти. При этом затрагивался «деликатный», но традиционно болезненный для России вопрос о соотношении структур официальной власти с их полномочиями, предусмотренными действующими законами (в том числе Основными законами – по сути, «октроированной» царем конституцией!) и сохраняющими влияние, как считалось, всевозможными «темными силами». Под последними подразумевалась и «придворная камарилья», и «охранка» – остающаяся вне сферы общественного контроля система политической полиции, и, в целом, «безответственная бюрократия». Депутатский запрос содержал факты провокаторских действий чинов полиции и «охранки» – вмешательство в политическую борьбу на стороне крайне реакционных, черносотенных сил, подстрекательство к столкновениям и погромам и т. д. Среди конкретных примеров – организация в Департаменте полиции нелегальной типографии, где печатались распространявшиеся затем «погромные воззвания».

Формально Столыпин мог и не отвечать на запрос, поскольку указанные злоупотребления относились к более раннему периоду (до декабря 1905 года включительно), то есть до его назначения министром внутренних дел, тем не менее он решил прийти и выступить в Думе. Глава Министерства внутренних дел заявлял с необычной для высокопоставленного чиновника прямотой о желании лично разобраться с фактами произвола и беззакония во вверенном ему ведомстве, включая Департамент полиции: «…недомолвок не допускаю и полуправды не признаю». Рассказав о выявленных нарушениях и последовавших санкциях, Столыпин обозначил принципиальную позицию: «Для министра внутренних дел, однако, несомненно, что отдельные чины корпуса жандармов позволяли себе, действуя вполне самостоятельно, вмешиваться в политическую агитацию и в политическую борьбу, что было своевременно остановлено. Эти действия неправильны, и министерство обязывается принимать самые энергичные меры к тому, чтобы они не повторялись, и я могу ручаться, что повторения их не будет»28.

Министр надеялся, видимо, что, обличив пороки прошлой деятельности Министерства внутренних дел и списав их на издержки смутного времени, сможет все-таки установить некие «правила игры», позволяющие работать с Думой. Уверенный в правоте, он пытался донести до депутатов, что видит свой долг в обеспечении порядка, спокойствия и защите жизни граждан от любого насилия, несмотря на несовершенство законов, изменение которых – задача законодательной власти: «Нельзя сказать часовому: у тебя старое кремневое ружье; употребляя его, ты можешь ранить себя и посторонних; брось ружье. На это честный часовой ответит: покуда я на посту, покуда мне не дали нового ружья, я буду стараться умело действовать старым». Столыпин, выступая перед Думой – одной из трех составляющих законодательной ветви власти (наряду с царем и Государственным советом), – вел себя подчеркнуто «конституционно»: «Согласно понятию здравого правосознания, мне надлежит справедливо и твердо охранять порядок в России (шум, свистки)… Это моя роль, а захватывать законодательную власть я не вправе, изменять законы я не могу. Законы изменять и действовать в этом направлении будете вы (шум, крики: отставка!)»29.

Дискуссия в этот «исторический день» затронула и гораздо более глубокий, на фоне обычной политической риторики, уровень проблемы. Урусов видел корень зла в сохраняющемся вмешательстве в дела управления страной «темных сил». Теперь они подрывают доверие верховной власти к Государственной думе – условие конструктивного сотрудничества и «залог мирного развития нашей государственной жизни». Влияние на судьбы страны оказывают, таким образом, люди, которые «по воспитанию – вахмистры и городовые, а по убеждениям – погромщики». За этим политическим образом явно узнавалась фигура фаворита государя, дворцового коменданта генерала Д. Ф. Трепова (символизирующего «темные силы» и зачастую чрезмерно демонизируемого). Урусов, хорошо знакомый с порядками в системе Министерства внутренних дел и политической «охранки» и вообще со спецификой внутреннего управления в Российской империи, по сути, предупреждал Столыпина, еще не очень опытного в столичной большой политике. «Я могу утверждать… что никакое министерство, будь оно даже взято из состава Государственной думы, не сможет обеспечить порядок и спокойствие, пока какие-то неизвестные нам люди или темные силы, стоящие за недосягаемой оградой, будут иметь возможность грубыми руками хвататься за отдельные части государственного механизма и изощрять свое политическое невежество опытами над живыми людьми, производя какие-то политические вивисекции», – заявлял с думской трибуны Сергей Дмитриевич. Пытаясь объяснить, почему не исполняются требования Министерства внутренних дел и губернаторов о предупреждении погромов, Урусов утверждал: «Главные вдохновители находятся, очевидно, вне сферы воздействия министра внутренних дел…»30

На фоне «сенсационных» заявлений Урусова Петру Аркадьевичу не удалось убедить депутатов и публику в беспочвенности предположений о «двоевластии» и «теневых влияниях». Хотя он и пытался с демонстративной самоуверенностью утверждать: «Я должен сказать, что по приказанию государя я, вступив в управление Министерством внутренних дел, получил всю полноту власти и на мне лежит вся тяжесть ответственности. Если бы были призраки, которые бы мешали мне, то эти призраки были бы разрушены, но этих призраков я не знаю»31.

Печать более или менее лояльно описывала первое появление в Думе Столыпина.

«Г. Столыпин слушал речь Урусова с глубоким смущением, – отмечал репортер „Биржевых ведомостей“. – Его последняя реплика, которую он произнес с дрожащим от волнения голосом, свидетельствовала, что он сознал всю неотразимость поставленного Урусовым вопроса. Нужно отдать ему справедливость. Он произвел на собравшихся впечатление честного и корректного человека. Вместо ссылок на свое бессилие, он гордо взял ответственность на себя:

– Если бы призраки существовали, я бы или уничтожил их, или ушел в отставку.

И тон его речи, и искренность последних заявлений не оставляли сомнений, что этот человек, безусловно способный во имя порядка „закономерно“ двинуть пулеметы, органически чужд этой трусливой и в то же время зверской политике варфоломеевых дней и ночей…. Чувствуется, что министр внутренне проникнут сознанием правоты народного представительства и не относится к нему с обычным для наших сановников легкомысленным презрением… Из всеми сегодня признанной порядочности г. Столыпина необходимо сделать вывод: министерство должно будет уйти или… разогнать Думу»32.

Но общественное мнение все равно было на стороне Урусова, выступление которого сразу окрестили «исторической речью»: «Нет, не речь, а отходная бюрократии, окончательно дискредитированной в глазах цивилизованного мира… картина, переносящая нас в мрачные Cредние века, когда в Италии или Испании людей, почему-то неугодных правительству, убивали среди белого дня. <…> Погромная организация должна быть уничтожена во имя достоинства России, которой чуждо всякое человеконенавистничество. Это позорное пятно должно быть смыто. И, слава богу, у нас есть Государственная дума, благодаря которой получилась возможность безбоязненно открыть гнойник государственного организма», – с пафосом возвещал журналист^33.

«Столыпин первой формации, не тот, каким его впоследствии сделали», как отмечал В. А. Маклаков уже в эмиграции, мужественно обличал в Думе прошлые порядки и пытался добиться примирения власти и либеральной общественности, необходимого обеим сторонам для дальнейшего проведения разноплановых реформ. Но Дума и партия кадетов, задававшая стиль поведения народного представительства, не осознали, что Столыпин фактически обращался за поддержкой своей политики – в том числе чтобы увереннее противостоять давлению со стороны реакционного «правого Ахеронта» и «темных сил». Либеральная общественность упустила (в 1906–1907 годах) шанс на соглашение с властью – в лице лучших представителей либеральной бюрократии, ответом Столыпину было бескомпромиссное «В отставку!». «„Темные силы“ не только убили Столыпина, они погубили Россию, – резюмировал Маклаков. – Урусов был прав: с ними не справились»34.

Столыпин, получая донесения и телеграммы губернаторов с информацией о том, что выступления в Думе оказывают революционизирующее влияние на настроения в провинции, понимал, что правительство должно действовать и нельзя далее чего-то выжидать. В частности, нужно попытаться добиться соглашения с либеральной оппозицией, сформировав ради этого «коалиционное» правительство с участием ее представителей. «Он видел неудачный состав министерства, к которому сам принадлежал, – свидетельствовал В. Н. Коковцов. – Он разделял мнение многих о том, что привлечение людей иного состава в аппарат центрального правительства может отчасти удовлетворить общественное мнение и примирить его с правительством. Он считал, что среди выдающихся представителей нашей «общественной интеллигенции» нет недостатка в людях, готовых пойти на страдный путь служения родине в рядах правительства и способных отрешиться от своей партийной политической окраски и кружковской организации, и он честно и охотно готов был протянуть руку и звал их на путь совместной работы. Но передать всю власть в руки одних оппозиционных элементов, в особенности в пору ясно выраженного стремления их захватить власть, а затем идти к несомненному государственному перевороту и коренной ломке только что изданных основных законов – не могло никогда входить в его голову, и не с такой целью вел он переговоры с общественными деятелями»35.

Под знаком переговоров прошла вторая половина июня 1906 года. Инициатором переговоров в лагере либеральной бюрократии был министр иностранных дел А. П. Извольский. Во время аудиенции у Николая II он передал докладную записку, составленную по инициативе «кружка» единомышленников депутатом Думы Н. Н. Львовым (саратовским земским деятелем, хорошо знакомым со Столыпиным).

Львов обосновывал – как альтернативу роспуску Думы – создание «коалиционного министерства». Именно такое правительство, включающее сторонников реформ из среды правящей элиты и умеренных либеральных деятелей (причем не только депутатов), должно стать инициатором реформ. В качестве возможного премьера виделся председатель Думы кадет С. А. Муромцев, а руководителем Министерства внутренних дел (наряду с тем же Муромцевым) мог быть и Столыпин. Считалось необходимым включение в правительство известного и авторитетного либерала-земца Д. Н. Шипова. Целесообразно и участие П. Н. Милюкова, лидера и идеолога партии кадетов, знаковой популярной фигуры, влиятельной в либеральных кругах, особенно на левом фланге («несмотря на все недостатки – громадное честолюбие и склонность к интригам, – это человек ясного ума и политического понимания»). Николай II, благожелательно выслушав Извольского и ознакомившись с запиской, спустя несколько дней уполномочил его на переговоры с упомянутыми деятелями. При этом царь, выступив, по сути, гарантом серьезности переговоров, в отдельной записке предписал и Столыпину включиться в эту работу^36.

Столыпин встречался, в числе прочих, и с Милюковым: тайное свидание, устроенное при содействии Извольского, состоялось поздним вечером 26 июня на даче премьера на Аптекарском острове. Выяснилось, что Столыпин готов искать компромисса с либеральной оппозицией лишь в рамках создания «коалиционного» кабинета. Милюков же заявлял о готовности сформировать «кадетское министерство», участие в котором самого Петра Аркадьевича «безусловно, исключено» (хотя Извольский и может быть включен). Курьезность ситуации состояла в том, что Милюков был уверен на тот момент, что в действительности государь уже принял решение о создании «кадетского министерства», и с этих позиций весьма категорически и высокомерно вел разговор со Столыпиным. Между тем неудачный результат встречи (хоть позиция Столыпина открывала реальную возможность достичь компромисса на платформе «коалиционного» правительства) оказался предрешен, по большому счету, недоразумением. И виной тому стала неопределенность и противоречивость стратегии верховной власти, в том числе из-за различных влияний на Николая II со стороны придворного окружения.

Залогом уверенности Милюкова было то, что этот спасительный для власти рецепт предложен считавшимся всесильным дворцовым комендантом Д. Ф. Треповым по итогам переговоров… с самим Милюковым (проходившими в ресторане «Кюба»). Трепов, действуя тоже с повеления Николая II, предпринял «глубокую разведку в неприятельском лагере». В итоге создалось впечатление, что тайные переговоры с Милюковым (в секрете от него велись переговоры и с другими видными либералами) оказались успешными, и Павел Николаевич «соглашался» на формирование «кадетского» правительства (с участием таких известных либеральных фигур, как С. А. Муромцев, И. И. Петрункевич, В. Д. Набоков, Н. Н. Львов, Д. Н. Шипов и др.). Милюков, удивленный сначала политической метаморфозой Трепова, был абсолютно уверен в реалистичности проекта: «Как он говорил мне на свидании, когда дом горит, приходится прыгать и из пятого этажа, – вспоминал Милюков. – Этот „дилетант“ был, очевидно, дальновиднее официальных политиков»37. «Он (Трепов. – И. А.) был свободнее многих других от рутины и не боялся новых путей. Преданность же его государю была так установлена, что он мог позволить себе то, на что другие бы не посмели решиться»38. В то же время, как это ни парадоксально, министр внутренних дел, считавшийся, по идее, ответственным за разрешение внутриполитического кризиса, не был извещен об этом «параллельном» импульсе к поиску соглашения с либеральной оппозицией, исходившем от царя. Впрочем, злая ирония истории заключалась в том, что Милюков, встречаясь со Столыпиным, не знал и не догадывался, что к тому моменту «в сферах» уже отказались от предлагавшейся Треповым комбинации с созданием «кадетского министерства»: Николай II прислушался к другим аргументам людей из своего окружения, включая Коковцова. А предлагавшийся Столыпиным «формат» сотрудничества лидер кадетов самоуверенно отверг…

Столыпин, однако, не отказался совсем от идеи «коалиционного кабинета». Глава Министерства внутренних дел попытался сделать ставку на более правых либералов, и в первую очередь на Д. Н. Шипова. У Петра Аркадьевича появился собственный, довольно циничный замысел – образовать правительство с участием популярных деятелей, первым шагом которого станет роспуск Думы и проведение новых выборов. Встреча с Шиповым, приехавшим в Петербург на заседание Государственного совета и не подозревавшего о подобных замыслах, состоялась накануне аудиенции у Николая II, назначенной на 28 июня. «Подыгрывать» Столыпину в этой интриге Шипов категорически отказался. Несмотря на свое недовольство радикальным поведением Думы, Дмитрий Николаевич считал, что ответственность в большей мере лежит на правительстве и «роспуск Думы в настоящее время представляется <…> актом несправедливым и даже с политической точки зрения преступным». В любом случае не с роспуска Думы следует начинать деятельность обновленному правительству с участием либералов!39

Очередная смена политического вектора у Николая II – под впечатлением беседы с Шиповым – стала сюрпризом для Столыпина. Шипов предложил возвратиться к плану создания «кадетского министерства», доказывая необходимость примирения с имеющейся Думой и «честного» осуществления Манифеста 17 октября. Но на этот раз кабинет из состава думского большинства предлагалось сформировать во главе с Муромцевым, «человеком высокоморального настроения», который «пользуется общепризнанным авторитетом», а не с Милюковым (он «слишком самодержавен»). И, как показалось Шипову, царь воспринял эти соображения благосклонно^40.

Однако и этот вариант политического соглашения власти и оппозиции вновь был сорван «закулисными» усилиями различных лиц. Серьезный вклад, похоже, внес теперь и Столыпин, не скрывавший раздражения от схемы, предложенной Шиповым (с перспективой появления на посту премьера Муромцева или какой-то другой либеральной фигуры). Кроме того, повод к форсированию роспуска Думы дали Столыпину и сами парламентарии. Глава Министерства внутренних дел был возмущен подготовленным по инициативе трудовиков обращением к населению по аграрному вопросу. Воззвание представляло собой популистский и не очень корректный ответ на «Правительственное сообщение», в котором не только резонно указывалось на недопустимость отчуждения частной земельной собственности, но и обозначался план преобразований и конкретных шагов по решению аграрного вопроса. Программа мероприятий по аграрной реформе имела для Столыпина принципиальное значение с момента назначения министром внутренних дел и в течение всего пятилетия на вершине власти. Обостренно воспринимая все, что касалось этой проблематики, Петр Аркадьевич не был готов примириться с мыслью, что депутаты Думы – «левой», нацеленной в своем большинстве на изъятие частной земли (в разных вариантах) и передачу ее крестьянам, – могут вторгнуться в правительственные планы.

Члены кабинета, собравшиеся на квартире Горемыкина вечером в пятницу 7 июля, дождались его возвращения с известием: царь подписал указ о роспуске Думы и одновременно Столыпин назначается председателем Совета министров. Петр Аркадьевич, рассказывая об аудиенции у Николая II, к которому был внезапно приглашен в середине дня, говорил, что назначение премьером застигло его врасплох и он пытался отказаться, ссылаясь «на свою недостаточную опытность, на свое полное незнание Петербурга и его закулисных влияний». Тем не менее Столыпин к этому времени уже не был прежним «провинциалом», как сразу после назначения министром внутренних дел. И ранее в доверительных беседах, как отмечал Коковцов, Петр Аркадьевич упоминал, «что ему не раз уже дано понять, что, вероятно, Горемыкин останется весьма недолго и ему, Столыпину, не миновать быть его преемником». Судя по всему, глава Министерства внутренних дел разделял негативные оценки фигуры Горемыкина, распространенные и в правящих кругах: «…личность Горемыкина как председателя Совета министров встречает решительно везде самое недвусмысленное осуждение. Ему никто не верит, ибо все знают его величайший индифферентизм и даже цинизм, его угодливость всякому заявлению государя и не скрываемое им самим отношение к его власти как непререкаемому для него закону, устраняющему самое право его, как первого министра, в чем бы то ни было противоречить его воле»41. В вероятной интриге против Горемыкина Столыпин мог рассчитывать на поддержку не только ряда влиятельных представителей «просвещенной бюрократии», но и великих князей (в частности, Николая Михайловича) и, что особенно важно, министра двора В. Б. Фредерикса, пользовавшегося у царя огромным доверием.

«Премьер-джентльмен»

Роспуск Думы, который, как всерьез опасались в правящих верхах, может вызвать новый виток революционных волнений, был исполнен Столыпиным «технологично» и безболезненно – и в управленческом, и в политическом смысле. Властная элита, не сумев найти конструктивный выход из политического конфликта с оппозицией, господствующей в Таврическом дворце, тем не менее при роспуске этой Думы действовала формально с соблюдением законов и внешних признаков «конституционности».

Столыпин, продумывая до мелочей «спецоперацию», накануне публикации указа о роспуске, намеченной на воскресенье 9 июля, сообщил по телефону председателю Думы С. А. Муромцеву о своем намерении выступить в понедельник. Таким образом он рассчитывал усыпить бдительность лидеров оппозиции на фоне и так циркулирующих слухов о возможном разгоне представительства. Исходя из этих же соображений, Петр Аркадьевич попросил Коковцова не отказываться в субботу от привычного отъезда в деревню, на что обращают внимание репортеры.

Грамотно был проведен роспуск народного представительства и с точки зрения полицейских методов, позволивших избежать беспорядков в столице. Таврический дворец, оцепленный полицией ранним утром в воскресенье, оказался просто закрыт для депутатов. Между тем в воображении многих народных избранников, психологически готовившихся, по мере усиления конфликта с властью, к вероятному разгону, складывались более героические и эффектные сценарии – вплоть до отказа покинуть зал заседания и осады здания войсками. Неожиданным оказался «замок на дверях», помешавший устроить в Таврическом дворце яркое политическое зрелище. «Жизнь ввела только поправку, на вид незначительную, но оказавшуюся роковою по своим последствиям. Мы ошиблись в одном – мы были уверены, что указ о роспуске объявят нам непременно в самой Думе», – с сожалением вспоминал один из лидеров кадетов М. М. Винавер. Но самым сильным шоком стала массовая пассивность населения после известия о роспуске, хотя, как внушали себе оппозиционные политики, люди сразу устремятся на защиту парламента: «Сонливые пешеходы, сонливые лошади, сонливое солнце. Безлюдье – никакой жизни, никакого признака движения. Кричать хотелось от ужаса и боли… Мы сидели в Петербурге; не только столица – вся страна уже знала о роспуске. И ни откуда живого отклика: народ хранил гробовое молчание»42.

Предусмотрительным шагом, затрудняющим превращение бывших депутатов в «мучеников», стало решение Столыпина не препятствовать их массовому отъезду в Выборг, где парламентарии приняли знаменитое воззвание, а затем – возвращению в столицу. «Приехав в Петербург, мы крайне удивились, даже отчасти огорчились тому, что нас не арестовали, – признавал кадет В. А. Оболенский. – Со стороны правительства это было весьма мудро: оно показало этим, что мы ему не страшны, и тем еще больше подчеркнуло наше бессилие в борьбе с ним»43. Выдвинутые позже обвинения против подписавших Выборгское воззвание оформили с соблюдением юридических тонкостей, процессуально корректно был организован и открытый судебный процесс. Символические – по нескольку месяцев – сроки заключения в тюрьме, полученные всеми экс-депутатами, имели лишь одно, но очень важное последствие – лишение права участвовать в дальнейшем в любых выборах. Подобная мелочная мстительность власти внесет свой вклад в накапливание политико-психологической напряженности в обществе – не только на следующих витках политического процесса, в «столыпинскую эпоху», но и позднее…

Начало «эры Столыпина» – 8 июля 1906 года, с подписанием указов о роспуске Думы и назначением председателем Совета министров, – не напоминало триумфальное восхождение на властный олимп. В обстановке сохраняющейся революционной нестабильности и острой политической конфронтации, при всеобщем недоверии к власти фигура нового премьер-министра воспринималась неоднозначно и настороженно. «Вера наша без дел со стороны гр. Витте оказалась мертва, но и дела П. А. Столыпина не будут ли мертвы без нашей веры?» – задавала риторические вопросы либеральная печать. Перспективы деятельности правительства представлялись пессимистично. «Каковы же могут быть у страны при торжестве воззрений г. Столыпина надежды на будущее, если и впредь, невзирая на политический смысл народа, Думу будут распускать всякий раз, как в ней найдутся „нежелательные“, „опасные элементы“»44.

В Высочайшем манифесте о роспуске Думы, написанном в основном Столыпиным, подчеркивались две идеи: борьба с революционным насилием и проведение реформ на пути совместной работы с народным представительством. Эта политическая стратегия в упрощенном виде зачастую и самим Столыпиным представлялась формулой, ставшей легендарной: «Сначала успокоение, затем реформы». Тем не менее именно Столыпин добился включения в Манифест принципиального тезиса, который отсутствовал в предложенном Николаем II «конспекте»: «Распуская нынешний состав Государственной думы, Мы подтверждаем вместе с тем неизменное намерение Наше сохранить в силе самый закон об учреждении этого установления». Был обозначен и ключевой конституционный принцип, касавшийся законодательных функций Думы, совместно с которой необходимо осуществлять преобразования: «Мы будем ждать от нового состава Государственной думы осуществления ожиданий Наших и внесения в законодательство страны соответствия с потребностями обновленной России». Сообщал Манифест, хоть и в довольно патриархальной стилистике, и об особом внимании государя к решению крестьянского вопроса: «…все дальнейшие заботы мои, как отца о своих детях, будут направлены к справедливому обеспечению крестьян землею».

Отчасти подобием атрибута «конституционности» могла показаться замена состава правительства, объявленная вместе с роспуском Думы. При этом уход Горемыкина, откровенно враждебного конституции, был усилен, по личному требованию Столыпина, увольнением наиболее реакционных деятелей – главноуправляющего землеустройством и земледелием А. С. Стишинского и обер-прокурора Синода А. А. Ширинского-Шихматова. Впрочем, на общем политико-психологическом фоне этот «реверанс» в сторону общественного мнения мог показаться совсем незначительным. Были предупреждены о возможных отставках также государственный контролер П. Х. Шванебах и министр юстиции И. Г. Щегловитов – их портфели Столыпин предполагал отдать представителям общественности, но, как оказалось, необходимости в этом не возникло…

Политически знаковой неудачей оказалась для Столыпина попытка в очередной раз привлечь в правительство либеральных деятелей. Возобновленные после роспуска Думы переговоры показали, что даже умеренные либералы склонны дистанцироваться от власти, несмотря на относительно лояльное отношение к Столыпину лично.

Встретившись 15 июля с приглашенными из Москвы Д. Н. Шиповым и кн. Г. Е. Львовым (будущим премьером и главой Министерства внутренних дел в первом и втором составе Временного правительства в марте – июле 1917 года), Петр Аркадьевич убедился в их категорическом неприятии факта роспуска Думы. Настрой Шипова и его единомышленников оставался неутешительным: «Была утеряна последняя надежда на возможность осознания единения государственной власти с обществом, на честное осуществление свобод, дарованных Манифестом 17 октября, и на мирный переход к обещанному стране новому государственному строю». Отказываясь от участия в «коалиционном» правительстве, Шипов и Львов выставили теперь требование, чтобы семь из тринадцати министров (помимо премьер-министра) были «призваны из общества» и «сплочены единством политической программы». Но при этом, как они дополнительно подчеркивали в письме Столыпину, резюмируя итоги переговоров, «главою кабинета должны быть Вы, ибо назначение нового главы явилось бы в настоящее время колебанием авторитета власти». Новое правительство обязано обратиться к стране с четким сообщением о поставленных кабинетом задачах и важнейших готовящихся законопроектах: «Реформаторство правительства должно носить на себе печать смелости и ею импонировать обществу. Поэтому мы считаем единственно правильной политикой настоящего времени открытое выступление правительства навстречу свободе и социальным реформам, и всякая отсрочка в этом отношении представляется нам губительной…»45.

В ходе переговоров А. И. Гучкова и Н. Н. Львова с царем также подтвердилось, что для Николая II категорически неприемлема принципиальная установка либералов о необходимости вступления в правительство «целой группы лиц с какой-то программой». Царь специально подчеркивал это в письме Столыпину^46. Но премьер и сам откровенно предупреждал Гучкова и Львова перед приемом у государя 20 июля: мол, в России не может быть речи о парламентском режиме, и только от воли монарха зависит ограничение власти. Впоследствии Гучков вспоминал: «Он (Столыпин. – И. А.) очень желал, чувствовал необходимость ввести в бюрократическую среду новые элементы и не только дорожил личностью Львова и моей, но самим принципом чего-то нового. Он чувствовал, что это произведет впечатление. Мы, однако, сказали ему то, что говорили Витте: мы готовы идти, но только при двух условиях – программа, которая должна была бы связать правительство и характеризовать новый его состав в глазах общественного мнения, и затем мы настаивали на значительном расширении состава людей со стороны». Но Столыпин, соглашаясь пригласить большее количество популярных в обществе фигур (включая выдающегося юриста А. Ф. Кони, который был бы принят «с восторгом»), не горел желанием вырабатывать общую правительственную программу, «которая, может быть, связала бы это правительство более практически». Он был готов говорить подробно только об аграрной программе (достаточно приемлемой, на взгляд Гучкова). «Насколько Столыпин хотел введения новых элементов, настолько государь перестал этим дорожить», – отмечал он после встречи с Николаем II^47.

Наблюдение Гучкова показательно, особенно в контексте дальнейшей половинчатости и непоследовательности реформ, которые удавалось проводить. Александр Иванович был поражен «полным спокойствием и благодушием государя», «не вполне сознательным отношением к тому, что творится», тем, что он «не отдавал себе отчета во всей серьезности положения». Складывалось впечатление, что у Николая II и его окружения уже начинало крепнуть «какое-то ощущение спокойствия, безопасности», того, что «революционная волна не так грозна и можно без новшеств обойтись». Вердикт Гучкова оказался неутешителен: «Я сказал Столыпину: „Если спасать Россию, самого государя, ее надо спасать помимо его, надо не считаться с этими отдельными проявлениями его желания, надо настоять“. Самое тяжелое впечатление [оставило то], что у него было полное спокойствие»48.

Николай II, в свою очередь, считал, что именно он принял решение и отказался включать в правительство общественных деятелей, – на основе впечатлений от бесед. «Нечего падать духом», – призывал царь, сообщая Столыпину о результатах часовых встреч с Н. Н. Львовым и А. И. Гучковым: «Вынес глубокое убеждение, что они не годятся в министры сейчас. Они не люди дела, т. е. государственного управления, в особенности Львов. Поэтому приходится отказаться от старания привлечь их в совет мин<истров>. Надо искать ближе»49. А в письме матери после встреч с Гучковым, Львовым, а также выборным членом Государственного совета Ф. Д. Самариным (кандидатом на пост обер-прокурора Синода) Николай II с облегчением отмечал: «У них собственное мнение выше патриотизма вместе с ненужною скромностью и боязнью скомпрометироваться. Придется и без них обойтись»50.

Провал с приглашением в правительство видных либералов связывался в печати, в частности, с отсутствием у Столыпина в первые недели премьерства развернутой программы. «Во всяком случае, конечно, ни один истинно общественный деятель не согласился принять формулу, которую до сих пор поддерживал в своих выступлениях г. Столыпин: „прежде успокоение, потом – перемены“. Эта лукавая игра словами… находится в прямом противоречии с честным прямодушием, которого вправе требовать общество от каждого из деятелей»51. Журналисты с сарказмом писали после неудачи переговоров с Гучковым и Львовым: «Министерство г. Столыпина во всяком случае исполнено большой решимости – взять на свои плечи гигантскую теорему о спасении России без общественных деятелей»52. Правительство, сформированное в итоге из представителей бюрократии, иронически объявляли «кабинетом джентльменов», а самого Столыпина – «премьер-джентльменом». «Никогда еще Россия не имела такого молодого и красивого министерства, как нынешнее, дополненное вчера тремя – не касаясь их политических и общественных взглядов – чрезвычайно приятными в личных отношениях и корректно-изящными людьми. С премьером П. А. Столыпиным, В. Н. Коковцовым и И. Г. Щегловитовым образовалась бы настоящая ложа „министров-джентльменов“ в Государственной думе, если бы последняя существовала бы и не была распущена П. А. Столыпиным. К тому же все шесть умеют говорить, и прения в Думе представляли бы значительный, так сказать, даже литературный интерес, если бы только Дума не была распущена»53.

Естественно, длительная, семимесячная отсрочка выборов во 2-ю Думу негативно влияла на авторитет власти и популярность Столыпина. Надеялись дождаться нормализации политической обстановки в стране, спада революционного радикализма и, как следствие, того, что выборы дадут более подходящий для конструктивной работы состав депутатов. Впрочем, некоторый оптимизм внушало то, что в Манифесте сразу указывалась точная дата созыва Думы – 20 февраля 1907 года; это позволяло рассчитывать на выполнение властью взятого обязательства. Знаком «конституционной» корректности Столыпина было и решение отложить до открытия Государственной думы созыв также и верхней палаты – Государственного совета.

Примечательна установка премьера максимально эффективно использовать период «междумия» для подготовки законопроектов, чтобы не повторять скандально-сатирический опыт правительства Горемыкина. В. И. Гурко вспоминал: «Первые слова, сказанные им мне после своего назначения главою правительства, были: „Перед нами до собрания следующей Государственной думы 180 дней. Мы должны их использовать вовсю, дабы предстать перед этой Думой с рядом уже осуществленных преобразований, свидетельствующих об искреннем желании правительства сделать все от него зависящее для устранения из существующего порядка всего не соответствующего духу времени“»54. И действительно, Столыпин обеспечил 2-ю Думу массой материалов для содержательной работы. В. А. Маклаков вспоминал, что депутаты столкнулись с изобилием законопроектов: «В первый же день их было внесено 65; в другие дни бывало и больше; так, 31 марта было 150»55.

Реформаторская премьера

Программу реформ, как часть более широкой программы действий правительства, Столыпин представлял несколько раз. Коррективы вносились в зависимости от текущей политико-психологической конъюнктуры, от ситуации в стране, расклада сил в правящих верхах и, в целом, установок власти. Отличалась и общая политическая стилистика поведения власти, и в первую очередь Столыпина, олицетворявшего реформаторский курс.

24 августа 1906 года правительство опубликовало программную декларацию с обширным перечнем планируемых законодательных мер. Анонсируемые реформы охватывали, по сути, все сферы – от решения аграрного вопроса до обеспечения «гражданского равноправия и свободы вероисповедания», реформ местного управления, суда, средней и высшей школы, введения рабочего страхования и т. д. Подробный и обстоятельный вариант программы будет представлен Столыпиным депутатам 2-й Думы 6 марта 1907 года. Но тогда общественное внимание оказалось сконцентрировано в первую очередь на репрессивной части декларации. «Долгом государства» объявлялось решительное подавление революционного экстремизма, необходимость «остановить поднявшуюся кверху волну дикого произвола, стремящегося сделать господами положения всеуничтожающие противообщественные элементы». «Правительство не колеблясь противопоставит насилию силу», – предупреждалось в декларации.

Программа правительства воспринималась прежде всего сквозь призму впечатлений от введения 19 августа в чрезвычайно-указном порядке по статье 87 Основных законов (позволявшей утверждать законы в перерывах между сессиями законодательных учреждений), положения о военнополевых судах. Этот инструмент «скорострельной», «пулеметной» юстиции предусматривал изъятие дел гражданских лиц из ведения обычных судебных инстанций, если преступные деяния были «настолько очевидные, что нет надобности в их расследовании». Дела надлежало рассматривать в течение 48 часов, и 24 часа отводилось на приведение в исполнение приговора. Инициатором столь жесткой меры был не Столыпин, а лично Николай II, потребовавший незамедлительного учреждения военно-полевых судов. Но в обществе введение «скорорешительных» судов, вызывавших почти единодушное неприятие, расценивалось как ответ власти на взрыв дачи премьер-министра на Аптекарском острове, устроенный эсерами-максималистами 12 августа (погибли 27 человек, 32 человека были ранены, в том числе дети Столыпина – дочь Наталья и сын Аркадий).

Столыпин между тем не только не собирался использовать действия террористов для приостановки или отказа от курса реформ, но даже беспокоился, что случившееся может сыграть на руку правоконсервативным и реакционным кругам, настроенным против любых преобразований. Сохраняя удивительное самообладание после взрыва, когда еще не были увезены тела погибших, Петр Аркадьевич заявлял о необходимости решительно продолжать реформы. «В крошечной уборной, выходившей в сад, стоит Столыпин и, скинув верхнее платье, старается отмыть облившие его чернила, – вспоминал В. И. Гурко. – По одну его сторону стоит Коковцов, по другую – я. Мокрый, со струящейся с него водой, Столыпин, несколько возбужденный, с жаром говорит: „Это не должно изменить нашей политики; мы должны продолжать осуществлять реформы; в них спасение России“. И это не была поза. Столыпин в эту пору, в первом пылу государственного творчества, был действительно всецело предан мысли о реформах России и думал лишь о них»56. В аналогичном духе высказывался Столыпин, вскоре после теракта, и на заседании Совета министров. Показателен и включенный в декларацию от 24 августа тезис о недопустимости «приостановить всю жизнь страны и обратить всю мощь государства на одну борьбу с крамолою, сосредоточившись на проявлениях зла и не углубляясь в его существо». Это был явный сигнал, обращенный к крайне правым, в ответ на требования «некоторых общественных групп».

Характерны политические установки Столыпина в первый период премьерства – с лета 1906 по весну 1907 года, свидетельствующие, что в это время он воспринимал назревшие преобразования как эффективное средство для укрепления государства, не менее важное, чем применение силы. «Реформы во время революции необходимы, так как революцию породили в большой мере недостатки внутреннего уклада, – отмечал Столыпин в одной из записок. – Если заняться исключительно борьбою с революцией, то в лучшем случае устраним последствие, а не причину: залечим язву, но пораженная кровь породит новые изъязвления… Это было бы и роковою ошибкою – там, где правительство побеждало революцию (Пруссия, Австрия), оно успевало не исключительно физическою силою, а тем, что, опираясь на силу, само становилось во главе реформ. Обращать все творчество правительства на полицейские мероприятия – признание бессилия правящей власти»57.

Столыпин был настроен на энергичное осуществление первоочередных реформаторских мероприятий, уверенно взяв инициативу в свои руки. Приоритетные законопроекты премьер не собирался откладывать до созыва Думы (осознавая, что они могут встретить сопротивление, даже если Дума окажется менее левой), а проводил на основании статьи 87 Основных законов – указами государя. Подобный стиль реформ «сверху» был максимально эффективен в складывавшихся условиях. Немаловажно и то, что благодаря личной поддержке Николая II (в это время Петр Аркадьевич пользовался наибольшим расположением царя) инструмент чрезвычайноуказного законодательства позволял успешно обходить и сопротивление со стороны консервативных сил.

Как известно, центральным элементом программы Столыпина была аграрная реформа, нацеленная на превращение крестьян в полноправных хозяев обрабатываемой земли, освобождение от диктата деревенской общины, уравнение в гражданских правах с другими категориями подданных, получение возможности расширять обрабатываемые земельные участки и т. д. Поэтому, естественно, в первую очередь были приняты на основе указов государя по статье 87 приоритетные акты в рамках земельной реформы.

Таким путем оказался утвержден базовый документ, запускающий в полном объеме аграрную реформу, – указ от 9 ноября 1906 года, имеющий не очень эффектное название «О дополнении некоторых постановлений действующего закона, касающихся крестьянского землевладения и землепользования»58. Указ обеспечивал право свободного выхода крестьян из общины и «укрепления» земельного надела в частную собственность. Указ являлся логичным продолжением Манифеста от 3 ноября 1905 года (отменяя выкупные платежи с 1 января 1907 года, он освобождал землю крестьян от обременений), создавая механизм превращения земли в личную собственность и возможность ее вовлечения в оборот. Ранее был принят указ от 27 августа «О предназначении казенных земель к продаже для расширения крестьянского землевладения», определявший порядок передачи части казенных земель Крестьянскому банку для продажи крестьянам^59. Для образования земельных участков, предлагаемых переселенцам, указом от 19 сентября 1906 года в распоряжение Главного управления землеустройства и земледелия передавались кабинетские земли в Алтайском округе^60. Предпринимались и важные шаги, стимулирующие приобретение крестьянами земли в банке. 14 октября 1906 года последовал указ, снижающий размер платежей заемщиков Крестьянского банка начиная со второго полугодия 1906 года, при этом средства, недополучаемые банком в результате такого «облегчения», должны были компенсироваться из бюджета. А указом от 15 ноября 1906 года Крестьянскому банку разрешалась выдача ссуд под залог надельных земель для расширения и улучшения крестьянского землевладения^61.

Ряд подготовленных Советом министров законопроектов, обеспечивающих гражданские права населения, был введен в действие тоже по статье 87. Принципиальное значение имел указ от 5 октября 1906 года «Об отмене некоторых ограничений в правах сельских обывателей и лиц других бывших податных сословий». Многомиллионное крестьянство уравнивалось в правах с другими сословиями, окончательно отменялись разные архаические ограничения и дискриминационные меры (круговая порука, подушная подать, ограничения свободы передвижения и выбора места жительства и др.)62.

Был принят и один из важнейших законов, входивших в пакет конфессиональных законопроектов (они разрабатывались в развитие положений указа от 17 апреля 1905 года о свободе вероисповеданий и Манифеста 17 октября 1905 года). Николай II утвердил 17 октября 1906 года проект «О порядке образования и действия старообрядческих и сектантских общин и о правах и обязанностях входящих в состав общин последователей старообрядческих согласий и отделившихся от православия сектантов». По статье 87 были проведены и принятые Советом министров 31 января 1907 года Временные правила для узаконения браков, заключенных лицами неправославных исповеданий^63.

Современники, причастные к «властным коридорам», видели, что значительная часть реформаторской программы Столыпина, особенно по решению аграрного вопроса, опиралась на имеющиеся уже правительственные наработки. С. Е. Крыжановский, категорично подчеркивая, что «в области идей Столыпин не был творцом, да и не имел надобности им быть», отмечал: «Совокупность устроительных мер, которые Столыпин провел осенью 1906 года в порядке ст. 87 Основных государственных законов, представляла собою не что иное, как политическую программу князя П. Д. Святополк-Мирского, изложенную во Всеподданнейшем докладе от 24 ноября 1904 года, которую у него вырвал из рук граф С. Ю. Витте, осуществивший часть ее в укороченном виде, в форме указов 12 декабря того же года… В частности, предусмотренное программой Святополк-Мирского упразднение общины и обращение крестьян в частных собственников – так называемый впоследствии закон Столыпина – был получен им в готовом виде из рук В. И. Гурки (имеется ввиду товарищ министра внутренних дел В. И. Гурко. – И. А.). Многое другое – законопроекты об устройстве старообрядческих общин, об обществах и союзах, проект переустройства губернского и уездного управления и полиции – Столыпин нашел на своем письменном столе в день вступления в управление Министерства внутренних дел»64.

Впрочем, активное использование проектов, подготовленных ранее коллегами, характеризует Столыпина скорее с положительной стороны. Главным была «политическая воля» – энергия, с которой премьер-министр взялся за систематизацию разрозненных законопроектов и форсированную подготовку новых документов, ориентируясь на системные представления о программе реформ и деятельности правительства. Об этом свидетельствуют и выступления Столыпина с правительственными декларациями.

Примечательно, что на первом этапе деятельности премьер, проявляя инициативность, был готов энергично продвигать прогрессивные проекты преобразований, проявляя настойчивость в общении с Николаем II. Например, в декабре 1906 года Столыпин попытался добиться, чтобы царь утвердил постановление правительства об отмене ограничений прав евреев и членов их семей. Предлагалось снять некоторые ограничения при выборе места проживания, возможности заниматься определенными видами деятельности, отменить запреты на аренду и приобретение недвижимости в городах, включение в правление акционерных обществ, имеющих земельные активы и др.65. Но государь, «несмотря на самые убедительные доводы», отказался утверждать журнал Совета министров с соответствующим решением. Весьма характерна мотивация царя, не приводившего при этом никаких рациональных аргументов, несмотря на актуальность и остроту этих вопросов, важных для миллионов людей: «…внутренний голос все настойчивее твердит мне, чтобы я не брал этого решения на себя. До сих пор совесть моя никогда меня не обманывала. Поэтому и в данном случае я намерен следовать ее велениям. Я знаю, вы тоже верите, что „сердце царево в руцех Божиих“. Да будет так».

Столыпин не сдавался, пытаясь склонить Николая II к положительному решению. Повторяя в письме от 10 декабря 1906 года часть аргументов, он ссылался на «начала гражданского равноправия, дарованного манифестом 17 октября» и указывал на необходимость «успокоить нереволюционную часть еврейства и избавить наше законодательство от наслоений, служащих источником бесчисленных злоупотреблений». Напоминал он и о том, что разработанный правительством проект – это исполнение обещания, включенного с одобрения царя в декларацию от 24 августа 1906 года («коренное решение еврейского вопроса является делом народной совести и будет разрешен Думой, до созыва которой будут отменены не оправдываемые обстоятельствами времени наиболее стеснительные ограничения»). Столыпин предупреждал об опасных для авторитета верховной власти последствиях отказа, поскольку в печать уже попали сведения о проекте, принятом правительством и ожидающем утверждения государем. Петр Аркадьевич предлагал, чтобы царь хотя бы принял резолюцию, что, «не встречая по существу возражений», ввиду сложности вопрос следует провести «общим законодательным порядком», а не по статье 87, как планировал премьер. Таким образом, появлялась бы отсрочка до созыва 2-й Думы, но это не выглядело бы явным отказом царя; не подрывалось бы и доверие к правительству («в настоящее время вам, государь, нужно правительство сильное»)66. Николай II ограничился совсем лаконичной резолюцией, без каких-либо оценок и конкретных обещаний: «Внести на рассмотрение Государственной думы», и впредь к этому вопросу уже не возвращались…67

Либеральный арсенал

План реформ наиболее подробно был изложен Столыпиным 6 марта 1907 года, в первом выступлении перед депутатами 2-й Думы. Это была одна из его наиболее ярких, четко выстроенных и содержательных речей.

Интересно, что премьер сразу подчеркнул: формирование новой системы законов будет иметь единую идейную основу – «общую руководящую мысль, которую правительство будет проводить во всей своей последующей деятельности». Он отметил при этом сложность задачи, стоящей перед правительством «в стране, находящейся в периоде перестройки, а следовательно, и брожения». Избегая использовать понятия «конституционный» или «либеральный», Столыпин обозначал ключевой принцип, определяющий подход правительства: «Мысль эта – создать те материальные нормы, в которые должны воплотиться новые правоотношения, вытекающие из всех реформ последнего времени. Преобразованное по воле монарха отечество наше должно превратиться в государство правовое, так как, пока писаный закон не определит обязанностей и не оградит прав отдельных русских подданных, права эти и обязанности будут находиться в зависимости от толкования и воли отдельных лиц, то есть не будут прочно установлены».

Правительство обязуется выработать в первую очередь комплекс законодательных норм, которые позволят реализовать права граждан, «возвещенные» Манифестом 17 октября. «Тогда как свобода слова, собраний, печати, союзов определены временными правилами, свобода совести, неприкосновенность личности, жилищ, тайна корреспонденции остались не нормированы нашим законодательством», – обращал внимание Столыпин. С оговоркой о Православной Церкви, исторически являющейся «господствующей», премьер заявлял о намерении обеспечить принципы веротерпимости и свободы совести, делающие возможным свободный переход из одного вероисповедания в другое, «беспрепятственное богомоление», «образование религиозных общин», «сооружение молитвенных зданий» и т. д.

Говоря о законодательных гарантиях неприкосновенности личности, Столыпин обещал «обычное для всех правовых государств обеспечение ее, причем личное задержание, обыск, вскрытие корреспонденции обусловливаются постановлением соответственной инстанции, на которую возлагается и проверка в течение суток оснований законности ареста, последовавшего по распоряжению полиции». Обещано было упразднить административную высылку «в определенные места», а «исключительные положения», вводимые в случае войны или народных волнений, сократить с трех до одного.

«На новых началах» будет перестроена «местная жизнь». Премьер декларировал реформу управления (на губернском, уездном и участковом уровне) с эволюцией в сторону децентрализации и расширения прерогатив самоуправления на всех уровнях. Анонсировалось создание и мелкой земской единицы – «бессословной, самоуправляющейся волости»: «волость будет самой мелкой административно-общественной единицей, с которой будут иметь дело частные лица». Реформируя систему земского и городского самоуправления, правительство предлагает законопроект, перестраивающий систему земского представительства на принципе налогового ценза. Столыпин пояснял, что правительство расширяет таким путем «круг лиц, принимающих участие в земской жизни, но обеспечивая одновременно участие в ней культурного класса землевладельцев, компетенция же органов самоуправления увеличивается передачею им целого ряда новых обязанностей, а отношение к ним администрации заключается в надзоре за законностью их действий».

Административная реформа предусматривает объединение на местах многочисленных учреждений в однотипные губернские, уездные и участковые органы. Результатом реформы станет в том числе упразднение должностей земских начальников, обычно особенно консервативных и непопулярных у населения. Столыпин обращал внимание и на планы реформирования полиции: «Полицию предполагается преобразовать в смысле объединения полиции жандармской и общей, причем с жандармских чинов будут сняты обязанности по производству политических дознаний, которые будут переданы власти следственной». Депутатам будет предложен на рассмотрение и новый полицейский устав, который «должен заменить устарелый устав о предупреждении и пресечении преступлений и точно установить сферу действий полицейской власти».

Совершенствование судебной системы – обязательное условие для движения к правовому государству. В рамках общей реформы управления «с отменой учреждения земских начальников и волостных судов необходимо создать местный суд, доступный, дешевый, скорый и близкий к населению». Столыпин анонсировал разработанный Министерством юстиции законопроект о преобразовании местного суда: он предусматривает сосредоточение «судебной власти по делам местной юстиции в руках избираемых населением из своей среды мировых судей, к компетенции которых будет отнесена значительная часть дел, подчиненных ныне юрисдикции общих судебных установлений».

Знаковый характер имело заявление премьера о «незыблемости основных начал судебных уставов Александра Второго» и намерении продолжить развитие системы правосудия – обеспечить доступ адвокатов к участию в предварительном следствии, ввести институт условного осуждения и условного досрочного освобождения и т. д. Примечательно утверждение, что «в целях обеспечения в государстве законности и укрепления в населении сознания святости и ненарушимости закона», будет внесен законопроект об уголовной и гражданской ответственности служащих. Как подчеркивал премьер, это будет закон, который «действительно» обеспечит «применение начала уголовной и имущественной ответственности служащих за их проступки», ограждая при этом их деятельность «от обвинений явно неосновательных».

Указание Столыпина на необходимость решения рабочего вопроса особенно показательно, учитывая левую, социалистическую ориентацию большой части думского большинства. Важнейшая задача власти – «положительное и широкое содействие… благосостоянию рабочих и стремление к исправлению недостатков в их положении». Премьер стремился обозначить и отвечающий духу «обновленного строя» взгляд на «рабочее движение как естественное стремление рабочих к улучшению своего положения». Следовательно, «реформа должна предоставить этому движению естественный выход, с устранением всяких мер, направленных к искусственному его поощрению, а также к стеснению этого движения, поскольку оно не угрожает общественному порядку и общественной безопасности». Решению рабочего вопроса будет способствовать уменьшение административного вмешательства в отношения промышленников и рабочих, государственное попечение о нетрудоспособных рабочих путем страхования от болезней, увечий, инвалидности. Ситуация с охраной труда улучшится благодаря пересмотру норм труда малолетних рабочих и подростков, запрету для них и для женщин ночных и подземных работ…

О планируемых мероприятиях в сфере народного просвещения Столыпин говорил как о непременном условии «поднятия экономического благосостояния населения». Приоритетом объявлялась «коренная» школьная реформа на всех ступенях образования – иначе «наши учебные заведения могут дойти до состояния полного разложения». Ближайшая задача правительства и общества – обеспечение «общедоступности, а впоследствии и обязательности начального образования для всего населения империи». В области средней школы предусматривалось создание разнообразных типов учебных профессиональных заведений, дающих общий минимум образования. А в реформе высшей школы следует развивать начала, положенные в основу преобразований, предполагаемых указом от 27 августа 1905 года (он предоставлял университетам широкую автономию)68.

Разумеется, в общем выступлении о планах преобразований Столыпин подчеркивал приоритетность аграрной реформы. Он говорил о проведенных по статье 87 «законах об устройстве быта крестьян» как незамедлительных, обосновывая их принятие невозможностью «отсрочки в выполнении неоднократно выраженной воли царя и настойчиво повторявшихся просьб крестьян, изнемогающих от земельной неурядицы». Видимо, не желая раздражать и без того негативно настроенное к власти оппозиционное большинство Думы, премьер деликатно указывал: правительство рассчитывает, что принимаемые меры будут способствовать успокоению крестьянской массы. Как отмечал Столыпин, «на правительстве, решившем не допускать даже попыток крестьянских насилий и беспорядков, лежало нравственное обязательство указать крестьянам законный выход в их нужде». Петр Аркадьевич обращал внимание на принятые уже решения о предоставлении крестьянам государственных, а также удельных и кабинетных земель «на началах, обеспечивающих крестьянское благосостояние», в том числе скорректировав устав Крестьянского банка. Потребность в спешном проведении землеустроительных мероприятий, создании условий для «облегчения разверстания чересполосицы, выделения домохозяевам отрубных участков» и т. д. делает необходимым переустройство землеустроительных комиссий, чтобы «теснее связать эти комиссии с местным населением путем усиления в них выборного начала».

Что же касается ключевого закона – о выходе из общины, – который вызывал наибольшую критику со стороны не только левых, но и либералов, прежде всего кадетов, то Столыпин обращал внимание на его «ненасильственный» и прогрессивный характер. «Устранено всякое насилие в этом деле и отменяется лишь насильственное прикрепление крестьянина к общине, уничтожается закрепощение личности, несовместимое с понятием о свободе человека и человеческого труда», – уверял Столыпин.

К содержательному рассмотрению реформаторских законопроектов 2-я Дума фактически так и не приступила. Выступление Столыпина вызвало резкое, почти единодушное неприятие. Вынужденный в ответ на многочисленные нападки в этот день еще раз подняться на трибуну, премьер обратился к депутатам уже в другом тоне – корректном, преисполненном достоинства, но и весьма жестком: «Я должен заявить и желал бы, чтобы мое заявление было слышно далеко за стенами этого собрания, что тут волею монарха нет ни судей, ни обвиняемых и что эти скамьи – не скамьи подсудимых, это место правительства». Подчеркнув, что правительство «будет приветствовать всякое открытое разоблачение какого-либо неустройства, каких-либо злоупотреблений», премьер пообещал, что будет вестись безжалостная борьба с нападками, подстрекающими к революционным выступлениям: «Эти нападки рассчитаны на то, чтобы вызвать у правительства, у власти паралич и воли, и мысли. Все они сводятся к двум словам, обращенным к власти: „Руки вверх“. На эти два слова, господа, правительство с полным спокойствием, с сознанием своей правоты может ответить только двумя словами: „Не запугаете“»69.

Слово и дело власти

Столыпин предстал в Думе эффектным публичным политиком, ярким оратором, выступающим с запоминающимися речами – впечатляющими своей уверенностью, искренностью, образностью выражений, тотчас превращающихся в «крылатые». Всем стало очевидно, что теперь во главе правительства находится масштабная, можно сказать, харизматичная фигура государственного деятеля, способного достойно представлять официальную власть.

Депутаты сразу почувствовали, что перед ними «не угасающий старый Горемыкин, а человек полный сил, волевой, твердый», – вспоминала впечатления от появления Столыпина в Таврическом дворце А. В. Тыркова-Вильямс, журналистка и активный деятель партии кадетов. «Высокий, статный, с красивым, мужественным лицом, это был барин по осанке и по манерам и интонациям. Дума сразу насторожилась. В первый раз из министерской ложи на думскую трибуну поднялся министр, который не уступал в умении выражать свои мысли думским ораторам. Столыпин был прирожденный оратор. Его речи волновали. В них была твердость. В них звучало стойкое понимание прав и обязанностей власти. С Думой говорил уже не чиновник, а государственный человек. Крупность Столыпина раздражала оппозицию. Горький где-то сказал, что приятно видеть своих врагов уродами. Оппозиция точно обиделась, что царь назначил премьером человека, которого ни в каком отношении нельзя было назвать уродом. Резкие ответы депутатов на речи Столыпина часто принимали личный характер… В сущности, во Второй думе только он был настоящим паладином власти»70.

Петр Аркадьевич проявил себя как политик и государственный деятель принципиально нового стиля – отвечающий современным реалиям, понимающий важность игры по правилам публичной политики и, главное, обладающий необходимым для этого потенциалом. «В лице его впервые предстал пред обществом вместо привычного типа министра-бюрократа, плывущего по течению в погоне за собственным благополучием, какими их рисовала молва, новый героический образ вождя, двигающего жизнь и увлекающего ее за собой, – реконструировал политико-психологический портрет Столыпина С. Е. Крыжановский, вдумчивый наблюдатель и непосредственный участник политической жизни. – …Высокий рост, несомненное и всем очевидное мужество, уменье держаться на людях, красно говорить, пустить крылатое слово – все это, в связи с ореолом победителя революции, довершало впечатление и влекло к нему сердца». Столыпин обладал артистичностью, не свойственной высокопоставленным сановникам, хотя среди них были и очень решительные, мужественные деятели. «Но ни один из них не умел, подобно Столыпину, облекать свои действия той дымкой идеализма и самоотречения, которая так неотразимо действует на сердца и покоряет их, – отмечал Крыжановский. – И кривая русская усмешка, с которой встречалось прежде всякое действие правительства, невольно стала уступать уважению, почтению и даже восхищению. Драматический темперамент Петра Аркадьевича захватывал восторженные души, чем, быть может, и объясняется обилие женских поклонниц его ораторских талантов. Слушать его ходили в Думу, как в театр, а актер он был превосходный… Короткое дыхание – следствие воспаления легких – и спазм, прерывавший речь, производили впечатление бурного прилива чувств и сдерживаемой силы, а искривление правой руки – следствие операции костяного мозга, повредившей нерв, – придавало основание слухам о том, что он был ранен на романтической дуэли»71.

Образ Столыпина воспринимался с неподдельным интересом (зачастую и с восхищением, плохо скрывавшимся политическими оппонентами), ему сопутствовали и различные легенды, преимущественно «героические». Например, И. И. Толстой, бывший министр народного просвещения в правительстве С. Ю. Витте, записывал отзывы одного из близких к премьеру людей: «Столыпин, по его (Н. Д. Оболенского. – И. А.) мнению, являет собой редчайший тип, сумевший, с одной стороны, импонировать Думе, а с другой – нисколько не боящийся государя и имеющий возможность говорить с ним совершенно прямо. С жизнью он, в известном смысле, покончил, так как совершенно приготовился к смерти, которой ему угрожают: даже исповедался и причастился»72.

Столыпин хотел сотрудничества со 2-й Думой, понимая при этом, что она оказалась более левой, чем ее предшественница (несмотря на активное использование административного ресурса в ходе выборов). Поэтому первоначально он стремился формировать в восприятии Николая II более или менее позитивный образ Думы, пытался поддерживать ее «авторитет», сглаживая самые острые, конфликтные моменты. Тактически Столыпин надеялся наладить минимальное взаимодействие с лидерами оппозиционного большинства. Главное – получить от Думы осуждение в какой-либо форме революционного террора и хотя бы нейтральное, без агрессивного публичного противодействия, отношение к правительственной аграрной реформе.

Так, докладывая царю 20 февраля, что открытие Думы «прошло благополучно», премьер обращал внимание: приветственная речь кадета Ф. А. Головина, выбранного председателем Думы, «была прилична». Отмечал, что после передачи «привета» от имени Николая II, правые вставали и было провозглашено «в честь вашего величества „ура“, подхваченное всею правою стороною; левые не вставали, но не решились на какую-либо контр-манифестацию». Выступив с декларацией, Столыпин подчеркивал как позитивное обстоятельство, что Дума приняла лишь «простой переход к очередным делам», и в общем давал условно-оптимистичную оценку: «Настроение Думы сильно разнится от прошлогоднего, и за все время заседания не раздалось ни одного крика и ни одного свистка». Сетуя, что председатель Думы не останавливает крайне резкие речи левых ораторов, Столыпин предлагает царю во время приема Головина 9 апреля лично высказать ему неудовольствие: «Я уверен, что твердое слово вашего величества Головину будет первым грозным предостережением против революционирования народа с думской кафедры». Стремясь настроить Думу на конструктивный лад, в том числе используя влияние царя, премьер подразумевал, что разгон представительства может оказаться сейчас выгоднее не столько власти, сколько самим левым: «Дума „гниет на корню“, и многие левые, видя это, желали бы роспуска теперь, чтобы создать легенду, что Дума создала бы чудеса, да правительство убоялось этого и все расстроило». Николай II, последовав совету, «отчитывался»: «Разговор с Головиным сегодня прошел успешно. Я ему высказал все, что имел на душе и в мыслях, – не резко. Он старался выгораживать себя довольно слабо. Настроен оптимистично, думая, что Госуд<арственная> дума после Пасхи заработает!»73 После скандального эпизода с выступлением на закрытом заседании 16 апреля социал-демократа А. Г. Зурабова, которое было воспринято как «оскорбление доблестной русской армии», премьер сделал все возможное, чтобы «ликвидировать» инцидент, и министры вновь могли посещать заседания Думы. При этом еще раньше, чтобы дополнительно не раздражать депутатов, отказался вносить в Думу закон о военно-полевых судах, который, таким образом, в апреле 1907 года утратил силу^74.

Перелом в установках Столыпина, потерявшего надежду на возможность работы со 2-й Думой, произошел, видимо, после бурного обсуждения 10 мая, посвященного аграрному вопросу. Премьер готов был даже признать «в виде исключения» возможность принципа принудительного отчуждения частной земли, тем не менее он окончательно убедился в категорическом неприятии правительственной аграрной реформы не только трудовиками и социал-демократами, но и кадетами. Программную речь «об устройстве быта крестьян и о праве собственности» Столыпин завершил словами, ставшими сразу знаменитыми. «Пробыв около 10 лет у дела земельного устройства, я пришел к глубокому убеждению, что в деле этом нужен упорный труд, нужна продолжительная черная работа, – отмечал Столыпин, апеллируя к своему прежнему опыту. – Разрешить этого вопроса нельзя, его надо разрешать. В западных государствах на это потребовались десятилетия. Мы предлагаем вам скромный, но верный путь. Противникам государственности хотелось бы избрать путь радикализма, путь освобождения от исторического прошлого России, освобождения от культурных традиций. Им нужны великие потрясения, нам нужна Великая Россия! (Аплодисменты справа.)»75. Кроме того, уже было запущено с использованием приемов полицейской провокации «разоблачение» некоего «государственного заговора» с участием депутатов социал-демократической фракции, якобы планировавших восстание в воинских частях. 1 июня премьер потребовал от Думы отстранить от работы 55 социал-демократов и лишить шестнадцати из них депутатской неприкосновенности, а задержку с «выдачей» использовал как предлог для роспуска Думы (царь торопил – «пора треснуть»!). На этот раз, в отличие от ситуации с роспуском 1-й Думы, власти уже не опасались каких-то волнений и массовых протестов…

3 июня 1907 года был издан Манифест о роспуске 2-й Думы, и одновременно царь утвердил новое Положение о выборах – существенно измененный избирательный закон. Столыпин был главным идеологом и организатором такого способа «разрубить» политическую проблему. Власти невозможно работать с левой оппозиционной Думой, при этом нет никаких шансов получить лояльную нижнюю палату, если сохранить действующий выборный закон.

«Государственный переворот» – подобная оценка сближала и оппозиционеров, и высокопоставленных представителей бюрократии. Власть нарушала Манифест 17 октября 1905 года и Основные законы, согласно которым ни один закон не может быть принят без утверждения Государственной думы. Более того, в статье 87 Основных законов особо оговаривалась невозможность издания в обход Государственной думы и Государственного совета законов, изменяющих избирательную систему. Общественное мнение не приняло аргумент, приведенный в Манифесте о роспуске Думы: мол, поскольку ее состав Николай II признал неудовлетворительным, то и право изменять избирательный закон принадлежит не ей, а государю («только власти, даровавшей первый избирательный закон»).

Издание Манифеста о роспуске Думы с прилагаемым новым избирательным законом находилось в «формальном противоречии с Основными законами» и содержало «бесчисленное количество недостатков с точки зрения теоретической», – признавал С. Е. Крыжановский. Указывая на отсутствие, по сути, альтернативы нарушению Основных законов, он обосновывал политическую целесообразность предпринятых шагов и выпуск Манифеста как «учредительного акта», исходящего от верховной власти. «Производить новые выборы на прежних основаниях значило ввергать страну лишний раз в лихорадку без всякой надежды получить Думу, способную к производительной работе, – пояснял логику Крыжановский. – И Первая, и Вторая думы приоткрыли картину народных настроений, которой не представляли себе ни правители, исходившие из понятий, завещанных официальным славянофильством, ни даже общество, исходившее из представлений народнических… Оставалось одно – прикрыть отдушину, закупорить ее в надежде, что огонь притухнет и даст время принять меры к подсечению его корней и к укреплению правительственного аппарата. Вырвать Государственную думу из рук революционеров, слить ее с историческими учреждениями, вдвинуть в систему государственного управления – вот какая задача ставилась перед верховной властью и правительством». И кстати, Столыпин, лично составлявший Манифест 3 июня, очень гордился получившимся документом. После его смерти в письменном столе был обнаружен черновик этого акта в особом конверте, с надписью: «Моему сыну»76.

«Третьеиюньский переворот», нацеленный на появление в Думе проправительственного, «работоспособного» большинства, кардинально изменял соотношение представителей от различных социальных групп. Новый закон, превращая Думу «крестьянскую» в «господскую», перераспределял квоты выборщиков в пользу имущих слоев – землевладельцев и буржуазии. Это стало ключевым инструментом «настройки» состава Думы, учитывая, что система выборов была в своей основе многоступенчатой. Так, число выборщиков в крестьянской курии сокращалось на 45 %, в рабочей курии – на 46 %, а в землевладельческой увеличивалось почти на 33 %! В губернских избирательных собраниях прочное большинство получали землевладельцы, которые являлись самым консервативным элементом. Ощутимое влияние на социально-политический «портрет» народного представительства оказывало и сокращение количества городов, где проводятся прямые выборы, – с двадцати шести до пяти. При этом городских избирателей, составлявших ранее единую курию, разделяли на две: к первой курии относились домовладельцы, купцы и т. д., а ко второй – «средний класс», уплачивающий квартирный налог. Соответственно, городская интеллигенция, политически наиболее активная, вытеснялась во вторую курию, где голос избирателя весил в 7,6 раза меньше. Наконец, были полностью лишены представительства в Думе 10 областей и губерний азиатской части России, значительно сокращались депутатские квоты для польских губерний и Кавказа^77.

Фракционный состав 3-й Думы, выбранной по новому закону (и с многочисленными злоупотреблениями со стороны властей «административным ресурсом», включая бесчисленные псевдоюридические «разъяснения»), подтвердил арифметические расчеты авторов «избирательной реформы». Правительство могло опираться в Думе на большинство, причем в двух политических конфигурациях – это позволяло Столыпину эффективнее манипулировать позицией депутатов, в зависимости от конъюнктурных особенностей рассматриваемых вопросов. Основу большинства составляла самая многочисленная фракция «партии власти» – октябристов (154 депутата к открытию первой сессии Думы 1 ноября 1907 года). Но в Думе, состоящей из 442 депутатов, октябристам требовалось объединяться либо с умеренно правыми и националистами, либо с находившимися левее более радикальными либералами – кадетами и прогрессистами. Крайние течения – ни ультраправые, ни социал-демократы и трудовики – не могли играть самостоятельной роли. Таким образом, Столыпин получал инструмент проведения своей политики – и «репрессивной», для окончательного подавления революционной смуты, и реформаторской, опираясь на центристское большинство – с право-националистической комплектацией или с более либеральной…

Знаковым свидетельством новых политических реалий «третьеиюньской системы» стало первое же выступление Столыпина в Думе с правительственной декларацией 16 ноября 1907 года. Изменилась стилистика в целом политической жизни, другим стал и стиль публичного поведения представителей власти – прежде всего, перед депутатами лояльной и, как считалось поначалу, вполне управляемой 3-й Думы.

Речь Столыпина перед «работоспособной» Думой отличалась от предыдущих программных выступлений. Более строгим, сдержанным, высокомерным стал общий тон обращения к депутатам. Подчеркнутая лаконичность и тезисность изложения были особенно заметны при упоминании реформ. Столыпин уже не утруждал себя перечислением всех либеральных по своей сути преобразований, о которых ранее подробно вещал депутатам оппозиционной 2-й Думы. Напротив, стилистику речи определяла категоричность заявлений с «репрессивными» угрозами, напыщенный пафос «государственнической» и откровенно националистической, «почвеннической» риторики. Язык выступления Столыпина отражал уверенность, которую хотелось ощущать власти в новейшей политико-психологической реальности, и решимость в проведении своего курса.

Основной акцент делался теперь на актуальность задач «наведения порядка» и «успокоения» вместо программы реформ. «Для всех теперь стало очевидным, что разрушительное движение, созданное крайне левыми партиями, превратилось в открытое разбойничество и выдвинуло вперед все противообщественные преступные элементы, разоряя честных тружеников и развращая молодое поколение (оглушительные рукоплескания центра и справа; возгласы „браво“), – сразу начал излагать принципиальные подходы правительства Столыпин, выйдя на трибуну. – Противопоставить этому явлению можно только силу. (Возгласы „браво“ и рукоплескания в центре и справа.) Какие-либо послабления в этой области правительство сочло бы за преступление, так как дерзости врагов общества возможно положить конец лишь последовательным применением всех законных средств защиты. По пути искоренения преступных выступлений шло правительство до настоящего времени – этим путем пойдет оно и впредь»78.

Шокирующее впечатление произвел финал речи «конституционалиста» и «либерала» Столыпина. Премьер объявлял, что «обновленный строй» (не упоминая ни Манифеста 17 октября, ни его конституционного содержания) всецело зависит от «монаршей воли». Несмотря на «чрезвычайные трудности», верховная власть, как пояснял Столыпин, «дорожит самыми основаниями законодательного порядка, вновь установленного в стране и определившего пределы высочайше дарованного ей представительного строя». Но, как недвусмысленно и с необычайным пафосом возвещал премьер, определяющую роль в России играла и будет играть исключительно верховная власть: «Проявление царской власти во все времена показывало также воочию народу, что историческая самодержавная власть (бурные рукоплескания и возгласы справа „браво“)… историческая самодержавная власть и свободная воля монарха являются драгоценнейшим достоянием русской государственности, так как единственно эта власть и эта воля, создав существующие установления и охраняя их, признана, в минуты потрясений и опасности для государства, к спасению России и обращению ее на путь порядка и исторической правды. (Бурные рукоплескания и возгласы „браво“ в центре и справа.)»79.

«Не только текст этой декларации и бурные ликования справа, но и ничем не вызванный резкий тон, которым Столыпин ее прочел, произвели ошеломляющее впечатление, – вспоминал В. А. Маклаков. – Это был явный реванш правых. Они победили Думу, да и Столыпина, а он явился перед Думой как бы другим человеком. Оппозиция негодовала или злорадствовала. Она-де это предвидела. Октябристы были смущены и не знали, как на это им реагировать. Был объявлен перерыв заседания»80.

Репутация Столыпина (точнее, ее ухудшение) в глазах либеральной общественности была прочно связана с бросающимся в глаза сдвигом вправо в позиции власти. Это ставило под сомнение готовность правительства к проведению наряду с аграрной реформой и других преобразований – демократического характера, созвучных идеям формирования правового государства и гражданского общества, которые ранее декларировал Столыпин.

Вместе с ослаблением «боевого настроения страны» и появлением лояльной Думы становилось все более заметным стремление власти к отказу от обещавшихся либеральных реформ. «Заявления правительства освобождались от украшавшего их налета либерализма, а список возвещаемых реформ все сокращался и сокращался, – определил тенденцию известный кадетский публицист А. С. Изгоев. – В декларации 6 марта 1907 года, прочитанной перед Второй „революционной“ думой, П. А. Столыпин говорил о совместной деятельности правительства с народным представительством; членам благонамеренной Третьей думы он уже говорил о „совместной работе вашей с правительством“. Этот тон менял, конечно, всю музыку деклараций. Но и помимо тона множество реформ, возвещенных Второй думе, исчезли из правительственной программы, когда правительству пришлось выступить перед Третьей». В частности, «процесс исчезновения и линяния реформ» затронул такие декларировавшиеся Столыпиным преобразования, как обеспечение ненаказуемости экономических стачек, школьная реформа, гражданская и уголовная ответственность должностных лиц, упразднение земских начальников, свобода совести, неприкосновенность жилища^81.

Неизбежное следствие конструирования Думы на основе «третьиюньского закона» – ее бессилие, неспособность влиять на проведение заявленных ранее властью реформ. 3 июня 1907 года стало переломным моментом в политике правительства. Например, И. И. Толстой безрадостную оценку итогов уже первой думской сессии связывал с принципиальным подходом власти к взаимодействию с депутатским корпусом: «У нас пока правительство и официозы его, с „Новым временем“ во главе, держатся того принципа, что не исполнительная власть должна заслужить доверие „народного представительства“, а, напротив, это представительство под страхом разгона и наказаний (à la Perse) должно стараться заслужить доверие правительства. 3-я Дума это поняла и по мере сил старалась заслужить доверие правительства и присных его, а не страны, которая пока играет второстепенную роль. Ни утверждения свобод, обещанных актом 17 октября, ни регулирования отношений сословий и классов, ни утверждения в стране более выносимых порядков и обуздания произвола 3-я Государственная дума за 8 месяцев не коснулась»82.

Ключевая ставка

Системная важность аграрной реформы, которую Столыпин с самого начала объявлял первостепенной, обуславливалась соображениями и экономического, и политического характера. С успехом задуманных мероприятий связывалось появление в России широкого слоя мелких земельных собственников – стабильной социальной опоры государства. Если будет предоставлена «возможность достигнуть хозяйственной самостоятельности многомиллионному сельскому населению», как постоянно повторял Петр Аркадьевич, то это «заложит основание, на котором прочно будет воздвигнуто преобразованное русское государственное здание».

«Вопрос землеустройства» Столыпин объявлял «коренною мыслью», «руководящей идеей» правительства, выступая с декларацией перед 3-й Думой. Соответствующие установки теперь формулировались особенно категорично: «Не беспорядочная раздача земель, не успокоение бунта подачками – бунт погашается силою, а признание неприкосновенности частной собственности и, как последствие, отсюда вытекающее, создание мелкой личной земельной собственности (рукоплескания центра и справа), реальное право выхода из общины и разрешение вопросов улучшенного землепользования – вот задачи, осуществление которых правительство считало и считает вопросами бытия русской державы. (Рукоплескания в центре и справа.)»83.

Примечательно, что в реалиях «третьеиюньской системы» Столыпин не только настойчиво подчеркивал приоритетность реформы, поднимающей «благосостояние основного земледельческого класса государства». Премьер прямо ставил в зависимость от ее успеха большинство других либеральных преобразований – в сфере государственного управления и местного самоуправления, развития судебной системы, обеспечения гражданских прав и неприкосновенности личности, свободы совести, развития просвещения. Отвечая на речь В. А. Маклакова, критиковавшего выступление Столыпина за перекос в сторону репрессивных и полицейских мер в ущерб проведению реформ, глава правительства делал упор на идею: необходимо еще создать условия, при которых население сможет «в действительности воспользоваться дарованными ему благами». При этом подразумевалось, что в первую очередь следует «поднять» до такой возможности многомиллионное крестьянское население. А главной предпосылкой является экономическая, материальная составляющая, то есть превращение крестьян в полноправных собственников земли.

«Пока крестьянин беден, пока он не обладает личною земельною собственностью, пока он находится насильно в тисках общины, он останется рабом, и никакой писаный закон не даст ему блага гражданской свободы (рукоплескания в центре и справа), – провозглашал Столыпин. – Для того чтобы воспользоваться этими благами, ведь нужна известная, хотя бы самая малая доля состоятельности. Мне, господа, вспомнились слова нашего великого писателя Достоевского, что «деньги – это чеканная свобода»… Вот почему раньше всего и прежде всего правительство облегчает крестьянам переустройство их хозяйственного быта и улучшение его и желает из совокупности надельных земель и земель, приобретенных в правительственный фонд, создать источник личной собственности. Мелкий земельный собственник, несомненно, явится ядром будущей мелкой земской единицы; он, трудолюбивый, обладающий чувством собственного достоинства, внесет в деревню и культуру, и просвещение, и достаток. Вот тогда, тогда только писаная свобода превратится и претворится в свободу настоящую, которая, конечно, слагается из гражданских вольностей и чувства государственности и патриотизма. (Рукоплескания в центре и справа. Возгласы „браво“.)»84.

Ключевую роль в «пакете» аграрных преобразований играл указ 9 ноября 1906 года о свободном выходе из общины. Столыпин и проправительственное большинство 3-й Думы не спешили запускать обсуждение указа, вступившего в действие сразу после издания, рассчитывая, что реформа станет уже абсолютно необратимой. Законопроект, к обсуждению которого приступили лишь в октябре 1908 года, был принят с не очень существенными поправками, получил одобрение Государственного совета (один из немногих реформаторских актов, благополучно прошедших «фильтр» верхней палаты!) и утвержден государем 14 июня 1910 года.

Закон (а сначала указ) устанавливал, что каждый домохозяин, владеющий наделом на общинном праве, может потребовать «укрепления» в личную собственность полагающейся ему земли. Желающие стать владельцами земли получали ряд «бонусов», которые по замыслу властей дополнительно стимулируют выход из общины и формирование столь значимого для судеб России слоя мелких земельных собственников. Так, «укрепляться» должен был надел, который находился в пользовании со времени последнего передела, причем независимо от того, как изменилось с тех пор количество человек в семье. Это было привлекательно для семей, ожидавших уменьшения своих наделов при следующем переделе. Выходившие из общины могли также оставить за собой излишки земли, превышавшие норму, – плата за эту землю устанавливалась льготной (по выкупной цене 1861 года, которая была существенно ниже текущих цен). А если передела земли в общине не происходило свыше 24 лет, то «укрепить» в личную собственность можно было всю землю, находившуюся в пользовании, без какой-либо доплаты. Особенно важно, что покидающий общину был вправе потребовать выделения «отруба» – отдельного участка взамен чересполосных земель; законом предусматривалась и возможность отселения на хутора. Оформление в частную собственность полноценного компактного участка превращало землю в более ценный актив, который можно выгоднее продать, а главное – получить под залог земли кредит в Крестьянском банке.

«Насильственное разрушение общины», которое оппоненты ставили в вину Столыпину, проявлялось, к примеру, в довольно разумной норме указа 9 ноября, а затем «Закона 14 июня». Если община в течение 30 дней не давала согласия на выход, то выдел происходил по распоряжению земского начальника. Кроме того, действенный инструмент был предусмотрен и в другом важнейшем законе – «О землеустройстве», называвшемся «Законом 29 мая 1911 года»85 (его принятию предшествовало издание ряда временных правил и инструкций). При выполнении землеустроительных работ для ликвидации чересполосицы не требовалось предварительного «укрепления» земли за дворохозяевами, и члены общины начинали автоматически считаться собственниками, даже если об этом не просили. Поэтому селения, в которых были проведены землеустроительные работы, объявлялись перешедшими к наследственно-подворному владению. Как отмечает П. Н. Зырянов, «Столыпин, видимо, и сам понимал, что чересполосное укрепление не создаст „крепкого собственника“», что это «лишь половина дела». Поэтому с 1908 года для стимулирования перехода к хуторам и отрубам принимались дополнительные меры в рамках землеустроительной политики, приоритетным становилось разверстание наделов сразу целых деревень («Временные правила о выделе надельной земли к одним местам», «Временные правила о землеустройстве целых сельских обществ» и др.)86.

В комплексе с указом о свободном выходе из общины были приняты и другие важные меры, обеспечивающие земельную реформу и «устройство быта крестьян», причем ряд решений был сознательно утвержден до издания указа 9 ноября 1906 года. Так, Крестьянскому банку для дальнейшей перепродажи крестьянам была передана часть свободных удельных земель сельскохозяйственного пользования, принадлежавших императорской семье. Свободные казенные земли, пригодные для обработки, передавались землеустроительным комиссиям. Таким образом, в Европейской России создавался земельный фонд, включающий несколько миллионов десятин земли. Для переселения же крестьян в Сибирь выделялись кабинетские земли на Алтае (они находились в ведении государя).

Большое значение имела отмена (указом от 5 октября 1906 года) правовых ограничений, сохранявшихся еще для крестьян. Крестьяне уравнивались с другими сословиями в вопросах, касающихся военной службы, поступления в учебные заведения. Вводилась свободная выдача крестьянам паспортов – с правом выбора места жительства. Отменялись ограничения, которые были связаны с упразднявшейся теперь подушной податью, а также с прекращением взимания выкупных платежей за землю с 1 января 1907 года (об их ликвидации было объявлено манифестом Николая II еще 3 ноября 1905 года). Зависимость крестьян от общины ослаблялась благодаря отмене таких традиционных элементов власти «мира» над отдельными крестьянами, как отдача должников «в заработки» и назначение опекунов. Устанавливалось право ухода крестьянина в город с отказом от общинной земли или с ее продажей. Крестьяне получали право без исполнения личных натуральных повинностей и официального выхода из общины поступать на гражданскую службу или в учебные заведения. Наконец, еще до издания указа о свободе выхода из общины за крестьянами было фактически признано право личной собственности на участок земли, находящийся в пользовании. Это следовало из смысла указа 19 октября 1906 года, разрешавшего Крестьянскому банку выдачу ссуд под надельные земли.

Аграрная реформа, в основе которой был закон о свободе выхода из общины, носила либеральный характер и способствовала развитию капитализма в деревне. В специфических российских условиях эти преобразования, диктуемые «сверху», напоминали скорее «прусский» образец развития, чем более прогрессивную и экономически эффективную фермерскую, «американскую» модель. Впрочем, главное – не исторические аналогии, а полученные результаты. Создать широкий и устойчивый слой мелких крестьян-собственников как социальную опору режиму «третьеиюньской монархии», отказавшись от традиционной ставки на консервацию общины, в полной мере не удалось. В период 1907–1914 годов из общин вышло около 3 млн дворов, что составляло примерно 26 % от общего числа «общинников» (по состоянию на 1914 год). Право личной собственности получили порядка 2,5 млн крестьян с «укрепленной» землей (всего около 16 млн десятин). Но выделивших землю в одном месте и образовавших действительно единоличные хозяйства на надельных землях было меньше. За 1907–1915 годы создано порядка 1,2 млн единоличных хозяйств (на их долю приходилось 12 млн десятин земли, то есть около 9 % всей надельной земли). Помимо этого, при участии Крестьянского банка возникли еще 270 тысяч единоличных хозяйств, а также 13 тысяч хозяйств на казенных землях. К началу Первой мировой войны на отруба и хутора вышли 1,5 млн крестьян – это только 10 % всех крестьянских дворов. Кстати, хутора в России так и не успели прижиться. Доля хуторов (и существовавших, и созданных в ходе реформы – в основном они приживались в северо-западных и западных губерниях) составляла лишь 2 % от общего количества крестьянских дворов^87.

Столыпин, как известно, подчеркивал необходимость, «когда мы пишем закон для всей страны, иметь в виду разумных и сильных, а не пьяных и слабых». Эта прославившаяся формулировка была озвучена в Думе 5 декабря 1908 года. В ходе постатейного чтения законопроекта премьер специально поднялся на трибуну, чтобы выступить в защиту принципа единоличной крестьянской собственности (и против ее подмены семейной собственностью): «Неужели не ясно, что кабала общины, гнет семейной собственности являются для 90 миллионов населения горькой неволей. Неужели забыто, что этот путь уже испробован, что колоссальный опыт опеки над громадной частью нашего населения потерпел уже громадную неудачу?» Говоря, что правительство, взяв на себя большую ответственность проводить закон по статье 87, «делало ставку не на убогих и пьяных, а на крепких и сильных», Столыпин отмечал с гордостью и оптимизмом: «Таковых в короткое время оказалось около полумиллиона домохозяев, закрепивших за собой более 3 200 000 десятин земли. Не парализуйте, господа, дальнейшего развития этих людей и помните, законодательствуя, что таких людей, таких сильных людей, в России большинство. (Рукоплескания центра и отдельные справа.)»88.

Однако, как выяснилось, качественный состав крестьян, выходивших из общины и «укреплявших» землю, далеко не в полной мере отвечал ожиданиям авторов реформы. Современные исследования свидетельствуют, что в первую очередь активно оформлять землю в собственность принялись те, кто уже утратил связь с деревней и перестал работать на земле. Обосновавшиеся в городе торговцы, ремесленники, служащие, «рабочие с наделом» стремились побыстрее «укрепиться» и продать землю. Например, в 1914 году было продано 60 % площади земель, «укрепленных» в этот год. Значительную часть покидавших общину составляли бедняки, «пролетаризированные» деревенские элементы, не желающие (и не способные) оставаться в деревне и обрабатывать землю. Примечательно, что распространенное в советской историографии представление: мол, землю «укрепляли» главным образом зажиточные, многоземельные крестьяне, – неточно отражает реальную картину. Как доказал П. Н. Зырянов, многоземельные крестьяне, многие из которых «укрепляли» наделы в собственность, были совсем не обязательно зажиточными. Такие хозяйства зачастую оказывались довольно бедными – не хватало ни рабочих рук, чтобы обрабатывать наделы, ни средств на развитие хозяйственной деятельности. Поэтому среди избавлявшихся от наделов были и многоземельные хозяева, которые отнюдь не стремились становиться «сильными». А действительно богатые крестьяне, составлявшие в деревне меньшинство, во многих случаях и не спешили выходить из общины (удобнее и выгоднее было пользоваться общественными выгонами и лесами, просто арендовать у бедняков их наделы и т. д.). Интересно и то, что землю после ее «укрепления» часто покупали крестьяне, остававшиеся в общине, – и богатые, и не очень зажиточные. Поэтому в распоряжении у хозяев нередко оказывались и общественные участки, и «укрепленные», находившиеся в различных местах^89.

Власти, рассчитывая сформировать массовый слой собственников-крестьян, при этом не хотели образования крупного фермерского землевладения. В появлении новых частных собственников земли – «сильных» фермеров – усматривали нежелательных конкурентов дворянскому поместному землевладению – с точки зрения и экономического влияния, и политического (прежде всего на местном уровне, в земствах). Была и другая причина, почему правительство не желало концентрации земли в руках небольшого количества «мироедов», – это опасение серьезных социальных последствий. Разорение массы мелких землевладельцев обернется потоком бедноты, устремляющейся в города на заработки, однако промышленность может не справиться с таким наплывом рабочей силы. Оптимальным считалось появление мелких собственников с недробимыми участками в пределах 5– 10 десятин. Правительство дополнительно утвердило норму, препятствующую сосредоточению у собственника в пределах одного уезда более шести высших душевых наделов, определенных в реформу 1861 года (для различных губерний получался «норматив» от 12 до 18 десятин)90.

В разгар реформы, в 1909 году, в знаменитом интервью саратовской газете «Волга» глава правительства высказывал надежду, что постепенно сложится баланс между крупным землевладением (которое будет все-таки уменьшаться) и мелким и средним. «…Понемногу, естественным путем, без какого-либо принуждения раскинется по России сеть мелких и средних единоличных хозяйств, – предсказывал Столыпин. – Вероятно, крупные земельные собственности несколько сократятся. Вокруг нынешних помещичьих усадеб начнут возникать многочисленные средние и мелкие культурные хозяйства, столь необходимые как надежнейший оплот государственности на местах»91.

Впрочем, практика подтвердила в значительной степени и опасения, что на столь небольших наделах или хуторах сложно добиться повышения сельскохозяйственной культуры, производительности труда и доходности хозяйства. Тем более что правительству не удалось наладить эффективную систему кредитования крестьянских хозяйств (в том числе для покупки сельскохозяйственных машин) под залог «укрепленной» в собственность земли. Негативно отразились и затянувшиеся на несколько лет распри вокруг ведомственной принадлежности Крестьянского банка.

В то же время активная скупка Крестьянским банком помещичьих земель – для последующей продажи и сдачи в аренду крестьянам на льготных условиях – вызывала растущее недовольство поместного дворянства. Особенно резкие выступления прозвучали на Съезде объединенного дворянства в начале 1909 года. В докладе В. И. Гурко правительство обвинялось в проведении политики, ведущей к ликвидации крупных имений, распылению больших культурных хозяйств, что понижает экономический уровень страны, в чрезмерном расширении мелкого землевладения, которое в других странах Западной Европы не играет уже преобладающей роли. В ход шли и чисто политические аргументы: мол, правительство чуть ли не реализует «социал-революционную программу». А главное – подрывает политический режим, созданный «Законом 3 июня», поскольку ликвидирует экономическим путем именно те элементы, на которых опирается при выборах в Думу^92.

Реформаторское «чистилище»

Правительству приходилось считаться с «оппозицией» влиятельного поместного дворянства и лоббистским давлением, призванным замедлить распад крупного дворянского землевладения. Тем не менее аграрная реформа была фактически единственным системным преобразованием, с которым крупные помещики-землевладельцы готовы были смириться. Противодействие Совета объединенного дворянства и в целом консервативных кругов (предопределявших, по сути, принимаемые Государственным советом решения) наиболее существенно отразилось на судьбе других реформ, имевших актуальное политическое и общественное значение.

То, что либеральная часть программы преобразований явно пробуксовывает и, более того, Столыпин сворачивает реформаторскую деятельность почти по всем направлениям, кроме аграрного, стало очевидно политической элите и общественности уже с весны 1909 года. Отступление правительства от декларировавшихся планов наглядно демонстрировалось корректировкой под давлением справа собственных же законопроектов, внесенных в Думу, или просто отказом от их дальнейшего продвижения. «Не только из программы исчезают „реформы“, но и те законопроекты о реформах, которые вносятся в законодательные учреждения, на протяжении одного-двух лет претерпевают радикальные изменения, отводящие их так далеко от начал Манифеста 17 октября, что едва ли и правым в Государственном совете придется много трудиться», – констатировал тенденцию А. С. Изгоев^93.

Политически знаковым было выступление А. И. Гучкова в Думе 22 февраля 1910 года при обсуждении сметы Министерства внутренних дел. Лидер партии октябристов – основы проправительственного большинства, совсем не случайно именовавшейся «партией последнего правительственного распоряжения», – впервые публично и в резком тоне обращался к Столыпину с напоминанием об обещанных реформах. «Мы находим, что в стране наступило успокоение, и до известной степени успокоение прочное», – подчеркивал Гучков, отмечая отсутствие препятствий к осуществлению реформ и в Думе, и в области управления. При этом, указывая недвусмысленно на Государственный совет, заявлял о серьезных препятствиях в иных законодательных инстанциях. Резюме речи Гучкова, обращенное к правительству и лично к Столыпину, было похоже на предупреждение: «Мы, господа, ждем».

Важнейшая реформа местного управления и самоуправления, которой Столыпин придавал принципиальное значение (как второй по значимости после аграрной реформы), завершилась полным провалом. Концепция проекта местной реформы, представленная Министерством внутренних дел в конце 1906 года и одобренная в целом царем, имела весьма прогрессивный характер. Столыпин стремился перестроить всю систему местного управления – от сельского до губернского – на современных началах, с учетом реалий «обновленной России», в том числе и ожидаемых социальных изменений в деревне. Ключевой идеологический вектор, объединявший изначально основные мероприятия реформы, – отход от традиционных сословных начал организации местного управления и самоуправления. Часть законопроектов в рамках общего проекта реформы была подготовлена в 1907 году для внесения во 2-ю Думу, но в пылу противостояния дело так и не дошло до их содержательного рассмотрения. А тем временем, как оказалось, миновала благоприятная для проведения либеральных реформ конъюнктура. Правительство не только снизило активность при продвижении преобразований, но было вынуждено все больше оглядываться на оппонентов справа. Столыпин предварительно выносил проекты на обсуждение в Совет по делам местного хозяйства, созванный в 1908 году (он был задуман как совещательный орган – «Преддумье», как его стали называть). И практически все проекты местной реформы сталкивались с ожесточенным сопротивлением консервативных сил, в первую очередь представителей «объединенного дворянства», – и на заседаниях этого совета, и в Государственном совете, и в придворных сферах…

Реформа уездного управления, занимавшая центральное место в концепции местной реформы, вызвала и самое энергичное противодействие. Столыпин попытался посягнуть на прерогативы уездных предводителей дворянства, которые были главными фигурами в уездных администрациях. Предводителей дворянства (по традиции, «из чести», являвшихся также главами всех уездных административных коллегий) предлагалось заменить уездными начальниками – чиновниками, которые назначаются правительством и перед ним ответственны. Компетенцию уездных предводителей планировалось ограничить, оставив за ними лишь школьное дело и местное землеустройство. При подготовке правительственного проекта учитывалось, в числе прочего, и то, что зачастую из-за оскудения дворянского землевладения было невозможно подобрать на ответственную должность предводителя дворянства какого-либо кандидата, подходящего по своим деловым качествам. Противники реформы сразу усмотрели «оскорбление» для дворянства в намерении лишить предводителя (выбираемого только дворянством и независимого от населения и администрации) гарантированной роли руководителя уездной власти. Активные деятели Совета объединенного дворянства, негодующие по поводу нововведения, пускали в ход всевозможные политические аргументы. Правительство и лично Столыпин обвинялись в попытке отнять полномочия, дарованные царями, подорвать опору «исторической власти», подготовить переход к республиканскому строю и т. п. В итоге, хотя проект реформы уездного управления и смог пройти через Совет по делам местного хозяйства (с минимальным перевесом голосов – за счет присутствовавших чиновников), Столыпин был вынужден в 1909 году отступить. Весной 1911 года Министерство внутренних дел разработало новый проект, закреплявший теперь за предводителями дворянства председательство в уездных советах. Но даже в таком виде проект не был внесен в Думу…

Столыпинский проект местной реформы предусматривал и другой принципиальный шаг – создание всесословной волости, своего рода подобия «мелкой земской единицы». Предлагая заменить старую крестьянскую волость (она была низким звеном административно-полицейской системы) на волость всесословную, правительство полагало, что на нее можно будет переложить и часть дел, которыми занимается уездное земство. Представлялось полезным, чтобы во всесословной волости – среди выборных гласных и в волостном правлении – были представлены и работали вместе с крестьянами и помещики, и местная интеллигенция. Но и этот проект вызвал сопротивление представителей дворянства, опасавшихся, что они окажутся в меньшинстве в волостном собрании, где будут преобладать крестьяне. Особенно их беспокоило, что на дворян-землевладельцев ляжет основное бремя местных налогов (расходуемых на содержание в волости школы, больницы, полиции, почты и т. д.).

Столыпину пришлось пойти на уступки, и в 3-ю Думу был внесен скорректированный проект Положения о волостном управлении. Он предусматривал достаточно высокий имущественный ценз для участия в выборах, отсекавший интеллигенцию (а в проекте, представленном во 2-ю Думу, говорилось лишь о местном сборе в размере 2 рублей). Коллегиальное правление всесословной волости теперь заменялось единоличным – должен был избираться старшина, а крупные собственники получали возможность отдельно от остальных избирателей проводить своих кандидатов в гласные. Правительство даже категорически отказывалось включить в название законопроекта слово «земство» (на этом настаивали депутаты 3-й Думы) – чтобы не вызывать либеральные ассоциации и не раздражать еще больше реакционные дворянские круги. Более того, под давлением правых Столыпин отказался поддерживать думский проект как слишком либеральный, хотя он и повторял преимущественно правительственный вариант 1907 года. В результате проект всесословной волости, одобренный Думой в мае 1911 года и дошедший до Государственного совета, в мае 1914 года был на корню отвергнут, без попыток постатейного обсуждения^94. Оказалось похоронено и готовившееся вместе с волостным проектом Положение о поселковом управлении – оно касалось самой первой ступени организации власти, по сути самоуправления. Проект, частично выхолощенный Советом по делам местного хозяйства, с марта 1911 года «завис» в Думе, а в феврале 1913 года был вообще отозван главой Министерства внутренних дел Н. А. Маклаковым^95.

Сопротивление вызывал еще один важный элемент реформы – переход от сословных курий к имущественным при выборах в уездное земство. В проекте 1907 года это предложение диктовалось не в последнюю очередь нехваткой дворян, сохранивших избирательный ценз, – подобный «дефицит» ставил под сомнение вообще работоспособность земств. Требовалось расширить круг избирателей, и логичным решением показалось объединение в одной курии всех землевладельцев, независимо от происхождения. Расчет делался на приход в земство «крепких и сильных» крестьян-собственников, появляющихся по мере триумфального шествия земельной реформы. Соответствующим образом «настраивался» избирательный ценз – он понижался вдвое и составлял в центральных губерниях 5–6 десятин. Тем не менее дворянская «оппозиция» и здесь усмотрела угрозу потерять руководящую роль. Возможность избрания «достойного» дворянского представительства в уездное земство должна была быть застрахована сохранением сословных курий^96.

Остались не реализованы планы по модернизации системы губернского, а также уездного управления. Премьер преследовал, не в последнюю очередь, вполне прагматичную задачу – укрепить правительственную «вертикаль власти» при назначении губернаторов, подразумевая, что для этого нужно вывести процесс назначения губернаторов из сферы влияния придворной камарильи и различных «темных сил». Естественно, эти замыслы, как и попытки ослабить позиции уездных предводителей дворянства, встретили резкое противодействие правых. Оппоненты из Совета объединенного дворянства заявляли, что чиновники покушаются на прерогативы верховной власти – «начальники губерний» должны и впредь назначаться царем, а не превращаться в «представителей правительства».

Основная же цель губернской реформы (так и не достигнутая), как изначально объявлял Столыпин, – воплощение в жизнь «принципа возможного объединения всех гражданских властей, всех отдельных многочисленных ныне присутствий и, главным образом, осуществление начала административного суда». «Таким путем все жалобы на постановления административных и выборных должностных лиц и учреждений будут, согласно проекту, рассматриваться смешанной административно-судной коллегией с соблюдением форм состязательного процесса», – пояснял премьер, выступая перед 2-й Думой^97. Реорганизовав систему губернской администрации, Столыпин стремился усилить влияние правительственной власти в лице губернаторов, а также, что особенно важно, повысить ее эффективность и авторитет. Добиться этого можно только вместе с укреплением законности, а для этого следует ввести совершенно новый для России институт административной юстиции. Планировалось образование специальных коллегиальных учреждений – судебно-административных присутствий губернского совета, которые обеспечивали бы законность в действиях представителей власти. Разрешение в этих присутствиях конфликтов между частными лицами, администрациями, земствами должно было приближаться по форме к гласному и состязательному судебному разбирательству^98.

Преобразования судебной системы коснулись в основном лишь местного суда. Первоначально приоритетами реформы местного суда называлось упразднение крестьянского волостного суда, лишение земских начальников судебных функций и восстановление института мировых судей, избираемых земством. Ликвидация крестьянского волостного суда рассматривалась как важнейший шаг, позволяющий избавиться от сословных ограничений и распространить на крестьян действия писаного права. Переход от норм обычного права, которым руководствовались крестьянские волостные суды, к писаному праву был призван защитить интересы собственников – в первую очередь крестьян, выделяющихся из общины, – в случае возникновения конфликтов с общинниками. Реформаторские планы Столыпина, представленные депутатам 2-й Думы, предполагали не только отмену волостных судов, но и полную ликвидацию института земских начальников. Особо подчеркивалась задача «создать местный суд, доступный, дешевый, скорый и близкий к населению». Но при прохождении законопроекта под давлением правых в Государственном совете Столыпину и министру юстиции И. Г. Щегловитову пришлось пойти на компромисс. Ради спасения принципов выборности мировых судей и изъятия судебных функций у земских начальников был сохранен волостной суд. Впрочем, с оговоркой, что в нем не могут рассматриваться споры о выделяемых из общины землях. Закон о реформе местного суда был утвержден Николаем II 15 июня 1912 года, но начал вводиться в действие в 1914 году, и только в 10 губерниях^99.

Не удалось осуществить ряд других принципиальных преобразований, затрагивающих судебную сферу и необходимых «в целях обеспечения в государстве законности и укрепления в населении сознания святости и ненарушимости закона». Между тем правительством была подготовлена серия либеральных законопроектов, укрепляющих основы правового государства, делающих судебную систему более гуманной и демократичной. Так, законопроект «О введении состязательного начала в обряде предания суду» был одобрен Думой в мае 1909 года, но встретил возражения со стороны Государственного совета, с которыми депутаты не согласились, и спустя два года проект оказался отклонен верхней платой. Печальная участь постигла и другой декларировавшийся Столыпиным либеральный законопроект – «О введении защиты на предварительном следствии». Депутаты только начали рассматривать внесенный в 3-ю Думу проект, как он оказался отозван министром юстиции для доработки и впредь больше не вносился. Специальным законопроектом предполагалось ввести институт условного осуждения – он получил одобрение Думы, но был отвергнут Государственным советом в апреле 1910 года^100. Фактически из всего ряда судебно-правовых законопроектов удалось добиться принятия лишь закона «Об условном досрочном освобождении». Проект был утвержден в июне 1909 года, а уже в 1910 году его применили более чем к 12 тысячам осужденных.

Примечательно, что остались неосуществленными и знаковые, с точки зрения избавления от атрибутов «полицейского государства», меры, обещанные Столыпиным. Например, упразднение административной высылки, принятие нового полицейского устава и преобразование полиции «в смысле объединения полиции жандармской и общей, причем с жандармских чинов будут сняты обязанности по производству политических дознаний, которые будут переданы власти следственной».

В то же время столкнулись с сопротивлением и до Февральской революции 1917 года так и не были приняты законопроекты, совершенствующие систему гражданской и уголовной ответственности должностных лиц. Среди них проекты «О судопроизводстве по преступным делам по службе», о возмещении чиновником ущерба, нанесенного противоправными действиями («Об изменении порядка производства дел о взыскании вознаграждения за вред и убытки, причиненные распоряжениями должностных лиц»), Они встретили противодействие в Государственном совете, были возвращены в Думу для нового рассмотрения и оказались похоронены^101.

Сокрушительным провалом завершились усилия Столыпина по обновлению на либеральных принципах законодательства, затрагивающего вопросы веры, существования различных конфессий и исповеданий, прав всех верующих, взаимоотношений между государством, церквями и сектами. Силу закона не обрел ни один из восьми вероисповедных проектов, внесенных правительством во 2-ю Думу, а затем продолживших мучительное прохождение через Думы следующих созывов и Государственный совет. В обществе это поражение воспринималось особенно болезненно, учитывая давно назревшую потребность преобразований в конфессиональной сфере. Крайне негативный для власти эффект усиливался тем, что Столыпин в первоначальном пакете реформ придавал действительно большое значение вероисповедным вопросам, давая надежду на осуществление весьма либеральных преобразований. После издания проекта о старообрядческих и сектантских общинах (указом 17 октября 1906 года по статье 87) складывалось впечатление, что правительство готово к существенным нововведениям. Ожидалось, в частности, принятие законов, которые обеспечат права верующих, не принадлежащих к «господствующей первенствующей Православной Церкви», расширят гарантированные возможности для деятельности других церквей. В 1906–1907 годах правительство Столыпина, казалось, было недалеко даже от признания права российских подданных на бесконфессиональное состояние и гражданский брак, не говоря уже о снятии ограничений, устанавливаемых при заключении смешанных браков. И показательно, что при рассмотрении в 3-й Думе вероисповедных законов правительство могло рассчитывать на поддержку не только «официозного» центра во главе с октябристами, но и на их альянс с кадетами, обычно остающимися в оппозиции.

Один из ключевых законопроектов предусматривал свободный переход «из одного вероисповедания в другое», при этом подчеркивалось, что никто не может препятствовать желанию переменить веру, в том числе на нехристианскую. Другой принципиальный законопроект, тоже посягавший на монополию «господствующей» Православной Церкви, – «Об отношении государства к отдельным вероисповеданиям» – был нацелен на защиту прав нехристиан. Впервые предлагалось юридически зафиксировать различные наказания за оскорбление религиозных чувств людей, относящихся к нехристианским вероисповеданиям, за препятствия («бесчинства») при отправлении религиозных служб. Предусматривалось при этом избавить губернаторов от такой сомнительной функции, как наблюдение, чтобы «никто не был совращаем из православия в другие исповедуемые в империи религии». Важнейшее значение имел «Проект правил о старообрядческих и сектантских общинах» (развивающий положения Указа от 17 октября 1906 года). Устанавливалось право создания общин, причем для этого не должно требоваться разрешения, право строить храмы и избирать из своей среды духовных лиц, которые, как и в православной церкви, назывались «священнослужителями», право свободного проповедования веры (а не только исповедания).

Впрочем, все без исключения вероисповедные законопроекты, внесенные в Думу, встречали ожесточенное сопротивление Синода, который обвинял их авторов – правительственных чиновников – в страшном грехе «полной веротерпимости». В Государственном совете одобренные Думой проекты существенно корректировались – исключительно в «охранительно-православном» ключе, возвращались в нижнюю палату или безнадежно застревали в «согласительных процедурах» между палатами. К примеру, иначе, как «изуродованным», либеральная общественность не называла проект о старообрядческих и сектантских общинах. Из законопроекта были вычеркнуты основные права, первоначально предусмотренные для старообрядцев, а «сектантскую» часть вообще вырезали и присоединили к другому, также не утвержденному закону. Столыпин в 1909 году начал капитуляцию и по этому направлению реформ. Законопроекты отзывались из Думы и заменялись документами в более консервативных редакциях; представители правительства при рассмотрении проектов в думских комиссиях открыто выступали против своих прежних предложений. А, например, проект «Об отношении государства к отдельным вероисповеданиям» в октябре 1909 года был просто отозван – министром внутренних дел Столыпиным! В 1912 году преемник Столыпина на посту главы Министерства внутренних дел забрал из Думы последние вероисповедные проекты. Единственный добравшийся до утверждения Николая II законопроект, отменявший ограничения прав для лиц, выходивших из духовного звания или лишенных его, в 1912 году был лично отклонен царем^102.

Система социального страхования рабочих, для создания которой Столыпин предпринимал значительные усилия начиная с 1906 года, с большим трудом, но была все-таки внедрена – уже после гибели премьер-министра (ключевые законы Николай II утвердил 23 июня 1912 года). Страховые проекты, готовившиеся Министерством промышленности и торговли, бурно и долго обсуждались на межведомственных совещаниях с участием промышленников (энергично пытавшихся затормозить появление подобного законодательства), существенно перерабатывались, в том числе с учетом позиции Министерства внутренних дел, неоднократно рассматривались Советом министров и только в июне 1908 года были представлены в Думу. Прохождение законопроектов через Думу, растянувшееся почти на четыре года, напоминало саботаж (даже председатель профильной комиссии по рабочему вопросу открыто объявлял себя противником страховых законопроектов!). Осенью 1911 года премьеру В. Н. Коковцову и министру труда С. И. Тимашеву пришлось отстаивать в Думе даже ключевой принцип правительственных проектов – что медицинская помощь предоставляется за счет владельцев предприятий.

В итоге был утвержден прогрессивный и новаторский для России базовый закон «Об обеспечении рабочих на случай болезни» – он автоматически включал в систему страхования рабочих на производственных предприятиях почти всех видов. Лечение рабочих полностью обеспечивалось за счет владельцев предприятий, а денежные пособия в связи с болезнью выдавались «больничными кассами» (они создавались на предприятиях как выборные органы рабочего самоуправления). Средства касс формировались за счет взносов рабочих и служащих предприятий (1–3 % от заработка) и доплаты владельца предприятия – она устанавливалась в размере 2/3 взносов участников касс. Другой важнейший закон, входивший в пакет по социальному страхованию (всего в нем было 10 проектов), – «О страховании рабочих от несчастных случаев». Страхование становилось обязательным, рабочим гарантировалось получение пособий, компенсирующих ущерб здоровью, причиненный на рабочем месте или вследствие работы, на время лечения, а при утрате трудоспособности – пенсии. Государство оставляло за собой руководство и контроль за системой страхования: создавались Совет по делам страхования при Министерстве торговли и промышленности и Присутствия по делам страхования в губерниях и крупных городах^103.

Власть осознавала острую потребность в социальной защите работающих в промышленности, несмотря на видимость «успокоения», и в конечном счете законодательно создала механизм страхования рабочих. В то же время положения о «нормальном отдыхе» служащих в ремесленных и торговых заведениях, складах, конторах, утвержденные по статье 87 (указом от 15 ноября 1906 года), не получили дальнейшего развития. Аналогичные законопроекты, подготовленные правительством, были отправлены Государственным советом на доработку и оказались похоронены…

«Стабильность» или реакционный триумф?

Отход от первоначального курса реформ, сдача принципиальных позиций при решении актуальных проблем российской действительности происходили на фоне иллюзий о торжестве прочного «успокоения» в стране. Столыпин, растратив доверие лояльных к нему умеренных либералов-«октябристов», так и не приобретя реальной общественной поддержки, оказался «чужим» для откровенных противников преобразований – правых в Государственном совете, «объединенного дворянства», придворных кругов, различных «сфер» и «закулисных влияний». Особенно драматичным было положение премьера в последний год жизни – это была почти полная политическая изоляция и общественное отторжение.

«Смута затихала, а с успокоением ослабевало и то напряжение общественного чувства, которое давало опору Столыпину, – констатировал С. Е. Крыжановский. – Политика его создала немало врагов, а попытка затронуть особое положение дворянства в местном управлении, которую он, правда, не решался довести до конца, подняла против него и такие слои, которые имели большое влияние у престола; приближенные государя открыто его осуждали». При этом «повышенная настойчивость», которую Столыпин привык проявлять в отношениях с верховной властью, попытки оказывать давление на Николая II (это особенно проявится во время «конституционного кризиса» в марте 1911 года), не могли «не оставить осадка горечи и обиды в душе государя»104.

Ухудшение личных отношений с Николаем II – важнейший фактор: падало влияние Столыпина и, соответственно, ослабевала политическая поддержка для продвижения реформ. Первоначальное «увлечение» царя Столыпиным в 1906–1907 годах постепенно проходило. Охлаждению способствовала раздражающая самостоятельность премьера, не готового быть лишь послушным исполнителем «монаршей воли». Публичная известность Столыпина, беспрецедентная для царских сановников, вызывала все более ревнивое отношение Николая II и императрицы. Бумерангом ударяли по премьеру и отдельные выступления депутатов в 3-й Думе, вызывавшие большой общественный резонанс, – ведь в глазах царя он был своего рода «гарантом» лояльности «третьеиюньской» версии народного представительства. Правоконсервативные и просто реакционные силы, улавливая изменения в настроениях царя и его ближайшего окружения, смелее устраивали против Столыпина и закулисные интриги, и открытые выступления (в Государственном совете, на съездах Совета объединенного дворянства и т. д.). Дополнительно раздувая мелкие конфликтные ситуации, выискивая «крамолу» в реформаторских законопроектах, они усиливали недоверие к премьеру в Царском Селе.

Среди «минусов», накапливавшихся у Николая II в отношении Столыпина, был, например, отказ Думы весной 1908 года выделить средства на строительство четырех современных линейных кораблей – дредноутов. Депутаты, включая правых, посчитали это невозможным до тех пор, пока не будет кардинально реформировано морское министерство, получившее меткое наименование «Цусимское ведомство». Возмущение царя еще более усилила сенсационная речь А. И. Гучкова при обсуждении сметы Военного министерства. Лидер проправительственного большинства потребовал удалить от участия в делах вооруженных сил «безответственных лиц» – всех великих князей! Годом позже лидеры правых в Государственном совете спровоцировали «министерский кризис» в связи с утверждением Думой (а затем под нажимом правительства и верхней палатой) законопроекта о штатах морского Генерального штаба. В интриге против Столыпина оппоненты представили это решение как посягательство на прерогативы верховной власти. И Николай II, солидаризировавшись с правыми, неожиданно для правительства отказался утверждать законопроект (хотя ранее не возражал против него). В ответ на реакцию Столыпина, уязвленного переменчивостью царских решений, Николай II в категоричном стиле «указал место» премьеру: «О доверии или о недоверии речи быть не может. Такова моя воля. Помните, что мы живем в России, а не за границей или в Финляндии (сенат), и поэтому я не допускаю и мысли о чьей-либо отставке… Предупреждаю, что я категорически отвергаю вперед вашу или кого-либо другого просьбу об увольнении от должности»105. Крайняя «нерасположенность» премьера к Г. Е. Распутину (вплоть до указания о его выдворении из Петербурга!) тоже «омрачала» взаимоотношения с царем и особенно с императрицей Александрой Федоровной.

В свою очередь, Николай II, проявляя «властность», задевал самолюбие Столыпина по различным поводам. Например, в конце 1908 года сообщил о нежелании впредь принимать премьер-министра вечером по субботам и воскресеньям («мне вообще неудобно»). В начале 1911 года, не отказывая себе в удовольствии доставить неприятности Столыпину, царь с упреком указывал премьеру на статью его брата, А. А. Столыпина, в «Новом времени» (будто бы преувеличивающую заслуги Думы). Зная отрицательное в целом отношение Столыпина к Союзу русского народа, велел подсчитывать и составлять «ведомость» получаемых от «союзников» «верноподданных» телеграмм. Решил отправить в отставку обер-прокурора Синода С. М. Лукьянова (считавшегося относительным «либералом» на фоне своих преемников), вопреки мнению Столыпина. Премьер предупреждал, что это может быть воспринято как следствие конфликта с одиозным иеромонахом Илиодором, которого поддерживает Распутин…106

Кризис влияния Столыпина усугубил острейший политический конфликт в марте 1911 года – в связи с принятием законопроекта о западном земстве. Проект введения земства в шести западных губерниях (это предполагалось в заявленной еще в 1906 году программе) носил довольно прогрессивный характер. Законопроект, одобренный Думой, казалось, не должен был вызвать возражений и у царя. Но когда и этот проект вдруг встретил противодействие у правоконсервативного большинства Государственного совета (был отвергнут принципиальный для Столыпина пункт), премьер усмотрел в этом спланированную интригу против себя лично. Особенно возмутило его то, что, как выяснилось, интрига была санкционирована Николаем II. Один из лидеров правых, В. Ф. Трепов, на аудиенции у царя, сообщив о сомнениях в отношении проекта, получил разрешение голосовать «по совести». Это было воспринято как согласие на отклонение проекта, которому премьер придавал важнейшее значение. Столыпин подал в отставку, и в течение нескольких дней считалось, что его уход – дело решенное и новым премьер-министром станет В. Н. Коковцов. Однако царь не принял отставку. Помимо нежелания создавать «парламентский» прецедент, помогло и вмешательство матери государя, императрицы Марии Федоровны, и великих князей Александра Михайловича и Николая Михайловича. Столыпин, соглашаясь взять назад отставку, добился от Николая II выполнения беспрецедентных, ультимативных требований. Законопроект о западном земстве проводится по статье 87 (для этого искусственно распускается Дума и Государственный совет на три дня, с 12 марта). Чтобы изменить «расклад» в верхней палате, по выбору Столыпина будет назначено 30 новых членов Государственного совета (с 1 января 1912 года). Кроме того, Петр Аркадьевич настоял на увольнении в отпуск до конца года лидеров правых в Государственном совете – В. Ф. Трепова и П. Н. Дурново. Все эти договоренности по просьбе Столыпина были собственноручно записаны царем («синим карандашом на большом листке блокнота»), и затем премьер демонстрировал столь уникальный документ депутатам Думы)107. Очевидно, что подобная «расписка» на фоне и так серьезного давления на царя могла лишь усилить у Николая II чувство унижения, окончательно предрешая скорое расставание со Столыпиным.

Последняя публичная речь Столыпина, произнесенная 27 апреля 1911 года в Думе, оказалась весьма знаковой, затрагивая более глубокие и системные политические вопросы, чем на первый взгляд могло показаться. Формально это был ответ на запрос о «незакономерном применении» статьи 87. Депутаты в этом шаге усматривали демонстративное пренебрежение законодательными правами Думы и создание опасного «антиконституционного» прецедента (даже верный политический союзник – А. И. Гучков – в знак протеста ушел в отставку с поста спикера Думы). Премьер, «разрубив» проблемную ситуацию, понимал причины беспокойства и возмущения депутатов. Тем не менее он решительно обосновывал право на такие действия именно «чрезвычайными обстоятельствами». Столыпин настаивал, что «чрезвычайность» может выражаться не только в срочности, но и в политической принципиальности вопроса, требующего решения. Недвусмысленно полемизируя с оппонентами на правом фланге, он заявлял, что правительство является «политическим фактом», а не просто «высшим административным местом». Поэтому правительство «имеет право и обязано вести определенную яркую политику» и в исключительных ситуациях «должно вступать в борьбу за свои политические идеалы», а не только «корректно и машинально вертеть правительственное колесо, изготавливая проекты, которые никогда не должны увидеть света». При этом Столыпин прямо обвинил Государственный совет, проваливающий законопроекты правительства как «слишком радикальные», в противодействии реформам: «А в конце концов в результате – царство так называемой вермишели, застой во всех принципиальных реформах»108.

Принципиальное значение имело признание Столыпиным провала политики реформ – как осуществления системной программы преобразований. Характерен и «программный» взгляд на роль правительства, которое должно обладать определенной политической самостоятельностью и проводить осмысленную и единую политику. Столыпин констатировал, по сути, что Совет министров не обладает должным статусом и влиянием в реалиях сложившегося режима «третьеиюньской монархии». Выступление премьера, мало напоминавшее былые эффектные речи, производило впечатление своей искренностью с нотами отчаяния. И несомненно, высказывания Столыпина отражали и психологически тяжелое состояние, в котором он пребывал в это время.

По свидетельствам политиков и чиновников, соприкасавшихся со Столыпиным в последний год, он находился в очень подавленном настроении, предчувствуя закат государственной карьеры и даже физическую обреченность. Премьер ощущал политическую изоляцию и в широких общественных кругах, и, что было особенно драматично для Столыпина-реформатора, в ближайшем окружении Николая II. По словам октябриста С. И. Шидловского, после мартовского кризиса 1911 года наблюдалось его «отчуждение от всех трех источников государственной власти в стране»: «Ни с государем, ни с Государственным советом, ни с Государственной думой он по-прежнему работать уже не мог, и весь этот эпизод надлежит считать концом его государственной деятельности. Он продолжал оставаться главой правительства, исполнять свои обязанности, но политически он являлся уже поконченным человеком, долженствующим в ближайшем будущем сойти со сцены. И с этой точки зрения особенно бессмысленным является убийство Столыпина… собственноручно совершившего над собой политическую казнь»109. А. И. Гучков, незадолго до гибели встречавшийся со Столыпиным, был поражен его психологическим состоянием. «Я нашел его очень сумрачным, – вспоминал Гучков. – У меня получилось впечатление, что он все более и более убеждается в своем бессилии. Какие-то другие силы берут верх. С горечью говорил он о том, как в эпизоде борьбы Илиодора с саратовским губернатором Илиодор одержал верх и как престиж власти в губернии потерпел урон. Такие ноты были очень большой редкостью в беседах П<етра> А<ркадьевича>. Чувствовалась такая безнадежность в его тоне, что, видимо, он уже решил, что уйдет от власти»110.

Столыпин, похоже, чувствовал, что мартовская победа оказывается «пирровой», а его присутствие на вершине власти все более «обременительно» для царя и камарильи. Эти мысли могло усиливать и согласие на беспрецедентно длительный отпуск, полученное от Николая II. Предполагалось, что Петр Аркадьевич проведет почти все лето на отдыхе в Колноберже, а дела по Совету министров передаст В. Н. Коковцову. Сообщив об этом в конце мая Коковцову, Столыпин просил заранее не рассказывать об этих планах министрам, чтобы не давать дополнительно поводов для слухов. Хотя в печати и так постоянно обсуждалась его скорая отставка. Премьер подвергался практически открытой травле.

Судя по записи разговора с царем 5 марта (тогда речь шла об отставке премьера), Петр Аркадьевич хорошо представлял, чем он теперь не устраивает Николая II и крайне правых деятелей («реакционеры, темные, льстивые и лживые»). Говоря о несогласии с установкой оппонентов: мол, «не надо законодательствовать, а надо только управлять», – Столыпин утверждал, что «они ведут к погибели». Кроме того, премьер отмечал: «…я почувствовал, что государь верит тому, что я его заслоняю, как бы становлюсь между ним и страной. Убедившись в этом, я решительно [заявил] об уходе, т. к. понял, что нет больше, нет опоры»111. И премьер не ошибся в своем наблюдении. Сразу после кончины Столыпина, перед отъездом из Киева, Николай II, предложив Коковцову должность главы правительства, высказал и очень характерное пожелание: «У меня к вам еще одна просьба: пожалуйста, не следуйте примеру Петра Аркадьевича, который как-то старался все меня заслонять, все он и он, а меня из-за него не видно было». Впечатляющим и не лишенным зловещего подтекста было месяц спустя и напутствие императрицы Александры Федоровны. Коковцову она прямо посоветовала не придавать чрезмерного значения деятельности и личности Столыпина: «Верьте мне, не надо так жалеть тех, кого не стало… Я уверена, что каждый исполняет свою роль и свое значение, и если кого нет среди нас, то это потому, что он уже окончил свою роль и должен был стушеваться, так как ему нечего было больше исполнять… Я уверена, что Столыпин умер, чтобы уступить вам место, и что это – для блага России»112.

Показательно, что в общественном мнении после гибели Столыпина сложилось устойчивое представление: правда об этом политическом убийстве, в котором столь роковую роль сыграла политическая полиция, так и осталась нераскрытой. Создавалось ощущение, что власти пытались спрятать концы в воду. Спешно, за закрытыми дверями, убийце – Дмитрию Богрову – вынесли смертный приговор, и он был тотчас повешен. Общественность с недоверием отнеслась к предлагавшейся полицейскими чинами версии. Удивляло, что революционер-анархист Богров, сотрудничавший с «охранкой», пообещав выдать двух мифических террористов, якобы готовивших покушение на Столыпина, смог обвести вокруг пальца маститых деятелей сыска, которые допустили его в театр, где находились государь и премьер, выдав и пригласительный билет, и браунинг. Вызывало сомнение, что столь наивными ротозеями могли оказаться командир Отдельного корпуса жандармов и товарищ министра внутренних дел генерал-лейтенант П. Г. Курлов, начальник дворцовой охраны полковник А. И. Спиридович, и. о. вице-директора департамента полиции М. Н. Веригин и начальник Киевского охранного отделения подполковник Н. Н. Кулябко.

Всех четырех полицейских деятелей предполагалось предать суду по обвинению в «преступном бездействии власти» – на основании результатов сенаторского следствия, проведенного экс-директором Департамента полиции М. И. Трусевичем. Согласно установленному порядку 1-й департамент Государственного совета испрашивал Высочайшее разрешение на привлечение к суду «охранных» руководителей. Николай II медлил с его утверждением и наконец в октябре 1912 года распорядился закрыть дело. Подобное решение «ознаменовать исцеление сына каким-нибудь добрым делом» произвело тяжелое впечатление на Коковцова, убеждавшего царя не отказываться от возможности «пролить полный свет на это темное дело». Учитывая все «странности» в поведении чинов «охраны» и последующую судьбу расследования, нельзя исключить версии, что был использован подходящий случай устранить премьера руками Богрова. Возможно, мотивы этого сводились к опасениям за дальнейшую карьеру в случае проверок «охранной» деятельности (ходили слухи, что Столыпин имел такое намерение). Но, может быть, «банда четырех» действовала исходя из неких соображений «большой политики», улавливая желание придворной камарильи избавиться от Столыпина и понимая, что его жизнь ценится уже совсем не высоко^113. Так и оказалось…

Расплата за миф

Канонические образы Столыпина не обходятся без напоминания об одном из его «культовых» высказываний: «Дайте государству 20 лет покоя, внутреннего и внешнего, и вы не узнаете нынешней России!» Сказано это было осенью 1909 года, в знаменитом интервью саратовской газете «Волга». Масштаб временного отсчета для Столыпин тогда был, наверное, не случаен. Наверное, он и на самом деле верил, что в стране наступило «успокоение», и, увлеченный аграрной реформой, которую воспринимал как краеугольный камень всей российской модернизации, был готов смириться с пробуксовыванием других – «политических» – реформ. Возможно, уже вполне осознавая, насколько серьезно сопротивление, стараясь не раздражать лишний раз реакционные круги, Столыпин превозносил аграрную реформу и представлял максимум ее последствий. Поэтому особенно подчеркивал, что главная задача этой реформы, затрагивающей «100 миллионов», – «укрепить низы», чтобы были «здоровые и крепкие корни у государства». Отвечая, по сути, на обвинения в задержке либеральных, общественно-политических реформ, премьер указывал, что в дальнейшем именно аграрная реформа будет иметь решающее влияние. «Я полагаю, что прежде всего надлежит создать гражданина, крестьянина-собственника, мелкого землевладельца, и когда эта задача будет осуществлена – гражданственность сама воцарится на Руси, – подчеркивал Столыпин. – Сперва гражданин, а потом гражданственность. А у нас обыкновенно проповедуют наоборот».

Спустя полтора года, в марте 1911 года, совсем в другом политико-психологическом контексте, объявив о намерении уйти в отставку, Столыпин оперировал уже более скромными временными ориентирами. «Я сказал государю, что за пять лет изучил революцию и знаю, что она теперь разбита, и моим жиром можно будет еще лет пять продержаться… А что будет дальше, зависит от этих пяти лет», – записал Петр Аркадьевич в «конспекте» своего решающего разговора с царем^114. И, в общем, способность к историческому предвидению, подкрепленная компетентным знанием положения дел в стране и расклада сил в правящих верхах, не подвела премьера.

Последующие несколько лет – последние мирные годы Российской империи – были бездарно растрачены, с точки зрения как укрепления престижа и влияния власти, так и решения накапливающихся в обществе проблем. Непоследовательность в проведении преобразований, наблюдавшаяся при жизни Столыпина, теперь усугублялась стремлением отказаться вообще от реформ (за исключением аграрной). А в отношении власти к принципам правового государства и зарождавшимся основам гражданского общества наблюдалось движение в противоположную сторону. На фоне обманчивой иллюзии «стабильности» и усиленно реанимируемого культа «самодержавности» (апогей официозной истерии пришелся на празднование 300-летиия дома Романовых в 1913 году) в ближайшем окружении Николая II всерьез обсуждались идеи лишения Думы законодательных полномочий, пересмотра основных законов и вообще отмены конституционного по своему характеру Манифеста 17 октября.

«Третьеиюньская монархия» – весьма самобытная форма государственного устройства, которая так и не позволила России превратиться в полноценную конституционную монархию западноевропейского образца. Сконструированная политическая система, идеологом которой по праву может считаться Столыпин, создавала для власти ощущение относительного комфорта, стабильности. Возникало искушение подменить решение острейших проблем существованием в оболочке успокаивающих мифов. Создание «третьеиюньской системы» Столыпин рассматривал поначалу как инструмент проведения своей реформаторской программы, позволяющий получить Думу, способную проводить правительственные законопроекты. Однако политическая система, у истоков которой лежал антиконституционный «третьеиюньский переворот» (пусть и оправдываемый, помимо прочего, желанием создать условия для реформ), вскоре стала жить самостоятельно, оказывая разлагающее влияние на правящую элиту.

«Самоуспокоение» власти укреплялось под впечатлением предсказуемой, казалось бы, политической жизни. Дума – лояльная, пусть и не отражающая реальные настроения в стране. Государственный совет – с почтенным составом заседающих, наполовину назначаемых царем, – является оплотом консерватизма и надежным «фильтром» для любых либеральных реформ. И это влекло за собой опасные последствия. В жертву приносились дальнейшие преобразования, призванные укреплять гражданские свободы, развивать институты правового государства, создавать условия для цивилизованной политической деятельности, обеспечивать эффективную работу судебно-правовой системы, контроль и ответственность чиновников, поддерживать частую предпринимательскую активность, своевременно разрешать социальные противоречия и т. д.

И в конечном счете «третьеиюньская система» проявила свою неэффективность. Реальные проблемы – социальные, политические, экономические – загонялись вглубь. Власть ожидала появления массового слоя мелких земельных собственников. А тем временем не находили адекватного выражения интересы других социальных слоев (частного бизнеса, интеллигенции, городского среднего класса), которые в России начала ХХ столетия становились все более многочисленными, и главное – осознавали свои интересы и цели. Нуждаясь в самореализации, в укреплении прав и возможностей для нормальной деятельности, включая доступ к институтам власти и в среду правящей элиты, они понимали, что искусственно сдерживаются государством в своем развитии и возможностях. Было очевидно, что властная верхушка, мечтающая о восстановлении «самодержавия как встарь», стремится сохранить как можно дольше архаическую социальную структуру, сословные барьеры, ограничения гражданских и политических прав. В результате все существующие противоречия при отсутствии не только реформ, но уже и надежд на них, лишь увеличивали пропасть между властью и обществом. Более того, эти процессы протекали динамичнее, чем шло формирование «крепких и сильных» – прообраза среднего класса в деревне, будущей стабильной опоры государства.

Роковые события 1914 года втянули Россию в мировую войну и, как следствие, подтолкнули к новой революции и краху государственности. Внезапные «великие потрясения» оказались непосильным испытанием для страны с огромным «историческим наследием» проблем, которые власть так и не смогла вовремя разрешить с помощью запаздывающих и половинчатых уступок. И, к сожалению, власть упустила и последний шанс переломить эту тенденцию – не сумев полноценно и последовательно осуществить программу столыпинских реформ.

* * *

В предлагаемую книгу включены воспоминания современников о П. А. Столыпине. Очевидно, что формирование сборника мемуарных свидетельств о столь масштабной фигуре государственного деятеля, какой, несомненно, являлся П. А. Столыпин, не может быть свободно от влияния субъективных представлений и предпочтений составителя. Характер подобных изданий, посвященных видным историческим деятелям, определяется, конечно, и общим редакционным замыслом, задачами, которые преследует издательство. Например, Фонд изучения наследия П. А. Столыпина, выпуская книгу «П. А. Столыпин глазами современников» (М.: РОССПЭН, 2008), ставил целью прежде всего введение в научный оборот ранее не публиковавшихся воспоминаний, которые могут способствовать «качественному приращению» имеющихся у историков знаний. Издатели и составители другого фундаментального сборника – «П. А. Столыпин: pro et contra. Антология» (СПб.: РХГА; ЦСО, 2014) – представили не только мемуары, но и публицистические сочинения, отражающие весь политический спектр оценок личности и деятельности П. А. Столыпина современниками, от социал-демократов до крайне правых монархистов.

Мы стремились, чтобы настоящее издание было интересно достаточно широкому кругу читателей. Поэтому при работе над составом книги предпочтение отдавалось в первую очередь воспоминаниям современников, которые непосредственно соприкасались с П. А. Столыпиным и при этом играли, как правило, значительную роль в описываемых событиях. Это государственные деятели, работавшие вместе с П. А. Столыпиным в структурах исполнительной власти, видные представители общественности и политической элиты, в том числе депутаты Государственной думы. Мы включили в сборник и фрагменты ценных воспоминаний, оставленных старшей дочерью премьер-министра. Важно, что мемуарные свидетельства, нашедшие отражение в книге, отличаются в целом высокой достоверностью и написаны современниками, которые действительно были активными участниками государственной и общественно-политической жизни России начала ХХ столетия. Образ П. А. Столыпина как реформатора и выдающегося государственного деятеля занимает центральное место в предлагаемой книге. В то же время воспоминания позволяют составить живое представление о яркой и многогранной личности П. А. Столыпина, особенностях его менталитета и стиля поведения.

Публикуемые фрагменты воспоминаний (многие из них являются библиографической редкостью или известны в основном только специалистам-историкам) сопровождаются довольно обстоятельными предисловиями, характеризующими авторов и исторический контекст их деятельности и взаимоотношений с П. А. Столыпиным. Комментарии к текстам содержат необходимые уточнения и дополнительные сведения о событиях и информацию об упоминаемых деятелях. Тексты воспроизводятся в соответствии с современной орфографией и пунктуацией; отточием отмечены пропуски в текстах.

Хотелось бы воспользоваться приятной возможностью и выразить искреннюю признательность за всестороннюю поддержку и помощь наиболее близким мне людям – Раисе Элиазаровне Архиповой, моей маме, и супруге Елене Викторовне Царевой. Автор благодарен за неизменную профессиональную поддержку Б. Д. Гальпериной, доктору исторических наук, ведущему научному сотруднику РГИА, являвшейся моим научным руководителем. И конечно, я особенно признателен Я. А. Гордину, историку и писателю, соредактору журнала «Звезда», за многолетнее плодотворное сотрудничество и неизменно доброжелательное отношение, и в том числе за предложение включиться в интереснейшую работу по подготовке этой книги о П. А. Столыпине.

Примечания

1. Столыпин П. А. Переписка. М., 2004. С. 600, 605–606.

2. Струве П. Б. Patriotica: Россия. Родина. Чужбина. СПб., 2000. С. 170, 172.

3. Падение царского режима. М.; Л., 1926. Т. 6. С. 252.

4. Подробнее см.: Степанов С. А. Столыпин: Жизнь и смерть за Россию. М., 2009. С. 16–22; Зырянов П. Н. Петр Столыпин: политический портрет. М., 1992. С. 5–9; Кабытов П. С. П. А. Столыпин: Последний реформатор Российской империи. М., 2007. С. 36–40;

5. Кабытов П. С. Указ. соч. С. 47–48.

6. Бок М. П. П. А. Столыпин. Воспоминания о моем отце. 1884–1911. М., 2007. С. 16–17.

7. Зырянов П. Н. Указ. соч. С. 12–14.

8. Там же. С. 14–16.

9. Бок М. П. Указ. соч. С. 83.

10. Кабытов П. С. Указ. соч. 110–111.

11. Бок М. П. Указ. соч. С. 93–94.

12. См. подробнее «календарь» губернаторских разъездов за некоторые периоды 1904–1905 гг., реконструированный по материалам Государственного архива Саратовской области и переписке Столыпина с женой: Кабытов П. С. Указ. соч. С. 114–115.

13. Бок М. П. Указ. соч. С. 111–13.

14. Столыпин П. А. Переписка. С. 597.

15. Красный архив. 1926. Т. 17. С. 86.

16. Столыпин П. А. Переписка. С. 581.

17. Цит. по: Кабытов П. С. Указ. соч. С. 128–129.

18. Столыпин П. А. Переписка. С. 538.

19. Красный архив. 1927. Т. 22. С. 204.

20. Коковцов В. Н. Из моего прошлого: Воспоминания. 1903–1919 гг.: В 2 кн. М., 1992. Кн. 1. С. 152.

21. Гессен И. В. В двух веках: Жизненный отчет // Архив русской революции. Берлин, 1937. Т. 22. С. 227.

22. Милюков П. Н. Год борьбы: Публицистическая хроника. 1905–1906. СПб., 1907. С. 308–309.

23. Оболенский В. А. Моя жизнь, мои современники. Париж, 1988. С. 340.

24. Крыжановский С. Е. Воспоминания. Берлин, [1938]. С. 214.

25. Маклаков В. А. Вторая Государственная дума: (Воспоминания современника). London, 1991. С. 13–14.

26. Коковцов В. Н. Нам нужна Велика Россия!.. С. 163.

27. Набоков В. Д. Речи. СПб., 1907. С. 8.

28. Столыпин П. А. Нам нужна Великая Россия! Полное собрание речей П. А. Столыпина в Государственной думе и Государственном совете. 1906–1911 гг. М., 2011. С. 36–37.

29. Там же. С. 40–42.

30. Государственная дума: I созыв: стенографический отчет. СПб., 1906. Т. 2. С. 1130–1132.

31. Столыпин П. А. Нам нужна Великая Россия!.. С. 42.

32. Биржевые ведомости. 1906. 9 июня.

33. Петербургский листок. 1906. 10 июня.

34. Маклаков В. А. Первая Государственная дума: Воспоминания современника.

27 апреля – 8 июля 1906 г. М., 2006. С. 216–220.

35. Коковцов В. Н. Указ. соч. С. 179.

36. Извольский А. П. Воспоминания. М., 1989. С. 115–125.

37. Милюков П. Н. Воспоминания. М., 1991 С. 254.

38. Маклаков В. А. Первая Государственная дума. С. 258.

39. Шипов Д. Н. Воспоминания и думы о пережитом. М., 1918. С. 446.

40. Там же. С. 452–457.

41. Коковцов В. Н. Указ. соч. С. 181–182, 184–186.

42. Винавер М. М. История Выборгского воззвания: (Воспоминания). Пг., 1917. С. 5–6, 8–9, 47.

43. Оболенский В. А. Указ. соч. С.398.

44. ХХ век. 1906. 15 июля.

45. Шипов Д. Н. Указ. соч. С. 461, 467–470.

46. Красный архив. 1924. Т. 5. С. 103.

47. Александр Иванович Гучков рассказывает… М., 1993. С. 46–48.

48. Там же. С. 48–49.

49. Красный архив. 1924. Т. 5. С. 102.

50. Красный архив. 1927. Т. 22. С. 193.

51. ХХ век. 1906. 19 июля.

52. Там же. 1906. 26 июля.

53. Там же. 1906. 29 июля.

54. Гурко В. И. Черты и силуэты прошлого: Правительство и общественность в царствование Николая II в изображении современника. М., 2000. С. 582.

55. Маклаков В. А. Вторая Государственная дума. С. 28.

56. Гурко В. И. Указ. соч. С. 562–563.

57. Цит. по: Дякин В. С. Был ли шанс у Столыпина? // Звезда. 1990. № 12. С. 114.

58. Столыпин П. А. Программа реформ. М., 2003. Т. 1. С. 380–385.

59. Там же. С. 374–376.

60. Там же. С. 376–377.

61. Там же. С. 378–379, 385–389.

62. Там же. С. 102–106.

63. Там же. С. 107–123, 137–139.

64. Крыжановский С. Е. Указ. соч. С. 215–216.

65. Столыпин П. А. Программа реформ. C. 134–137.

66. Красный архив. 1924. Т. 5. С. 105–107.

67. Зырянов П. Н. Указ. соч. С. 41.

68. Столыпин П. А. Нам нужна Великая Россия!.. С. 52–66.

69. Там же. С. 67–69.

70. Тыркова-Вильямс А. В. На путях к свободе. London, 1990. С. 346.

71. Крыжановский С. Е. Указ. соч. С. 209–211.

72. Толстой И. И. Дневник. 1906–1916. СПб., 1997. С. 87–88.

73. Красный архив. 1924. Т. 5. С. 108–111.

74. Впрочем, «террористическое» судопроизводство, неизменно вызывавшее возмущение общественности, продолжалось в рамках военно-окружных судов. По подсчетам историков, в 1906–1909 гг. численность приговоренных к казни достигла 2694 человек, в то же время от рук революционеров, по официальным данным, погибло 5946 должностных лиц. (См.: Степанов С. А. Столыпин… С. 48).

75. Столыпин П. А. Нам нужна Великая Россия!.. С. 104.

76. Крыжановский С. Е. Указ. соч. с. 114–117.

77. Аврех А. Я. П. А. Столыпин и судьба реформ в России. М., 1991. С. 27–28; Власть и реформы. М., 2006. С. 502–503.

78. Столыпин П. А. Нам нужна Великая Россия!.. С. 106–107.

79. Там же. С. 111.

80. Маклаков В. А. Вторая Государственная дума. С. 33.

81. Изгоев А. С. Русское общество и революция. М., 1910. С. 96–97, 100.

82. Толстой И. И. Указ. соч. С. 202.

83. Столыпин П. А. Нам нужна Великая Россия!.. С. 108.

84. Там же. С. 114–115.

85. Столыпин П. А. Программа реформ. С. 446–476.

86. Зырянов П. Н. Указ. соч. С. 57–58.

87. Власть и реформы. С. 539–541; Зырянов П. Н. Указ. соч. С. 62–63; Аврех А. Я. Указ. соч. С. 88–89.

88. Столыпин П. А. Нам нужна Великая Россия!.. С. 196–197.

89. Зырянов П. Н. Указ. соч. С. 56–57; Власть и реформы. С. 540

90. Зырянов П. Н. Указ. соч. С. 55–56.

91. Волга. 1909. 1 октября.

92. Ольденбург С. С. Царствование Николая II. М., 2003. С. 460–461.

93. Изгоев А. С. Указ. соч. с. 99.

94. Власть и реформы. С. 544–547; Зырянов П. Н. Указ. соч. С. 100–102; Пожигайло П. А. Столыпинская программа преобразования России (1906–1911). М., 2007. С. 136–141, 145–147.

95. Пожигайло П. А. Указ. соч. С. 131–136.

96. Власть и реформы. С. 545.

97. Столыпин П. А. Нам нужна Великая Россия!.. С. 58–59.

98. Кабытов П. Н. Указ. соч. С. 167–168; Власть и реформы. С. 547–551.

99. Власть и реформы. С. 552–553.

100. Пожигайло П. А. Указ. соч. С. 106–109.

101. Там же. С. 112–114.

102. Там же. С. 45–51; Власть и реформы. С. 553–554.

103. Аврех А. Я. Указ. соч. С. 100–129; Пожигайло П. А. Указ. соч. С. 56–67.

104. Крыжановский С. Е. Указ. соч. С. 213.

105. Красный архив. 1924. Т. 5. С. 120.

106. Там же. С. 119, 122–123; Красный архив. 1928. Т. 30. С. 85.

107. Шидловский С. И. Воспоминания. Берлин, 1923. Ч. I. С. 194–195.

108. Столыпин П. А. Нам нужна Великая Россия!.. С. 396–399.

109. Шидловский С. И. Указ. соч. С. 196.

110. Александр Иванович Гучков рассказывает… С. 110.

111. Цит. по: Кабытов П. С. Указ. соч. С. 153.

112. Шидловский С. И. Указ. соч. С. 198; Коковцов В. Н. Указ. соч. Кн. 2. С. 8.

113. Эту версию, разделяемую, в принципе, многими историками, аргументированно развивал А. Я. Аврех. См.: Аврех А. Я. Указ. соч. С. 212–233.

114. Цит. по: Кабытов П. С. Указ. соч. С. 154.

П. А. Столыпин

Меня вынесла наверх волна событий – вероятно, на один миг!

Я хочу все же этот миг использовать по мере моих сил, пониманий и чувств на благо людей и моей родины, которую люблю, как любили ее в старину, как же я буду делать не то, что думаю и сознаю добром?

Из письма П. А. Столыпина Л. Н. Толстому

23 октября 1907 г.

М. П. фон Бок (Столыпина)

Петр Аркадьевич Столыпин. Воспоминания о моем отце. 1884–1911

Фрагменты

Часть первая

Глава 4

Кроме текущей предводительской работы, у папá было все время стремление создавать что-нибудь новое. За его службу в Ковне, сначала в должности уездного, а затем губернского предводителя дворянства^1, многое им было проведено в жизнь и многое начато. Любимым его детищем было Сельскохозяйственное общество, на устройство которого он положил много времени и сил и работа которого вполне оправдала его надежды. Был при нем склад сельскохозяйственных орудий, устройство которого особенно увлекало папа.

Молодой, энергичный и деятельный мой отец рьяно принялся за работу с первого же дня своей службы и до последнего дня с тем же интересом предавался ей, кладя все свои силы на то, чтобы в своей сфере создать все от него зависящее для процветания края. Кроме Сельскохозяйственного общества и склада, по его почину был построен в Ковне Народный дом, и много времени он проводил там, следя за устройством ночлежного отделения, чайной, за правильной постановкой чтения для рабочих и народа вообще, за устройством представлений и народных балов. Мои родители всегда ездили на эти представления, и помню, с каким энтузиазмом они рассказывали о первом представлении кинематографа, об этих «удивительных движущихся картинах». И моя гувернантка, и я слушали, не веря ушам, как в этом новом «волшебном фонаре» ясно видно, как дети дерутся подушками, видны их движения, виден летающий по воздуху пух, вырывающийся из лопнувшей подушки.

Но вообще вечера, когда родители уезжали из дому, были редки. Кроме посещения нескольких представлений за зиму в Народном доме, они изредка бывали в городском театре, но почти исключительно на гастролях проезжавших через Ковну знаменитостей. Ковна лежала по дороге из Петербурга в Берлин, и случалось, что ездившие в турне артисты оставались на один-два дня у нас, и тогда, конечно, маленький ковенский театр бывал битком набит публикой.

Еще реже случалось, чтобы папа и мама проводили вечера в гостях, у нас же близкие знакомые и друзья бывали часто. Приходили они поздно; сразу же после обеда мой отец всегда уделял часок нам, детям. Сначала я одна слушала сказки, о которых я уже упоминала, а потом и сестры, понемногу подраставшие, уютно усаживались вокруг папа на оттоманке в кабинете. После сказок, игр и разговоров их посылали спать, а папа садился за письменный стол: что-то писал, что-то подписывал. Приходил секретарь с бумагами и долго, стоя рядом со столом, о чем-то мне непонятном докладывал и клал перед папа бумаги для подписи. Годами помню я ту же картину по вечерам: мой отец за письменным столом, моя мать на диване с работой. Иногда кто-нибудь из друзей рядом с ней. Ведется общий разговор, в который изредка вставляет свое слово папа, повернувшись на своем стуле с круглой спинкой. Потом, когда Казимир приносит вечерний чай, папа пересаживается к остальным, и если есть гости, то разговаривают до десяти-одиннадцати. Если же мои родители одни, то читают вслух друг другу, а ровно в одиннадцать идут спать. Так были прочтены почти все исторические романы Валишевского, так читалось «Воскресение» Толстого, когда оно печаталось в «Ниве», и многое другое из русской, французской и английской литературы.

Эти уютные вечера я помню с самого детства моего до 1902 года, когда папа был назначен гродненским губернатором и когда уклад всей нашей жизни резко изменился.

Из маленького домика на Лесной улице в 1892 году мы переехали в большой дом на соборной площади, в котором занимали сначала одну часть второго этажа, а потом, по мере рождения детей, прибавлялось по комнате, и нами постепенно был занят весь этаж.

Сразу же после обеда, до того, чтобы перейти уже на весь вечер в кабинет, мама садилась к своему письменному столу в гостиной, являлся повар и приносил счета и меню на следующий день. Счета эти составляли мучения моей матери, всегда до щепетильности аккуратной, но очень плохой математички: как-то выходило, что вечно копейки сходились верно, а рубли нет, и то и дело призывался на помощь папа, который с улыбкой садился за приходо-расходную книгу, проверял итог и, поправив все дело, уходил снова к себе.

Двери были все открыты, кроме редких случаев, если был кто-нибудь вечером у папа по делам, и я, сидя за приготовлением уроков в столовой, с интересом слушала, что-то будет завтра к завтраку и обеду, и от души смеялась, когда папа вмешивался в этот хозяйственный разговор. Стоит, например, старый повар Станислав, а мама говорит ему:

– Что ты все котлеты даешь, дай завтра курицу.

– Курицу, – глубокомысленно повторяет Станислав, – курицу купить надо.

– А ты попробуй укради, – раздается голос папа из кабинета.

Мама весело смеется, а Станислав, не понимая шутки, с недоумением смотрит на дверь.

Обедали в те времена в шесть часов, и лишь под самый конец ковенской жизни – в семь, так что вечера были длинные. Завтракали в половине первого. После обеда взрослые пили кофе за столом, а детям разрешалось встать. Когда мама кто-нибудь дарил конфекты, они хранились у папа в письменном столе, и мы получали после обеда по одной конфекте.

– Ну, дети, бегите в кабинет за конфектами, – говорит мой отец, а моя маленькая сестра Олёчек вдруг громко с чувством восклицает:

– Папа, как я вас люблю!

– Только за конфекты и любишь? – говорит, смеясь, папа.

– Нет, тоже и за подарки, – говорит Олёчек, глядя своими честными детскими глазами прямо в лицо отца.

Долго ее, бедненькую, дразнили этой фразой. Так и протекли мирно и счастливо двенадцать лет нашей жизни в Ковне. Ежегодно: пять месяцев в Ковне и семь месяцев в Колноберже, нашем имении Ковенской губернии. И эти годы мой отец всю свою жизнь вспоминал с самым теплым чувством, как и всех своих сослуживцев, подчиненных и помощников по Сельскохозяйственному обществу, одинаково как русских, так и поляков. <…>

Глава 6

Колноберже было получено дедом моим, Аркадием Дмитриевичем Столыпиным^2, за карточный долг. Его родственник Кушелев, проиграв ему в яхт-клубе значительную сумму денег, сказал:

– Денег у меня столько сейчас свободных нет, а есть у меня небольшое имение в Литве, где-то около Кейдан. Я сам там никогда не был. Хочешь, возьми его себе за долг?

Так и стало принадлежать нашей семье наше милое Колноберже, унаследованное потом моим отцом.

Были у моих родителей другие имения, и бо́льшие по размерам, и, быть может, более красивые, нежели Колноберже. Но мы, все дети, их заглазно ненавидели, боясь, что вдруг папа и мама заблагорассудится ехать на лето в Саратовскую, Пензенскую, Казанскую или Нижегородскую губернию, что мне и моим сестрам представлялось настоящим несчастьем. Было у нас еще имение в Ковенской же губернии, на границе Германии, куда, за отсутствием в той местности нашей железной дороги, папа ездил через Пруссию. Он всегда много рассказывал о своих впечатлениях, возвращаясь из такой поездки «за границу», восхищаясь устройством немецких хуторян и с интересом изучая все то, что считал полезным привить у нас. И многое из виденного и передуманного послужило ему основой при проведении им земельной реформы много лет спустя.

Раз в год папа объезжал и остальные наши земли. В своем казанском имении мама бывала до замужества, но из нас никто нигде там не был, и знали и любили мы только Колноберже.

Папа тоже очень любил Колноберже: он там проводил лето еще мальчиком со своими родителями, которым с первого же раза, как они туда приехали, понравилось имение. <…>

Глава 7

<…> Мой отец очень любил сельское хозяйство и, когда он бывал в Колноберже, весь уходил в заботы о посевах, покосах, посадках в лесу и работах во фруктовых садах.

Огромным удовольствием было для меня ходить с ним по полям, лугам и лесам или, когда я стала постарше, ездить с ним верхом. Такие прогулки происходили почти ежедневно, когда папа бывал в Колноберже. Иногда же ездили в экипаже, в котором мой отец любил сам объезжать лошадей.

Я, как старшая, гораздо больше других, еще маленьких, сестер, бывала в те времена с папа, и особенно прогулки эти бывали всегда приятны и интересны: и весной по канавам, между озимыми и яровыми хлебами, еще низкими, нежно-зелеными и настолько похожими друг на друга, что я и понять не могла, как это папа мог их распознавать; и летом по разноцветному ковру душистых лугов; и осенью на уборку хлеба и молотьбу. Когда я была маленькой, у нас работала еще старая конная молотилка, и я с глубоким состраданием подолгу смотрела на смирных лошадей с завязанными глазами, без конца ходивших по одному кругу.

А потом в мои любимые дни позднего лета, особенно прекрасные в Литве дни, залитые последними лучами солнца, пронизанные запахом первых упавших листьев и сладким ароматом яблок из фруктового сада, когда дышится как-то особенно легко, поразительно далеко все видно и когда в чистом, как хрусталь, воздухе сказочно-легко носятся паутины бабьего лета… – вдруг зашумела, загудела первая в наших краях паровая молотилка. Долго я не могла привыкнуть к нарушению осенней деревенской тишины, но потом даже полюбила это монотонное гудение, особенно если оно было слышно издали.

Ходила я с папа по полям и поздней осенью. Сыро, дорога грязная. Туман или мелкий дождь, холодный и пронизывающий насквозь, застилают знакомый пейзаж. Ветер рвет платок, которым меня поверх пальто и шляпы заботливо закутала мама. Мой отец в своей непромокаемой шведской куртке, в высоких сапогах, веселый и бодрый, большими шагами ходит по мокрым скользким дорогам и тропинкам, наблюдая за пахотой, распоряжаясь, порицая или хваля управляющего, приказчика и рабочих. Подолгу мы иногда стояли под дождем, любуясь, как плуг мягко разрезает жирную, блестящую землю…

А что может быть уютнее и приятнее возвращения домой после такой прогулки! Каким теплом, согревающим и тело, и душу, охватывает тебя, лишь ты войдешь в светлую, теплую переднюю. Скорее раздеться, причесаться, вымыть руки и бежать в столовую, только бы не опоздать к обеду и не заслужить этим недовольного взгляда или, не дай бог, даже замечания от папа, не выносящего ни малейшей неточности во времени. Я думаю, что благодаря такой аккуратности, привычке быть всегда занятым и не терять ни минуты он потом и сумел так распределять свое время, что, будучи министром, успевал исполнять, никого не задерживая, свою исполинскую работу.

После обеда в осенние месяцы мы переходили в библиотеку, а папа и мама – в кабинет. Дверь между обеими комнатами оставалась открытой. Как и в Ковне, папа сидел за письменным столом, мама на диване, и каждый занимался своим делом до чая, а после него вместе читали.

И кабинет, и библиотека были очень уютны. Библиотека уставлена книжными шкафами красного дерева, перевезенными из Средникова, а кабинет – светлого дуба, с мебелью, обтянутой вышивкой работы матери моего отца. Над диваном, где сидела с работой мама, большие портреты масляной краской родителей папа в дубовых рамах, а на другой стене, в такой же раме, очень хорошей работы картина: старуха вдевает нитку в иглу. Каждая морщина внимательного лица говорила о напряженном старании. Папа очень любил эту картину и говорил мне, что это работа молодого, крайне талантливого, но, к сожалению, рано спившегося художника. Украшали еще кабинет подставки с коллекцией старинных длинных, до полу, трубок и целый ряд экзотических и старинных седел.

Вечером уютно горели две лампы: одна – на письменном столе папа, другая – на рабочем столе мама.

Вообще все наши хорошие вещи находились в Колноберже, и когда папа был назначен губернатором и мама старалась украсить городской дом, то я протестовала изо всех сил против каждой попытки увезти что-нибудь из Колноберже в город.

Пока наши родители мирно читали и занимались после обеда в кабинете, у нас, детей, в библиотеке шло сплошное веселье. Кто-нибудь вертит ручку «аристона», этого почтенного прародителя современных граммофонов. Раздаются дребезжащие звуки «Цыганского барона», слышится топот ног, старающихся танцевать, «как большие», детей, падающих, хохочущих, а иногда и плачущих.

Нас уже пять сестер, под конец жизни в Ковне – в возрасте от полугода до двенадцати лет. Тут же две гувернантки, няня, а иногда является полюбоваться на наше веселье и кормилица, важно выступающая в своем пестром сарафане с маленькой сестричкой на руках. Она красива и очень самоуверенна: знает, что у моей матери после детей она первый человек в доме, что ей всегда припасается лучший кусок за обедом, что за ней следят и ходят, как за принцессой: лишь бы не огорчилась чем-нибудь, лишь бы не заболела! К ней подходишь с любопытством и страхом посмотреть на новорожденную, пухленькую, мягонькую, тепленькую в своих пеленочках.

Когда же маленькая плачет и не хочет заснуть, никто не справляется с ней так скоро, как папа. <…>

Часть вторая

Глава 1

В середине мая 1902 года мы весело выехали в Эльстер. Было нас десять человек, так что в Берлине, где мы проездом останавливались на два дня, пришлось в гостинице занять целую анфиладу комнат. Я была еще очень слаба, и эта остановка была сделана, чтобы дать мне отдохнуть, а папа поехал один вперед, чтобы нанять нам в Эльстере виллу.

Ни доро́гой, ни в Берлине я ничем не интересовалась, все больше лежала, и тянуло меня только домой, в кровать, отдыхать, отдыхать… не слышать ни утомительного шума поезда, ни резких свистков локомотива, не видеть чужих людей и суеты кругом себя.

Но только мы приехали в Эльстер, все изменилось, как по мановению волшебного жезла.

На вокзале встретил нас мой отец, помолодевший и жизнерадостный, и сразу стал оживленно рассказывать, что нашел нам очень удобное помещение – целый этаж прекрасной виллы, и о том, как любезно встречали его везде хозяйки пансионов и как в одном месте, желая его подкупить знанием русского языка, немка, хозяйка виллы, сказала ему, приподнимая свой фартучек двумя пальцами и делая глубокий реверанс:

– Ми вас любик.

От вокзала до курорта приходилось в то время ехать на лошадях километра четыре.

Дивная, гладкая дорога, каких я никогда не видела, шла через поля и луга, за которыми виднелся темный, густой хвойный лес на горе. Сам Эльстер лежит довольно высоко, так что когда подъезжаешь к нему, уже в поезде чувствуется, насколько воздух становится легче, когда же после вагона садишься в коляску и вдыхаешь его полной грудью, кажется, будто новая жизнь вливается в тебя.

Любезная, предупредительная фрау Вик, хозяйка пансиона, разместила нас по нашим комнатам, где все по указаниям папа было ею удобно и уютно устроено для нас, и тут же познакомила моих сестер со своей дочкой Ганной, с которой они с первого же дня подружились. Я тоже с первого же дня стала оживать – воздух пьянил, как шампанское, а целебные ванны молодили взрослых и укрепляли детей. <…>

Папа доктор прописал грязевые ванны для его больной руки, и очень скоро стало появляться в ней, к нашей несказанной радости, подобие жизни, чего не наблюдалось уже восемнадцать лет.

Днем, в свободное от лечения время, мы часто катались, посещая с моими родителями соседние города. В одном был музей музыкальных инструментов, в другом – фабрика изделий из перламутра, которыми были переполнены магазины Эльстера, в третьем – еще какая-то достопримечательность.

Самочувствие у папа было великолепное. Надежда, хотя и слабая, на выздоровление руки его ободряла, и время протекало чудесно. <…>

Этой жизни дней через десять был неожиданно положен конец. Пришла телеграмма от министра внутренних дел Плеве, только что сменившего убитого революционерами Сипягина, вызывающая папа срочно в Петербург.

Не только мы, дети, но и наши родители настолько сроднились с Ковной, так был чужд какого-нибудь карьеризма мой отец, что все мы голову ломали над тем, что мог бы значить подобный вызов, не представляя себе, что речь шла о новом назначении. Грустно простились мы с папа и остались одни в Эльстере, теряясь в догадках и надеясь вскоре увидать отца снова с нами. Отъезд папа был особенно грустен из-за прекращения столь удачно начавшегося лечения.

Дня через три все выяснилось получением телеграммы от папа с сообщением, что он назначен губернатором в Гродну. В той же телеграмме папа сообщал, что едет прямо в Гродну и в Эльстер больше не вернется.

Узнав все это, я горько расплакалась: не жить больше в Ковне, которую, когда я там была, я особенно не ценила и не любила, показалось мне вдруг ужасным, и я слышать ничего не хотела ни о Гродне, ни о новых учителях.

Кончив курс лечения и пробыв еще в Эльстере срок, назначенный Бехлером, мы вернулись в августе в Колноберже.

От папа из Гродны получались довольные письма. С грустью простившись со своими сослуживцами в Ковне и утешаясь мыслью, что многих он будет видеть в Колноберже во время отпусков, он бодро приступил к новой работе. Письма его дышали энергией, были полны интереса к новому делу, и, к счастью, ему очень понравились его ближайшие сотрудники и подчиненные.

Предводителем дворянства был П. В. Веревкин^3, друг юности папа, что ему было особенно приятно. Сошелся он во взглядах и с вице-губернатором Лишиным^4 и был очень доволен работой своего правителя канцелярии, князя А. В. Оболенского^5, и своими чиновниками особых поручений, между которыми особенно выделял Вейса и о котором в каждом почти письме говорил, что редко приходится встречать человека столь глубоко порядочного и с такой чистой душой.

Мама съездила в Гродну на несколько дней: распределить комнаты, дать указания для устройства дома – и вернулась в Колноберже в полном восторге от нового места жительства.

Папа приезжал провести свой отпуск, очень короткий в этот год, в Колноберже и все время, проведенное там, посвятил хозяйству.

Помню, как один из наших соседей, глядя издали с мама на моего отца, который оживленно обсуждал с Штраухманом какие-то хозяйственные вопросы, сказал:

– Петр Аркадьевич, не губернаторское это дело!

На это папа весело отозвался:

– Не губернаторское, а помещичье, – значит, важное и нужное.

Глава 2

Осенью мы все переехали в Гродну. Папа встретил нас в губернаторской форме, окруженный незнакомыми чиновниками.

Проезжая по улицам тихой Гродны, я почувствовала, что мне нравится этот город, а когда я попала в губернаторский дом и увидела окружающие его сады, мое предубеждение против Гродны совсем пропало.

И действительно, трудно представить себе что-нибудь лучше этого старого замка короля польского, Станислава Понятовского, отведенного губернатору. В одном нашем помещении шли анфиладой десять комнат, так что бывший до моего отца губернатором князь Урусов ездил по ним на велосипеде. И что за комнаты! Не очень высокие, глубокие, уютные комнаты большого старинного помещичьего дома, с массою коридорчиков, каких-то углов и закоулков. Кроме нашего помещения находились в этом дворце еще губернское присутствие, губернская типография и много квартир чиновников. В общей сложности в сад выходило шестьдесят окон в один ряд. Под той же крышей был и городской театр, устроенный в бывшей королевской конюшне и соединенный дверью с нашим помещением.

У папа, как губернатора, была там своя ложа, и Казимир приносил нам, когда мы бывали в театре, чай, который мы пили в аванложе.

Сад наш был окружен тремя другими садами: городским, князя Чарторийского и еще каким-то. Князь Чарторийский, элегантный поляк с манерами и французским языком доброго старого времени, часто бывал у нас. Часто, запросто, бывали у нас и некоторые из чиновников папа и их жены, так что, хотя не было уже семейно-патриархальных ковенских вечеров, все же это не была еще жизнь последующих лет, когда у папа почти не оставалось времени для семьи.

В этом старом замке было столько места, что у меня одной было три комнаты: спальня, очень красивая, овальная, вся голубая с белым, гостиная и классная. Последняя и частный кабинет папа составляли верх дома и были самыми его красивыми комнатами: кабинет со стенами резного дуба, обрамлявшего оригинальную серую с красным ткань, и моя классная с потолком и стенами полированного дерева. Хорошо было в ней учиться: три окна в сад, тихо, спокойно… даже нелюбимая математика и та легко укладывалась в голове, когда я занималась там. Вечером в свободные минуты я заходила к папа, но всегда ненадолго – всегда мешал кто-нибудь из чиновников, приходивших с докладами или за распоряжениями. В деловой кабинет внизу мы уже не входили, как в Ковне, и видали папа лишь за завтраком, за которым всегда бывал и дежурный чиновник особых поручений, и за обедом.

По воскресеньям в большой белой зале с колоннами бывали танцклассы, как и раньше в Ковне. Я, как «большая», уже не училась и лишь смотрела на «детей». Эти друзья моих сестер, со страхом делая большой круг, проходили в передней мимо чучела зубра. Громадный зверь, убитый в Беловежской Пуще, был действительно страшен на вид и своими размерами, и густой черной шерстью, и угрожающе наклоненной тяжелой головой.

Беловежская Пуща, гордость Гродненской губернии, была почти единственным местом на свете, где еще водились эти звери, и охота в этом заповедном лесу бережно охранялась. Размеры пущи грандиозные – 2500 квадратных верст, и, несмотря на это, все зубры были на учете. Очень красивый дворец и вся пуща оживлялись лишь в те годы, когда государь и весь двор приезжали на охоту.

Особенностью Гродненской губернии было еще то, что губернский город в ней был меньше двух ее уездных городов: Белостока и приобревшего (так в тексте. – И. А.) в истории России столь печальную известность Брест-Литовска. Эти большие торговые центры были настолько значительных размеров, что в каждом из них было по полицмейстеру, полагавшемуся обыкновенно лишь губернскому городу.

Мой отец, самый молодой губернатор России, очень увлекся своей новой работой. Не удовлетворяла она его полностью лишь потому, что он в ней лишен был полной самостоятельности. Это происходило потому, что Гродненская губерния с Ковенской и Виленской составляли одно генерал-губернаторство, и, таким образом, губернаторы этих губерний подчинялись генерал-губернатору виленскому. Хотя в то время и был таковым крайне мягкий администратор и очень хороший человек князь Святополк-Мирский, работа моего отца под начальством которого ни одним трением не омрачилась, все же она не была совершенно самостоятельной, что претило характеру папа.

Конечно, с первых дней губернаторства моего отца стали осаждать просьбами о получении места. Даже я получала письма с просьбами о заступничестве. Мой отец терпеть не мог этих ходатайств о «протекции», и ни родные, ни знакомые не получали просимого, кроме очень редких случаев, когда были этого действительно достойны. Кажется, так до конца жизни и не простили моему отцу добрые старые тетушки того, что он, и то не сразу, дал лишь очень скромное место их протеже, одному нашему родственнику. На доводы папа, что он не мог иначе поступить, они лишь недоверчиво и неодобрительно качали головой. Мне это напоминало, как в детстве приходили к папа крестьяне просить, чтобы он освободил их сына или внука от воинской повинности, и, когда им мой отец отвечал, что не может этого сделать, что это противозаконно, повторяли:

– Не может, не может! Если пан захочет, то все может сделать.

Я той зимой кончала курс гимназии, который в 1902 году из-за болезни кончить не могла, и была так поглощена уроками, что жила совсем обособленно от семьи, проводя почти весь день за книгами или с учителями в своей классной. Из-за этого я мало знаю о деятельности моего отца и жизни семьи в это время. С папа бывала я очень мало. Хотя и сохранились частью ковенские старинные привычки, но жизнь настолько изменилась, что все принимало другой оттенок.

Ходили мы с моим отцом по-прежнему в церковь, но какой-то иной отпечаток клало на все окружающее: вытягивающиеся в струнку, козыряющие городовые, в соборе полицейский, расчищающий дорогу, почетное место, совсем спереди, перед алтарем.

Младшие сестры теперь тоже учились, но еще мало. Ведь старшей из них, Наташе, было всего одиннадцать лет, а маленькой, Аре^6, пять.

Недолго прожили мы в милой Гродне, с которой только начали свыкаться. Не пробыв и десяти месяцев губернатором этой губернии, уже в марте 1903 года мой отец был назначен саратовским губернатором.

За этот короткий срок в Петербурге успели оценить способности молодого губернатора и решили дать ему более ответственный пост, поручая управлять Саратовской губернией, большей по размерам, не подчиненной генерал-губернатору и населенной разными народностями, являющими собою поразительные контрасты. В ее степях жили полудикие, близкие по своему образу жизни к кочевникам киргизы, рядом с кочевниками вы попадали в Сарепту, немецкую колонию с аккуратными беленькими домиками, электричеством, водопроводом и богатую вообще всем, что давала культура тридцать лет тому назад.

Климат в этой губернии тоже разный. Зимой, пять-шесть месяцев, Саратов покрыт снегом, не нашим, ковенским, рыхлым, через день тающим, а белой снежной пеленой, снегом, сияющим на солнце и хрустящим при двадцатиградусном морозе.

В политическом отношении Саратов сильно отличался от северо-западных губерний. Существование земства клало на всю общественную жизнь совсем иной отпечаток.

Перспектива управлять такой губернией очень привлекала папа, а то, что его деятельность в Гродне была оценена, сильно его ободряло.

Что было очень приятно при отъезде, – это сознание, что на лето снова вернемся в родные края, в Колноберже. Родовые столыпинские земли находились как раз в Саратовской губернии, дворянами которой мы и являлись. Свое имение мой отец продал года за два до назначения в Саратов, чтобы никогда больше не ездить в эту даль.

Было известно, что Саратовская и Пензенская губернии самые передовые во всей России, и ко времени назначения моего отца настроение в Саратове было с явно левым уклоном. Когда там возникали беспорядки, губернские власти всегда покидали город и все переходило в руки младшего административного аппарата. <…>

Глава 4

<…> Папа в Саратове понемногу привыкал к новым условиям работы, осваивался с окружающим и очень звал нас всех скорее к себе, в новый отделанный им дом. Мы и уехали в город так рано, как этого никогда прежде не бывало, – уже в октябре.

По дороге остановка у бабушки, счастливой возможностью познакомиться со своим внуком. Теперь, когда я была уже взрослой, Москва все больше и больше покоряла меня, и мне при каждом отъезде было грустно разлучаться с красавицей Белокаменной, как с любимым человеком.

Когда мы выезжали из Ковенской губернии, была осень, с голыми деревьями, туманом, слякотью, а в Саратове, через три дня пути, не считая остановки в Москве, нас встретил жаркий летний день. Папа в белом кителе и летней фуражке, пыльные улицы, духота – все это поразило нас. Хотя уже и по дороге становилось все теплее и теплее, но такого контраста мы все же не ожидали. И не в одном этом контраст. Все, все другое, для меня чуждое, неродное. Чистая русская речь мужиков, их внешний вид, знакомый мне лишь по картинкам, виды из вагона на необъятные, без конца, без края уходящие в даль поля, церкви в каждом виднеющемся издали селе – все непривычное, все знакомое лишь по книгам.

А сам Саратов. Боже, как он мне не понравился! Кроме счастья видеть папа, все наводило на меня здесь уныние и тоску: улицы, проведенные будто по линейке, маленькие, скучные домики по их сторонам, полное отсутствие зелени, кроме нескольких чахлых липок вокруг собора. Волга оказалась так далеко за городом, что туда и ходить не разрешалось: такой в тех местах проживал темный люд и так много там бывало пьяных.

Красива только старая часть города с собором, типичным гостиным двором с бойкими приказчиками. В этих местах я снова чувствовала что-то близкое и родное, но сразу свыкнуться с этим чисто русским бытом было трудно – давали о себе знать первые семнадцать лет жизни, проведенные на окраине России.

Дом наш всем нам полюбился – просторный, с красивыми большими высокими комнатами, весь новый, чистый и – о радость! – освещенный электричеством. Но мама этого новшества не признавала и завела у себя на письменном столе керосиновую лампу. Говорила, что электричество портит глаза.

Понемногу мы стали тоже свыкаться с новой жизнью и новыми знакомыми, между которыми оказались и старые друзья, и родственники, помещики Саратовской губернии, князья Гагарины, граф Д. А. Олсуфьев^7, Катковы. Познакомились и очень сошлись мы с князьями Кропоткиными, живущими в самом городе. Начались уроки танцев. Мама посвящала по несколько часов в день всяким делам по благотворительности; маленькие сестры учились уже серьезно; я увлекалась рисованием и историей, которыми занималась с прекрасными преподавателями.

Одним словом, жизнь налаживалась. Одно, к чему трудно было привыкнуть, – это к тому, что папа так мало мог принимать участия в нашей жизни… Полчаса отдыха после обеда, во время которого он с мама ходил взад и вперед по зале, и потом полчаса за вечерним чаем – вот и все. Все остальное время он работал. Так протекло время до Рождества.

Весело провели мы праздники. Ночью в двенадцать часов в нашей семье никогда не встречали Новый год, пока дети были маленькими. Ограничивались поздравлениями в самый день 1 января. В Ковне и Гродне придерживались старого обычая: мужчины ездили в этот день по всему городу от одной знакомой дамы к другой. И дамы, и кавалеры находили эти визиты, длящиеся большей частью лишь по несколько минут, утомительными и скучными, но в голову не могло никому прийти, что Новый год мог бы быть иначе «отпразднован». Вечером дамы с гордостью подсчитывали количество «визитеров», а последние тоже с гордостью и усталым видом рассказывали, сколько домов они объехали.

В Саратове этот обычай был заменен «взаимными поздравлениями». Это было и приятно и весело. Все желающие поздравить друг друга, и дамы, и мужчины, съезжались к известному часу в большую залу городской думы: желали друг другу счастья, пили чай и разъезжались по домам. Картина этих съездов получалась довольно пестрая и оживленная. Непривычную в провинцию ноту вносила съезжающаяся на праздники к родителям учащаяся в столицах молодежь. А мы, провинциальные девицы, с жадным интересом смотрели на голубые воротники студентов и их, по нашему мнению, поразительно элегантные сюртуки; на треуголки лицеистов и правоведов и, конечно, больше всего на юнкеров и кадетов, представляющихся нам воплощением военной лихости и отваги. <…>

Первым моим балом в Саратове, да и вообще первым моим «взрослым» балом, должен был быть костюмированный вечер, устраиваемый моей матерью с благотворительной целью. Для меня из Петербурга был выписан японский костюм, и перспектива этого вечера меня и моих подруг очень радовала. Бал назначили в конце января, но перед самым днем бала стали ползти какие-то зловещие слухи, и я помню, как на балу один молодой человек, глядя на мое кимоно, спросил меня:

– Скоро вы собираетесь объявить нам войну?

А 27 января война и разразилась. Стали собираться отряды Красного Креста, один за другим исчезали наши бальные кавалеры, организовывались работы на раненых. Но театр военных действий находился так далеко, настолько непонятно было русскому солдату, почему, куда и за что его посылают драться, что настоящего подъема, как тот, что мы потом видали в 1914 году, не было.

Я, только что прочитавшая «Войну и мир» Толстого, преисполненная патриотизма, недоумевала, почему это так, и навела на эту тему разговор с папа, на что он мне ответил:

– Как может мужик идти радостно в бой, защищая какую-то арендованную землю в неведомых ему краях? Грустна и тяжела война, не скрашенная жертвенным порывом.

Но мы пережили в Саратове один вечер, наполнивший нас таким энтузиазмом, что на всю жизнь остался у меня в душе глубокий след от пережитого тогда. Это был обед-проводы отряда Красного Креста, отправляющегося на фронт под управлением графа Д. А. Олсуфьева. Во время этого обеда, очень многолюдного, на который собралось все саратовское общество, мой отец встал и сказал речь.

Что это была за речь! Я вдруг почувствовала, что что-то капает мне на руку, и тогда лишь заметила, что я плачу: смотрю вокруг себя – у всех слезы на глазах. И чем дальше, чем вдохновеннее и страстнее становятся слова моего отца, тем больше разгораются лица и глаза слушателей, тем горячее льются слезы… Многие уже громко рыдают. Забыто, что не за русскую землю дерется русский солдат, что далеки от наших домов поля, где многим суждено найти смерть и куда спешат им на помощь и поддержку те, кого мы сегодня провожаем, и лишь ярко сияет одна вечная правда о том, что каждый сын России обязан по зову своего царя встать на защиту Родины от всякого посягательства на величие и честь ее и что, забывая все на свете, обязаны спешить ему на помощь те, кто волей Божьей имеет счастье служить под Красным Крестом.

Никогда еще мне не приходилось слышать такое единодушие, такое продолжительное «ура!», как то, которое покрыло речь отца, и редко видишь столько людей разных убеждений и характеров, соединенных таким общим, могучим подъемом.

Когда мы вечером возвращались домой, мама в карете сказала моему отцу:

– Как ты великолепно говорил!

На что папа ответил:

– Правда? Мне самому кажется, что сказал я неплохо. Не понимаю, как это вышло: я ведь всегда считал себя косноязычным и не решался произносить больших речей. Слушая впоследствии ставшие знаменитыми речи папа, вспоминала я этот разговор.

Моя мать торжественно благословила Д. А. Олсуфьева иконой, проводили мы отряд на вокзал, и я, несмотря на мои горячие просьбы пустить и меня с уезжающими, осталась дома, так как мои родители не считали возможным позволить восемнадцатилетней девушке ехать в такую даль без близкого человека. <…>

Глава 6

С войной наступило для папа еще более трудное время. Его задачей стало теперь объединение административного аппарата, в рядах которого было очень далеко до единомыслия в политическом отношении. Занимающий видный пост управляющего отделением Крестьянского банка Зерен убеждал крестьян, что им нечего покупать земли у помещиков, так как все равно земля скоро будет вся принадлежать народу. Прокурор судебной палаты Макаров, явно и не стесняясь, выражал свое враждебное отношение к моему отцу.

Мой отец принял за правило ограничиваться с такими господами личными беседами, стараясь силой убеждения признать его точку зрения правильной. Насколько умна и действительна была эта простая тактика, свидетельствует тот факт, что, будучи уже премьером, папа не кому иному, как бывшему революционеру Макарову, предложил пост товарища министра и умело направил его на верный служебный путь. <…>

Глава 7

В октябре^8 мы вернулись в Саратов. Настроение там все ухудшалось… Старались разобраться в причинах наших неудач и говорили о том, насколько была не готова наша Маньчжурская армия, подвоз пополнений для которой производился по одноколейной железной дороге, тогда как японцы имели возможность высадить в продолжение нескольких месяцев всю свою армию на материк. Говорили теперь о том, как сильны японцы, как этот маленький народ, к которому мы в начале войны относились столь свысока, усвоил все достижения нашей культуры и как мастерски он умеет пользоваться тем, что перенял.

22 декабря громом прокатилась весть о падении Порт-Артура. Этим ударом была потушена последняя искра надежды, теплящаяся в русских сердцах. Не было больше сил бороться с охватывающим всех безнадежным унынием. И в высших и в низших слоях населения впечатление было одинаково сильно, с той только разницей, что у первых печаль о происшедшем не исключала надежды на то, что можно, перенеся удар, оправиться, окрепнуть и снова, подняв голову, работать на то, чтобы Россия заняла подобающее ей в мире место. В низших же классах безотчетное разочарование часто рождало озлобление и желание на ком-нибудь выместить обиду, сорвать злость.

Становилось ясно каждому, что предсказания революционеров сбываются и приближается поражение России.

Настроение не только в самом городе, но и во всей губернии становилось все тревожнее. Этому способствовали некоторые землевладельцы совсем особого толка. Часть из них: Устинов, доктор Власов и еще некоторые – были упорными социалистами, другие, более правого толка, жертвовали все же крупные суммы на революционную пропаганду. Борьба с ними особенно затруднялась тем обстоятельством, что жандармское управление не обладало нужным количеством толковых агентов на местах.

В таком настроении Россия встретила 1905 год. <…>

Наступило тяжелое время, когда мы узнали, что значит беспокоиться день и ночь о жизни папа. Чувство это не покидало нас уже больше до его кончины. В Саратове в то время я то и дело бегала в переднюю посмотреть, висит ли там пальто папа, и только удостоверившись, что он дома, в безопасности, могла спокойно заниматься своими делами.

Саратовская губерния, особенно ее Балашовский уезд, издавна славилась левыми буйными элементами. Видно, дух Стеньки Разина не покинул привольных волжских берегов. Либеральные представители земства стали открыто выступать против мероприятий правительства. Мой отец много положил сил, чтобы не дать чувству злобы и вражды, все более овладевающему земскими деятелями и их приверженцами, разрастаться и парализовать всякую возможность совместной работы. Все силы своего ума и энергии клал он на то, чтобы не дать общественной работе ослабевать под влиянием деморализующих сил, порожденных затянувшейся несчастной войной.

И не только в политической жизни страны, но и в общественной стало проявляться раздвоение. Левые элементы стали держать себя в высшей степени вызывающе-враждебно. Помню концерт, с которого, когда вошел в залу мой отец, демонстративно, с шумом отодвигая стулья, вышли несколько левых членов земства с семьями. На общественных балах сплошь да рядом случалось, что всякие молодые люди и девицы из левых кругов, проходя мимо мама или меня, не только не сторонились, но, наоборот, с задорным видом старались задеть, толкнуть. Наряду с этими незначительными фактами стали вносить мрачную ноту в нашу жизнь и более серьезные симптомы назревавшей революции: начались забастовки – то не горит электричество, то бастуют пекари, то еще где-нибудь бросают рабочие работу.

В стремлении соединить враждебные элементы мой отец устроил этой зимой банкет человек на шестьдесят земцев. Это было весьма интересное собрание: безупречные фраки представителей высшей земельной аристократии чередовались с крестьянскими поддевками, и между ними – все разнообразие других мужских костюмов. То же разнообразие, что и во внешнем виде, царило и в умах, настроениях и политических убеждениях присутствующих. Хотя речи лились непринужденно, хотя любезно беседовали друг с другом политические противники и казалось возможным найти общий язык, сойтись на общих идеалах, но лишь только те же люди сходились на земских собраниях, всем становилось ясно, что слишком глубока рознь между людьми разных направлений и что чем дальше, тем глубже будет становиться эта рознь.

Для меня зима эта ознаменовалась тем, что я к Рождеству была сделана фрейлиной. Эта монаршая милость очень обрадовала моего отца, я же с гордостью показывала подругам присланный мне из Петербурга бриллиантовый шифр «М. А.» на голубой Андреевской ленте и мечтала о том дне, когда, надев его на левое плечо, я буду представляться императрицам.

Глава 8

В мае пришло известие о поражении нашего флота в Цусимском проливе. Не выразить словами, как были этим удручены и молодые, и старики.

Летом в Колноберже стали приходить от моего отца тревожные письма. Неудачи на фронте раздували недовольство в тылу, народ волновался все больше, а мы, живя в такой дали от папа, следя за ходом событий по его письмам и газетам, ужасно за него беспокоились.

Скоро наши предчувствия оправдались: мы узнали из письма папа, что на его жизнь было покушение.

Во время объезда губернии где-то в деревне были произведены по моему отцу два выстрела. И папа, и сопровождающие его чиновники видели убегающего преступника. Папа кинулся за ним, но был удержан своим чиновником особых поручений, князем Оболенским, силой схватившим его за руку.

Папа сам, описывая этот случай, старался успокоить мою мать, говоря, что это одиночный случай, что бояться нечего, что все гораздо спокойнее, чем описывают в газетах, и главное, что он сам скоро будет с нами.

Ненадолго приехал к нам папа. Он на этот раз не воспользовался и половиной отпуска, как снова выехал в Саратов.

Когда мы провожали папа на станцию, то встретили спешившего к нам верхом нашего лесника, который, махая фуражкой, просил остановиться. Когда мы, очень удивленные, остановились, он подъехал и с сияющим лицом доложил:

– Только что в кейданском имении граф Тотлебен собрал своих рабочих и прочел им телеграмму о том, что заключен мир.

У папа все лицо изменилось от осветившей его радости. Он снял шляпу, перекрестился и, поцеловав мама и меня, сказал:

– Какое счастье!

В Саратов, как в губернию, сильно зараженную мятежным духом, был в это время высочайше командирован генерал-адъютант Сахаров^9 для подавления беспорядков. Он остановился по приглашению папа у нас в доме. Мы знали об ожидающемся его приезде из писем моего отца, который, хотя и не был доволен вмешательством в дела губернии чужого лица, очень хорошо отзывался о самом Сахарове. Моему отцу, всегда с таким пренебрежением отзывавшемуся о людях, боящихся ответственности, не было тяжело распоряжаться делами губернии единолично.

Когда мы выезжали из Колноберже в Саратов, Сахаров был уже там. На третьи сутки, когда мы подъезжали к Саратову, неожиданно, за несколько станций до конечной остановки, входит в наш вагон один из чиновников особых поручений моего отца и говорит, что он прислан встретить нас. Очень этим удивленная, мама просит его к себе в купе, из которого через несколько минут выходит бледная и сильно взволнованная. Оказывается, генерал Сахаров накануне убит в нашем доме, и папа послал предупредить мама, чтобы она не узнала об этой трагедии из газет и чтобы успокоить ее, сказать, что он сам цел и невредим.

Можно себе представить чувство, с которым мы въезжали в дом, откуда за два часа до того вынесли тело убитого и в комнатах которого запах ладана красноречиво напоминал о панихидах.

Подробности этого убийства были следующие. Кабинет генерала был устроен на втором этаже, в комнате по левую сторону от приемной, отделяющей его от кабинета папа. Явилась на утренний прием миловидная, скромная молодая женщина, пожелавшая видеть генерала Сахарова. В руках она держала прошение. Чиновник ввел ее в комнату. Закрывая дверь, он еще видел, как просительница положила бумагу перед Сахаровым.

Через минуту раздался выстрел, и Сахаров, обливаясь кровью, выбежал, шатаясь, в другую дверь. В дверях силы его покинули, и он свалился на пол. Бросившаяся бежать убийца была на лестнице задержана чиновником особых поручений, князем Оболенским. Поданная ею бумага – прошение – заключала в себе смертный приговор убитому генералу.

Как плохо работала в Саратове жандармская охрана, доказывает следующий факт: до убийства генерала Сахарова явились ночью к моему отцу рабочие с предупреждением, что из Пензы приехали террористы с целью убить Сахарова. Вызванный моим отцом жандармский полковник заявил:

– Позвольте нам знать лучше, чего хотят эти люди. Они хотят совсем другого, генерал же им вовсе не страшен.

А о том, до чего революционно была настроена часть общества, можно судить по тому, что присяжный поверенный Масленников^10 прислал в тюрьму арестованной убийце генерала Сахарова цветы.

Глава 9

<…> Папа считал, что главной задачей является оберегание государственно-административного аппарата в его целости, что только это может спасти Россию. Усадеб не так много, погромы их долго продолжаться не могут.

– Не в крупном землевладении сила России, – говорил отец. – Большие имения отжили свой век. Их, как бездоходные, уже сами владельцы начали продавать Крестьянскому банку. Опора России не в них, а в царе.

Папа считал, что Россию переустроить нужно, что надлежит вытравить традиции крепостного права, заменить общину единоличным крестьянским землевладением.

К тому же бунты в деревне принимали часто такие уродливые формы, что мой отец полагал, что этим самым они оттолкнут от революционеров не потерявших рассудок крестьян. Трудно было крестьянскому сердцу остаться хладнокровным при виде коров, лошадей и овец с распоротыми животами, ревущих от боли и издыхающих тут же в ужасных страданиях.

Не мог также здравый крестьянский ум не понять всего комизма таких выступлений, как выступление одного ветеринарного врача, который, ведя своих единомышленников громить усадьбу помещика, оделся в костюм времен Иоанна Грозного с бармами на плечах и шапкой Мономаха на голове!

Во многих местах крестьяне действительно очень скоро образумились и стали часто просить правых приезжать на их собрания, что, конечно, и делалось.

Глава 10

Мой отец, со своей стороны, стал все чаще и чаще предпринимать поездки по губернии, являясь самолично и почти всегда неожиданно в местах, где сильнее всего бурлило недовольство и где энергичнее всего работали вожаки левых партий. Он безоружным входил в бушующую толпу, и почти всегда одно появление его, спокойный и строгий его вид так действовали на народ, что страсти сами собой утихали, а за минуту до того галдевшая и скандалившая толпа расходилась, успокоенная, по домам. Речи его были кратки, сильны и понятны самому простому рабочему и крестьянину, и действовали они на разгоряченные умы отрезвляюще. Но что ему самому стоило все это, того не знал, должно быть, никто. Я помню, как он писал мама после одной из опасных поездок в центр смуты, Балашов: «Теперь я узнал, что значит истерический клубок в горле, сжимающий его и мешающий говорить, и понял, какая воля требуется, чтобы при этом не дать дрогнуть ни одному мускулу лица, не поднять голоса выше желательного диапазона».

Один раз папа увидел, как стоящий перед ним человек вдруг вынул из кармана револьвер и направил на него. Папа, глядя на него в упор, распахнул пальто и перед взбунтовавшейся толпой сказал:

– Стреляй!

Революционер опустил руку, и револьвер вывалился у него из рук.

В другой раз, садясь в коляску, после того как он произнес в большом революционном сборище речь, мой отец заметил на себе взгляд какого-то парня, стоящего близко к нему. Парень имел вид самый наглый и задорный, а взгляд был полон тупой, непримиримой ненависти. Папа, посмотрев на него, коротко и властно сказал:

– Подай мне пальто!

И этот человек, только что мечтавший о том, как бы побольше зла нанести ненавистному губернатору, послушно взял пальто из рук курьера и подал его папа.

У меня хранится любительский снимок, где видно, как папа въезжает верхом в толпу, за минуту до этого бушевавшую, а теперь всю, до последнего человека, стоящую на коленях. Она, эта огромная, десятитысячная толпа, опустилась на колени при первых словах, которые папа успел произнести.

Был и такой случай, когда слушавшие папа бунтари потребовали священника и хоругви и тут же отслужили молебен.

А в одну из таких поездок папа прибыл на поезде и прямо из вагона пошел пешком в село, где его ожидал народ. Из толпы выделился какой-то парень с крайне возбужденным и далеко не доброжелательным видом и направился прямо на моего отца. Сначала он шел нерешительно, но когда увидал, что отец идет совсем один, без полиции, нагло поднял голову и, глядя прямо в лицо отца, собирался говорить, как вдруг услыхал спокойный и повелительный голос отца:

– Подержи мою шинель!

И этот человек, давно мечтавший о том, как бы побольше зла нанести моему отцу, послушно взял шинель и так и простоял, держа ее на руках все время, пока мой отец говорил речь.

Папа понимал, что в это тревожное время ему надо одному приезжать к народу, который он любил и уважал. Надо говорить с ним без посредников, что тогда только народ, почувствовав инстинктом искренность его слов, поймет его и поверит ему. И крестьяне действительно внимательно и благожелательно слушали его подчас суровые, но всегда правдивые слова.

Достигал результатов отец без громких фраз, угроз и криков, а больше всего обаянием своей личности: в глазах его, во всей его фигуре ярко выражалась глубокая вера в правоту своей точки зрения, идеалов и идеи, которой он служил.

Красной нитью в его речах проходила мысль: «Не в погромах дело, а в царе, без царя вы все будете нищими, а мы все будем бесправны!»

К самому концу 1905 года папа все же решился силой прекратить разгул погромщиков и этим окончательно водворить порядок. Он запретил собрание левых в театре, и когда они все же хотели настоять на своем, то встретились с войсками, перед которыми должны были отступить, хотя войска и не стреляли.

Даже частную жизнь моего отца стали отравлять его политические враги.

Получались анонимные письма с угрозами, что если не будет исполнено такое-то требование революционеров, то мой маленький брат будет отравлен. Понятно, что, как ни были мы уверены во всей прислуге, у моих родителей все же каждый раз, когда приносили для маленького его кашу или котлету, являлось тяжелое чувство подозрения и недоверия, заставлявшее их принимать всевозможные меры предосторожности.

Этой зимой моим кумиром стал почему-то Витте. Я преклонялась перед его умом и восхищалась, как можно лишь восхищаться в двадцать лет, всеми его мероприятиями, проектами, его словами… Раз, когда я сказала папа целую тираду в этом духе, он мне ответил:

– Да, человек он очень умный и достаточно сильный, чтобы спасти Россию, которую, думаю, можно еще удержать на краю пропасти. Но боюсь, что он этого не сделает, так как, насколько я его понял, это человек, думающий больше всего о себе, а потом уже о Родине. Родина же требует себе служения настолько жертвенно-чистого, что малейшая мысль о личной выгоде омрачает душу и парализует всю работу.

А. А. Столыпин

Средниково: из семейной хроники

<…> Этот сад за дремлющим прудом, этот старинный барский дом, увенчанный бельведером, соединенный подковообразной колоннадой с четырьмя каменными флигелями, это стройное и простое в своей классической красоте произведение Растрелли^1 дорого созвучием своего имени нашей родной поэзии: несколько лучших своих стихотворений Лермонтов пометил словом «Средниково».

В это родовое столыпинское гнездо переселилась из Пензенской губернии бабушка Лермонтова – Арсеньева (рожденная Столыпина), когда для воспитания молодого поэта явилась необходимость в близости большого города. Имение это принадлежало моему отцу, Аркадию Дмитриевичу Столыпину, рано осиротевшему, и управлялось опекунами. Впоследствии (в начале 70-х гг.) отец мой продал Средниково богатому купцу Фирсанову^2, дочери которого Вере Ивановне оно сейчас принадлежит.

Для меня лично Средниково вдвое дороже по воспоминаниям раннего детства.

Едва ли не одно из самых первых воспоминаний моих – это колонна, прислонившись к которой я горько плакал: какой-то старик дразнил меня «Александрой Аркадьевной», потому что по моде того времени совсем маленьких детей одевали девочками. В пору нашего детства мы жили в Средниково и лето и зиму. Были снежки, катанья на салазках, а в дурную погоду беготня и игры по всему дому. Однажды играли в войну. Старший брат Михаил поставил мою сестру^3 на часы и дал ей охотничью двустволку, которую она держала наперевес, стоя в темноте коридора. Брат мой Петр с разбега наткнулся носом на дуло ружья и, весь окровавленный, упал в обморок. Можно себе представить волнение нашей матери, пока в трескучий мороз за тридцать верст привезли из Москвы доктора. Горбинка на носу Петра осталась навсегда следом этого происшествия.

Отец мой был года на четыре моложе Лермонтова^4, что в детстве составляет громадную разницу. Поэтому настоящими товарищами Лермонтова и его ближайшими друзьями были двоюродные братья отца – Алексей и Дмитрий Аркадьевичи. В особенности первый – известный по прозвищу Монго, ровесник Лермонтова и товарищ по кавалерийскому училищу. Монго умер рано, и я его не знал. Дмитрия Аркадьевича хорошо помню из современников и родных Лермонтова, рассказывавших мне о нем. Я знал еще старшую сестру отца старушку Игнатьеву и Эмилию Шан-Гирей, рожденную Верзилину, прозванную «розой Кавказа». Про нее ходила легенда, что она была косвенной причиной смерти поэта, но она это отрицала. В глубокой старости она сохранила следы замечательной красоты.

Часто я допытывался у отца, был ли Лермонтов отгадан в раннем детстве, признавали ли в нем будущего великого поэта, русскую славу? По-видимому, этого не было. В то время все не только писали стихи, но стихотворное искусство входило в образование юноши как обязательный предмет, наравне с музыкой и рисованием. Теперь стихотворное творчество мальчика было бы отмечено как исключительное призвание, но тогда это было общим правилом. Мой отец мне рассказывал: «Настолько не могли предвидеть развития Лермонтова, что в университетском пансионе Мюральда и дома говорили, что Лермонтов пишет стихи лучше меня, но зато я лучше рисую…» <…>

Из писем П. А. Столыпина к супруге О. Б. Столыпиной

19 августа 1899 г., Чулпановка^1

Дутенька моя родная и драгоценная. Пишу Тебе с Алешею, который едет завтра рано утром. В среду с почтой получил Твою телеграмму, и полегчало на душе – вечно этот телеграф запоздает. В воскресенье 22-го надеюсь получить первые Твои письма, а ведь я выехал 10-го. А ведь сердце так к вам и рвется – легко ли 12 дней оставаться без известий? Храни вас Господь. Я уповаю на то, что ничего с вами не случится, но тревожусь о всяких мелочах. Как разрешился вопрос с Аннушкою и Линою? Я знаю, как эти неприятности могут извести, и жалею Тебя, мою добрую касаточку, любимую мою.

Пожалуй, это письмо придет раньше первого моего письма из Чулпановки, посланного по почте. Мы ежедневно продолжали с Алешею объезд имения и пришли к соглашению по всем пунктам. До 1 января все доходы будут делиться пополам, а с Нового года, даже можно сказать с нового столетия, и отчетность, и управление будут совершенно отдельные. Мы несколько раз делали с Алешею подсчет, и оказывается, что до января обе половины дадут совершенно равный доход. Это стоило большого труда, и главное, трудно было все зерно и произведенную работу переложить на деньги. Насколько я теперь ознакомливаюсь с Твоим имением, мне сдается, что Ты со временем будешь богатою женщиною, особенно если проведут железную дорогу, о чем я в воскресенье поеду разузнавать у Шульца в Мамыкове. Теперь совершенно за бесценок идет лес, но, вероятно, со временем это изменится. Кроме леса можно увеличить доход расчисткой лугов. Завтра, после отъезда Алеши, начну подробный объезд Твоей части. Кроме подробного контроля каждого участка и каждой доходной статьи мне нужно решить еще важный вопрос о постройке на Твоей части хутора. Вероятно, выберу место на Елауровском поле, где и будет центр Твоего имения. Я очень рад, что Алеша разделяет мое мнение о Цинке: это умный, опытный администратор, прекрасно знающий имение и готовый на всякие нововведения. К несчастью, он стар и нужно дать ему помощника, чтобы на случай его смерти был бы готовый заместитель. Тоска сидеть тут одному – я надеюсь кончить все до пятницы 27 августа. Следовательно, 28-го я буду в Казани, а 29-го в воскресенье в Акшине^2. Я полагаю, что все успею там осмотреть в 2 дня – 30 и 31-го – и 1 сентября выеду в Москву. 2-го сентября буду от поезда до поезда в Денежникове^3, а 3-го приеду в Москву, где пробуду 4-го для окончания всех поручений, а 5-го в воскресенье выеду в Колноберже, где расцелую Тебя в понедельник 6-го. Это, конечно, самое скорое, и расчет может оказаться неверным на 1, 2 дня. Как я буду безмерно счастлив опять в кабинете с Тобою вечерком. Какая счастливая наша жизнь. Душа моя! Тут, кроме вечной езды, визита муллы, посещение мечети, мельничихи… вот и все. Писать нечего. Напиши Алеше поблагодарить его за труды – он добросовестно и с любовью старался безобидно на пользу обеих вас одинаково. Из него вышел очень хороший и сердечный человек. Иначе и быть не может, раз он брат той, которая лучше всех на свете и которую я душу в своих объятиях.

20 августа 1899 г., Чулпановка

Вчера писал Тебе с Алешей, но так как завтра отправляется почта, то не могу снова не взяться за перо, чтобы поцеловать мою дудушку. Эта почта должна привезти письма от Тебя, и я жду их с лихорадочным нетерпением. Ведь это просто ужасно – быть отрезанным от Тебя таким расстоянием без почт и телеграфа. С трепетом думаю о вас и молюсь о сохранении моих сокровищ. Алешу проводил сегодня утром. Щипа ему нажарил на дорогу всякой всячины. Без него мне тут скучновато: у него нрав веселый, и для хозяйства он золотой советчик. Сегодня ездил в 6 ч<асов> утра до обеда с Цинком осматривать Киремет, в 2 часа пообедали, потом занялись камеральными работами, пришел сын мельничихи, а в 4 часа снова с Цинком поехали на Елаур. Только что вернулись, теперь 7 ½ ч<асов>, сел писать Тебе, в 8 ½ ч<асов> поужинаю, еще позанимаюсь – запишу все результаты сегодняшних трудов, – а в 10 часов спать опять до 6 ч<асов> утра. Вот и день мой, даже взятые в Москве у Саши книжки некогда почитать. После 3 дней дождя погода опять хороша. Слава Богу, ходить сухо. Чем больше я знакомлюсь с Чулпановкою, тем более я убеждаюсь, что с капиталом, и особенно при условии проведения железной дороги, тут можно было бы добиться прекрасных результатов. Чтобы получить что-либо в будущем, и нам придется кое-что затратить. Мой план – увеличить луга, а именно: где лес растет по болотам, там его вырубить и расчистить место под луг. Болотный лес всегда дрянной, а на мокром месте луг может быть хорош. Между тем лес дает с десятины в год доход меньше 75 копеек в общем, а луга – по 5 рублей с десятины. Расчет простой. Кроме того, Алеша советует брать лыко в лесу, и я думаю, что это тоже даст хороший доход, но на все это нужно время. Вообще Алеша мне был очень полезен. Я здешнего хозяйства ведь совершенно не знаю, настолько оно не похоже на наше, а Алеша на нем собаку съел. Сегодня же я наметил место для хутора на Елауре, на берегу Темерлика <?>, в живописной местности. Это будет со временем центр нашей части имения. Наметил также целый ряд мелких преобразований. Вообще личный надзор необходим, и я думаю, что приезд мой принесет пользу, и этим утешаюсь в своем одиночестве. Как было бы приятно лет через 5 удвоить Твой доход.

Душка, мне так хотелось бы знать, что-то в эту минуту в уютном Твоем уголке? Верно, сидишь и читаешь моей Матульке. А Наташа и Еленочка уже раздеваются, Олёчек в рубашонке моет руки, а Арий^5 тихо себе спит. Всех милых, дорогих осыпаю поцелуями, и Тебя, милую, давшую мне благословенную мою семейку, крепче и больше всех. В воскресенье после обедни отслужу в церкви молебен о вас всех и о Твоих. Надо дать заработать здешнему священнику, который очень мне понравился и, говорят, хорош. После обедни съезжу к Шульцу в Мамыково; сегодня написал ему с кучером, отвезшим Алешу, чтобы узнать, будет ли он дома. Алеша советовал прибавить Цинку жалованье, но я думаю на первый год для поощрения дать ему 50 р<ублей> награды. Прибавить всегда успеем. Целую Тебя, Христос с Тобою, хорошая моя, добрая, Оля, милая.

13 августа 1903 г., Саратов^4

Дорогая, милая, я так счастлив – сегодня телеграмма, что все здоровы, и письмо, что Адинька^6 улыбай<ется> и сходил хорошо. Меня по правде смущала Твоя боль в паху – ох, когда Ты будешь со мною, так буду покоен, это просто будет рай, и мне этот новый чистенький дом кажется будущим эльдорадо.

Пусть не гнетут Тебя мрачные мысли и предчувствия. Есть Бог, и обращение к Нему рассеивает все туманы. Надо жить хорошо, и все будет хорошо.

С радостью, мой ангел, приеду за Тобой в Москву. Стремлюсь к Тебе всеми силами души. Единственный тормоз во всем – это деньги. Я боюсь тратить лишнее. Тут все так дорого, или я не умел. Вчера обедало 2 человека, и счет поваришки 9 р<ублей> 65 к<опеек>. А обед из 4 блюд и пирожное, компот из яблок с черносливом.

В дом решил не ходить до среды, т. к., бывая ежедневно, нельзя судить об успешности. Теперь я задаю работы – лестницу через 3 дня и т. п. – и проверяю. В детских начали оклеивать обоями.

Что мне Тебе писать про себя? Кроме службы, ничего. Открыли театр, но я не был. Скучно все пробирать. Приходится очищать полицию и всех подтягивать. Завтра воскресенье – еду дня на два в уезд тоже пробирать полицию. 20-го числа созываю съезд исправников для разрешения разных вопросов по введению новой стражи. Потом у меня после 20-го еще срочная работа по губернской реформе, а в конце месяца думаю проехаться по Саратовскому уезду, в котором еще не был. Это займет с неделю. В это время перенесут всё в новый дом, а потом ждем Тебя, свет моей жизни, радость моей души, и пойдут ласковые, чарующие теплые для сердца дни с Тобою, моею горячо любимою, и детками нашими. Любовь и труд – вот залог счастья в жизни.

Твой.

Откуда все узнают? Полициймейстер меня сегодня удивил, спрашивая: ведь это комната Марьи Петровны?

12 октября <1903 г.>, Саратов

Дутик, я теряю голову – стук, гам, рабочие, все еще красится, подмазывается, заканчивается, и просвета не видно.

В одной из детских (в которой часть отобрана под лестницу и кот<орую> Ты думаешь отдать M-elle Sandy^7) хотят еще перекрашивать пол, но я не хочу позволить, т. к. боюсь, что не высохнет и будет запах.

Завтра жду прислугу – купил 4 кровати и очистил для них комнату. Комната Казимира^8 и Вацлава еще не готовы, завтра ее только оклеивают. В столовой снимут леса и начнут оклеивать во вторник. Мебель из Москвы выслана только 11-го, и не знаю, когда придет. Вещи из Колноберже, пеленальник и вообще вся вторая партия еще не пришла. Тебе придется жить на бивуаках.

Все пишу неутешительные вещи, но постараюсь что могу уладить и недоконченное наше гнездышко согреть любовью своею, чтобы Ты не заметила дефектов, которых масса.

Я посылаю тебе телеграмму про часы, так как в классную я повесил часы из старого дома, а столовая и лестница так красивы, что туда надо хорошие часы.

Я часто думаю про штейна и до тех пор не напишу его фамилии с большой буквы, пока не получу утешит<ельных> известий. Я шучу, а мне бесконечно больно, когда я думаю, что у всех деток может быть нужда в операции. Сегодня воскресенье, сидел у своего друга Гермогена. Я еще недели 2 после Твоего приезда думаю по утрам ходить принимать доклады и просителей в канцелярию, пока у нас все еще не устроено, но меня даже днем в воскресенье ловят между сундуками. Принял ли Алеша Седлец? Я его крепко люблю и желал бы для него русскую губернию, но пока не советую отказываться. Люблю, Твой.

Целую ручки Маме и обнимаю Сашу.

17 октября 1903 г., Саратов

Ангел, сегодня от Тебя нет письма, и я начинаю беспокоиться – может быть, я не так понял телеграмму и у Тебя не аферы, а какая-нибудь болезнь. Сегодня 17-е, день Твоего предполагавшегося приезда, и мне грустно, что я один. Если это аферы, то это, конечно, лучше, так как тут, в неустроенном доме, Ты бы хуже натрудилась бы. Ах, ангел, только бы я Тебя увидел здоровую.

Тут я все сержусь – мне все кажется, что ничего не подвигается и ничего не будет к Твоему приезду готово. Маляры кончают завтра сени, паркетчики кончены, но еще по комнатам проводят звонки, еще не кончены перила у винтовой лестницы.

Тоже и электричество еще не везде кончено. Боюсь, что от запаха краски голова у Тебя и у детей заболит, я уже привык, не чувствую.

Вообще я так боюсь, что не понравится Тебе, и столько я вложил в этот дом труда и хлопот, что он опротивел мне. Ничего я не умею делать без Тебя, все у меня вкривь и вкось. Меня напугал полициймейстер, что зимою страшно дороги коренья и овощи, и я велел накупить всего, но, конечно, не поваришке, а каптенармусу полиции. Теперь весь погреб полон, и будут завтра еще шинковать капусту – я купил машинку.

Сегодня пришла корова – все для нее было куплено: горшки, ведро, цедилка. Ее доит Елизавета.

Повар требует каких-то сковород и еще чего-то. Я помню, что гувернер в прошлом году удивлялся, что я так много покупаю, а теперь не хватает. Он говорит, что очень много увезено в Колноберже и там оставлено.

Кроме того, он требует посуду для людей и ножи и вилки для них. Куплю эмалированные, а ножи, вилки черные. Я тут присмотрел одного городового из солдат – тихий, покорный, непьющий и приличного вида. Не лучше ли такого подучить, чем брать балованного и испорченного? Ты решишь, а то буфетчика нет. Сегодня устал – похороны и молебен (17 окт<ября>). На похороны приехала Ольга Веселкина, племянница покойного. Вчера в театре играли великолепно «Развод Леонтьева», но для княжон пьеса скабрезна.

Целую, душка, чем ближе свиданье, тем тяжелее разлука. Тоскую по Тебе. Но лучше посиди еще день в Москве, а не надрывайся. Люблю. Целую ручки Мама.

20 мая 1904 г., Саратов

Дутя, радость моя, хотя 12 ½ ч<асов> ночи, но я пишу два слова, чтобы не оставить Тебя без известий. Сейчас вернулся из Аткарского уезда и все благополучно кончил.

Вместо одного места пришлось поехать в два, т. к. накануне моего приезда крестьяне по соседству разобрали самовольно весь хлеб из хлебозапасного магазина.

Везде удалось выяснить зачинщиков и восстановить порядок: я просто потерял голос от внушений сходам. Мои молодцы казачки сразу внушают известный трепет. Слава Богу, удалось обойтись арестами, без порки. Теперь, надеюсь, все успокоится. Я так привык к вагону, что странно спать в кровати. Тут холода 6˚ и дожди – это для урожая великолепно. Письма от Тебя не нашел – всего было за все время 1 открытое из Колноберже в день моего отъезда: вот даль!

Чегодаева водворена, отлично справляется, и, кажется, все остаются, даже не прочь остаться и Мыльникова, но хочет, чтобы ее просили, одна Кокуева угрожает отставкою.

В столовой^9 до 65 обедов в день, и все хвалят.

Прощай, ненаглядная, что-то в уютном Твоем уголке?

Как я люблю Тебя.

Деток и Тебя крепко целую.

Твой, люблю!

Миклашевского приговорили на 6 лет каторги.

2 июля 1904 г., Саратов

Дутик мой Олинька, сегодня вернулся из Кузнецка и нашел три вкуснейших Твоих письма. Приехал я на несколько часов раньше, чем думал, так как в Кузнецке неожиданно мне было приказано сесть в царский поезд, так как государю угодно меня принять. Эффект на станции был полный, а Бреверн и Казимир, которых я взял с собою, были в упоении. Казимир всю ночь бродил по поезду, а Бреверн похудел от счастья. C'est une amabilité, de Котя Оболенский^10, qui a arrangé cette affaire avec l'Empereur. L'Empereur lui a dit, qu' il etait très content de me voiturer et de me revoir[3].

Он меня принял одного в своем кабинете, и я никогда не видел его таким разговорчивым. Он меня обворожил своею ласкою. Расспрашивал про крестьян, про земельный вопрос, про трудность управления. Обращался ко мне, например, так: «Ответьте мне, Столыпин, совершенно откровенно». Поездкою своею он очень доволен и сказал: «Когда видишь народ и эту мощь, то чувствуешь силу России». Но всего в письме и не напишешь. В заключение государь мне сказал: «Вы помните, когда я вас отправлял в Саратовскую губернию, то сказал вам, что даю вам эту губернию „поправить“, а теперь говорю: продолжайте действовать так же твердо, разумно и спокойно, как до сего времени». Затем совершенно серьезно он обещал мне приехать в Саратовскую губернию и в Балашовский уезд (!!). Он отлично помнил, что старшина сказал ему: «Не тужи, царь-батюшка».

Вообще эта аудиенция мне будет настолько же памятна, насколько была неожиданна. На всех станциях, где были встречные эшелоны, идущие на войну, государь даже поздно вечером выходил и говорил с солдатами.

В Кузнецке настолько же ко мне теплы, насколько холодны в Саратове.

Я должен был сняться с дамами Красного Креста, а предводительша поднесла мне маленький золотой жетон в память памятных дней. Был для меня и букет, но когда узнали, что я еду с царем, то просили отдать царю. Я через гр<афа> Гейдена водворил букет в салон царя и послал об этом телеграмму в Кузнецк. Я уверен, что телеграмма эта будет в рамке. Вечером пил чай с Гейденом и Котькою. Неприятно только разговор Коти про Сашу. У него, видимо, нелады с Ухтомским^11, да и Плеве, кажется, потребовал его ухода. Кажется, он накануне отставки и будто бы хочет перейти в «Новое время». Все это грустно, впрочем, скоро его увижу. Сюда приехал со мною Стремоухов (нач<альник> Гл<авного> тюр<емного> управления). Завтра он обедает у меня сам-три. Тут 21 поздравит<ельная> телеграмма к 29-му и милое письмо от моей милой девочки Мати. Прощай, сладкая моя прелесть, люблю Тебя и хочу к Тебе.

Сегодня приехал Нессельроде, просит ночевать у него в Царевщине во время ревизии.

Дутя, подробности аудиенции только для Тебя.

18 июля 1904 года. Пароход

<…> Вчера, чтобы быть чистым перед Тобою, я взял Кнолля^12 и поехал к Хрисанфу и в богадельню осмотреть ремонт. Мне кажется, Ты будешь довольна – дешево и хорошо. Я только приказал у Хрисанфа еще панели выкрасить масляною краскою, а в богадельне – крышу, которая иначе сгниет. Это все обойдется еще рублей в 75. Бедные Корбутовские, говорят, совсем разорены. Аносов (муж belle Hélène[4]) подал на них ко взысканию 25 т<ысяч> руб., и все кредиторы на них обрушиваются и описывают имение.

Вчера я как умел угостил отряд. Были пироги, холодная осетрина, телятина и компот. Выпили оставшиеся 2 бутылки шампанского. А санитаров накормил в комнате у Казимира. Кажется, все довольны. Вчера вечером получил телеграмму от кн<язя> Васильчикова (главноуполном<оченный> Кр<асного> Креста), что он внезапно ночью посетил наш госпиталь и все нашел в образцовом порядке, хотя масса раненых. Олсуфьева он назначил главным над всеми отрядами в Евгеньевке, а д<окто>ра Терновского – уполномоченным на место Олсуфьева. Храни всех вас Господь, драгоценные мои, милые. Целую, люблю.

4 марта 1905 г., С.-Петербург

Ангел, любовь моя. Как я чувствую Твое отсутствие – приходится решать такие капитальные вопросы, касающиеся всей семьи, одному. Теперь 6 ч<асов>, и перед тем как ехать обедать к Саше, наскоро пишу Тебе, так как вечером не успею. Сначала Москва: Саша производит все то же грустное впечатление, жалуется на Семена, что тот не дает ему сразу денег, вообще жалок. Он очень, кажется, тронут был Твоим подарком, хотя уверял, что напрасно. Я старался обласкать его, повез обедать в «Прагу» и накормил хорошим обедом. Семен будто бы дважды писал Тебе и даст мне с собою золоченый табурет. Саша проводил меня на вокзал, и уехал я из Москвы под грустным впечатлением, проехав мимо места убийства великого князя^13. Приехал в Петербург – яркое солнце, движение на улицах, как будто бы и не нависла гроза над Россией.

Пока мылся, пришел Кнолль. Уверяет, что в Петербурге много говорят о моей деятельности, что он повсюду слышит разговоры обо мне. Послал его к Гунет!

Пошел постригся, встретил нашего П. Давыдова, который со слов Львова спел мне на улице похвальный дифирамб и придет ко мне вечером. Завтракал у Саши, который от Лопухина знал о сделанном мне предложении^13 и написал длинное письмо в Саратов с уговорами принять. У Саши Муничка, собирающийся в Рим. Все они тоже говорят, что будто про саратовского губернатора много в Петербурге говора. На меня все это наводит грусть! Саша страшно уговаривает принять банк. Туда будто бы хотел Ватаци^14, раньше чем попасть в тов<арищи> министра, просятся туда будто бы масса сановников. Он говорит, что надо теперь быть в Петербурге, чтоб оценили и проч. Муничка отговаривает: «Pour l'histoire Vous devez refuser, Vous appartenez à l'histoire»[5]. Идиот.

Ольга нашла немку и швейцарку, англичанки пока нет, но поедет еще к пастору.

В 2 ½ ч<аса> поехал к Пушкину и сидели до 4 ч<асов>. Он ужасно рекламирует свое место, повторил все, что мне уже писал, и удивляется моим колебаниям. Коковцов сказал ему, что он сам чиновник и поэтому хотел бы во главе банка не чиновника, а человека независимого, известного, с именем и положением, и поэтому остановился на мне.

Пушкин сказал, что министр очень меня ждет, и в телефон спросил, когда меня примет Коковцов, на что получил ответ, что сегодня в 5 часов. Квартира в банке хороша, но, конечно, тесна сравнительно с нашей, хотя, как сказал мне Коковцов, куда лучше квартиры министра финансов. Пушкин сегодня вечером пришлет мне подробный план. Очень красивая мраморная лестница и площадка наверху (подъезд особый). Зала белая со вделанными зеркалами, как у нас, но вдвое меньше нашей, аркою она отделяется от столовой. Маленькая угловая гостиная, два кабинета и приемная, соединяющая квартиру с банком. Потом коридор и по коридору, кажется, 10 комнат помимо, но светлых, т. к. выходят на широкий двор. Людских, он говорит, можно прибавить сколько угодно. На дворе сараи, конюшни, ледники, коровники. Для Петербурга, конечно, квартира рай, но после нашей покажется тесненька. В пять поехал к Коковцову.

Вот существо его и моей речей: я остановился на вас, сказал он, так как слышал о вашей деятельности и энергии, доложил государю, назвав 2 имени, и государь сказал, что выбор вас будет самый лучший, так как у вас твердо определенные взгляды и богатая энергия. Булыгин отпускает вас неохотно и сказал, что решение вопроса зависит исключительно от вас, решайте. Я ответил, что был удивлен предложением, хотел бы знать, что он от меня ждет, что я человек идеи, что служить делу, которому не верю, я не пойду, что я желаю знать, узко ли кредитное учреждение Крестьянский банк или государственно-землеустроительное, и затем, что я хочу выяснить еще у министра внутр<енних> дел вопрос, насколько удобен уход мой в тяжелый для губернии момент.

На это он мне сказал, что он смотрит на Крестьянский банк довольно широко, хотя не увлекается мыслью, что банк может разрешить вопрос о землепользовании крестьян во всем объеме, тем более что теперь война и нет денег, но что если он наметил меня, то оттого, что желает подойти к разрешению этого вопроса. Если бы было иначе, я взял бы одного из жаждущих этого места: Авраама ради Исаака, Исаака ради Иакова и т. д., ничего нет легче. В смысле самостоятельности на мой вопрос, не обращусь ли я в подмастерье, он мне ответил, что я буду хозяином дела, самая легкая и отдаленная подчиненность мне, министру, доклад раз в неделю, я, дескать, начальнического тона никогда не принимаю, о всех спорных вопросах всегда столкуемся и т. д.

На мое сомнение, что, уйдя из своего министерства, я сжигаю корабли и если мне тут не понравится, то опять труден будет переход в губернаторы, он ответил: вас с такою неохотою отпускают, что всегда радостно примут обратно. Наконец он сказал, что если заручится моим согласием, то согласен даже дать мне самых тяжелых 2–3 месяца еще погубернаторствовать в Саратове.

Ответ я должен дать ему в воскресенье. Вечером сегодня в 9 ¼ ч<асов> ждет меня Ватаци. У Саши будет Алеша Лопухин, который уходит губернатором в Ревель, а позже, после исповеди, придет туда Алеша Оболенский.

Кончаю, пора ехать.

Бедный-то Олсуфьев в плену у японцев, прочти заметку о нем Саши.

В заключение хочу вызвать Твою улыбку. Муничка говорит: теперь за границею стыдно быть русским, но за француза меня не примут, за англичанина трудно себя выдать, и я решил, переехав границу, притвориться… жидом, авось поверят.

Люблю, обожаю, целую.

Твой.

Напиши, принимать ли?

30 июня 1905 г., Саратов

Мое сокровище, я вернулся из Биклея сегодня утром и вот только теперь, в 9 ч<асов> вечера, улучил минутку Тебе написать.

Очень был рад тому, что Харизоменова нашла учительницу при помощи Ульрих: золотая медаль, скромная и из хорошей семьи – отец был военный врач. Завтра она приезжает. Я был у Харизоменовой и дал 30 р<ублей> на дорогу. Когда я приехал, то нашел на столе громадный именинный крендель, украшенный цветами, от Харизоменовой и массу телеграмм, между прочим, от матушки Елены и Булгак из Крестностока (значит, она приближается к Колноб<ерже>) и от Бартельсена по дороге на войну.

Про уезд лучше не писать Тебе: две усадьбы сожжены и разграблены, так что пахать можно. Это у барона Ховена и Киндяковых. Крестьяне хотят идти жечь и грабить дальше, но посланные мною драгуны остановили движение своим появлением. На мои вопросы – «знать не знаем и ведать не ведаем».

Соседние деревни террориз<иро>ваны, т. к. и их хотят жечь, если они не примкнут к движению. Помещики в панике отправляли в город имущество, жен и детей. В других уездах тоже вспыхивает то тут, то там. Еле поспеваешь посылать войска, которых мало, и долго ли еще можно рассчитывать на войска после «Потемкина»15?

А господа земцы готовят сюрпризы: врачи Балашовского уезда решили, что недовольны тем, что я не исполнил их требования, и все с 15 июля выходят в отставку – бросают больницы, амбулатории, уходят и все 40 фельдшеров. К ним присоединяются 3 уезда, а затем, вероятно, вся губерния.

Я не теряю самообладания и надеюсь на Бога. В этом деле я прав и думаю, что большинство благоразумн<ых> людей осудит врачей и они провалятся. Само селение, я думаю, обернется против них, и им не удастся сыграть в руку революции. Я прошу еще полк казаков в губернию и не теряю надежды поддержать порядок.

Твои письма – моя утеха и услада. Целую моего сына за поздравление.

Гаврюша с женою делают прощальные визиты, он со мною очень любезен et fait bonne mine à mauvais jeu[6]. Харизоменова мне сказала, что учительница просит 35 р<ублей> и Ты согласна, а я-то послал телеграмму, ну да я из ответа узнал, что все вы, дорогие, здоровы. Что это за сибирки на лошадях? Алеша пишет длинные письма из Анненкова. Дутя, я в день своих именин обедал в 8 ч<асов> вечера после целого дня езды кофеем и яйцами всмятку. Вот так фунт. Сейчас идет последнее ликвидац<ионное> собрание санитарного общества, на котор<ом> ожидаю скандалов и ругани против меня.

Твой.

3 июля 1905 г., Саратов

Моя ненаглядная, сегодня выспался до 8 1/2 ч<асов>., т. к. воскресенье, вчера отдохнул немного в театре на «Джентльмене» и сегодня чувствую себя бодро и хорошо, тем более что свежо и все последние дни идут хорошие дожди.

Сам «Джентльмен» играли оч<ень> хорошо, и я вспомнил, что Ты любила эту пьесу. В ложе были Кнолли, Арбенев, и потом пришел Корбутовский. В антракте пили чай. Сегодня был у меня Букарь, очень Тебя любит и кланяется.

В губернии крупного за последние дни ничего не было, кроме забастовок в имениях и угроз, но мне посылают еще казаков. Теперь острый вопрос с докторами – эта докторская драма должна разрешиться до 15 июля. Я послал весьма умеренный ответ, в котором отмечаю, что различаю два течения – прогрессивное и разрушительное – и борюсь только против последнего и не верю, что врачи хотят подать руку элементам разрушения и насилия, и, несмотря на какие бы то ни было угрозы, я свой долг исполню и сохраню порядок и спокойствие, которых властно требует общество для проведения реформ. Вместе с тем я готовлю туда врачей (нашел уже четверых), надеюсь, что несколько человек получу из Петербурга и пошлю их в уезды с сестрами милосердия.

Бог поможет мне, надеюсь, выйти и из этого затруднения.

Были сегодня в Галкинском приюте, смотрели забор, который хорош, дети здоровы, Лейкиной я приказал до возвращения ее отца с войны не переводить в православие. Она очень на вид истощенная – кажется, у нее английская болезнь.

Мне так жаль, что я не вижу, как развивается мой сыночек. Так тянет к Тебе, солнцу моей жизни.

Что наши лошадки?

Целую Тебя, цветик Ты мой, когда-то расцелую Тебя «всурьез», как говорят мужики?

Люблю.

Кто пишет адреса? Я сначала пренебрежительно смотрел на эти конверты и открытки и открывал их последними. Сегодня нет письма – такая обида.

12 <июля> 1905 г. Петровск<ая> станция

Дорогая моя, сегодня день Твоего рождения. Нежно, нежно целую и грущу о разлуке.

2 последних дня делал по 100 верст, и не было времени и возможности писать. Третьего дня ночевал у Дубенского. Тебе кланяются его сумасшедшая сестра Саня и старушка Богдановская.

Вчера обедал у Кропотова и затем ездил с ним два дня. Ночевал у Ознобишина – красивый старинный дом.

Меня огорчает поведение здешнего земства – собрали крестьян на экономический совет и говорили против губернатора, земских начальников, священников, решили, что надо всю землю землевладельцев поделить и уничтожить войско. Это постановление они отпечатали и рассылают по уезду.

Я по телеграфу выписал Микулина и Паперацева сюда и потребовал начатия дела, хотя бы пришлось арестовать всю управу. Будет всероссийский скандал. А 15 июля губернское собрание и, вероятно, новые скандалы.

Тут мужики террориз<иро>ваны шайками мужиков, жгущих, безобразничающих и грозящих всем. Пришел полк казаков – без них не сохранили бы порядка.

У помещиков паника, но крестьяне в общем еще царелюбивы.

Платья себе и Мате у Херзе закажи непременно – c'est une chance de l'avoir si près[7]. В Саратове – перевод деньгам. Иметь хоть по 2 платья, но приличные. 600 руб. дешево.

Целую, люблю бесконечно.

Телеграмма

22. VII. 1905 г. Из Балашова

Сегодня [в] Балашове погромчески настроенная толпа [напала] на врачей, которых мне всех удалось спасти, несколько врачей избито, два дома разгромлены. Защищая врачей, и я получил незначительный ушиб пальца. Совершенно здоров.

16 октября 1905 г. Между Нижним [Новгородом] и Казанью

Безо всякой надежды, чтобы письмо пришло, по крайней мере в скором времени, пишу Тебе, дорогое мое сокровище, ангел мой. Видимо, придется нам перетерпеть многое – Господь Бог послал мне утешение перед длинною, видимо, разлукою наглядеться на вас, дорогие, бесценные мои, провести с вами три чудные недели. Я почерпнул в этом крепость и силу и молю Бога, чтоб он оградил меня от пролития крови. Да ниспошлет Он мне разум, стойкость и бодрость духа, чтобы в той части родины, которая вверена мне в этот исторический момент, кризис удалось провести безболезненно.

Долго мы теперь не увидимся, в Нижнем говорят, что до января едва ли восстановится правильное движение. А ты-то все вещи отправила в Саратов, и теплого-то у Тебя и детей нет ничего. Самое больное то, что сегодня в Нижнем уже отказались принять телеграмму в Кейданы, так как провод на Москву перерезан. Я телеграфировал Саше, чтобы он, если можно, из Петербурга телеграфировал Тебе, а потом я поехал к Фредериксу (Унтербергера нет), чтобы он просил начальника телеграфа телеграмму Тебе отправить по возможности через Петербург. Ужасно будет, если совершенно между нами перервутся сообщения. Надеюсь на Бога. Я знаю Тебя в эти моменты! Знаю, какую Ты приносишь жертву детям, оставаясь далеко от меня в эти минуты. Но мы оба исполняем свой долг, и Господь Бог спасет нас.

В Нижнем сравнительно спокойно, и если бы не забастовка железных дорог, то по внешнему виду города трудно было бы думать, что происходит нечто грозное. Фредерикс рассказывал, что недавно бросили бомбу в патруль, но больших скандалов нет.

Бедный Кнолль телеграфирует нехорошие вещи. Он разогнал несколько митингов, требовавших вооруженного нападения на правит<ельственные> учреждения, казначейство, оружейные магазины и проч<ее>.

Я воспользовался у Фредерикса министерским шифром и телеграфировал Булыгину, прося, пока не кончилась навигация, прислать из Астрахани еще войск. Косичу же телеграфировал, чтобы он мне прислал на пароход уполномоченное лицо: во время стоянки в Казани надеюсь убедить его выслать мне еще войск.

В Самаре повидаю Засядко: там была грандиозная демонстрация с красными флагами.

Передо мною все веселенькая рожица Адули: раз, два, три, четыре, пять. Когда-то я всех любимых своих расцелую.

Я еду на прекрасном пароходе, пассажиров почти нет, но обдумывать будущее почти не могу, мысли мои все в недавнем прошлом, которое мне кажется волшебно-счастливым покоем, каким-то чудным перерывом в тревожной действительности. Люблю.

Твой.

Телеграмма

23 октября 1905 г. Из Саратова

Здоров, [в] городе спокойно. Крупные беспорядки [в] уездах.

Целую, писать некогда.

<28 октября 1905 г.>

Милая, душка моя, хотя я изнурен работою с 8 утра без отдыха до 1 ч<аса> ночи (а еще папки с бумагами не тронуты), но хочу поцеловать Тебя.

Дела идут плохо. Сплошной мятеж в пяти уездах. Почти ни одной уцелевшей усадьбы. Поезда переполнены бегущими, почти раздетыми помещиками. На такое громадное пространство губернии войск мало, и они прибывают медленно. Пугачевщина! В городе все спокойно, я теперь безопаснее, чем когда-либо, т. к. чувствую, что на мне все держится и что, если меня тронут, возобновится удвоенный погром.

В уезд выеду, конечно, только с войсками – теперь иначе нет смысла.

До чего мы дошли. Убытки – десятки миллионов. Сгорели Зубриловка, Хованщина и масса исторических усадеб.

Шайки вполне организованы.

Целую, обожаю Тебя, ангел.

Деток целую.

29 октября 1905 г., Саратов

Два слова моей душке. Теперь 2 ½ ч<аса> ночи, и я с 8 утра за письм<енным> столом. Напрягаю все силы моей памяти и разума, чтобы все сделать для удержания мятежа, охватившего всю почти губернию. Все жгут, грабят, помещики посажены, некот<орые> в арестантские, мятежниками, стреляют, бросают какие-то бомбы. Крестьяне кое-где сами возмущаются и сегодня в одном селе перерезали 40 агитаторов.

Приходится солдатам стрелять, хотя редко, но я должен это делать, чтобы остановить течение. Войск совсем мало. Господи, помоги!

В уезд не могу ехать, т. к. все нити в моих руках и выпустить их не могу. У Кнолля нарыв в ухе, но он завтра поедет.

Движение восстанавливается, и скоро пришлю вагон.

Люблю. Твой.

Не верь газетной утке, что мне предложили пост министра внутр<енних> дел. Слава Богу, ничего не предлагали, и я думаю о том, как бы с честью уйти, потушив с Божьею помощью пожар.

От Тебя три дня ничего – меня это мучает.

30 октября 1905 г., Саратов

Драгоценная, целую Тебя перед сном. Теперь час ночи – работаю с 8 час<ов> утра!

В приемной временная канцелярия, писцы работают на ремингтонах. Околоточные дежурят и ночью. И вся работа бесплодна. Пугачевщина растет – всё жгут, уничтожают, а теперь уже и убивают. Во главе шаек лица, переодетые в мундиры с орденами. Войск совсем мало, и я их так мучаю, что они скоро все слягут. Всю ночь говорим по аппарату телеграфному с разными станциями и рассылаем пулеметы. Сегодня послал в Ртищево 2 пушки. Слава Богу, охраняем еще железнод<орожный> путь. Приезжает от государя ген<ерал>-ад<ъютант> Сахаров^16. Но чем он нам поможет, когда нужны войска, – до их прихода, если придут, все будет уничтожено. Вчера в селе Малиновке осквернен был храм, в котором зарезали корову и испражнялись на Николая Чудотворца. Другие деревни возмутились и вырезали 40 человек. Малочисленные казаки зарубают крестьян, но это не отрезвляет.

Я, к сожалению, не могу выехать из города, так как все нити в моих руках. Город совсем спокоен, вид обычный. Ежедневно гуляю. Не бойся, меня охраняют, хотя никогда еще я не был так безопасен. Революционеры знают, что если хоть один волос падет с моей головы, народ их всех перережет.

Лишь бы пережить это время и уйти в отставку, довольно я послужил, больше требовать с одного человека нельзя, а сознать, что, что бы ни сделал, свора, завладевшая общественным мнением, оплюет. Уже подлая здешняя пресса меня, спасшего город (говорю это сознательно), обвиняет в организации черной сотни.

Я совершенно спокоен, уповаю на Бога, который нас никогда не оставлял. Я думаю, что проливаемая кровь не падет на меня, и Ты, мой обожаемый ангел, не падай духом. Быть может, это местное явление – всё сожгут и пройдет. Я обожду, если пройдет острый кризис, вышлю вагон; пока у вас безопаснее. Если дело ухудшится, вышлю заграничный паспорт, отправлю вас в Берлин.

31 октября 1905 г., Саратов

Олинька моя, кажется, ужасы нашей революции превзойдут ужасы французской. Вчера в Петровском уезде во время погрома имения Аплечеева казаки (50 челов<ек>) разогнали тысячную толпу, 20 убитых, много раненых. У Васильчикова 3 убитых. Еще в разных местах 4. А в Малиновке крестьяне по приговору перед церковью забили насмерть 42 человека за осквернение святыни. Глава шайки был в мундире, отнятом у полковника, местного помещика. Его тоже казнили, а трех интеллигентов держат под караулом до прибытия высшей власти. Местные крестьяне двух партий воюют друг с другом. Жизнь уже не считается ни во что. Я рад приезду Сахарова – все это кровопролитие не будет на моей ответственности.

А еще много прольется крови.

В городе завтра хоронят убитого рабочего и готовится опять манифестация – весь гарнизон на ногах.

Дай Бог пережить все это.

Целую Тебя много, нежно, и деток.

Как только уляжется, вышлю вагон.

Сахарова приглашу жить у нас.

В. И. Гурко

Черты и силуэты прошлого

Первое министерство И. Л. Горемыкина и Государственная дума первого созыва (23 апреля – 9 июня 1906 г.)

Кратковременное, продолжавшееся всего два с половиною месяца министерство Горемыкина^1, решившее роспуск Первой Государственной думы и одновременно с нею сошедшее со сцены, по своему личному составу отличалось прежде всего пестротою и раздвоенностью. Не заключая в себе, в сущности, за исключением Извольского^2, ни одного искреннего сторонника конституционного образа правления, оно имело, однако, в своей среде лиц, примирившихся с произведенной реформой, признавших ее не могущим быть измененным фактом и потому желавших, при возможно меньшем числе уступок народному представительству, в особенности в области присвоенной им власти, установить с ним сносный modus vivendi[8], так или иначе с ним сговориться. Но были и такие члены нового кабинета, которые не хотели отречься от основного положения – царь самодержавный – и потому стремившиеся, в сущности, не к совместной работе с Государственной думой, а к углублению того антагонизма, который ясно проявлялся с первого же дня заседаний Государственной думы между народными представителями и короной, с тем чтобы в результате покончить с конституционной идеей и вернуться к прежнему порядку неограниченного произвола.

Странное положение занял при этом председатель Совета министров Горемыкин. Враг всяких решительных мер, склонный предоставлять ход событий их естественному развитию, бессознательный поклонник формулы laissez faire, laissez aller[9], Горемыкин отнюдь не стремился к фактическому упразднению Манифеста 17 октября и его естественных последствий. Напору общественности он хотел противопоставить не активную, действенную силу, а спокойное, но упрямое пассивное сопротивление. Что касается до способа правления государством и требуемых реформ, то первый он полагал сохранить в полной неприкосновенности, а вторые осуществить сколь можно в меньшем количестве и притом сколь можно менее вносящих в народную жизнь какие-либо существенные изменения. Государственную думу он хотел ограничить рамками, определенными законом: рассматривай новые законопроекты: «Не примешь – останемся при старых».

В лице своих сотрудников-министров он желал иметь лиц, себе послушных, более или менее знающих порученную им область управления, разумеется, не склонных к либерализму, а тем более к осуществлению радикальных реформ, и прежде всего боялся людей с инициативою и пылом, причем мало интересовался их отношением к состоявшемуся изменению образа государственного правления. Сам он с места решил как бы игнорировать существование Государственной думы и, во всяком случае, ни в какие сношения ни с ее председателями, ни с отдельными ее членами не входить. «Пусть выкричатся», – говорил он. Идея сговора правительства с Государственной думою ему была абсолютно чужда. Он с места решил, что такой сговор неосуществим и потому полагал, что всякие попытки в этом отношении бесплодны, а пожалуй, даже и вредны, ибо будут знаменовать некоторую капитуляцию власти, а последнего он совершенно не допускал, будучи уверен, что малейшая капитуляция приведет в конечном результате к ее гибели.

Интересуясь с давних пор вопросами иностранной политики (его мечтой, по-видимому, было занятие поста посланника в одном из главных европейских центров), он на них в особенности хотел сосредоточить свое внимание, не допуская в этой области никакого вторжения народного представительства. Политику гр. Ламздорфа^3 Горемыкин почитал за в корне неверную, и поэтому первой заботой его было подыскание такого министра иностранных дел, который проводил бы те взгляды, которые он бы ему внушал.

Природный лентяй, он не хотел взять никакого портфеля, а ограничиться проведением своих мыслей. Доклады ненавидел.

Зная или, вернее, предполагая, что государь в особенности дорожит именно гр. Ламздорфом, он решил, что может от него избавиться, лишь выставив перед государем необходимость предстать перед Государственной думой с абсолютно новым составом кабинета, за исключением тех министров, назначение которых должно происходить вне всякого влияния на их выбор председателя Совета министров, а именно военного, морского и императорского двора, и всецело исходить от самого престола. Таким образом, должен был с самого начала утвердиться принцип зависимости всех министров, за исключением помянутых трех, от главы правительства. Велико было удивление Горемыкина, которое он мне сам высказал, изложив тут же причину, побудившую его набрать новый состав всего кабинета, когда государь на его предложение заменить Ламздорфа новым лицом не оказал ни малейшего сопротивления. Тут, однако, выразилась одна из типичных черт Николая II – полнейшее странное равнодушие к самым личностям своих главных сотрудников. Некоторых из них он со временем не возлюбил, так было с Витте, а затем со Столыпиным, причем произошло это главным образом вследствие того чувства их умственного и волевого превосходства над ним, которое он испытывал, но любить, испытывать чувство душевной привязанности к окружающим его лицам он не был способен и расставался с ними без всякого сожаления. Так это было не только с министрами, с преобладающим большинством которых он имел лишь строго официальные отношения и вне докладов совсем не видел, но и с лицами его ближайшего окружения, введенных по роду их служебных обязанностей в интимную жизнь царской семьи. С получением нового назначения, удаляющего их от непосредственной близости к царской семье, они сразу исключались из интимности и о самом их существовании как бы забывалось.

<…> Но если Горемыкину удалось легко сменить старых министров, то это вовсе не обозначает, что выбор новых министров зависел всецело от него. Так, прежде всего выбор министра внутренних дел был сделан самим государем, причем царь счел нужным лишь считаться в этом вопросе с мнением председателя Совета.

Вернувшись с первого по назначении доклада у государя, Горемыкин вызвал меня к себе и, рассказав о предположении царя назначить Столыпина министром внутренних дел, спросил меня, что я могу про него сказать. Сам Горемыкин его вовсе не знал. С своей стороны я сказал, что Столыпина я знаю весьма мало, имел с ним дело лишь однажды, когда он приезжал в Петербург с проектом переселения крестьян селений, входивших в состав Беловежской Пущи, на другие земли в видах прекращения бесконечных претензий этих крестьян на будто бы производившиеся зубрами Пущи в их полях опустошения. Произвел он на меня тогда впечатление человека неглупого, но вместе с тем и не выдающегося, не умеющего даже плавно излагать факты и соображения, что касается его личной репутации, то она безупречна.

Прошло, однако, лишь два дня, и Горемыкин меня вновь вызвал и сказал, что государь останавливается ныне на другом кандидате на пост министра внутренних дел, а именно на смоленском губернаторе Н. А. Звегинцове^4. «Мне, – сказал Горемыкин, – предстоит ныне сделать выбор между Столыпиным и Звегинцовым. Что вы скажете?» На это я ответил, что между этими двумя лицами выбирать не приходится. Звегинцов, по общим отзывам, весьма неглупый и ловкий человек, но в денежном отношении пользуется весьма плохой репутацией. Будучи предводителем одного из уездов Воронежской губернии, он растратил суммы губернской дворянской [опеки], а ныне по должности смоленского губернатора слывет за взяточника.

В результате тут же Горемыкиным была послана телеграмма, вызывавшая в Петербург Столыпина, которого я увидел тотчас по его приезде. Объяснив ему цель его вызова и что он должен на следующий же день представиться государю, я воспользовался этим случаем, чтобы постараться убедить его, что без упразднения общины Россия дольше мирно развиваться не может и что чрезвычайно важно ему тотчас заручиться согласием государя на эту меру. Но, увы, тут же я убедился, что Столыпин совершенно не в курсе этого вопроса и даже плохо понимает, что такое земельная община. Он мне стал говорить о каких-то стародушных и младодушных, и я сразу убедился, что у него пока что весьма узкий провинциальный кругозор.

Тем не менее, вернувшись на другой день от государя, Столыпин мне сказал, что он высказал государю мысль о необходимости перевода крестьянского землевладения на право личной собственности и возражений не встретил. Одновременно Столыпин сказал, что он сначала отказывался от предлагаемого ему поста, когда же государь сказал, что это его непременное желание, то он, высказав, что для него как верноподданного желание царя священно, поцеловал у него руку. В это время обаяние царя и царской власти вдали от столицы в дворянских кругах было еще живо и крепко.

Что сказать про Столыпина, сыгравшего, несомненно, значительную роль за те несколько лет, что он был у власти?

Как это ни странно, но Столыпин, избранный из среды губернской администрации и имевший довольно продолжительный административный опыт, был гораздо ближе к политическому деятелю, нежели к администратору. У него прежде всего совершенно отсутствовало умение разбираться между людьми и, следовательно, подбора сотрудников.

Сотрудники, выбранные им из среды саратовских сослуживцев, отличались и умственною ограниченностью (например, взятый им в товарищи, впоследствии заменивший его на посту министра внутренних дел А. А. Макаров^5), и двуличным подхалимством (как назначенный им управляющим его канцелярией И. И. Кнолль), и просто бездарностью (как переведенный им из Саратова чиновник особых поручений Голованов и посаженный им в директора департамента полиции Белецкий – самарский вице-губернатор). Не более счастлив был он и в выборе лиц из среды петербургской бюрократии – как, например, А. И. Лыкошин – ничтожная козявка, лишенная самостоятельности мысли и воли, ровно как П. Г. Курлов^6 – умный, ловкий, но совершенно беспринципный пройдоха, незаметно для самого Столыпина не только его обошедший, но сумевший его развенчать в представлении Николая II.

Однако и в качестве политического деятеля у Столыпина был серьезный пробел, а именно полнейшее отсутствие какой-либо собственной, строго продуманной, сколько-нибудь целостной программы.

Прибыв в Петербург, у него было только весьма туманное в смысле способа его осуществления стремление примирить общественность с государственной властью. Политику примирения он стремился проводить и в своих отношениях с земскими деятелями в Саратовской губернии и успел там завоевать их симпатии. С этой провинциальной меркой он и появился в Петербурге и, несомненно, мечтал в первое время идти тем же путем и в отношении Государственной думы, с которой с места стремился установить некоторые личные связи через посредство знакомых ему членов Думы от Саратовской губернии, в особенности Н. Н. Львова^7. У Столыпина был нюх – познаний не было.

С удивительной быстротой разобрался Столыпин в петербургской придворной и бюрократической сложной обстановке и сумел быстро завязать связи с теми кругами и лицами, которые были наиболее влиятельны, в чем ему помогло его обширное родство, причем делал он это не ради укрепления своего личного положения, а в целях успешного осуществления своих политических предположений.

Дело в том, что поскольку под конец своей государственной деятельности Столыпин, отравленный длительным пребыванием у власти, цеплялся за эту власть и готов был многим поступиться ради ее сохранения, постольку в течение довольно продолжительного периода он не обнаруживал никакой склонности идти на уступки в целях сохранения министерского поста. Не проявлял он и самомнения, что у него впоследствии развилось.

Если Столыпин вполне постигал значение общественной психологии и зависимость от того или иного ее отношения к правительству прочности государственного строя и даже земского мира, то народные нужды и те органические реформы, которые были необходимы для успешного развития страны, ему были совершенно неведомы, и он едва ли даже задумывался над ними. Во всяком случае собственных определенных мнений и предначертаний он не имел, а ограничивался тем, что прислушивался к чужим мнениям и выбирал из них те, которые казались ему наиболее отвечающими в данное время общественным чаяниям наиболее государственно настроенных элементов, причем и здесь для него решающее значение имели не самые реформы и их фактические последствия, а то, поскольку они встретят общественное сочувствие и тем укрепят положение власти, ибо центральной его заботой за все время его нахождения у власти было именно укрепление власти.

Невзирая на такое одностороннее направление его мыслей, Столыпин был тем не менее выдающимся государственным деятелем. Он принадлежал к тем редким, избранным натурам, которые одарены какой-то непостижимой по ее происхождению внутренней интуицией. Решения, к которым он приходил, не были основаны на глубоком анализе существующего положения, не были они и результатом какой-либо государственной доктрины, с которыми он к тому же не был вовсе ознакомлен. Естественник по образованию, его познания в области политических и тем более экономических теорий были более чем скудны, чтобы не сказать, что они совершенно отсутствовали. Но внутренняя интуиция у него была чрезвычайно развита. Каким-то особым чутьем он угадывал среди многочисленных, разноречивых и даже противоположных, со всех сторон к нему притекавших предположений встречающие наибольшее общественное сочувствие тех элементов, на которых государственная власть могла утвердить свое существование, смело и решительно их себе присваивал и энергично их проводил. Наиболее ярким примером в этом отношении явилось проведение им реформы земельного уклада русского крестьянства, что я рассчитываю рассказать в дальнейшем изложении. Его постепенный переход от сближения с правым крылом кадетизма к решительной поддержке октябристов, а затем и националистов также был обусловлен его внутренним чутьем, подсказавшим ему, что культурные, патриотически настроенные элементы страны по мере укрепления деятельности Государственной думы все более склонялись к умеренно прогрессивной эволюции, определенно окрашенной национальным духом.

Кроме врожденной интуиции – этого высшего качества истинно государственных деятелей – Столыпин обладал и другим свойством – способностью вселять в своих слушателей и вообще в лиц, с которыми он имел дело, уверенность в искренности высказываемых им суждений. Какими-то невидимыми флюидами он привлекал к себе людей и внушал к себе доверие и даже привязанность. В сущности, Столыпин был рожден для роли лидера крупной политической партии, и, родись он в стране с упрочившимся парламентарным строем, он, несомненно, таковым и был бы. Здесь ему не помешало бы даже его неумение разбираться в людях и выбирать способных сотрудников: таких сотрудников выдвинула бы сама партия, которою он бы руководил, и он их, волею или неволею, привлек бы к сотрудничеству, как стоя у власти, так и находясь в оппозиции. Этот коренной недостаток Столыпина – неумение выбирать сотрудников – в стране, не утратившей еще многие черты абсолютной монархии, был главной причиной того, что Столыпину удалось лишь укрепить в России положение власти, поднять ее ореол и значение, но было весьма мало осуществлено коренных преобразований в области местного управления, суда, а тем более в экономической области. В стране со строго парламентарным режимом этот недостаток был бы совершенно парализован работой общественности и тем естественным подбором, который происходит между людьми, открыто выступающими и борющимися с противоположными им политическими течениями на общественной арене. Оратором он был пылким, но речи его составлялись другими лицами.

Само собою разумеется, что все основные свойства Столыпина выяснились не сразу. В министерстве Горемыкина Столыпин как-то, едва ли не сознательно, стушевался. В заседаниях Совета министров он хранил упорное молчание, быть может, сознавая свою неопытность в государственных делах широкого масштаба. Действительно, в этот период самый язык Столыпина, приводимые им аргументы и примеры отличались определенным провинциализмом. Сказывалось это в особенности во время докладов его ближайших сотрудников по Министерству внутренних дел. Тут с его уст нередко слетали слова «у нас в Саратове» или «у нас в Гродно» (где он был губернатором до перевода в Саратов), «дела решались так-то и так-то», и общегосударственный масштаб подведомственных ему дел далеко не сразу уложился в его сознании. Но зато он сразу обнаружил, как я уже упомянул, умение разбираться в перекрещивающихся в то бурное время влияниях как на престол, так и на общественное мнение и едва ли не с первого же месяца назначения министром наметил себе задачей превращение во главу всего правительства. Эту линию он сумел провести и тонко, и умно, причем сумел даже перехитрить хитроумного Улисса – Горемыкина. Однако, по моему глубокому убеждению, толкало его на занятие поста председателя Совета министров не честолюбие, а отрицательное отношение к Горемыкину, бездеятельность которого ему стала сразу ясна, и убеждение, что, только став у центрального кормила власти, возможно проводить ту внутреннюю политику, которая формально возложена на одного министра внутренних дел, а фактически зависит от совокупной, согласованной деятельности всех министров. Его толкали на это его родство и члены Думы. Еще раз скажу, в начале своей государственной деятельности Столыпин лично для себя не дорожил своим положением и ставил условием своего участия в правительственном составе возможность проводить те положения, которые он считал правильными и спасительными. Так, поначалу мне неоднократно случалось от него слышать заявление такого рода, что-де не он стремился к власти, что его вызвали из провинции без всякого его участия в этом деле, что он, наоборот, отказывался у царя от предлагавшегося ему поста и что он безо всякого сожаления уйдет, если его образ действий будет признан неправильным. Министром он был плохим и развалил министерство как аппарат – департаменты делали что хотели. <…>

Министерство Столыпина. Вторая и Третья Государственные думы (9 июня 1906 г. – 11 сентября 1911 г.)

За то шестилетие^8, в течение которого во главе правительства находился П. А. Столыпин, политика, им проводимая, испытала значительные метаморфозы. Становясь у кормила государственного корабля, Столыпин мечтал привлечь в свой кабинет видных представителей того перводумского большинства, с которым при наличности Государственной думы ему сговориться не удалось, а именно некоторых из главарей кадетской партии. Поездка этих главарей после роспуска Государственной думы в Выборг и выпуск ими там известного Выборгского воззвания, призывавшего население к неплатежу податей и налогов и к уклонению от исполнения воинской повинности, привели к тому, что всякий сговор с ними оказался недопустимым. Привлекать к власти людей, которые открыто призывали население к борьбе с существующим правительством, очевидно, не отвечало достоинству государственной власти. Пришлось взять шаг вправо и обратиться к непосредственно стоящим вправо от кадет лидерам оппозиции, а именно к главарям весьма немногочисленной партии демократических реформ, отличавшейся от кадет не столько по программе отстаиваемых ею государственных преобразований, сколько по способу их осуществления: кадеты не отрицали революционного метода их осуществления и в соответствии с тем находились в тесном контакте с партиями социалистическими, которые должны были для них таскать каштаны из огня.

Члены партии демократических реформ революционные методы начисто отрицали, с террором примириться не могли, а потому никакого дела с главарями партий, действующих из подполья, иметь не желали. Не чужды они были и мысли вступить в соглашение с правительством и даже войти в его состав при условии, если представители короны обяжутся осуществить наиболее важные пункты их программы. В соответствии с этим призванные Столыпиным мирнообновленцы гр. Гейден^9 и Н. Н. Львов поначалу охотно пошли на переговоры с Столыпиным, тем более что один из них – Н. Н. Львов – саратовский землевладелец – был близок к Столыпину еще по Саратову, причем был даже ему обязан тем, что Столыпин его спас в Балашове, куда он лично с этой целью поехал, от ярости толпы, настроенной какими-то удивительными путями весьма право, чтобы не сказать черносотенно.

Однако начавшиеся весьма благополучно переговоры между Столыпиным и упомянутыми двумя мирнообновленцами весьма скоро осложнились. В курсе этих переговоров я не был и посему сказать про них ничего не могу. Знаю лишь, что Столыпин шел на значительные уступки. Вновь возникла кандидатура А. Ф. Кони^10 на пост министра юстиции. Кроме двух министерских вакансий, получившихся от увольнения Ширинского и Стишинского, которые Столыпин предполагал заместить общественными деятелями в течение этих переговоров, Столыпин готов был еще предоставить общественности и пост государственного контролера. Был момент, когда соглашение с общественными деятелями Столыпиным почиталось за окончательно состоявшееся – и внезапно все разрушилось; почему – не знаю. Произошло это, во всяком случае, со дня на день. Сужу об этом по следующему сохранившемуся в моей памяти довольно мелкому обстоятельству. Однажды, приблизительно через неделю после назначения Столыпина, ко мне зашел П. Х. Шванебах^11 и объяснил мне, что ему только что Столыпин сказал, что по состоявшемуся у него соглашению с некоторыми общественными деятелями он согласился на предоставление между прочим поста государственного секретаря Д. Н. Шипову^12 (а может быть, гр. Гейдену – точно не помню) и что посему ему, Шванебаху, приходится покинуть этот пост. На другой день уезжал из Петербурга за границу И. Л. Горемыкин, и проводить его приехали многие министры, входившие в состав его кабинета, а среди них и Шванебах, подошедший ко мне, тоже бывшему на этих проводах, с сияющим лицом и со словами: «Mori et ressuscite dans les heures»[10]. Оказалось, что его вновь вызвал к себе Столыпин и сказал, что соглашение с общественными деятелями окончательно разрушилось и что ему, Шванебаху, нет надобности оставлять занимаемую должность.

Если мне неизвестны подробности переговоров Столыпина с упомянутыми общественными деятелями, то для меня совершенно ясна основная причина их неудачи. Заключалась она в том, что мысль о привлечении общественных деятелей возникла на почве смягчения впечатления в стране от роспуска Государственной думы. В основе лежал все тот же страх, который побуждал Д. Ф. Трепова^13 идти на соглашение с кадетами и противиться роспуску народных представителей. Последствий роспуска Государственной думы опасались, в сущности, все, но в то время, как Горемыкин и его единомышленники среди правительственного синклита почитали дальнейшее продолжение принявшей открыто революционный характер деятельности Государственной думы еще более опасным, нежели ее роспуск, отдавая себе вполне отчет в том, что в конечном счете с Думой сговориться все равно нельзя, что ее все равно рано ли, поздно ли придется распустить, противники роспуска предпочитали не задумываться о будущем и в страхе, закрыв глаза на будущее, отступали от непосредственной опасности. Опасение тяжелых последствий роспуска Государственной думы ближайшее окружение Николая II сумело внушить и ему, и неисполнение Горемыкиным приказа об отмене принятого решения о роспуске нижней палаты вызвало в первую минуту весьма определенное неудовольствие государя. К Горемыкину был прислан офицер фельдъегерского корпуса для точного выяснения времени вручения председателю Совета министров записки государя, отменяющей упомянутое решение. Одновременно предложено было принятие всех мер, способных примирить общественность с этим государственным актом. Среди них намечено было и привлечение общественных деятелей, на что государь согласился весьма неохотно.

Однако по мере того как проходили день за днем и спокойствие в стране, уже уставшей от революционной смуты, ничем не нарушалось, правительство и сам государь убеждались, что никакой опасности стране не угрожает, что роспуск Государственной думы не вызвал никаких волнений, что в правительстве вновь воскресла вера в возможность править, не считаясь вовсе ни с революционными, ни даже с реформационными требованиями различных слоев населения, самое желание включить в состав правительства outsider'oв[11], не принадлежащих к бюрократическому, вполне подчиненному государственной власти слою, понемногу исчезало.

Изменение взгляда государя на состоявшийся роспуск Государственной думы сказалось очень скоро. Выразилось оно, между прочим, в том, что Д. Ф. Трепов утратил всякое влияние на царя, а наоборот, милостивое отношение к Горемыкину не только возобновилось, но даже усилилось. Горемыкин был вызван в Петергоф, где к нему вышла во время приема государем и императрица, и здесь ему была высказана горячая благодарность за его службу. Привели к Горемыкину и малолетнего наследника, причем государыня просила Горемыкина благословить его.

Помогли изменению настроения при дворе в особенности сами лидеры Первой Государственной думы. Воззвание, выпущенное ими из Выборга, где они собрались после «разгона», как они выражались, Государственной думы, имевшее вполне определенную цель поставить правительство в безвыходное положение, не получило никакого отклика в стране, и это обстоятельство сразу обнаружило всю незначительность их влияния на те народные элементы, на которые мечтали опереться выборгские трибуны. Ведь недаром же при Дурново было сослано 48 тысяч агитаторов. Не проявили поначалу никакой деятельности и террористы, решившиеся прекратить на время думской сессии всякие террористические акты, а потому не имевшие возможности сразу вновь их возобновить, так как каждый такой акт требует довольно продолжительной предварительной подготовки.

При таких условиях в последнюю минуту придрались к каким-то дополнительным мелким условиям, которые предъявили общественные деятели для вступления в состав правительства, чтобы сразу прекратить с ними всякие разговоры.

Шаг назад был, однако, сделан не столько Столыпиным, сколько самим государем, вообще весьма неохотно соглашавшимся на всякие уступки общественности. Я хочу, однако, подчеркнуть, что руководствовался здесь государь не желанием сохранить в своих руках неограниченную власть (это желание было весьма резко выражено у императрицы, но отнюдь не у государя), а глубоким убеждением, что Россия не доросла до самоуправления, что передача в руки общественности государственной власти была бы губительна для страны. Нет сомнения, что с годами у государя вкоренилась привычка к неограниченному самовластию и что тем не менее по природе своей он не дорожил им. Та легкость, с которой он отрекся от престола в 1917 г., и весь его образ жизни и поведения после отречения это в полной мере свидетельствуют.

Государь очень скоро вернулся к прежнему образу мыслей, причем в это время, с упразднением влияния Д. Ф. Трепова, к тому же вскоре скоропостижно скончавшегося, при дворе усилилось влияние лиц относительно правого, чтобы не сказать реакционного, направления. Среди них были и лица, по умственному их развитию совершенно лишенные политического понимания и воспитания, как кн. М. С. Путятин^14, занимавший должность помощника гофмаршала двора, гр. Бенкендорфа^15. Человек этот, инспирируемый бывшим обер-прокурором Синода А. А. Шихматовым, неизменно стремившимся и умевшим создать себе связи среди царской челяди, сумел проникнуть в эту пору к государыне, и едва ли не он первый втянул ее в участие в государственных делах, о чем ярко свидетельствуют ее опубликованные письма к государю. Однако с наступлением смутного времени, когда царь и царица убедились, что не только положение страны, но и положение самой династии подвергается опасности, они естественно и неизбежно должны были задуматься над общеполитическими вопросами и искать людей вполне верных, которые могли бы осветить истинное положение вещей. Такими верными людьми она, разумеется, почитала ближайшее окружение царской семьи. Вот в эту-то минуту подвернулся Путятин, с которым она и вела довольно продолжительные беседы. Именно с этого момента началось сначала малозаметное, нерешительное, слабое вторжение государыни в государственные дела, с годами, однако, все усиливавшееся и приведшее, как известно, в конечном результате к тому, что важнейшие государственные решения, равно как и выбор высших должностных лиц, всецело исходили и зависели от нее.

<…> Если государь, как все слабовольные люди, мечтал лишь об одном – свести дарованные им народу права по возможности к нулю, то иначе смотрел на дело Столыпин. Он с места задался целью примирить общественность с властью, причем продолжал думать, что даже у наиболее злобных представителей общественности мотивом к оппозиции является возмущение некоторыми наиболее, по условиям времени, яркими пережитками прошлого. Он искренно был убежден, что достаточно государственной власти осуществить определенные реформы, отменить вызывающие наибольшее раздражение передовой общественности правила, доказать тем самым, что правительство вполне искренно желает считаться с общественным мнением, чтобы обезоружить оппозицию и завоевать общественные симпатии. В частности, он считал, что и в области земельного вопроса необходимо сделать довольно существенные уступки требованиям, провозглашенным распущенной Государственной думой.

Первые слова, сказанные им мне после своего назначения главою правительства, были: «Перед нами до собрания следующей Государственной думы сто восемьдесят дней. Мы должны их использовать вовсю, дабы предстать перед этой Думой с рядом уже осуществленных преобразований, свидетельствующих об искреннем желании правительства сделать все от него зависящее для устранения из существующего порядка всего не соответствующего духу времени».

Эту фразу он повторял мне впоследствии неоднократно, и я уверен, что он ее говорил и всем членам своего кабинета и другим своим сотрудникам по Министерству внутренних дел.

Однако надо сказать, что главная цель, которую он преследовал, была не улучшение условий народной жизни, не усовершенствование порядка управления страной, а укрепление государственной власти, поднятие ее престижа и примирение с нею культурной общественности. Эту цель он стойко и последовательно преследовал за все время нахождения у власти и, несомненно, много в этом отношении достиг.

В соответствии с этим осуществляемые реформы интересовали его не столько сами по себе, а в отношении того влияния, которое они окажут на развитие страны, а преимущественно поскольку они будут приветствованы определенной частью общественности и тем самым могут содействовать подъему ореола власти, а следовательно, ее крепости и силы.

При этом он почти с места совершенно правильно разделил русские общественные круги на две резко различные части, а именно на те, которых никакими произведенными реформами не удовлетворишь, ибо цель их единственная и всепоглощающая – достигнуть власти, и те, которым дороги судьбы России, [которые] искренно болеют о разъедающих ее язвах и, следовательно, способны оценить усилия правительства, направленные к исцелению этих язв. К первым он причислял, в особенности после Выборгского воззвания, лидеров кадетизма, ко вторым – русские либеральные общественные круги, кристаллизовавшиеся в политическом отношении в партии октябристов. Правда, вначале ему не чужда была надежда привлечь симпатии многих членов и в кадетских кругах, чем, между прочим, и была вызвана первая серьезная проведенная им мера, а именно передача Крестьянскому банку всех казенных и удельных и части кабинетских годных для обработки земель для продажи крестьянам^16. Мере этой Столыпин придавал исключительное значение, полагая, что она произведет благоприятное впечатление в крестьянской среде и вырвет у кадет один из боевых и прельщающих сельское население пунктов их программы. Я был обратного мнения. По существу, мера эта не имела значения, так как земли эти и без того почти целиком находились в крестьянском пользовании (они сдавались им на льготных условиях в аренду), а принятие ее могло лишь усилить надежды крестьян на получение всех частновладельческих земель: добились, мол, частичного исполнения кадетской программы, добьемся, следовательно, и полного ее осуществления.

Всего труднее Столыпину было получить согласие царской семьи на отчуждение удельных земель. Государь, справедливо признавая, что удельные земли составляют собственность всего русского императорского дома, не хотел решить этого вопроса единолично. По этому поводу Столыпин мне рассказывал, что он ездил специально с этою целью к великому князю Владимиру Александровичу^17 и его супруге Марии Павловне^18, и сколь неохотно они выразили свое согласие. Меня Столыпин почитал, не без основания, столь враждебно настроенным против этой меры, что даже скрыл предпринимаемые по этому поводу шаги, пока они не привели к благоприятному (по его мнению) результату.

Вообще на тему о принудительном отчуждении земли Столыпин со мною не беседовал, и я лишь случайно узнал, что намерения его шли в этом направлении значительно дальше. Узнал я об этом от гр. А. А. Бобринского^19, которому Столыпин как раз в первое время своего премьерства сказал: «А вам, граф, с частью ваших земель придется расстаться».

<…> Абсолютный невежда в экономических вопросах, Столыпин не понимал совершенно, что упразднение частного землевладения в России равносильно ее экономическому краху, при котором крестьянство пострадает едва ли не в первую голову.

Впрочем, повторяю, Столыпин мало заботился о тех конкретных последствиях, которые будут иметь проводимые им меры. Учитывал он почти исключительно их психологическое значение, то влияние, которое принятие их может оказать на укрепление престижа власти, на степень симпатии к правительству как политических вожаков, так и широких слоев населения.

С своей стороны я решительно не мог смотреть на те или другие принимаемые государством меры только как способы captatio benevolentiae[12], хотя, разумеется, не мог и не признать психологического значения того или иного занятого правительством положения.

Вообще ни характером, ни складом мышления мы со Столыпиным не сходились. У Столыпина премировали во всех его предположениях теоретические соображения, и здесь он был, несомненно, мастером. Верхним чутьем он инстинктивно постигал ту политическую линию, которой надо придерживаться для овладения популярностью, причем спешу сказать, что популярности этой он искал не для себя лично, а для всего представляемого и возглавляемого им государственного строя. Кроме того, в начале своей государственной деятельности он выказывал большую личную скромность, вполне сознавая, что он недостаточно подготовлен по многим основным вопросам государственного бытия. Со временем это радикально изменилось – но об этом дальше.

Следом за высочайшим указом о передаче крестьянам казенных и удельных земель, мерой, поскольку мне известно, в Совете министров вовсе не обсуждавшейся (по крайней мере при мне в Совете министров она не обсуждалась), приступил Столыпин к попытке осуществления крупных реформ по другим ведомствам. Одной из крупных значительного масштаба реформ, обсуждавшихся в Совете министров, был проект Министерства народного просвещения о введении в России обязательного всеобщего обучения. Обсуждался этот проект вечером 11 августа на даче министра внутренних дел на Аптекарском острове, т. е. накануне произведенного на ней покушения, унесшего множество жертв.

Докладывал этот проект и защищал его положения не сам министр Кауфман, по-видимому даже довольно слабо с ним ознакомившийся, а его товарищ Герасимов. Столыпин, как всегда, ограничивался тем, что предоставлял по очереди голос записавшимся и сам не только не руководил прениями, но вообще не высказывался вовсе. Председатель он был вообще слабый и притом совершенно лишенный дара резюмировать происходящие прения и высказываемые суждения. Случалось, что он вдруг с жаром скажет несколько слов по поводу высказанного кем-либо мнения, но при этом было именно больше жара, чем доводов, опровергающих оспариваемое им мнение по существу. Вообще первое движение Столыпина было неизменно подсказано ему врожденным благородством чувств и намерений, что не мешало, однако, тому, чтобы впоследствии брали у него верх другие соображения, более утилитарного свойства, неоднократно заставлявшие его принимать решения, далекие от отвлеченной справедливости.

Проект, внесенный Министерством народного просвещения, был чисто детский по своей утопичности. Недостаточно было провозгласить принцип всеобщего обязательного обучения (его в свое время скоропалительно провозгласили и большевики), надо было еще иметь возможность его практически осуществить. Враг всякого bluff'a[13] и широковещательных, не покоящихся ни на каких реальных основаниях предположений и обещаний, я в этом смысле и высказался в Совете министров, указав, что раньше чем провозглашать обязательность всеобщего обучения, надо подготовить достаточный учительский персонал и что Министерство народного просвещения лучше бы сделало, если бы проектировало учреждение толково подготовленных инструкторов преподавателей как для низших, так, кстати сказать, и для средних учебных заведений. Решительно возражал против проекта, по обыкновению с точки зрения предположенных для его осуществления денежных ассигнований казны, и Коковцов. Столыпин безмолвствовал, и заседание кончилось, как всегда, не отклонением проекта, а предложением министерству его переработать, что, в существе, сводилось к тому же самому^20.

На этом члены Совета разъехались, совершенно не подозревая, что только что избежали большой опасности. Как впоследствии выяснилось, террористы, произведшие покушение на дачу министра на другой день, проезжали в этот вечер мимо нее, имея с собою взрывчатые снаряды и думая их бросить в выдававшееся на улицу широкое окно (вернее, стеклянный выступ) той комнаты, где заседал Совет министров, но так как между дачей и улицей был небольшой палисадник, то в последнюю минуту они отказались от этой мысли, полагая, что брошенная ими бомба не достигнет цели. Впрочем, я не ручаюсь за достоверность этого, ибо рассказ об этом никогда не поинтересовался проверить.

На другой день, часа в три, находясь в министерстве, мне понадобилось переговорить о чем-то со Столыпиным по телефону, и я попросил секретаря соединить меня с ним. Не прошло и нескольких минут, как секретарь, взволнованный и бледный, влетел ко мне в кабинет и сказал, что с дачи Столыпина, с которой он соединился, дежурный чиновник просил его дать немедленный отбой, так как ему необходимо снестись тотчас с каким-либо доктором. На даче пожар и есть жертвы.

Тотчас, разумеется, я поехал туда и приехал одним из первых. До меня прибыл лишь градоначальник Лауниц^21. На даче застал я ужасную картину: у подъезда стояло наемное ландо, лошади которого лежали убитые. Сама дача представляла развалины. Вся ее передняя часть была разрушена. Передняя стена обвалилась, и видны были обширная передняя и соседняя с нею маленькая приемная с обрушившимися потолками, увлекшими за собою меблировку соответствующих комнат верхнего этажа, где жили дети Столыпиных. Тут же лежали, чем-то прикрытые, тела убитых: их было несколько, а именно все находившиеся в момент взрыва в передней. Изувеченная дочь Столыпина – у нее были перебиты ноги – была перенесена в другое здание. Малолетний сын Столыпина, тоже провалившийся вместе с потолком в нижний этаж, был найден среди всевозможных обломков совершенно невредимым.

Столыпин был, несомненно, смелый, мужественный человек: он сам извлек своего сына из обломков и, невзирая на испытанное им потрясение, сохранил полное спокойствие. Силой взрыва он сам, находившийся за две комнаты от его центра, равно как бывшие у него в это время в кабинете симбирский губернский предводитель дворянства Поливанов и председатель губернской управы Беляков были отброшены на пол, причем свалившаяся со стола чернильница своим содержанием облила затылок и шею Столыпина. Тотчас следом за мною приехал Коковцов. Как сейчас вижу следовавшую за этим небольшую сценку. В крошечной уборной, выходившей в сад, стоит Столыпин и, скинув верхнее платье, старается отмыть облившие его чернила. По одну его сторону стоит Коковцов, по другую – я. Мокрый, со струящейся с него водой, Столыпин, несколько возбужденный, с жаром говорит: «Это не должно изменить нашей политики; мы должны продолжать осуществлять реформы; в них спасение России». И это не была поза. Столыпин в эту пору, в первом пылу государственного творчества, был действительно всецело предан мысли о реформах России и думал лишь о них.

Через несколько дней после этого трагического события состоялось заседание Совета министров в доме министра внутренних дел, что на Фонтанке, куда после взрыва на даче, ставшей совершенно необитаемой, переехал Столыпин. Заседание происходило в церковной аванзале, окна которой давали во двор. После взрыва на даче передние комнаты с окнами на улицу почитались небезопасными. Установлены были и некоторые формальности для лиц, входивших в дом, занимаемый Столыпиным. На заседании этом обсуждался проект земельного устройства крестьян в Закавказье. Докладывал проект Петерсон, начальник канцелярии наместника на Кавказе. Присутствовал представитель наместника на Кавказе в Петербурге барон Нольде. В самый разгар прений в залу вошел курьер и передал Столыпину какой-то конверт, с содержанием которого он тотчас ознакомился и немедленно вслед за сим сказал, что он имеет доложить Совету одно очень спешное дело, а потому вынужден перенести рассмотрение обсуждаемого проекта на другой день. Попросив засим присутствовавших чиновников канцелярии Совета министров удалиться, Столыпин прочел полученный документ. Оказалось, что это была собственноручная записка государя, довольно длинная, дословное содержание которой я, конечно, не помню, но началась она со слов: «Я желаю, чтобы немедленно были учреждены военно-полевые суды для суждения по законам военного времени». Дальше говорилось о тех политических преступлениях (террористических актах, вооруженных выступлениях и т. п.), которые должны быть подведомственны этим судам.

Впечатление, произведенное этой запиской, было огромное. Мера эта в ту минуту, очевидно, не совпадала с намерениями Столыпина, все еще мечтавшего справиться с революцией мерами конституционными. Насколько помнится, не сочувствовал этой мере и министр юстиции Щегловитов^22, столь решительно впоследствии вторгавшийся своим личным произволом в дела правосудия.

На другой день после этого заседания я вынужден был выехать за границу к моей матери, о тяжелой болезни которой получил известие. Вернувшись примерно недели через две в Петербург, я уже на границе прочел утвержденные правила об учреждении военно-полевых судов, которые и начали немедленно действовать. Узнал я при этом, что за мое отсутствие обсуждался и другой способ борьбы с подпольным террором, на мой взгляд, наиболее действительный, а именно введение института заложничества: смертная казнь над осужденными к ней не приводится в исполнение, и они сохраняются в виде заложников и подвергаются ей в случае совершения нового террористического акта. Институт этот был почти с места введен большевиками, и среди принятых ими мер эта мера, поскольку она касалась лиц, уличенных в контрреволюции, наименее беззаконная. Революционеры в 1906 г. вели открытую борьбу с государственною властью, и последняя, на мой взгляд, не только имела право, но обязана была принять все меры для охранения государства от крушения и для обеспечения нормального порядка управления страной. Ложная сантиментальность и фальшивый либерализм, проявляемый в отношении к врагам государства, отражались на всем ходе государственного управления и, следовательно, нарушали интересы миллионов людей.

Иначе смотрел на это Столыпин. Он с ужасом отмахнулся от предлагаемого способа борьбы, причем одновременно твердо стоял на мысли о проявлении правительством широкой государственной деятельности. Верил он, вероятно, при этом в свою счастливую звезду. Счастье ему действительно в это время улыбалось. Взрыв на даче Аптекарского острова, правда ценой страданий его искалеченной дочери (впоследствии, однако, вполне поправившейся), сделал больше для его популярности, для привлечения к нему симпатий всех, не окончательно захваченных революционным психозом, чем все проведенные им либеральные меры. Вообще скажу кстати, что Столыпин был одним из редких сотрудников Николая II, которому можно было придать титул felix[14], почитавшийся римлянами за наивысший. В общем, наоборот, как сам покойный государь, так и большинство его сотрудников родились под несчастной звездой; злой рок их тщательно преследовал, а через них и всю Россию. Счастье не покинуло Столыпина до самого конца его жизни: он умер на своем посту, накануне увольнения от должности и, что больше, незадолго до поджидавшей его уже смерти: при вскрытии его тела выяснилось, что наиболее жизненные его органы были настолько истрепаны, что, по свидетельству врачей, жить ему оставалось очень недолго.

Как бы то ни было, застал я в конце августа 1906 г. правительство в творческой реформаторской лихорадке. Я, конечно, не преминул этим воспользоваться, чтобы попытаться осуществить давнюю мою мечту, а именно предоставить крестьянам право свободного выхода из общины. Была образована под моим председательством междуведомственная комиссия, которая обсуждала и пересмотрела уже дважды вносившийся в высшие учреждения – сначала в Государственный совет в марте 1906 г., а затем в Совет министров в мае 1906 г. – проект правил о выходе из общины. Составлено было затем соответственное представление в Совет министров, и я принес его к подписи Столыпину, однако в последнюю минуту Столыпин не решился его подписать и просил меня это сделать «за министра внутренних дел», сказав, что он недостаточно знаком со сложным вопросом крестьянского землепользования и что посему, если в Совете министров будут предъявлены серьезные возражения по некоторым частностям выработанных правил, то ему легче будет согласиться на соответствующие изменения, если под проектом не будет значиться его подпись.

Наступил наконец и день рассмотрения выработанного проекта в Совете министров. Мне нечего говорить, с каким волнением я его ожидал. Целых четыре года напрягал я все усилия к тому, чтобы высвободить русское крестьянство из-под общинного ига, прибегая для этого ко всевозможным ухищрениям, и до тех пор все тщетно.

Придя на заседание Совета, я, к величайшему своему ужасу, увидел среди присутствующих престарелого члена Государственного совета участника крестьянской реформы 1861 г. П. П. Семенова-Тянь-Шанского, ярого защитника общины. «Неужели, – подумал я, – Столыпин пригласил его на обсуждение правил о выходе из общины? Ведь это значило бы, что он сам им не сочувствует». Но в это время ко мне подошел Столыпин и сказал: «Не говорите ничего о вашем проекте, пока здесь Семенов; он нам помешает; он здесь по делу Алексеевского комитета».

Действительно, дело, по которому прибыл Семенов, заняло весьма мало времени, и Совет министров тотчас по его отъезде наконец приступил к рассмотрению проекта, о коем идет речь. Первым высказался кн. Васильчиков^23, заменивший Стишинского на посту главноуправляющего землеустройством.

Кн. Б. А. Васильчиков – тип просвещенного барина, русского европейца, был убежденный конституционалист. Высоко во всех отношениях порядочный и неглупый человек, он не был, однако, ни работником, ни истинно государственным человеком. Это был министр типа времен Николая Павловича – прямой, честный, не склонный ради благ земных угодничать, имевший свой franc parler[15] и перед восседающими на престоле, но при этом ни с каким делом в его подробностях не знакомый – и в полном смысле слова дилетант, а потому руководствующийся здравым смыслом, но совершенно не способный со знанием руководить каким-либо сложным делом. На посту своем он оставался недолго – всего несколько месяцев^24 и был заменен Кривошеиным^25. Ушел он, кажется, по неладам с Коковцовым, который отказывал ему в денежных ассигнованиях. Огромные средства и принадлежащее ему по рождению высокое общественное положение – все это давало ему независимость, которая позволяла ему не идти ни на какие компромиссы и «истину царям» даже без улыбки говорить.

Кн. Васильчиков заявил, что он всецело сочувствует проекту, согласен во всех его подробностях, но при этом, однако, не считает возможным высказаться за его немедленное, по статье 87 Основных законов, осуществление. «Я, – сказал Васильчиков, – почитаю себя конституционным министром и посему считаю, что такие важные мероприятия без участия законодательных палат приняты быть не могут».

На это заявление я, с своей стороны, возразил, что положение это правильно лишь в обыкновенное, нормальное время. В переживаемые же ныне времена перед этим формальным соображением останавливаться нельзя. Вопрос сводится лишь к тому, целесообразна ли предлагаемая мера или нет. Жизненный интерес родины выше соблюдения тех или иных предписаний закона. По моему же глубокому убеждению, упразднение общинного землепользования – единственный способ обеспечения в стране основ современной общественности, как то: право собственности, равно как самое рациональное средство для обеспечения крестьянского благосостояния.

Засим говорил Коковцов, с присущим ему многословием и малым внутренним содержанием. Понять из его слов, за он или против проекта, было довольно трудно. Перешли к постатейному рассмотрению, и хотя почти каждое правило вызывало со стороны того или другого министра какие-либо возражения, но все же они все благополучно принимались. Запнулись на статье, упразднявшей у крестьян, как подворных, так и общественников, начало семейной собственности. Против установления права личной собственности на состоящие в их владении надельные земли у подворников не возражали, но против распространения того же порядка на крестьян-общественников решительно возражали. Как я ни бился, ничего не мог достигнуть.

Столыпин по обыкновению молчал, предоставив мне одному отстаивать внесенный проект. В результате принцип семейной собственности по отношению к общинникам был сохранен, и лишь три года спустя, когда изданные в порядке статьи 87 Основных законов правила были рассмотрены законодательными учреждениями и превратились в закон от 11 июня 1910 г., мое первоначальное предположение, а именно признание за домохозяевами-общинниками права личной собственности на принадлежащее им имущество (усадьбы), было наконец осуществлено. Практически это имело, однако, незначительное значение, так как на деле в русской крестьянской семье римское patria potestas[16] – эта основа крепости древнего Римского государства, да и всякого общественного конгломерата – искони почиталась неоспоримой. С ослаблением нравов, с падением среди русской крестьянской молодежи авторитета главы семьи сохранение в законе принципа семейной собственности способно было бы усилить распад семьи – этой основной ячейки человеческих сообществ.

Как бы то ни было, выходя из заседания Совета министров, одобрившего в общем правила о выходе из общины, я был несказанно рад. «Ныне отпущаеши», – сказал я себе мысленно, и эта промелькнувшая у меня мысль оказалась пророческой: не прошло и трех месяцев, как я фактически был устранен от всякого участия в государственном управлении.

Еще до рассмотрения правил о выходе из общины Советом министров был одобрен проект другого указа, изданного 5 октября 1906 г., тоже выработанного в образованном под моим председательством междуведомственном совещании. Касался он установленных законом различных ограничений в праве лиц крестьянского сословия. Материалы по этому вопросу были все давно подготовлены в земском отделе еще при разработке проектов новых узаконений о крестьянах, а посему работала комиссия весьма непродолжительное время.

Выработанный ею проект был представлен в Совет министров за подписью Столыпина; заключал он отмену едва ли не всех правоограничений лиц крестьянского сословия и, в сущности, уравнивал права всех сословий в Российской империи; отменял он и присвоенную законом дискреционную власть земских начальников по отношению к крестьянам (3 дня ареста и 5 рублей штрафа), власть, подвергавшуюся в оппозиционной печати столь продолжительной и всеобщей критике.

Не обошлось, однако, при рассмотрении упомянутого проекта в Совете министров без маленького инцидента. По поводу какого-то внесенного в него правила, касающегося волостных судов, предъявил какие-то возражения товарищ министра юстиции сенатор Гасман. Возражения были консервативного свойства (к этому времени министр юстиции Щегловитов уже заметно скинул с себя ту либеральную маску, которую он счел нужным носить при наличии Первой Государственной думы, и, очевидно, дал соответствующие инструкции своим сотрудникам). Я прибег к еще при Плеве усвоенному мною в подобных случаях методу, а именно защите отстаиваемого положения не по либеральным, а по ультраконсервативным мотивам, и, между прочим, сказал: «В качестве доброго черносотенца я полагаю…» – и т. д. Фраза, очевидно, крайне не понравилась Столыпину, который щепетильно отстаивал в ту пору свой либерализм и не мог допустить, чтобы говорили, что его ближайшим помощником по Министерству внутренних дел состоит черносотенец. Не принимая, по обыкновению, никакого деятельного участия в отстаивании внесенного за его подписью проекта, он в данную минуту ничего не сказал, но по окончании рассмотрения Советом этого дела, одобренного им безо всяких изменений, счел нужным вдруг заявить: «Ну, мой черносотенный товарищ так налиберальничал сегодня, что я опасаюсь, что он предложит нам вскоре упразднить всякие власти, если пойдет дальше в этом его черносотенном направлении». <…>

<…> В течение сентября, октября и ноября 1906 г. правительство было охвачено реформаторским пылом. Извлечен был список дел, составленный при Витте комиссией А. П. Никольского^26, предположенных для представления в Государственную думу. Рассматривались не только проекты, предложенные на утверждение по ст<атье> 87 Основных законов, т. е. без участия законодательных учреждений, но и такие, которые заготовлялись для утверждения в нормальном законодательном порядке, но, странное дело, почти ни один из них законной силы ни тем ни другим путем не получил.

Припоминаю рассмотрение в Совете проекта подоходного налога, реформы, осуществленной лишь в 1915 г., уже во время войны. Проект докладывал тогдашний товарищ министра финансов Н. Н. Покровский^27, но Совет министров просто-таки с ним не справился. Да оно и не мудрено. Кроме Коковцова, внесшего проект, и государственного контролера Шванебаха, с экономическими вопросами, и в частности с податными системами, решительно никто из членов Совета знаком не был. Обсуждение проекта приняло поэтому, во-первых, хаотический характер, за полным неумением Столыпина вести деловые заседания, а во-вторых, высказываемые суждения составляли какую-то странную смесь обывательщины с архаичностью.

Во что вылилась дальнейшая деятельность Совета министров при Столыпине, как он готовился встретить Вторую Государственную думу, собравшуюся 1 февраля 1907 г., я не знаю. В декабре 1906 г. надо мною было наряжено следствие по делу о заключении контракта на поставку хлеба для голодающих местностей с неким Лидвалем, который принятые на себя обязательства не исполнил, отчего казна потерпела некоторый ущерб, и я фактически перестал входить в состав правительства.

Дело Гурко – Лидваля, как его тогда называли в прессе, наделало огромного шума. Пресса обливала меня всевозможною грязью^28.

Само собою разумеется, что я не стану входить в подробности этого дела, не могущего кого-либо интересовать, не стану тем более оправдываться, ибо, спрашивается, какое могут иметь значение оправдания, идущие от самого обвиняемого лица.

Скажу лишь несколько слов о роли в этом деле Столыпина.

Мои друзья, да и не они одни, утверждали в то время, да и впоследствии, что Столыпин дал этому делу ход из личной ко мне неприязни: доходили даже до утверждения, что во мне он хотел уничтожить опасного для него соперника. Я самым решительным образом это отрицаю. Мои отношения с Столыпиным были действительно неровные, и он вряд ли чувствовал ко мне симпатию, но руководствовался во всяком деле, меня касавшемся, исключительно государственной пользой, как он ее понимал. Он хотел фактически доказать общественности, что власть не останавливается перед самыми решительными мерами по отношению к своим представителям, какое бы положение они ни занимали, коль скоро имеется малейшее подозрение в незаконности их действий. Впрочем, после невероятного шума, поднятого вокруг этого дела, довести его до суда было и в моих интересах, ибо только суд мог его представить в истинном свете и освободить от всей той грязи, которой его старательно покрывали.

Иное дело – радикально-оппозиционная пресса. Она действительно накинулась на меня не только потому, что хотела использовать это дело для вящего развенчания правительства в широких общественных кругах, но и потому, что рада была случаю возместить на мне всю ту злобу, которая накипела против меня со стороны большинства Первой Государственной думы как за речь мою по аграрному вопросу, так и вообще за мое отношение к этому думскому большинству.

Правда, Столыпину нужно было не только мое предание суду, но и осуждение, ибо, убежденный, что в случае оправдания пресса станет доказывать, что и самое предание суду было просто маской, а оправдание было вперед решено, он полагал, что только осуждение меня может доказать общественности, что власть не церемонится со своими представителями любого ранга^29. Рассуждал он при том вполне правильно, а именно, что коль скоро, с государственной точки зрения, ценой судьбы одного человека можно принести пользу государству в его совокупности, то перед такой жертвой государственный деятель останавливаться не должен[17].

<…> Вторая Государственная дума была распущена 3 июня 1907 г., и одновременно высочайшим указом была изменена система выборов.

Акт этот был, несомненно, актом неконституционным и являлся, следовательно, тем, что французы называют coup d'etat[18]. Действие это, состоявшееся по инициативе Столыпина, имело, однако, целью не нарушение конституции, а, наоборот, ее сохранение и укрепление. Государственная власть стояла тогда перед дилеммой либо совершенно упразднить народное представительство, либо путем изменения выборного закона получить такое представительство, которое действительно было бы полезным фактором государственной жизни. Конечно, был и третий выход – исполнить требования оппозиционных элементов и перейти к парламентскому строю. Однако если об этом могла быть речь в бытность Первой Государственной думы, то при Второй думе это уже явилось бы простым безумием. К этому времени, во-первых, выявилось в полной мере все пренебрежение к государственным интересам той партии, которая была преобладающей в Первой Государственной думе и которой, следовательно, приходилось вручить власть. Выявилось это, когда конституционно-демократическая партия не остановилась перед опасностью разрушить весь государственный аппарат – к чему привело бы исполнение населением того, к чему она его призывала в Выборгском воззвании, – лишь бы завладеть самим властью. Засим состав Второй Государственной думы явно указывал, что власть сохранилась бы за кадетами при парламентском строе лишь в течение весьма непродолжительного времени и что вслед за ними неизбежно и скоротечно наступила бы власть социалистов различных оттенков, что фактически и произошло в 1917 г.

На этом обстоятельстве играли крайние правые круги и прилагали все усилия убедить верховную власть покончить со всякими конституционными попытками и вернуться к чистому абсолютизму.

Столыпин вполне понимал всю опасность, которую представлял этот шаг. Он понимал, что для укрепления государственной власти нужно привлечь на сторону этой власти хотя бы некоторые культурные общественные круги, а что для этого необходимо не упразднить конституционный образ правления, а, наоборот, его закрепить. Но, возможно, это было лишь посредством создания такой системы выборов в нижнюю палату, при которой большинство палаты состояло бы из государственно мыслящих элементов. Понимал он и то, что весьма желательно, чтобы в этой же палате были представлены и оппозиционные и даже революционные элементы, дабы страна в лице ее буржуазных элементов могла сама судить о всей антигосударственности высказываемых ими требований и положений.

Соответственно с этим и была построена система выборов по закону 3 июня 1907 г., и надо признать, что намеченной цели она отвечала в полной мере. Государственная дума по счету третья своим составом вполне отвечала тому, что от нее ожидало правительство и что желал в ней видеть Столыпин. Наиболее могущественной группой были там октябристы (числом 170 из общего числа членов в 480)30, открыто написавшие на своем знамени, что они крепко стоят за участие народного представительства в законодательстве страны, но этим свои конституционные вожделения пока и ограничивают.

Работа Третьей Государственной думы оказалась в результате во всех отношениях в высшей степени плодотворной. Именно эта работа обещала укрепить в России соответствующий уровню образования ее населения конституционный строй. <…>

<…> Чрезвычайно удачен был и выбор на должность главноуправляющего землеустройством А. В. Кривошеина, хотя, по-видимому, это было сделано самим Николаем II.

Во всяком случае, Столыпин понял к этому времени значение им же проведенной земельной реформы, установившей свободу выхода из общины, понял и значение хуторского и вообще обособленного хозяйства и всячески помогал Кривошеину в его работе в этой области, в особенности в смысле ассигнования достаточного количества денежных средств на это требующее больших затрат дело. Помогало здесь, разумеется, и природное уменье ладить и даже прельщать людей, дружбу и поддержку которых он считал для себя полезной.

Сумел он установить хорошие отношения и с большинством Третьей Государственной думы, чему, с своей стороны, в высшей степени помог лидер первенствовавшей в этой Думе партии октябристов, причем в течение некоторого времени установились вполне нормальные отношения между народным представительством и государственной властью.

Наладились при нем и отношения между Министерством внутренних дел и земствами, хотя главная заслуга в этой области принадлежит не ему, а С. Е. Крыжановскому^31. Его заботами было устроено в одном из зданий Министерства внутренних дел особое помещение, где прибывающие земцы могли найти все нужные для них справки, где особо для сего назначенные служащие министерства помогали земцам своими указаниями в деле осуществления того или иного земского ходатайства.

Словом, при Столыпине, и в значительной степени благодаря его умелой политике, в стране наступило успокоение, и страна после испытанных ею передряг ступила твердой ногой на путь развития и обогащения. Последнее возрастало исполинскими шагами. Достаточно сказать, что доход одного человека в среднем составлял в 1900 г. – 98 рублей, а 1912-м —130 рублей, т. е. повысился на с лишком 30 %.

По мере успокоения страны, по мере упрочнения и своего личного положения менялся и Столыпин. Власть ударила ему в голову, а окружавшие его льстецы сделали остальное. Он, столь скромный по приезде из Саратова, столь ясно отдававший себе отчет, что он не подготовлен ко многим вопросам широкого государственного управления, столь охотно выслушивавший возражения, возомнил о себе как о выдающейся исторической личности. Какие-то подхалимы из Министерства внутренних дел принялись ему говорить, что он, Петр Столыпин, второй великий Петр-преобразователь, и он если не присоединялся сам к этой оценке его личности, то и не возмущался этим. К возражениям своим словам, своим решениям он стал относиться с нетерпимостью и высокомерием. Разошелся он наконец и с октябристской партией, найдя ее недостаточно послушной. Между тем огромное достоинство и все значение октябристской партии состояло именно в том, что она, сознавая необходимость укрепить власть в России и готовая в этом отношении помочь правительству, руководствовалась при рассмотрении вопросов, касающихся страны, пользой страны, как она ее понимала, и смело выступала против правительства, если с его образом мысли не сходилась. Не останавливалась она перед раскрытием злоупотреблений и незаконных действий администрации и вообще агентов власти.

Столыпину в 1910 г. это было уже неприемлемо. Ему нужны были клевреты, и он перешел к поддержке партии националистов и на нее стал опираться, партии если не по программе и даже не по возглавлявшим ее лидерам (там были чистые люди: Балашов^32, гр. В. Бобринский^33), то [по] многим входившим в состав ее членам готовой идти по любому пути, указанному правительством.

Вошел он в острое столкновение с партией правых. При всех ее недостатках партия эта не была правительственной, она считала себя государственной партией, и все, что так или иначе, по ее мнению, умаляло царскую власть, вызывало с ее стороны острый отпор. Само собою разумеется, что к этой партии примкнули личные враги Столыпина консервативного образа мыслей; выставляя напоказ свою преданность престолу, играя на этой слабой струнке Николая II, они пользовались всяким случаем, чтобы очернить Столыпина в глазах монарха. Образчиком такого способа действий был случай с утверждением штатов Главного морского штаба.

Штаты эти были утверждены Государственной думой и поступили в Государственный совет, где по их поводу был поднят вопрос о нарушении председателем Совета министров прав монарха, так как-де штаты военных учреждений не подлежат рассмотрению законодательных учреждений, а подлежат утверждению непосредственной властью монарха после их рассмотрения Военным советом. Государственный совет отклонил на этом основании утверждение представленных ему штатов. Столыпин тотчас подал прошение об увольнении от должности, но, однако, удовлетворился тем, что оно не было принято Николаем II; по существу же уступил. Штаты были утверждены высочайшею властью, хотя соответствие такого решения вопроса Основным законам было более чем сомнительно.

Впрочем, в этом вопросе обнаружилась явная интрига группы членов Государственного совета, во главе которой были П. Н. Дурново^34 и А. Ф. Трепов^35. Вообще Дурново, состоявший во главе правой группы членов Государственного совета и пользовавшийся в ее среде большим влиянием, увы, руководствовался преимущественно личными соображениями и чувством личной неприязни к Столыпину.

Сказалось это весьма ярко и при рассмотрении Государственным советом представленного правительством и прошедшего через Государственную думу законопроекта о введении земства в девяти западных губерниях^36. Играя на ультранациональных струнах, правое крыло Государственного совета приложило все усилия к отклонению этого проекта. Столыпин был этим положительно взбешен. Заявив государю, что при той систематической обструкции, которую он встречает в своей деятельности со стороны Государственного совета, он плодотворно работать не в состоянии, он вновь подал прошение об увольнении от должности. В течение нескольких дней положение оставалось неопределенным, причем правый фланг Государственного совета, и в частности Дурново, уже праздновал победу над врагом – Столыпиным. Но престиж Столыпина в глазах разумной части общественности был в то время настолько велик, причем сам государь настолько ценил Столыпина, что расстаться с ним не пожелал. Однако Столыпин твердо стоял на своем, причем соглашался остаться на посту председателя Совета министров лишь при условии, что будут исполнены три его пожелания, а именно: первое – принудительное увольнение в бессрочный отпуск членов Совета Дурново и Трепова, второе – назначение впредь новых членов Государственного совета от короны с его ведома и согласия и третье – роспуск Государственной думы на несколько дней, с тем чтобы в течение этого времени утвердить положение о западном земстве высочайшей властью на основании статьи 87 Основных законов. Статья эта давала право верховной власти издавать высочайшими указами в период междудумья законы по не допускающим промедления важным вопросам, причем указы эти должны быть в течение определенного срока внесены в законодательные учреждения, от одобрения которых и зависело их превращение в коренной закон.

Когда Столыпин в аудиенции у государя ставил эти свои условия, он, между прочим, сделал следующее не лишенное интереса заявление: «Ваше величество, – сказал он, – если вы одобряете в общем мою политику, направленную к постепенному, все более широкому приобщению общественности к государственному управлению, то благоволите исполнить мои пожелания, без чего я работать в избранном направлении не могу. Но, быть может, ваше величество находите, что мы зашли слишком далеко, что надо сделать решительный шаг назад. В таком случае увольте меня и возьмите на мое место П. Н. Дурново. Наконец, существует и третья политическая линия, по моему мнению наименее целесообразная, а именно не идти назад, но и [не] продвигаться вперед, а стоять на месте. Я могу, конечно, ошибаться, и если вы изволите находить, что именно этой политики надлежит придерживаться, то возьмите на мое место Коковцова».

Государь, как известно, согласился на условия Столыпина: Дурново и Трепов были уволены в бессрочный отпуск, законодательные палаты распущены на три дня, и положение о западном земстве утверждено непосредственно верховной властью.

Не подлежит сомнению, что из трех требований Столыпина одно – второе – было вполне разумное. Остальные же два являлись неприкрытым проявлением неограниченного произвола.

Столыпин победу одержал, но победа эта была пиррова. Государь не мог ему простить совершенного над ним насилия, и в душе он уже с весны 1911 г. решил со Столыпиным расстаться. Убийство Столыпина или, вернее, вызванная этим необходимость назначить на пост председателя Совета министров новое лицо не застала государя врасплох – он еще до выезда из Киева, перед самым своим отъездом, пригласил к себе Коковцова и не только предложил ему этот пост, но тут же ему указал, что он имеет кандидата на открывшуюся должность министра внутренних дел.

Из писем П. А. Столыпина к супруге О. Б. Столыпиной

26 апреля 1906 г., С.-Петербург

Оля, бесценное мое сокровище. Вчера судьба моя решилась! Я министр внутренних дел в стране окровавленной, потрясенной, представляющей из себя шестую часть шара, и это в одну из самых трудных исторических минут, повторяющихся раз в тысячу лет. Человеческих сил тут мало, нужна глубокая вера в Бога, крепкая надежда на то, что Он поддержит, вразумит меня. Господи, помоги мне. Я чувствую, что Он не оставляет меня, чувствую по тому спокойствию, которое меня не покидает.

Поддержка, помощь моя будешь Ты, моя обожаемая, моя вечно дорогая. Все сокровище любви, которое Ты отдала мне, сохранило меня до 44 лет верующим в добро и людей. Ты, чистая моя, дорогая, Ты мой ангел-хранитель.

Я задаюсь одним – пробыть министром 3–4 месяца, выдержать предстоящий шок, поставить в какую-нибудь возможность работу совместную с народными представителями и этим оказать услугу родине. Вот как прошло дело: вчера получаю приказание в 6 ч<асов> вечера явиться в Царское. Поехал экстренным поездом с Горемыкиным. Государь принял сначала Горемыкина, потом позвали меня. Я откровенно и прямо высказал государю все мои опасения, сказал ему, что задача непосильна, что взять накануне Думы губернатора из Саратова и противопоставить его сплоченной и организованной оппозиции в Думе – значит обречь министерство на неуспех. Говорил ему о том, что нужен человек, имеющий на Думу влияние и в Думе авторитет и который сумел бы несокрушимо сохранить порядок. Государь возразил мне, что не хочет министра из случайного думского большинства, все сказанное мною обдумал уже со всех сторон. Я спросил его, думал ли он о том, что одно мое имя может вызвать бурю в Думе, он ответил, что и это приходило ему в голову. Я изложил тогда ему мою программу, сказал, что говорю в присутствии Горемыкина как премьера, и спросил, одобряется ли все мною предложенное, на что после нескольких дополнительных вопросов получил утвердительный ответ.

В конце беседы я сказал государю, что умоляю избавить меня от ужаса нового положения, что я ему исповедовался и открыл всю мою душу, пойду только, если он, как государь, прикажет мне, так как обязан и жизнь отдать ему и жду его приговора. Он с секунду промолчал и сказал: «Приказываю вам, делаю это вполне сознательно, знаю, что это самоотвержение, благословляю вас – это на пользу России». Говоря это, он обеими руками взял мою и горячо пожал. Я сказал: «Повинуюсь вам» – и поцеловал руку царя. У него, у Горемыкина да, вероятно, у меня были слезы на глазах. Жребий брошен, сумею ли я, помогут ли обстоятельства, покажет будущее. Но вся Дума страшно настроена, обозлена Основными законами, изданными помимо Думы, до сформирования кабинета, и будут крупные скандалы.

<26 апреля 1906 г.>

Если и ждет меня неуспех, если придется уйти через 2 месяца, то ведь надо быть и снисходительным – я ведь первый в России конституционный министр внутренних дел.

Пишу подробно, так как завтра будет открытие Думы и целый день церемоний. Я надеялся, что назначение мое состоится после открытия, но сейчас мне сообщили, что оно завтра будет напечатано в «Прав<ительственном> вестнике» и мне уже прислан билет в Тронный зал.

На днях переберусь на Мойку, 61, где займу 2–3 комнаты на первое время до дачи.

Дача, говорят, сухая и хотя немного тесна, но мы будем вместе; для поездок в Петербург будет свой катер – безопасно и приятно.

Горемыкин просил ему предоставить дом на Фонтанке (раззолоченный саркофаг Сипягина) или дом на Мойке. Это останется открытым до осени, но я решаюсь взять дом на Мойке, где много хороших детских, а на Фонтанке только внешнее великолепие, а жить негде. Мои отношения с Горемыкиным самые приятные, и он вмешиваться и мешать делу не будет и предупредительно, где может, помогает.

Я должен был себе заказать у Henri целый гардероб. Завтра вызову смотрителя домов и подробно напишу Тебе про укладку и прочее.

Маша сегодня уехала. Встретил на улице доброго нашего Максимовича, мы друг другу страшно обрадовались.

Сегодня весь день сидел у Дурново и Горемыкина и не успел отдать визиты массе лиц, у меня побывавших.

Устал я, ангел, здоров.

Люблю, люблю Тебя.

Твой.

Деточек милых моих целую.

А. П. Извольский

Воспоминания

Первая дума

<…> Я не возьму пока на себя тяжелого труда описания Николая II, который являлся центральной фигурой сопротивления, организованного в целях защиты монархического принципа против домогательств Думы, и ограничусь характеристикой новых министров, занимавших в этом деле видное место, коллегой которых я, совершенно помимо своего желания, становился.

Странное сборище чиновников представлял из себя этот кабинет; они не были связаны ни общими интересами, ни общей программой, если исключить их антипатию к новому порядку вещей и особенно к принципу ответственного правительства.

Во главе кабинета стоял Горемыкин, старый бюрократ, который уже в этот период имел за собой пятьдесят лет государственной службы. Всякий вспомнит, какое удивление вызвало его назначение на тот же высокий пост незадолго до начала европейской войны. Он сам был озадачен призывом его к власти и сравнивал себя со старой шубой, которая может предохранить от случайностей дурной погоды. К несчастью, эта метафора оказалась верной только для 1906 года, потому что в 1914 году эта покрышка оказалась совершенно недостаточной, чтобы предохранить монархию от бури, которая над ней разразилась.

Разительный контраст был между этим новым главой правительства и графом Витте, который только что вышел в отставку. Чем больше последний получал признания даже со стороны своих врагов в его талантливости и энергии, несмотря на неудачи, которые он испытывал во время своего пребывания у власти, тем более фигура Горемыкина казалась незначительной. Что могло побудить императора выбрать его на столь ответственный пост? Наиболее возможным объяснением является то, что он был приятен императрице как член различных благотворительных обществ, в которых она председательствовала. Горемыкин выказывал себя опытным придворным и афишировал свою приверженность к старому придворному этикету, но что особенно нравилось императрице в нем, помимо другого, так это то упрямство, с которым он обнаруживал свои ультрамонархические чувства. <…>

Кабинет Горемыкина

<…> Как можно было ожидать, Дума с самого начала не только приняла враждебную позицию по отношению к правительству, но и ясно показала стремление расширить права, дарованные манифестом 1905 года.

Впервые это обнаружилось в проекте ответа на тронную речь, составленном в комиссии из тридцати трех членов Думы, целиком принадлежащих к оппозиции.

Этот ответ включал в себя все пункты программы кадетской партии с требованиями уничтожения Государственного совета, установления ответственности министров перед Думой, всеобщего голосования, отмены исключительных законов, права собраний, свободы печати, полной свободы совести, отмены сословных привилегий и т. д. Аграрный вопрос разрешался очень радикально, путем передачи крестьянам всех кабинетских и монастырских земель, а также путем принудительной экспроприации части земель, принадлежащих частным собственникам.

В дальнейшем намечались принципы полной амнистии по политическим и религиозным преступлениям.

Обсуждение проекта ответа заняло неделю и закончилось особенно бурным ночным заседанием^1, в котором лучшие ораторы кадетской партии – Петрункевич^2 и Родичев^3 – произнесли пламенные речи, упрекая правительство за жестокое подавление революционного движения и требуя немедленного освобождения арестованных в связи с последними событиями.

Ответ на тронную речь был единодушно принят присутствовавшими в заседании членами Думы, а небольшая группа октябристов и консерваторов покинула зал, не осмеливаясь голосовать против.

Принятие этого ответа, несомненно, знаменовало собой стремление Думы присвоить себе права Учредительного собрания и принудить власть пересмотреть Манифест 1905 года самым радикальным образом.

Это вызвало чрезвычайное раздражение в правительственных кругах и сопровождалось спорами между представителями народа и монархической власти о способе, которым ответ должен быть представлен императору. Он отказался принять депутацию, выбранную для этой цели Думой, и известил председателя, что может принять адрес не иначе, как только через министра императорского двора. Депутаты сочли это оскорбительным для себя, так как они употребили величайшие усилия, чтобы облечь свои требования в наиболее корректные и даже проникнутые духом лояльности к личности государя формы. Благодаря благоразумному воздействию на Думу со стороны некоторых кадетских лидеров она не настаивала на своей точке зрения. Указывая, что она не будет спорить о форме передачи адреса императору, и отмечая, что предложенный способ передачи одинаков и для Государственного совета, Дума решила отнестись к этому как к простой формальности, требуемой императорским двором.

Но вскоре антагонизм между Думой и правительством снова обнаружился весьма резко, когда в первый раз на трибуне появился Горемыкин, чтобы в ответ на адрес огласить декларацию министерства, которая объявляла абсолютное non possumus[19].

Министерская декларация явилась предметом длительных прений в Совете министров; со своей стороны, я не только горячо протестовал против содержания декларации, но выражал сомнение в праве дачи ответа Думе со стороны правительства. Ссылаясь на практику других парламентов, я пытался убедить моих коллег, что кабинет как таковой не призван вмешиваться в диалог между государем и народным представительством и что единственным последствием подобного вмешательства явилось бы провоцирование конфликта с Думой, весьма опасного и бесплодного в данный момент. Я указывал далее, что было бы хорошо представить на рассмотрение Думы возможно большее количество законопроектов, что создало бы деловые дебаты и устранило бы все покушения со стороны депутатов на расширение прав Думы.

Мои указания, которые были поддержаны только одним Столыпиным, не встретили сочувствия со стороны других коллег, и 26 мая (13 мая по старому стилю – здесь и далее даты указаны составителем. – И. А.) Горемыкин в сопровождении всех членов кабинета с большой помпой отправился в Думу для чтения своей декларации.

Эта первая брешь в отношениях между правительством и Думой была нежелательна со всех точек зрения.

Помимо содержания декларации, которое возбудило негодование большинства Думы, высокомерие и презрительный тон Горемыкина, когда он читал декларацию, вызвали неодобрение даже среди октябристов и консерваторов, которые отказались вотировать ответ на тронную речь, в результате чего Дума снова потребовала расширения своих прав, определенных Манифестом 1905 года, и поспешила вотировать в том же самом заседании подавляющим большинством переход к очередным делам. Правительство осуждалось, выражалось требование отставки кабинета Горемыкина и замены его министрами, пользующимися доверием Думы.

Начиная со времени этого заседания, нормальные отношения между правительством и Думой становились совершенно невозможными. Это являлось вполне естественным и подтверждало мои предсказания, но совершенно непредвиденной и неожиданной оказалась форма, в которую вылилась борьба между Горемыкиным и народным представительством. Правительство, очевидно, могло избрать только два пути: или искренне попытаться найти почву для взаимного понимания и сотрудничества с Думой, несмотря на неудачное начало, или прервать всякую возможность дальнейших переговоров путем роспуска парламента и назначения новых выборов. Я склонялся принять первый путь, хотя и видел, что для достижения успеха было мало шансов. В то же время я мог бы понять и противоположное мнение: отправить непокорных депутатов по домам, как это было сделано в 1862 и 1863 годах Бисмарком.

Горемыкин не сделал ни того ни другого, а занял позицию, которая, я думаю, не имела прецедента в истории, – он просто решил игнорировать Думу, рассматривая ее как собрание беспокойных лиц, действия которых не имеют никакого значения, и публично заявил, что он даже не сделает им чести рассуждать с ними, но будет поступать так, как будто их не существует. Он никогда не показывался на заседаниях Думы и склонял других министров последовать его примеру или в крайнем случае посылать на заседания своих помощников. Кроме того, кабинет сделал ошибку, не подготовив ни одного законопроекта, чтобы представить его на рассмотрение Думы. Чтобы быть точным, следует указать только на два требования о кредитах, которые были представлены Думе: одно касалось вопроса об открытии школы и другое – о сооружении паровой прачечной для Юрьевского университета.

Горемыкин не только не изыскивал способов загладить эту ошибку, но находил удовольствие в усложнении ее, не считая нужным вносить какой бы то ни было проект в Думу.

Последствия этого не замедлили сказаться. Ввиду презрительной позиции, занятой правительством по отношению к Думе, и за отсутствием материала для практической работы Дума повела политику всевозможных запросов министрам по разнообразным поводам. Таких запросов было более трехсот, и каждый из них давал повод для ожесточеннейших нападок на правительство, как, например, по вопросу о смертной казни, о провокационных действиях тайной полиции и в особенности об антиеврейских погромах, в организации которых обвинялось правительство. Только один Столыпин принимал вызов и импонировал Думе своим спокойным мужеством и искренностью своих ответов; другие министры или ничего не отвечали, или посылали своих помощников, которые еще больше раздражали депутатов. В некоторых случаях представители правительства покидали залы заседаний с величайшей поспешностью, сопровождаемые насмешками и оскорблениями со стороны депутатов. <…>

<…> Если отношения между правительством и Думой с каждым днем ухудшались, то столь же верно, что и внутри кабинета Горемыкина далеко не царило согласие.

Я уже отмечал его разнородный характер; чем более члены кабинета узнавали друг друга, тем более обнаруживалось различие их мнений, которое препятствовало достижению согласия по вопросам, предложенным их рассмотрению.

Горемыкин, который афишировал свое чрезвычайное олимпийское спокойствие и который, видимо, забавлялся своей ролью, не прилагал усилий, чтобы скрывать отсутствие уважения не только по отношению к Думе, но даже к Совету министров, рассматривая это учреждение как бесполезное новшество и давая понять своим коллегам, что он созывает их просто для выполнения пустой формальности.

Каждый может легко вообразить себе, что представляли собой заседания Совета министров при таких условиях: Горемыкин председательствовал со скучающим видом, с трудом снисходя до замечаний по поводу мнений, высказываемых его коллегами, и обычно заканчивал дебаты заявлением, что он хотел бы представить свое мнение императору для решения. Если кто-нибудь обращал его внимание на тревожное положение вещей в Думе и на дурное впечатление, которое это может произвести в стране, он отвечал, что все это «наивно», и цитировал крайне правые газеты, субсидируемые им самим, в качестве доказательства, что все население предано монархической власти и что поэтому он не придает значения тому, что происходит в Таврическом дворце.

Крайние реакционные министры, князь Ширинский-Шихматов и Стишинский, делали оскорбленный вид и, когда высказывали свое мнение по различным вопросам, никогда не упускали случая прибавить, что правительственная деятельность станет возможной не раньше, чем будет восстановлена самодержавная власть.

Шванебах проводил время в нескончаемых нападках на графа Витте и на предшествовавший кабинет, никогда не забывая после каждого заседания посетить австрийское посольство, где он рассказывал о деталях дебатов своему другу барону Эренталю, и на следующее утро, несомненно, его рассказ становился известен Вене и Берлину.

Адмирал Бирилев^4, будучи совершенно глухим, даже не пытался присоединиться к дебатам; генерал Редигер никогда не проронил ни одного слова. Только Столыпин и Коковцов старались придать серьезный и достойный характер заседаниям, ясно и компетентно докладывая о делах своих ведомств, но они привлекали лишь поверхностное внимание своих коллег. Что касается меня, я чувствовал, что мои усилия перебросить мост через пропасть, отделяющую правительство от Думы, были осуждены на неудачу и служили только для того, чтобы создать мне в глазах Горемыкина и его друзей репутацию опасного либерала, которого необходимо обуздать во что бы то ни стало.

Странная линия поведения, принятая Горемыкиным, – не сотрудничать с Думой и не вступать с ней в борьбу, но, так сказать, бойкотировать ее – скоро принесла свои плоды.

Малейшая попытка со стороны правительства искренне сотрудничать с Думой была бы встречена одобрением и симпатией в широких кругах умеренных либералов во всех частях страны, в то время как обратная политика, вплоть до роспуска Думы, могла в конце концов удовлетворить реакционеров и, может быть, буржуазию, которым надоело революционное возбуждение и которые всегда были склонны прибегнуть к применению силы; но и «непротивление злу», если придерживаться терминологии Толстого, которое практиковал Горемыкин, рассматривалось как проявление слабости и имело своим последствием непоправимое в глазах самых широких общественных кругов России.

К концу июня общее отсутствие доверия к кабинету Горемыкина обнаружилось наиболее ярко.

Правительство, нуждаясь в средствах для организации помощи населению, пострадавшему от неурожая, решилось впервые представить Думе законопроект, предусматривавший открытие кредита в пятьсот миллионов рублей^5.

Дума сократила этот кредит до пятнадцати миллионов рублей, предоставляя его на один месяц, а Государственный совет, в котором Горемыкин рассчитывал найти поддержку для восстановления первоначальной редакции законопроекта, согласился с Думой, что означало полное отсутствие доверия к правительству.

Этот вотум недоверия явился серьезным ударом для Горемыкина и окончательно уронил престиж его кабинета даже в глазах консервативной партии.

Ясно видя невозможное положение, в котором находилось правительство, я взял на себя смелость использовать мои личные отношения с некоторыми из членов умеренной либеральной партии в Думе и в Государственном совете, чтобы посоветоваться с ними, в надежде найти какой-нибудь выход из создавшегося положения.

Наши переговоры, к которым мы привлекли и Столыпина, становились все более интересными день ото дня и убеждали меня в возможности установить взаимное понимание между правительственной властью и народным представительством.

Я решил наконец открыть глаза государю на опасность положения и сообщить ему о результатах моих переговоров.

Дело это было трудное: император легко мог отказаться выслушать мнение министра иностранных дел по вопросу, который, строго говоря, не касался его ведения, но в этом случае я решил без промедления подать в отставку.

С большими предосторожностями я пригласил к себе на дом небольшую группу моих политических друзей, и мы вместе составили докладную записку, представить которую императору я решил при первой же аудиенции в Петергофском дворце.

Автором этой докладной записки был Львов, молодой талантливый депутат, принадлежащий к умеренно-либеральной партии^6. <…>

<…> 8 июля^7, после того как я закончил словесный доклад по иностранным делам, который я обыкновенно делал императору раз в неделю в Петергофском дворце, я решительно приступил к теме о внутреннем положении России.

Император выслушал с большой благосклонностью то, о чем я ему говорил, принял докладную записку, которую я достал из моего портфеля, и обещал внимательно ознакомиться с ней. Это казалось мне успехом, и я возвратился в город, полный надежд, что доклад, написанный Львовым, произведет желаемое впечатление на императора, который, как казалось, был в общем расположен к соглашению с Думой.

Через несколько дней после представления докладной записки я был призван императором, который сказал мне, что он прочел ее с большим интересом и был поражен силой и справедливостью аргументов, содержащихся в ней. Я воспользовался этим случаем, чтобы расширить со всем тем красноречием, на которое я только способен, главные положения документа и пытаться убедить императора в необходимости срочно провести их в жизнь, заменив кабинет Горемыкина коалиционным министерством, в котором были бы широко представлены члены Думы и Государственного совета.

Я просил его выйти из того узкого круга, которым он ограничивал себя в выборе своих министров. Принадлежа сам к кругам поместного дворянства и земства, я гарантировал, что этот класс не менее лоялен к монархии, чем бюрократия, которая создала непроницаемую стену между царем и народом.

«Единственной целью, которую я и мои политические друзья имеют в виду, – сказал я, – является укрепление исполнительной власти, угрожающе ослабленной революционным движением и ошибками, совершенными кабинетом. Не бойтесь доверять нам, даже если мы покажемся вам сторонниками слишком либеральных идей. Ничто так не умеряет радикализм, как ответственность, связанная с властью. В течение моей долгой дипломатической службы, проведенной среди разнообразных народов под всеми широтами, я видел много общественных деятелей, которые были известны своим радикализмом, поскольку они оставались в оппозиции, и которые становились ярыми сторонниками порядка, когда они призывались к власти. Разве не правильно сказано, что наилучшая полиция рекрутируется из контрабандистов? Разве можно серьезно поверить тому, что люди вроде Муромцева, Шипова и князя Львова^8, которые являются крупными землевладельцами и столь жизненно заинтересованы в поддержании спокойствия и в мирном разрешении аграрного вопроса, были бы менее преданными и менее консервативными, чем бюрократы категории Шванебахов, которые не имеют связи с землей и все благополучие которых состоит в получении жалованья двадцатого числа каждого месяца»?

Приведя затем другие аргументы, я как министр иностранных дел обратил внимание императора на впечатление, которое производит наш внутренний кризис на европейские кабинеты и общественное мнение. Я указал, что за границей единодушно осуждается политика кабинета Горемыкина и что никто не ожидает восстановления нормального положения в России, помимо призвания к власти новых людей и изменения политики. Это мешает нам предпринимать различные шаги в наших внешних делах и, как, несомненно, подтвердит министр финансов, подрывает наш финансовый кредит.

Во время моей речи я с удовольствием отмечал, что император казался все более и более взволнованным. <…>

В конце аудиенции, которая продолжалась более часа, император, не принимая окончательного решения, уполномочил меня войти в переговоры с лицами, указанными в докладной записке, и с другими лицами, которые оказались бы нужными для дела создания коалиционного кабинета.

Было установлено также, что я должен привлечь к этому делу Столыпина, которому император собственноручно написал несколько слов, приглашая его быть моим сотрудником. По возвращении в Петербург я поспешил наметить план действий. С согласия Столыпина я имел секретное совещание с руководящими членами Думы, начиная с ее председателя Муромцева, а для своих переговоров с Государственным советом я привлек моего кузена Ермолова^9, который играл там заметную роль в качестве председателя умеренной группы, или центра. Ермолов, как и я, принадлежал к классу поместного дворянства и был известен своими обширными познаниями в области агрономии. Его компетентность в этой сфере была известна не только в России, но и за границей, в особенности во Франции, где он опубликовал ряд книг по агрономии. В царствование Александра III он был министром земледелия и оставался на этом посту некоторое время в царствование Николая II. Несмотря на принадлежность к бюрократическим кругам, Ермолов был связан с умеренными либералами в Государственном совете и в тот период, который я описываю, являлся лидером этой партии в верхней палате. Мое секретное совещание с членами этой палаты, которые предназначались для образования нового кабинета, имело место в его доме.

Столыпин участвовал в параллельной конференции, и каждый вечер мы сравнивали результаты.

По мнению всех политических лидеров, с которыми мы советовались, наиболее естественным кандидатом на пост председателя Совета министров являлся Муромцев, который пользовался наибольшим доверием Думы, но хорошо было известно, что император не питал к нему расположения, и ввиду этого можно было опасаться серьезных осложнений. Другой ценный кандидат, Шипов^10, особенно влиятельный в земских кругах, имел больше шансов быть благожелательно встреченным в Петергофе, но был более необходим для поста министра внутренних дел.

Наибольшее затруднение представлялось в выборе портфеля для Милюкова, который, как можно было опасаться, вследствие его высокого положения в качестве главы кадетской партии и желания властвовать, не удовлетворился бы принять второстепенный пост, но потребовал бы для своей партии и для себя самого руководящей роли.

Все эти подготовительные мероприятия заняли некоторое время, и мы были уже готовы закончить наши работы, чтобы пригласить на совещание Милюкова, когда события внезапно приняли критический оборот. 8 июля (24 июня. – И. А.) я вручил докладную записку императору; 17 июля (4 июля. – И. А.) Дума приступила к обсуждению предполагаемого обращения к стране, которое, как известно, являлось ответом на правительственное сообщение по аграрному вопросу. Этот случай, который Горемыкин предвидел, послужил поводом для решительной борьбы. Тремя днями позже Горемыкин созвал заседание Совета министров и заявил, не давая даже себе труда спросить мнения своих коллег, что Дума заняла открытую революционную позицию и что он решил предложить на следующий день императору немедленно распустить Думу. Члены Совета в то же самое время были приглашены собраться в этот день, т. е. 21 июля^11, на дому у Горемыкина, чтобы ожидать его возвращения из Петергофа с указом о роспуске Думы, который должен быть подписан императором.

Что заставило Горемыкина принять столь поспешное решение? Узнал ли он что-нибудь о переговорах, которые велись нами в большом секрете с членами Думы и Государственного совета? Это более чем возможно, но я никогда не узнал об этом достоверно.

Однако я слишком хорошо знал характер императора, чтобы сомневаться в успехе плана Горемыкина. Я считал все мои надежды разрушенными, и мне ничего не оставалось, как представить свою отставку императору, как только указ будет подписан, и я твердо решил сделать это, так же как и Столыпин, который разделял мои чувства и был готов последовать за мной в вопросе о подаче в отставку.

Мы со Столыпиным приняли некоторые меры предосторожности в ожидании грозных событий, которые могли воспоследовать. Он как министр внутренних дел был обязан принять меры к охране общественного порядка, который легко мог бы быть нарушен вследствие разочарования, которое должно сопровождать роспуск Думы, и, считаясь с этой возможностью, он решил вызвать гвардейские отряды, расположенные в это время неподалеку от столицы. Это было сообщено мне, чтобы я был уверен в безопасности посольств при возникновении возможных беспорядков. Особенно необходимо было предупредить враждебные демонстрации против германского посольства, так как общественное мнение подозревало кайзера в даче Николаю II советов реакционного свойства, но, так как было невозможно оказывать покровительство только одному этому посольству, представлялось необходимым принять соответствующие меры по отношению ко всем иностранным посольствам.

На следующее утро я отправил циркулярное сообщение всем послам и главам иностранных миссий, извещая их о том, что на некоторых заводах столицы ожидается стачка, и, так как это может сопровождаться народными волнениями, в соседстве с посольствами в ночь с 21 на 22 июля будут расположены войска, которые окажут им в случае надобности свою помощь. Я прибавил, что войскам запрещено приближаться к посольствам, исключая тот случай, когда они будут призываться ими самими.

Приняв эти предосторожности, я провел день в работах по министерству иностранных дел с таким расчетом, чтобы в случае надобности сдать дела своему преемнику с возможно меньшей отсрочкой.

Здесь необходимо отметить утверждение, сделанное устно и в печати, указывающее, что, когда сотрудничество Думы с кабинетом Горемыкина оказалось совершенно невозможным, к концу июня генерал Трепов, который был в то время дворцовым комендантом, взял на себя инициативу образования кадетского кабинета, и его неудача в этом направлении непосредственно вызвала роспуск Думы.

Я должен засвидетельствовать, что это утверждение, хотя и имеет некоторые основания, изложено не совсем точно. Насколько я знаю – а я думаю, что совершенно точно информирован по этому поводу, – в тот период, который я описываю, непосредственно перед роспуском не велось никаких других ответственных переговоров относительно образования нового кабинета, кроме тех, которые были поручены императором мне и Столыпину. <…>

Вечером 21 июля (8 июля. – И. А.) я обедал в британском посольстве с сэром Артуром Никольсоном (ныне лорд Карнок)12… <…>

Из британского посольства я отправился вдоль по набережной к резиденции Горемыкина, где члены Совета министров ожидали его возвращения из Петергофа.

Там я нашел всех членов Совета министров, исключая Столыпина, который оставался в Министерстве внутренних дел, чтобы сделать необходимые приготовления для coup de force[20], который должен последовать завтра.

Ожидая возвращения Горемыкина, Совет министров обсуждал мелкие обыденные дела, и наконец к полуночи мы услышали звонок, возвещавший прибытие председателя Совета министров. И тотчас же в раме двери мы увидели его фигуру, поистине наиболее типичную для бюрократа. Приняв придворный вид и стоя на пороге, он обратился к нам по-французски со следующей фразой, которая, несомненно, была подготовлена заранее с величайшей заботой: «Eh bien, messieurs, je vous dirai comme Madame de Sevigne apprenant a sa ^^l^e mariage secret de Luis XIV: Je vous le donne en cent, je vous le donne en mille, devinez ce qui se passe»[21].

Услышав это, я почувствовал слабую надежду, что предполагаемый роспуск Думы отвергнут императором, но моя надежда длилась недолго.

Позабавившись некоторое время нашим недоумением, Горемыкин заявил, что он имеет в своем портфеле указ о роспуске, подписанный императором, но что в то же самое время его величество соблаговолил освободить его от обязанностей председателя Совета министров и решил назначить в качестве его преемника Столыпина, который должен получить от государя инструкции для дальнейших перемен в кабинете.

Рано утром на следующий день указ о роспуске Думы появился в официальной газете, и когда депутаты прибыли к Таврическому дворцу, они увидели его занятым войсками, которые не позволяли переступить порога. Несколько попыток демонстраций были легко ликвидированы полицией. Короче говоря, нигде в столице не было серьезных беспорядков, и успех такого первого coup de force, казалось, подтверждал мнение тех, которые считали, что правительству нужно только обнаружить свою силу, чтобы оказать решающее воздействие на революционные элементы.

Столыпин и кадеты

Решение императора не только распустить Думу, но в то же самое время поставить Столыпина во главе правительства вместо Горемыкина было поистине coup de [heatre][22], которого никто не ожидал и меньше всего сам Горемыкин. Это нужно отнести на счет личной инициативы Николая II, который надеялся этим путем ослабить впечатление, связанное с роспуском Думы. В действительности это назначение было полумерой: оно не удовлетворило никого. Партии оппозиции, не исключая и умеренных либералов, рассматривали этот акт как прелюдию к полному уничтожению Манифеста 1905 года, в то время как реакционеры, раздраженные отставкой Горемыкина, которого они считали жертвой, враждебно относились к назначению человека, связанного, по их мнению, с либеральным движением.

Что касается Столыпина, он был застигнут врасплох. Он работал вместе со мной, с величайшей искренностью подготавливая образование коалиционного кабинета, в котором он был готов занять второстепенное место под руководством человека, пользующегося доверием Думы, но он не считал себя достойным принять роль главы правительства. Момент был слишком критический, чтобы с его стороны было проявлено какое-либо колебание, и после аудиенции у императора на следующий день после роспуска он не имел другого выбора, как принять тяжелую обязанность, возложенную на него. В то же самое время он принял ее при условии, что два министра, Стишинский и Ширинский-Шихматов, которые были наиболее одиозны благодаря их реакционным настроениям, будут уволены в отставку. Он также удержал за собой право изменить в дальнейшем состав кабинета, введя в него членов Думы и Государственного совета в соответствии с нашим общим планом.

Положение было бесконечно усложнено неосмотрительным поведением подавляющего числа депутатов, поведением, которое я всецело отношу на счет кадетской партии, так как эта партия действительно руководила Думой.

В этом случае, как во многих других, лидеры кадетов и особенно Милюков^13, к несчастью, вели себя как доктринеры, лишенные здравого смысла и понимания практической стороны политического воздействия, так как их партия способна была играть в этих условиях некоторую роль, которая, несомненно, привела бы их к власти, если бы они могли расценить создавшееся положение с должной умеренностью и спокойствием. <…>

Как раз во время роспуска Думы ее делегация находилась в Лондоне, принимая участие в межпарламентской конференции.

Приветствуя эту делегацию, британский премьер-министр, который только что узнал о событиях, произнес: «Дума умерла, да здравствует Дума!» Кэмпбелл-Баннерман^14, конечно, намеревался высказать этой фразой свое мнение, что роспуск есть совершенно нормальный акт, не являющийся выступлением против Думы как учреждения. Но таково было незнание конституционных законов нашими правительственными кругами, что его восклицание было расценено как вызов и дерзость, направленные против императора.

Мне стоило большого труда внушить моим коллегам и убедить самого императора, что Кэмпбелл-Баннерман только перефразировал в приложении к Думе поговорку, которая выражала в предреволюционной Франции незыблемость монархического принципа: «Le roi est mort, vive le roi!»[23]

Вместо того чтобы принять путь, указанный английским первым министром, кадетские лидеры призвали большую часть депутатов сделать весьма необдуманный шаг. Сто девяносто членов Думы собрались в Финляндии под председательством Муромцева и подписали призыв к русскому народу, который известен под именем «Выборгского воззвания».

В этом воззвании правительство обвинялось в том, что оно преследует Думу за требование принудительной экспроприации земель в пользу крестьян. В то же самое время русский народ призывался к защите прав народных представителей путем отказа от уплаты податей, отправления новобранцев в армию и признания займа, который правительство должно было заключить без согласия Думы. Воззвание заканчивалось словами, которые могут рассматриваться как призыв к революции: «Итак, ни одной копейки в казну, ни одного солдата в армию; будьте тверды в вашем отказе; защищайте ваши права все, как один человек; никакая сила не может сопротивляться непоколебимой воле народа. Граждане, в вашей неизбежной борьбе мы, которых вы избрали, будем вместе с вами».

Столыпин правильно сделал, что не отнесся серьезно к Выборгскому воззванию. Он позволил подписавшим воззвание вернуться в Петербург и только для соблюдения формы выдвинул против них судебное обвинение, которое имело своим результатом лишение главных кадетских лидеров участия в выборах в будущую Думу. Милюков, не будучи депутатом, не подписал Выборгского воззвания и поэтому избегнул преследования. <…>

Я уже отмечал, что Столыпин оставил за собой право представить императору перемены в личном составе кабинета путем привлечения в него лиц из небюрократической среды. В согласии с планом, изложенным ранее в докладной записке императору, он имел в виду образование коалиционного кабинета, в котором были бы представлены главные партии, исключая те группы, которые были явно революционно настроены.

Несмотря на позицию, занятую кадетами, Столыпин не оставил мысли пригласить в состав кабинета Милюкова, который не был пойман в выборгской ловушке.

На следующий день после своего назначения он начал приводить в исполнение свой проект, предложив мне оставить за собой портфель министра иностранных дел в новом кабинете и продолжать участвовать в переговорах, которые он намеревался вести с лицами, выбранными им для замещения различных министерских постов.

Столыпин занимал в то время дачу, расположенную на одном из островов Невы. Этот дом принадлежал государству и служил летней резиденцией для министра внутренних дел. Он был чрезвычайно скромен по виду, но имел прекрасный сад. Всякий, кто живет в Петербурге летом, может вспомнить особую прелесть островов на Неве с их виллами, которые отражаются в спокойной поверхности реки.

Я жил в это время во дворце Министерства иностранных дел и каждый день поздно вечером отправлялся на дачу Столыпина совещаться с ним и беседовать с различными политическими лидерами, которые там собирались. Эти собеседования затягивались иногда допоздна, и я живо вспоминаю мои поездки по островам в чудесные белые июльские ночи.

Милюков вспомнит, несомненно, как после одной из бесед, в которой он принимал участие, не имея своего экипажа, чтобы вернуться в город, он принял мое предложение поехать вместе со мной.

Был ранний час утра. Мы ехали в открытой коляске, и по всей обратной дороге нас обгоняли многочисленные экипажи, возвращавшиеся из увеселительных мест. Я подумал о странном впечатлении, которое может производить появление министра иностранных дел в четыре часа утра в одном экипаже рядом с лидером кадетов, который только что вернулся из Выборга и которого все имели основание считать заключенным в тюрьму. Я поделился своими мыслями с моим спутником, который ответил, что он думает о том же самом и что мы оба подвергаемся риску быть серьезно скомпрометированными – он в глазах оппозиции, а я в глазах консерваторов. Но делать было нечего, и мы от души посмеялись над положением, которое, правда, не имело неприятных последствий. К счастью, никто из офицеров и молодых дипломатов, с которыми я обменялся приветствиями, не узнал Милюкова, и, таким образом, наша поездка не получила огласки.

Попытка создания коалиционного кабинета не имела успеха. После двухнедельных переговоров и вопреки усилиям Столыпина различные лица, к которым он обращался с предложением вступить в министерство, один за другим отклоняли это предложение.

Подобно графу Витте в предшествующий год, Столыпин встретился с полной невозможностью ввести в правительство каких-либо общественных деятелей, которые были бы не связаны с бюрократическими или придворными кругами. Он решил заместить на время только два поста, которые оставались вакантными после ухода Стишинского и князя Ширинского-Шихматова, и предложил их князю Борису Васильчикову, который стал министром земледелия, и моему брату Петру Извольскому^15, который был назначен на пост обер-прокурора Святейшего синода.

Ни один из них не принадлежал к настоящей бюрократии. Князь Васильчиков, крупный землевладелец и новгородский предводитель дворянства, был избран членом Государственного совета и не имел связи с официальным миром, кроме вице-президентства в Красном Кресте, который находился под непосредственным покровительством вдовствующей императрицы. Мой брат, который сделал блестящую карьеру в университете, несколько ранее был назначен на пост товарища министра народного просвещения. Князь Васильчиков и мой брат пользовались репутацией умеренных либералов и симпатизировали октябристам. Столыпин рассматривал эти назначения как временные, так как, несмотря на неудачу в проведении своего плана, он все же не терял надежды образовать коалиционный кабинет и намеревался снова попытаться сделать это после открытия Второй думы.

Какова была причина неудачи Столыпина?

Нужно с самого начала отметить, что «ошибка» Столыпина, так же как и моя, заключалась в том, что мы оба пытались создать коалиционный кабинет вместо кабинета чисто кадетского, мысль о котором пришла в голову – mirabile dictu![24] – генералу Трепову.

Часто до последнего времени я задумывался над этим вопросом и всегда приходил к одному и тому же заключению, что я и Столыпин были правы. Не нужно забывать, что в этот период, который мы рассматривали, даже кабинет, возглавляемый Столыпиным, но с участием элементов, не являющихся строго бюрократическими, казался новшеством, опасным для императора, который согласился на это с большим неудовольствием.

Тем не менее создание такого кабинета означало бы большой шаг вперед и открыло бы дорогу к дальнейшим мероприятиям для создания конституционного кабинета, в то время как немедленное создание кадетского кабинета, напротив, привело бы, несомненно, к конфликту между верховной властью и новым правительством, которое потребовало бы с самого начала проведения радикальных реформ, на что император никогда не дал бы согласия.

Отказывая в своем сотрудничестве Столыпину, умеренные либералы вроде князя Львова, графа Гейдена и других делали серьезную ошибку и показывали, насколько несовершенны еще политические партии в России, подчиняющиеся влиянию преходящих страстей. Действительной причиной их отказа было то, что роспуск Думы вызвал во всех либеральных кругах, даже в самых умеренных, чувство раздражения, и, следовательно, все приглашаемые лица боялись потерять свой престиж и свое влияние в стране в случае, если бы они вошли теперь же в правительство.

Столыпин вполне отдавал себе в этом отчет и был вынужден отложить осуществление своего плана до момента открытия Второй думы, когда успокоятся политические страсти и общественное мнение признает лояльность намерений первого министра.

К этому времени относится весьма любопытный эпизод попытки генерала Трепова образовать чисто кадетский кабинет.

Прежде чем рассказывать об этом эпизоде, я должен предупредить, что мой рассказ может быть ошибочен в деталях, так как они мне не вполне известны.

Милюков и те из его друзей, которые сносились с генералом Треповым, могли бы исправить эти неточности, и я заранее принимаю их поправки, но по основным вопросам этого дела я в настоящее время являюсь единственным человеком, который может дать свое свидетельство.

Я повторяю, как говорил ранее, что перед роспуском Думы не было других ответственных переговоров по вопросу об образовании коалиционного кабинета, кроме тех, которые были поручены императором мне и Столыпину и которые были внезапно прерваны выступлением Горемыкина.

Теперь установлено, что генерал Трепов начал переговоры об образовании кадетского министерства в последних числах июня.

Точно так же установлено, что накануне того самого дня, когда был опубликован указ о роспуске Думы, кадеты, уверенные в своем успехе, занялись распределением министерских портфелей между собой.

Эти факты, которые не были известны ни мне, ни Столыпину, может быть, действительно имели место, но нужно отметить, что генерал Трепов начал переговоры с кадетами не только без согласия, но и без предварительного уведомления императора.

С другой стороны, за неделю до роспуска Думы Столыпин был поражен, узнав из секретных источников и из уст императора, что дворцовый комендант заявил себя сторонником образования кадетского министерства и что он вел по этому вопросу переговоры с Милюковым и другими членами его партии.

Это произвело на нас ошеломляющее впечатление, так как генерал Трепов был известен как наиболее горячий сторонник самодержавной власти и как душа реакционной партии. Было невозможно предположить, что красноречие Милюкова склонило его симпатии к радикальным взглядам кадетской партии. Равным образом было недопустимо думать, что он подпал под влияние руководящих людей этой партии. Его мужество было выше всяких подозрений; в наиболее критические дни 1905 года он обнаружил величайшее самообладание, и его приказ «патронов не жалеть» стал знаменитым. Поэтому кто бы мог поверить, что этот солдат, храбрый до самозабвения и фанатически преданный идее абсолютной монархии, может вступать в соглашение с партией, которая главной своей задачей ставила низведение императора до роли конституционного монарха?

Не нужно тратить время и усилия, чтобы найти ответ на эту загадку.

Генерал Трепов, оставаясь верным своему принципу абсолютной монархии, боялся только того, чтобы под влиянием умеренных либералов император не согласился на установление порядка, соответствующего основам Манифеста 1905 года.

Он видел, что император мало-помалу уступает советам Столыпина и моим, и он считал своим долгом воспрепятствовать образованию коалиционного кабинета, которое мы отстаивали. Таким образом, у него появилась мысль парализовать наш план путем составления исключительно кадетского министерства.

Он рассчитывал с большим основанием, что подобный кабинет с первых же шагов войдет в конфликт с императором. Как только это случилось бы, он принял бы строгие меры, с помощью войск столицы раздавил бы кадетское правительство и установил военную диктатуру, во главе которой встал бы сам. С этой точки зрения уничтожение порядка, установленного Манифестом 1905 года, являлось одним из наиболее необходимых шагов, и генерал Трепов твердо решил предпринять его без малейших колебаний.

Через несколько дней после роспуска Думы генерал Трепов представил свой проект императору^16.

Был ли склонен Николай II принять этот план и одобрил ли он генерала Трепова?

Неустойчивый характер императора и склонность вернуться к старому порядку вещей не исключают этой возможности.

Известно, что он знал о переговорах, имевших место между дворцовым комендантом и Милюковым, но также известно, что если он и склонялся вначале к убеждениям генерала, он все же не решался одобрить их без предварительного совещания со Столыпиным, которому он действительно сообщил о возможности проведения их при первом удобном случае. Столыпин протестовал против этого со всей присущей ему силой, и в скором времени борьба с генералом Треповым закончилась полной победой Столыпина.

Император, окончательно убежденный Столыпиным, приказал генералу Трепову отказаться от проведения его проекта и прервать переговоры с Милюковым.

Генерал склонился перед ясно выраженной волей своего государя, но затаил жгучую ненависть к Столыпину.

С этого дня отношения императора к дворцовому коменданту были отмечены крайней холодностью, и вскоре это в значительной степени послужило причиной его внезапной смерти в середине сентября, в то время, когда император путешествовал на своей яхте у берегов Финляндии. <…>

Что касается отношения императора в этом случае к генералу Трепову и к Столыпину, оно особенно характерно и может объяснить ряд последующих эпизодов.

Легко поддающийся влиянию со стороны человека более сильного характера, чем он, особенно когда это совпадало с его стремлением к реакционным решениям, Николай II тем не менее был склонен уступать аргументам, которые апеллировали к его здравому смыслу и врожденной независимости характера. Этим объясняется то, почему Столыпин, одаренный твердой волей и способностью убеждать, легко разубедил императора в правильности позиции генерала Трепова.

Когда позже в чрезвычайно тяжелых обстоятельствах император уступил воздействиям, приведшим его к падению и Россию к катастрофе, я глубоко убежден, что это случилось потому, что не было около него человека такой моральной силы, какой обладал Столыпин, преждевременная смерть которого явилась незаменимой утратой.

Немного разочарованный, но не потерявший окончательно надежды на создание коалиционного кабинета, Столыпин решительно приступил к работе, чтобы наилучшим образом использовать промежуток в семь с половиной месяцев до открытия Второй думы.

Его программа, которая была опубликована позднее, в сентябре месяце, преследовала двойную цель: с одной стороны, поддержать или, вернее, восстановить наиболее действенными мероприятиями общественный порядок, нарушенный в городах и еще больше в деревнях; с другой – подготовить ряд законопроектов для представления их на рассмотрение Думы. Он считал весьма важным избежать повторения ошибки предшествовавшего кабинета – предоставить новой Думе увлекаться бесконечными дебатами и бессильными декларациями. Войдя в Таврический дворец, депутаты должны были найти ожидающий их рассмотрения ряд законопроектов, целью которых были либеральные реформы в различных областях национальной жизни.

Эта обширная программа включала следующие главные вопросы: свободу совести, habeas corpus[25], гражданское равноправие, государственное страхование рабочих, реформу местного самоуправления, или земства, создание земства в тех частях империи, где оно еще не существовало (северо-восточные и балтийские губернии), создание земства и городских самоуправлений в Польше; преобразование местного суда, реформу высшей и средней школы, реформу налогового обложения и реформу полиции.

Но помимо этой программы, достаточной самой по себе, чтобы занять Думу на долгое время, в этот период имелись и другие вопросы, которые требовали немедленного разрешения со стороны правительства. Например, было необходимо уничтожить некоторые законы, и из них особенно одиозные, как, например, преследования за различные убеждения, различия в положении евреев и православных, но над всем другим доминировал аграрный вопрос, который требовал быстрых мероприятий, так как в это время он достиг наибольшей остроты.

Ввиду необходимости принять быстрые решения Столыпин воспользовался статьей 87 Основных законов, которая предоставляла правительству право во время перерывов в работе Думы и в случае исключительных обстоятельств осуществлять различные мероприятия при условии представления их на утверждение Думы через три месяца после начала работ законодательных учреждений.

Столыпина часто порицали за широкое пользование статьей 87, скопированной со знаменитой статьи 14 австрийской конституции, и я сам иногда был недоволен его излишней склонностью пользоваться этой статьей как оружием против Думы, и особенно против Государственного совета. И впоследствии это было одной из причин нашего временного расхождения и окончательного разрыва в наших отношениях; но в тот критический период, который я описываю, необходимость немедленного разрешения аграрного вопроса поистине являлась делом «исключительных обстоятельств», предусмотренных статьей 87, так как этот вопрос не только являлся причиной всех беспорядков в сельских округах, но становился, так сказать, предметом домогательств революционных партий, которые воспользовались им, чтобы привлечь в свои ряды земледельческое население путем обещаний более или менее радикального и утопического решения этого вопроса.

Прося меня сохранить за собой портфель министра иностранных дел в его кабинете, Столыпин знал, что он может рассчитывать на мое сердечное сотрудничество в выполнении его программы реформ и в подготовлении почвы для будущей согласованной работы между Думой и правительством.

Несмотря на значительную работу, которую требовали дела моего министерства: я только что начал трудные переговоры, которые привели через год к заключению соглашений с Англией и Японией, я принял активное участие в заседаниях Совета министров, во время которых обсуждались несколько раз в неделю различные разрабатывающиеся законы. По закоренелой привычке русской бюрократии работать по вечерам – хорошо известно, что в России и Испании поздний час работы считается модным, – эти заседания проходили в очень поздний час времени и затягивались до трех или четырех часов утра. Кроме того, приобретя за границей привычку рано вставать, я имел обыкновение принимать до полудня доклады различных начальников моего ведомства, и, следовательно, мне не удавалось спать более четырех или пяти часов за весь период этой интенсивной деятельности.

Если к этому прибавить чрезвычайную напряженность, которой требовали текущие события, вскоре увеличившуюся ввиду бесконечных выступлений террористов, каждому легко понять ту степень физического и нервного напряжения, которые были необходимы для выполнения моих обязанностей.

Я должен отметить также, что громадная работа, выполняемая Столыпиным, высокие душевные качества которого и бесконечная преданность долгу общеизвестны, с течением времени все больше и больше приводили меня в изумление.

Терроризм

<…> Роспуск Думы дал сигнал к возобновлению террористических выступлений, которые проявились в ряде террористических актов.

В субботу 26 августа, около трех часов пополудни, страшный взрыв разрушил часть дачи, занимаемой Столыпиным на островах^17.

Премьер-министр не пострадал, но около тридцати человек были убиты и еще больше ранены, некоторые из них серьезно, среди последних двое детей Столыпина.

Я был в это время в городе, принимая в Министерстве иностранных дел Нитрова, начальника двора великого князя Владимира, который просил его посоветоваться со мной относительно одного дела. Окончив разговор, я задержал моего посетителя еще на полчаса, желая показать ему некоторые внутренние украшения, которые делались в то время во дворце министерства.

Покинув меня, Нитров отправился в резиденцию премьер-министра по другому поручению великого князя, и случилось так, что эта случайная отсрочка спасла его от смерти на вилле Столыпина, иначе он прибыл бы за несколько минут до катастрофы.

Извещенный по телефону о случившемся, я бросился в экипаж и через двадцать минут прибыл на место катастрофы, ужас которой превосходил всякое описание.

Около трети дачи было разнесено в щепы, и если разрушение не было полным, то это произошло только потому, что дом был построен из дерева; каменное или кирпичное строение было бы разрушено совершенно, и число жертв было бы более значительным. Можно было видеть погребенными под обломками разрушенного дома человеческие тела, частью мертвые, частью подающие еще признаки жизни. Там и сям валялись куски платья и окровавленные части человеческого тела; крики агонии и призывы о помощи разрывали сердце; перед входом виднелись бесформенная масса дерева и железа и трупы двух лошадей – все, что осталось от экипажа, который привез сюда исполнителей этого страшного дела. Буквально ничего не осталось от вестибюля и от трех комнат нижнего этажа, соприкасающихся с той, в которой в это время находился Столыпин; как будто чудом действие взрыва коснулось только порога рабочего кабинета премьер-министра.

Я нашел его в маленьком павильоне в саду, бледного, но совершенно спокойного, отдающего приказания спокойным голосом относительно помощи раненым, среди которых только что была обнаружена одна из его дочерей, девочка пятнадцати лет. Он собственными руками извлек своего единственного четырехлетнего сына из-под груды обломков.

Он сам рассказывал мне, как он нашел своего ребенка, наполовину погребенного под обломками дачи. Малютка не получил серьезных ран, но положение дочери было очень серьезно; ей была оказана первая помощь и с большой тревогой ожидался известный хирург Павлов^18, вызванный по телефону.

Вот точное изложение того, что случилось, согласно тем сведениям, которые я получил на месте катастрофы.

Суббота была приемным днем Столыпина, и его ожидало много посетителей, разместившихся в комнатах нижнего этажа дачи.

С обычным мужеством он оставлял без внимания предупреждения о готовящемся на него покушении и продолжал принимать посетителей без всяких формальностей и совершенно свободно. Принимались все, кто желал говорить с министром, без представления какого-либо рекомендательного письма и даже без того, чтобы установить личность посетителя. Только немногие агенты тайной полиции были помещены в первой передней и внимательно осматривали всякого прибывающего посетителя. В следующей комнате один из крупных чиновников министерства, генерал Замятин, с помощью секретарей записывал имена посетителей и спрашивал их о цели посещения, прежде чем разрешить войти в следующую комнату – приемную, расположенную рядом с рабочим кабинетом министра, находившуюся в правом крыле здания и выходившую в сад. В верхнем этаже находились комнаты, занимаемые детьми Столыпина.

Прием начинался в два часа, и в приемной находилось около сорока человек – высшие чиновники, финансисты и даже крестьяне, посланные своими обществами изложить свои нужды министру.

В половине третьего к подъезду дачи прибыло ландо, в котором находились три человека, одетые в военную форму.

Они уже прошли первую переднюю, когда полиция, заметив, по-видимому, что-то подозрительное в одежде или поведении посетителей, задержала их у дверей второй комнаты. Послышался шум борьбы, сопровождаемый возгласом: «Да здравствует революция!», и в тот же момент раздался страшный взрыв. Все находившиеся в первой комнате были убиты, включая и преступников, имена которых так и остались неизвестными. Во второй комнате генерал Замятин был тяжело ранен, а другие чиновники или ранены, или убиты. В приемной около тридцати человек были убиты, а остальные ранены. Три комнаты нижнего этажа были совершенно разрушены, так же как и в верхнем этаже, но благодаря тому, что дом был построен из дерева, остальная часть здания осталась невредимой.

Дверь между приемной и кабинетом министра была сорвана с петель, и Столыпин, который в это время разговаривал с посетителем, был опрокинут на пол, но ни тот ни другой не пострадали, только получили несколько царапин.

Среди убитых был прежний предводитель дворянства полковник Шульц, начальник полиции Таврического дворца и несколько других чиновников высокого ранга, но большинство жертв состояло из полицейских агентов или скромных просителей, среди которых находилась и одна бедная женщина, труп которой был страшно обезображен.

Сила взрыва была настолько велика, что деревья по набережной Невы были вырваны с корнем и все стекла домов противоположной стороны набережной разбиты. <…>

Чтобы дать представление о чрезвычайном даре самообладания, которым был наделен Столыпин, я приведу здесь эпизод, происходивший тремя годами позже описываемого мною периода, но весьма характерный для этой эпохи.

Столыпин присутствовал вместе с некоторыми другими членами кабинета на одном из первых авиационных испытаний в России, производимом летчиками, только что вернувшимися из Франции, где они учились летать. Один из авиаторов попросил Столыпина полететь с ним, и другие его товарищи с энтузиазмом присоединились к этой просьбе, заявляя, что они почувствовали бы величайшую бодрость от такого доказательства доверия к их искусству. Столыпин не колеблясь ни минуты принял предложение летчика, офицера по фамилии Мациевский^19, и сопровождал его в полете, который длился около получаса.

Когда он опустился на землю, он нашел всю полицию в страшном смятении, и не без основания, так как за несколько дней до этого ею были получены сведения, что поручик Мациевский принадлежал к одной из наиболее опасных террористических организаций. Столыпин был осведомлен об этом перед отправлением на аэродром, и когда соглашался подняться с Мациевским, он знал очень хорошо, какому страшному спутнику он вручал свою жизнь. Оставляя поле, он поблагодарил пилота очень тепло и высказал свое восхищение его опытностью. Вскоре этот инцидент имел неожиданный эпилог. Во время полета поручик Мациевский упал с большой высоты и погиб^20. Причина несчастного случая была необъяснима, так как видели, что пилот падал отдельно от машины, которая не казалась поврежденной раньше, чем она достигла земли. Это предрасполагало полицию думать, что Мациевский совершил самоубийство и что эта судьба постигла его по приговору комитета террористов в наказание за то, что он предоставил Столыпину возможность избежать смерти. <…>

Заседание Совета министров, состоявшееся вечером 25 августа (12 августа. – И. А.) после взрыва на городской квартире премьер-министра, явилось величайшим событием.

Открывая его, Столыпин обратился к нам с речью, в которой указал в весьма энергичных выражениях, что покушение на него, которое едва не лишило его детей, не может оказать ни малейшего влияния на направление его политики. Его программа остается неизменной: безжалостное подавление всяких беспорядков и всяких революционных или террористических актов; проведение вместе с предстоящей Думой либеральных реформ; немедленное разрешение наиболее неотложных задач с помощью исполнительной власти, и прежде всего – разрешение аграрного вопроса. Столыпин прибавил, что мы должны ожидать попытки со стороны реакционной партии использовать случившееся, чтобы склонить императора объявить военную диктатуру и даже уничтожить Манифест 1905 года и вернуться к старому режиму самодержавной власти. Он заявил, что будет противиться этому всеми силами и скорее покинет свой пост, чем откажется от конституционного направления своей политики. Он закончил выражением надежды, что коллеги поддержат его усилия в этом направлении перед императором.

Несмотря на то что Столыпин произвел некоторые перемены в личном составе кабинета, он далеко не был однороден. Среди нас присутствовали такие реакционеры, как Шванебах, государственный контролер, а другие, как, например, Щегловитов, министр юстиции, скрывали свою склонность к крайней правой фракции до поры до времени, когда стало очевидно, что это было угодно верховной власти. Но такова была сила красноречия Столыпина, что Совет министров единодушно одобрил его предложение и обещал поддержать перед императором.

Вскоре опасения Столыпина осуществились. В течение времени, непосредственно следующего за взрывом 25 августа (12 августа. – И. А.), против Столыпина была поведена ожесточенная борьба со стороны реакционеров и известных придворных кругов.

Они настаивали на его немедленном замещении военным диктатором и открыто высказывали надежды, что это явится первым шагом на пути к полному восстановлению абсолютизма. Короче говоря, положение напоминало то, что последовало за убийством Duc de Berry 13 февраля 1820 года, которое дало герцогу и герцогине д'Ангулем и ультрареакционной партии предлог для ожесточенной кампании против герцога Деказа, целью которого было «примирить Францию с монархией Бурбонов» путем проведения умеренной либеральной политики.

Но в то время как Людовик XVIII, несмотря на свою нежную привязанность к герцогу Деказу, кончил тем, что пожертвовал своим фаворитом в угоду реакционному движению, которое он внутренне осуждал, Николай II, наоборот, уступил Столыпину и позволил ему проводить его программу, хотя тайные симпатии его склонялись в сторону крайних правых.

Борьба между Столыпиным и его противниками была очень ожесточенна.

Реакционеры, не достигнув успеха в своем стремлении вызвать падение премьера, громко призывали к принятию жестоких мер против террористов. Указывая на недейственность и медлительность обычных судебных мероприятий, они настаивали на необходимости предоставить полиции право расправляться с преступниками без всякого суда и следствия.

Столыпин энергично боролся против такого предложения, следствием которого могла бы явиться только полная анархия в империи. Он был вынужден даже защищать свою позицию от некоторых членов кабинета, вроде Шванебаха и Щегловитова, которые поддерживались военным и морским министрами.

В то же время выступления террористов становились все более и более угрожающими и требовали репрессивных мер, ввиду чего Столыпин в качестве компромисса представил императору на подпись закон, устанавливающий военный суд для рассмотрения наиболее тяжких преступлений, совершенных в местах, объявленных на военном положении, включая сюда столицу и большую часть губерний империи^21.

Столыпина очень строго осуждали за установление таких судов, скопированных с австрийских военно-полевых судов, но нужно вспомнить, что он стоял перед лицом исключительно тяжелых обстоятельств.

В этой чрезвычайно напряженной атмосфере, вызванной описанными событиями и осложненной ожесточенной партийной борьбой, Столыпин работал над реформами, которые должны были быть представлены на рассмотрение Думы через шесть месяцев. Кабинет был пополнен назначением в качестве министра торговли Философова^22, просвещенного и либерального человека, но ввиду отсутствия однородности кабинета Столыпину приходилось самому указывать и направлять работу по подготовке различных законопроектов. Что касается аграрного вопроса, наиболее важного из всех, он взял на себя труд по изучению всех его деталей, и ряд указов, которыми он трактовался, могут рассматриваться как его личная заслуга.

Так как я являлся единственным членом кабинета, который имел близкое знакомство с работой при конституционных и парламентарных режимах, я был призываем при решении всех вопросов, связанных с необходимостью применить новое законодательство к условиям, созданным Манифестом 1905 года. Я охотно принимал эту экстраработу, но что особенно заняло меня в прибавление к моим обычным обязанностям – это аграрный вопрос, который всегда глубоко интересовал меня. По этому вопросу я имел долгие и частые совещания со Столыпиным, во время которых я защищал систему мелкой частной собственности.

Я уже говорил раньше, что благодаря моему изучению социальной и экономической жизни Западной Европы я далеко отошел от славянофильских доктрин, и среди них от пресловутой теории о «мире».

С особым удовольствием я наблюдал, что Столыпин, несмотря на его привязанность ко многим славянофильским теориям, все более и более склонялся к уничтожению общинного владения и к установлению мелкой индивидуальной собственности для крестьян. Чтобы убедить его еще больше, я доставил ему интересную работу по истории аграрных реформ в Европе, которую я составил в различных странах, особенно в Дании, во время моего пребывания там, когда я представил правительству ряд докладов по этому вопросу.

Переход от общинного к частному владению землей в Дании имел место значительно раньше, чем в других частях Европы, в конце XIII века, и был произведен в министерство графа Бернсдорфа, который начал осуществление этой реформы на своих землях и землях короны. Когда я изучал документы по этому вопросу в Копенгагене, я заметил сходство аграрных условий, которые существовали в Дании перед реформой, с условиями, до сих пор еще доминирующими в России, и меня особенно поразили положительные результаты, достигнутые за короткий период времени реформами графа Бернсдорфа. Я имел копии со многих из этих документов с целью наметить план раздробления и разделения старых общинных владений между крестьянами.

Эта работа в высшей степени заинтересовала Столыпина, и я думаю, что она играла немалую роль в создании его собственных проектов аграрных реформ.

Предполагая дать русскому крестьянству индивидуальное право на землю, Столыпин одновременно создавал новое правовое положение для крестьян. До этого времени крестьянство пользовалось только ограниченными гражданскими правами и являлось объектом воздействия со стороны почти неограниченной власти общины. Новое законоположение являлось поистине актом раскрепощения: уничтожало специальные суды, юрисдикции которых подлежали до этого времени крестьяне; освобождало его от коллективной ответственности по платежу налогов; разрешало ему завещать свой кусок земли и предоставляло ему право в качестве землевладельца участвовать в выборах и в заседаниях земства. Короче говоря, крестьяне переставали быть классом, являющимся пасынком для государства, и фактически впервые становились русскими гражданами.

Но в то время как Столыпин предоставил крестьянству право индивидуального владения землей, он абсолютно отказывался от мысли нарушать права крупных и средних земельных собственников и отвергал принцип принудительного отчуждения, в пользу которого высказалась Дума под влиянием кадетов и революционеров.

Его главной мыслью было внушить крестьянству уважение к собственности, которое не могло быть воспитано ни крепостным правом, ни распределением земли в 1861 году, ни общинным порядком. Правда, что в 1861 году крестьяне выкупали земли, которые приходились на их долю, но выкупные платежи, вносимые в форме годичной выплаты, обычно рассматривались как внесение государственных налогов. Благодаря этому факт выкупа земли, за которую они были должны, совершенно забывался крестьянами, и они охотно прислушивались к речам агитаторов, которые внушали им, что они должны получить бесплатно ту землю, которая оставалась во владении их бывших господ.

Эти и другие мероприятия, составлявшие сущность столыпинской аграрной реформы, были изложены в ряде указов, из которых главный, освобождавший крестьян от власти общины, был датирован 22 ноября (9 ноября. – И. А.) 1906 года. Проведенный в порядке пресловутой 87-й статьи, он должен был быть представлен на рассмотрение Думы через три месяца после ее созыва, как то определялось Основными законами.

М. П. фон Бок (Столыпина)

Петр Аркадьевич Столыпин. Воспоминания о моем отце. 1884–1911

Продолжение

Часть третья

Глава 1

В конце апреля 1906 года мой отец телеграммой председателя Совета министров Горемыкина получил распоряжение выехать в Петербург. В первый же день приезда он был вызван в Царское Село.

Государь встретил папа́ весьма милостиво и сказал, что он давно следит за его деятельностью в Саратове и, считая его исключительно выдающимся администратором, назначает министром внутренних дел.

Мой отец, по присущей ему скромности не ожидавший такого назначения, был этим предложением сильно удивлен и озадачен. Он считал, что несколько месяцев губернаторства в Гродне и три года в Саратове не являются достаточной подготовкой к управлению всей внутренней жизнью России, да еще в такое тревожное время, о чем и доложил государю и просил хотя бы временно, в виде подготовки, назначить его товарищем министра.

На это государь ответил:

– Петр Аркадьевич, я вас очень прошу принять этот пост.

– Ваше величество, не могу, это было бы против моей совести.

– Тогда я вам это приказываю.

Моему отцу ничего не оставалось, как преклониться перед выраженной в такой форме волей своего государя, и он вернулся в Саратов лишь на очень короткое время, чтобы сдать дела губернии.

27 апреля, на следующий день после высочайшего приказа о назначении папа министром внутренних дел, состоялось торжественное открытие Государственной думы, на котором мой отец присутствовал.

В это время в Саратове только и было разговоров о «первом русском парламенте». Решение государя собрать лучших людей России, дабы они в тяжелую годину помогли своим советом и помощью правительству удовлетворить, по мере возможности, разумные требования народа и восстановить таким образом в стране мир и порядок, – решение это было встречено почти всеми с большим удовлетворением; одни представители крайних направлений (как правого, так и левого) были недовольны и пророчили всякие бедствия.

Помню хорошо рассказ папа о том, какое удивительное зрелище являл собой Георгиевский тронный зал в достопамятный день, когда государь лично, в самой торжественной обстановке, с высоты трона открыл речью Первую Государственную думу. Блеск мундиров придворных чинов с одной стороны зала и более чем скромные, даже в большом количестве умышленно будничные костюмы депутатов с другой стороны представляли такой разительный контраст, что невольно рождалось в душе сомнение: сумеют ли люди, настолько отличающиеся друг от друга своим внешним обликом, найти общий язык при обсуждении общего дела?

Опасения эти оказались более чем обоснованными, в чем убедились и самые ярые оптимисты, когда уже 29 апреля стали раздаваться с думской трибуны речи, обсуждающие ответный адрес государю. Требовали отмены смертной казни, требовали отчуждения частновладельческих земель, упразднения Государственного совета, отставки правительства и многое другое.

Мой отец старался бодро смотреть на будущее, хотя отлично понимал, какую опасность кроет в себе вылившееся в такую форму народное представительство в России. Читая о том, в какую позицию по отношению к правительству поставили себя с первых же шагов левые депутаты, он становился все озабоченнее. <…>

Глава 3

Первое посещение Государственной думы произвело на меня неизгладимое впечатление. Столько мне рассказывал про наш «парламент» мой учитель истории в Саратове, восторженно описывая это собрание мудрых, проникнутых самыми высокими идеалами людей, горящих желанием самоотверженно работать на благо родины. И когда я в газетах читала отчеты заседаний Государственной думы, мне слышались спокойные, умные речи, рисовались вдумчивые лица, серьезные, взвешивающие каждое слово люди, знающие, что их речам суждено разнестись потом по всей России. И седовласый председатель Думы Муромцев представлялся мне каким-то полубогом, отрешившимся от всего мирского.

Каковы же были мои удивление и ужас, когда я увидала, до чего мало общего между нашей Государственной думой и Афинским ареопагом, как я себе его представляла.

А как забилось сердце, когда я в первый раз увидала моего отца, всходящего на трибуну! Ясно раздались в огромной зале его слова, каждое из которых отчетливо доходило до меня. Да, папа отвечал моему представлению – он был поразительно серьезен и спокоен. Лицо его почти можно было назвать вдохновенным, и каждое слово его было полно глубоким убеждением в правоту того, что он говорит. Свободно, убедительно и ясно лилась его речь.

За короткое время своего существования Первая Государственная дума закидывала правительство запросами, вперемежку с которыми занималась разработкой самых крайних предложений. Обсуждались все те же вопросы об общей амнистии, об отнятии земли у помещиков, об отмене смертной казни…

Недолго дали говорить моему отцу спокойно: только в самом начале его речи все было тихо, но вот понемногу на левых скамьях начинается движение и волнение, депутаты переглядываются, перешептываются. Потом говорят громче, лица краснеют, раздаются возгласы, прерывающие речь. Возгласы становятся все громче, то и дело раздается «в отставку», все настойчивее звонит колокольчик председателя. Скоро возгласы превращаются в сплошной рев. Папа все стоит на трибуне и лишь изредка долетает до слуха, между криками, какое-нибудь слово из его речи. Депутаты на левых скамьях встали, кричат что-то с искаженными, злобными лицами, свистят, стучат ногами и крышками пюпитров… Невозмутимо смотрит папа на это бушующее море голов под собой, слушает несвязные, дикие крики, на каждом слове прерывающие его, и так же спокойно спускается с трибуны и возвращается на свое место.

Совершенно ошеломленная, не веря глазам и ушам, я встала и глядела вниз в залу. Не менее меня была взволнована и вся остальная публика, и, как в чаду, покинули мы Таврический дворец.

Глава 4

Весь конец июня и начало июля прошли очень тревожно. Единственное время, когда я могла задавать папа вопросы, был вечерний чай, который мой отец приходил пить в гостиную и на котором, кроме мама́ и меня, почти никогда никто не присутствовал.

Помню, как папа говорил, что не только в Государственной думе, но и в кабинете министров полного согласия нет, что и является главным тормозом для принятия более решительных мер. Председатель Совета министров признавал лишь одни самодержавные решения государя, и это делало заседания кабинета министров пассивными. Между тем папа говорил, что сила правительства проявится лишь в том случае, если оно будет выносить свои решения «объединенным» министерством и этим облегчит непосильную работу государю.

Руководящую роль в Государственной думе играли кадеты, принявшие с первых же заседаний непримиримую позицию по отношению к правительству, и для моего отца уже с конца мая стала совершенно ясной невозможность совместной работы правительства и Думы.

Все это создавало атмосферу, очень затрудняющую работу моего отца, и я видела, насколько все утомленнее становится его лицо и как он должен брать себя в руки, чтобы в короткие минуты, которые он проводил с нами, казаться веселым и входить в наши интересы. Я, конечно, понимала все это, а младшие сестры, как раньше, подбегали к нему, только он выходил к завтраку или к обеду, с рассказами о всяких своих детских горестях и радостях. Папа их слушал, ласкал, но часто имел при этом рассеянный, отсутствующий вид и вполне отдыхал лишь тогда, когда брал на колени своего трехлетнего сына.

В окна мы видели то и дело подъезжающих к даче разных государственных деятелей. Папа тоже часто ездил и к другим министрам, и к государю. И очень поздно по ночам затягивались его занятия и частые заседания.

Этому последнему никак не могла надивиться двоюродная сестра моего отца, графиня Орлова-Давыдова, дочь бывшего нашего посла в Лондоне. Она все говорила:

– Как можно работать без отдыха? В Англии все государственные деятели вечер после обеда посвящают исключительно семье и удовольствиям!

К этому же времени относятся переговоры моего отца с лидерами господствовавшей в Первой Государственной думе партии кадетов. Я помню, как он надеялся сговориться с ними для составления коалиционного кабинета. Но он встретил лишь упорное непонимание и нежелание уступить хоть в чем-нибудь, почему и принужден был отказаться от этой мысли.

Я не понимала тогда, почему все эти переговоры ведет папа, а не Горемыкин. Но очень скоро это выяснилось.

9 июля, когда папа со своим дежурным чиновником особых поручений вошел к завтраку, последний сказал одной из моих маленьких сестер:

– А ну-ка, скажите, как называется теперь должность вашего отца? Он председатель Совета министров. Можете ли это выговорить?

Тогда для меня все эти переговоры с министрами и кадетами стали ясны, и папа, оставленный министром внутренних дел, совмещал теперь с этим и должность председателя Совета министров. Я поняла только одно: еще больше работы, еще больше утомления и еще больше нападков на него и злобы.

Одновременно с назначением моего отца состоялся и роспуск Первой Государственной думы, и первый тяжелый удар был нанесен кабинету уже на следующий день, когда было выпущено знаменитое Выборгское воззвание. <…>

Глава 6

Кажется, один только раз за наше трехмесячное пребывание на Аптекарском острове пришлось мне провести спокойно часа два с папа. Было это на пароходе «Онега», на котором мой отец ехал с докладом к государю в Петергоф и взял меня с собой.

Так чудно было, как в былые дни, иметь возможность поговорить спокойно с папа обо всем интересовавшем и волновавшем меня.

Спрашивала я о том, почему не удовлетворяют хоть часть требований левых партий, что, по-моему, могло бы внести успокоение в их ряды. На это мой отец ответил мне, что таково было с самого начала и его желание, но что все его усилия и старания найти общий язык даже с кадетами, не говоря уже о более левых партиях, не привели ни к чему: все, что они ни предлагают, не идя при этом ни на какие уступки, так далеко от жизни, что сразу видно, как все их учение построено на теории, выработанной в умах и на бумаге, а не вылилось из жизненных запросов.

Часто упоминал папа уже в то время в разговорах имя министра финансов Коковцова, говоря, как ему приятно иметь в кабинете министров человека, мнение которого он так ценит.

С уважением смотрела я, сидя рядом с моим отцом, на лежащий перед ним его портфель и думала: вот тот самый портфель, из-за обладания которым происходит столько интриг и борьбы, рождается столько зависти и злобы. Впоследствии, после кончины папа, я получила на память о нем этот портфель. Одна сторона его была с металлической прокладкой, так что он мог, в случае покушения, служить щитом.

Как хорошо было так поговорить с папа, чувствуя, что он тот же близкий, бесконечно любимый и любящий отец, каким был всегда, и что никакие государственные заботы не убьют в его душе заботы о семье. Сколько раз мне приходилось слышать фразу: «Вы, наверно, очень боитесь вашего отца? Такой он строгий на вид!»

Бояться папа? Мне это казалось невозможным со дня моего рождения до его кончины. Любить его, уважать, бояться огорчить его – да, но бояться подойти к нему – никогда в голову не могло прийти.

Первый раз в жизни, на пристани в Петергофе, увидала я придворный экипаж, ожидающий моего отца, придворные ливреи, лакея и кучера. Все это было чрезвычайно нарядно и красиво. Поразительно стройны и величественны были и большой Петергофский дворец, парк, фонтаны… Веяло от всего этого силой и величием управляющей Россией династии, силой, еще не поколебленной недоверием и злобой ее подданных. Положительно не верилось, глядя на торжественную строгость и спокойствие всего окружающего нас в Петергофе, что где-то совсем близко бушуют страсти и что вековые устои трона уже дрожат под напором враждебных сил. <…>

Глава 10

От поездок к своим раненым детям папа возвращался в ужасно тяжелом настроении: Адя^1 лежал теперь довольно спокойно, но Наташа^2 страдала все так же. Через дней десять доктора решили окончательно, что ноги удастся спасти, но каждая перевязка была пыткой для бедной девочки. Сначала они происходили ежедневно, потом через каждые два-три дня, так как таких страданий организм чаще выносить не мог. Ведь хлороформировать часто было невозможно, так что можно себе представить, что́ она переживала. У нее через год после ранения извлекали кусочки извести и обоев, находившиеся между раздробленными костями ног. Кричала она во время этих перевязок так жалобно и тоскливо, что доктора и сестры милосердия отворачивались от нее со слезами на глазах. Она до крови кусала себе кулаки, и тогда тетя, Анна Сазонова^3, помогающая в уходе за ней, стала держать ее и давала ей свою руку, которую она всю искусывала.

Адя стал лежать тихо, когда прошло острое нервное потрясение первых дней, и пресерьезно спросил папа:

– Что, этих злых дядей, которые нас скинули с балкона, поставили в угол?

Государь, когда ему передал эти слова папа, сказал:

– Передайте вашему сыну, что злые дяди сами себя наказали.

При первом приеме после взрыва государь предложил папа большую денежную помощь для лечения детей, в ответ на что мой отец сказал:

– Ваше величество, я не продаю кровь своих детей. <…>

Глава 11

Очень недолго жили мы на Фонтанке. Государь предложил папа переселиться в Зимний дворец, где гораздо легче было организовать охрану. Аде и Наташе были отведены громадные светлые комнаты, и между ними была устроена операционная. Наташина комната была спальней Екатерины Великой.

Скоро обоих наших раненых перевезли во дворец, и Наташина комната наполнилась цветами, подарками, конфетами, а немного спустя и гостями.

Как ни казалась мне жизнь на Аптекарском мало свободной, но что это было по сравнению с Зимним дворцом! Всюду были часовые, и мы положительно чувствовали себя как в тюрьме.

Когда мы еще жили на Аптекарском, вздумали мы с Марусей поехать посмотреть Зимний дворец. У нас спросили письменное разрешение, какового у нас не было, и, хотя мы сказали, кто мы, и приехали на казенных лошадях с министерским кучером и выездным лакеем, нас не впустили. Часто потом, живя в этой почти что крепости, вспоминали мы этот случай.

Сестер пускали бегать в сады: один внизу большой, а другой – во втором этаже, где росла целая аллея довольно больших лип. Но дети с первого же дня возненавидели эти сады и прозвали их: gross Sibirien и klein Sibirien[26].

Папа, для которого жизнь без моциона была бы равносильна при его работе лишению здоровья, гулял по крыше дворца, где были устроены удобные ходы, или по залам. Кабинет, уборная папа, спальня моих родителей – все это было устроено не по их выбору, а по соображениям и распоряжениям охраны. Мой отец беспрекословно всему подчинялся – кажется, в это время он мало и замечал, что творится вне его работы и семьи. Слишком велико было усилие воли, требуемое на то, чтобы, переживая то, что он переживал, исполнять всю гигантскую работу, лежащую на его плечах.

Часто, когда мои родители гуляли после обеда по залам дворца, ходили и мы туда же. Грустный и жуткий вид являли эти залы, освещенные каждая одной лишь дежурной лампочкой. В этом полумраке казались они еще громаднее, чем днем, еще таинственнее говорили их стены о днях блеска, пышности и величия. Днях, когда никакое посягательство на самодержавие не колебало трона русских царей.

Строгой и стройной анфиладой тянулись зала за залой, гостиная за гостиной. Гордо и уверенно глядели со стен портреты императоров, и таинственно блестела в полумраке позолота рам, мебели и люстр. А в тронном зале покрытый чехлом трон навевал тяжелые думы. Странно: сильна и крепка была еще монархия, на недосягаемой высоте, окруженный ореолом вековой славы, возглавлял Россию ее император; революция притихла, припала к земле, примолкла… а вместе с тем какое-то инстинктивное чувство сжимало грудь в этом огромном дворце, никогда больше не оживавшем, не видящем теперь ни нарядных балов, ни приемов, будто забытом всей царской семьей. Одни дежурные лакеи лениво шаркали по пустым залам и оживлялись, лишь когда начнешь их расспрашивать про былые дни величия и славы.

Из моей спальни был прямо вход в Эрмитаж, и после дежурства у Наташи, особенно тяжелого, когда она бредила, было огромным наслаждением выйти из нашего окруженного часовыми помещения и отдохнуть душой среди творений великих мастеров. <…>

Глава 15

В конце 1906 года главной заботой моего отца была подготовка возможно большего количества законопроектов для внесения к открытию Второй Государственной думы. Министры, не привыкшие к парламентскому строю, оказались совершенно не подготовленными к работе с Думой, что выразилось в почти полном отсутствии представленных ими в Первую Государственную думу законопроектов. Дума, оставшаяся без работы, занялась исключительно пустой болтовней и злостной критикой правительства.

Помню рассказ папа, как ему много пришлось поработать, чтобы приучить министров к новой тактике и созданию законопроектов. Его единственным стремлением было сразу занять членов Государственной думы и придать их работе деловой характер.

В это же время мой отец провел по 87-й статье земельный закон, опубликованный 9 ноября 1906 года.

Уничтожение общинного землевладения и переселение крестьян на хутора было мечтой моего отца с юношеских лет. В этом он видел главный залог будущего счастья России. Сделать каждого крестьянина собственником и дать ему возможность спокойно работать на своей земле, для себя – это должно было обогатить крестьянство.

При общинном землевладении крестьянин являлся лишь временным эксплуататором назначенного ему общиной земельного участка. Последние дробились, по мере прироста общины, вследствие рождаемости, на более мелкие участки. Крестьянин, как временный владелец своего участка, конечно, старался не улучшить, а, наоборот, высосать землю. Кроме того, благодаря скученности жизни в деревне участки часто находились в весьма отдаленном расстоянии от дома временного владельца, расстоянии, доходившем иногда до десяти – двенадцати верст.

Все это представляло громадное неудобство для крестьян и значительное удобство для революционных агитаторов. Совместная жизнь крестьян в деревнях облегчала работу революционеров, а недостатки общинного владения давали последним столь важный козырь в руки, что им легко было перевести крестьян не только на свою сторону, но и сделать из них орудие для своих преступных намерений.

Согласно земельному закону, вся площадь, находившаяся в общинном владении, парцеллировалась и передавалась в полную собственность каждого отдельного крестьянина с возможностью перенесения его построек из деревни на участок.

Все это производилось за счет государства.

Кроме того, на Крестьянский банк возлагалась обязанность скупки имений, парцелляции их и продажи желающим крестьянам с выплатой весьма льготной стоимости земли во много лет.

Последняя мера была особенно необходима вследствие недостатка земли у крестьян из-за прироста населения с 1861 года, когда освобожденное от крепостной зависимости крестьянство было наделено землею на правах общинного землевладения.

Чтобы подать пример помещикам, папа первый продал наше нижегородское имение Крестьянскому банку.

Недостатки общинного землевладения породили социалистов-революционеров – наиболее опасную для правительства партию. Крестьянство, распропагандированное социалистами-революционерами, в некоторой части своей стало представлять большую угрозу. 1905 год, когда почти по всей России пылали помещичьи усадьбы, подожженные крестьянами, ясно это доказал.

Проведением хуторской реформы, где каждый крестьянин становился сам маленьким помещиком, уничтожалась партия социал-революционеров. Поэтому понятно их стремление остановить реформу. Работа этой партии выражалась не только в агитации среди крестьян, часто благодаря этому противодействовавших проведению реформы, но и вообще в искусной агитации против моего отца и устройстве постоянных на него покушений.

Глава 16

Работал мой отец далеко за полночь, обыкновенно до трех часов ночи, причем никогда днем не спал, если не считать короткого отдыха, который он себе позволял ежедневно перед обедом. Тогда он ложился у себя в кабинете на диване и немедленно засыпал на пятнадцать минут, после чего вставал абсолютно свежим и бодрым. Утром он всю жизнь к половине девятого уже совершенно одетый пил кофе.

При такой напряженной работе ему была необходима хотя бы часовая прогулка на свежем воздухе, но каждый выход или выезд папа из дворца был сопряжен с такой опасностью для его жизни, что прошло некоторое время, пока не был выработан план устройства таких прогулок.

Ведь хорошо было известно не только полиции, но и моему отцу, что партия социал-революционеров не прекращает готовить на него одно покушение за другим, и эта работа шла особенно усиленным темпом до 1909 года, когда деятельность революционеров несколько ослабела. В 1906 же году боевая дружина партии работала исключительно интенсивно. Не менее основательно работала и полиция, искусно открывая готовящиеся покушения.

Начальник охраны папа, разработав план прогулок и выездов, доложил, что он только в том случае может взять на себя ответственность за охрану, если папа на улице не будет давать никаких приказаний ни шоферу, ни кучеру, а будет следовать лишь по тем улицам, которые будут заранее указываться при каждой поездке.

Сначала такая постановка дела начальником охраны сильно раздражала папа, но после некоторых открытых покушений он совершенно с этим согласился.

Работа охраны Зимнего дворца была сильно облегчена массою входов и выходов из него, ведущих на разные улицы.

Выходя из дому, папа сам вперед не знал, какой подъезд будет ему указан для выхода, куда будет подан его экипаж, и если совершалась прогулка, то не знал, куда его повезут. В определенном охраной месте экипаж останавливался, папа выходил из него и совершал часовую прогулку пешком. По окончании прогулки мой отец не знал, ни по каким улицам его повезут, ни к какому подъезду подвезут. Эти остановки происходили в самых разнообразных местах, обыкновенно на окраинах или за городом.

Поездки с докладом к государю, жившему зимой в Царском Селе, а летом в Петергофе, тоже происходили разными способами и были обставлены самыми тщательными мерами предосторожности. Почти всегда папа ездил с докладом к государю вечером и возвращался около часу ночи.

Из частных лиц первые два года папа не бывал ни у кого, за исключением своей сестры Марии Аркадьевны Офросимовой^4.

Тетя Маша Офросимова переселилась с семьей в Петербург этой зимой и из дому совсем не выходила, так как была очень больна. Мой отец глубоко любил свою единственную сестру и, невзирая на связанную с этим опасность, ездил к ней во время ее болезни.

Через короткое время охрана открыла, что бывшая свободной квартира напротив дома тети Маши была нанята возбудившим с самого начала подозрения лицом. Когда же установили наблюдение, выяснилось, что квартира нанята террористами. После ареста человека, снявшего квартиру, он сознался, что должен был, по постановлению партии социал-революционеров, произвести покушение на папа. На следствии он показал, что два раза его рука поднималась для выстрела в моего отца, когда он подходил к окну, но папа оба раза был не один: один раз подвозил на кресле к окну свою больную сестру, а другой раз разговаривал с поставленным им на подоконник мальчиком и при этом так нежно с ним обращался, что рука убийцы невольно опускала револьвер. <…>

Глава 24

Хотя папа, конечно, в теплые летние дни было значительно легче работать на Елагином, чем в Зимнем дворце, он все-таки работал сверх сил. Вся его деятельность носила особенно напряженный характер весь май. Так хотелось папа верить, что Государственная дума образумится и наконец, бросив систематическое осуждение правительства, примется за продуктивную работу.

В это время папа вел переговоры с лидерами партий, полагая единственным выходом из создавшегося положения образование Министерства общественного доверия. Ни минуты не допуская мысли о передаче власти в руки оппозиционеров и считая недопустимым государственный переворот, мой отец надеялся, что все же удастся создать новое правительство, предоставив самым видным и работоспособным депутатам несколько портфелей. Он все еще стремился связать выборных с правительством, дав им возможность работать на благо России на самых ответственных постах, но с какой грустью весьма скоро стал говорить папа во время минутных прогулок по саду, что и тут, по-видимому, ничего не выйдет: легко осуждать и критиковать, а дело делать очень трудно, и все те, кто с такой легкостью и удовольствием критиковали работу министров, когда дело дошло до того, чтобы самим нести ответственность, предпочли остаться на легких ролях оппозиционеров.

Было ясно, что Государственная дума не только не шла ни на какие переговоры, но, наоборот, чем дальше, тем больше действовала наперекор правительству. <…>

Д. Н. Шипов

Воспоминания и думы о пережитом

Глава XIV

Приглашение П. А. Столыпиным общественных деятелей принять участие в реформируемом им после роспуска Первой Государственной думы министерстве

Роспуск Государственной думы и назначение премьером П. А. Столыпина вызывали тревожные мысли. Была утеряна последняя надежда на возможность создания единения государственной власти с обществом, на честное осуществление свобод, дарованных Манифестом 17 октября, и на мирный переход к обещанному стране новому государственному строю.

Так как одновременно с роспуском Думы прекратились занятия Гос<ударственного> совета, то 10 июля я уехал из С.-Петербурга и не предполагал в более или менее близком времени туда возвратиться. Но уже 12-го я получил от Н. Н. Львова и М. А. Стаховича^1 телеграмму, настоятельно приглашавшую меня безотлагательно вернуться. Считая всякие политические переговоры при сложившихся условиях несвоевременными и лишними, я отвечал, что приехать не могу. На следующей день я получил вторую телеграмму с таким же приглашением, и так как эта телеграмма кроме подписей Н. Н. Львова и М. А. Стаховича имела подпись графа П. А. Гейдена, то я, посоветовавшись с семьей и друзьями в Москве, выехал 14-го утром со скорым поездом, шедшим из Нижнего Новгорода, и вечером был в С.-Петербурге. От графа П. А. Гейдена, Н. Н. Львова, А. И. Гучкова и М. А. Стаховича я узнал, что П. А. Столыпин, занятый сформированием министерства, вступил в переговоры с первыми тремя из перечисленных лиц; в то же время он просил их убедить меня принять участие в образуемом им кабинете и говорил, что с таким же приглашением он имеет в виду обратиться к князю Г. Е. Львову. Я отнесся к мысли об участии моем в кабинете Столыпина отрицательно и высказал, что П. А. Столыпин и я совершенно различно понимаем задачи правительственной власти вообще, и особенно в переживаемое время. Я вижу в нем человека, воспитанного и проникнутого традициями старого строя, считаю его главным виновником роспуска Гос<ударственной> думы и лицом, оказавшим несомненное противодействие образованию кабинета из представителей большинства Гос<ударственной> думы; не имею вообще никакого доверия к П. А. Столыпину и удивляюсь, как он, зная хорошо мое отношение к его политике, ищет моего сотрудничества. Н. Н. Львов, А. И. Гучков и М. А. Стахович, примирявшиеся с актом роспуска Гос<ударственной> думы, видели в П. А. Столыпине человека, способного в сотрудничестве с общественными деятелями осуществить реформы, вызываемые Манифестом 17 октября, и старались убедить меня в правильности их точки зрения. Граф П. А. Гейден скептически относился к этим предположениям, склонялся к моей оценке политической физиономии П. А. Столыпина, но тем не менее находил лучшим не уклоняться от переговоров с ним и постараться выяснить определенно его намерения и программу. Я остался при высказанном решении и указывал, что цель, намечаемая гр. П. А. Гейденом, может быть достигнута путем продолжения уже начатых ими переговоров, но мне принять в них вновь участие после моих сношений с П. А. Столыпиным до роспуска Гос<ударственной> думы я находил невозможным.

15 июля в С.-Петербург приехал князь Г. Е. Львов как председатель общеземской организации для переговоров с министром внутренних дел по вопросу об организации продовольственной помощи населению. О своем приезде он сообщил тотчас же П. А. Столыпину, не зная еще ничего об его намерениях по образованию кабинета, и просил назначить время приема. В этот день все упомянутые выше общественные деятели собрались в гостинице «Франция» за завтраком и в беседе между собой обсуждали занимавший всех нас вопрос. В это время князю Г. Е. Львову доложили, что его просит к телефону председатель Совета министров. Возвратясь в столовую, Г. Е. сказал, что П. А. Столыпин просит его и меня как члена управления общеземской организации приехать к нему на дачу сегодня в 4 часа дня для переговоров по вопросу о продовольственной помощи населению при содействии общеземской организации. Я предчувствовал, что в этом приглашении готовится ловушка, но формально дело было поставлено так, что уклониться от этого свидания было невозможно, и к означенному времени мы явились на дачу министра внутренних дел. У министра были с докладом товарищ министра А. А. Макаров и директор департамента полиции Трусевич. По докладу о нашем приезде эти лица немедленно вышли из кабинета министра, а мы были приглашены войти.

Изложить систематично последовавший разговор я должен признать делом очень трудным и почти невозможными. Он происходил при большом возбуждении обеих сторон, которые часто друг друга перебивали; по затрагиваемым вопросам высказывались отрывочные суждения и мнения, и, не выяснив их достаточно по одному вопросу, переходили к другому. На нашем разговоре невольно отразились настроение и волнение, переживаемые обеими сторонами. П. А. Столыпин, несомненно, помнил мое отношение к вопросу о роспуске Государственной думы, который я в беседе с ним 27 июня характеризовал как акт с политической точки зрения даже преступный; в то же время он не мог не сознавать, что пред ним люди совершенно разного с ним общего и политического жизнепонимания, согласие которых на сотрудничество с ним в министерстве представляется делом маловероятным. Для нас обоих, т. е. для князя Г. Е. Львова и меня, было совершенно ясно, что П. А. Столыпин желает привлечь нас к участию в кабинете не в силу того, чтобы предоставить нам возможность содействовать действительному проведению в жизнь начал, положенных в основу Манифеста 17 октября, а лишь потому, что он, хотя человек очень самоуверенный и смелый, тем не менее опасается общественного противодействия своим начинаниям и в нашем участии в кабинете видит только средство для примирения возбужденного общественного настроения с правительством.

Как только мы вошли в кабинет, П. А. Столыпин обратился ко мне со словами: «Вот, Д<митрий> Н<иколаевич>, роспуск Думы состоялся; как теперь относитесь вы к этому факту?» Я отвечал, что П<етру> А<ркадьеви>чу известно мое отношение к этому факту, и я остаюсь при своем убеждении. Такое начало не могло не отразиться неблагоприятно на настроении вопрошавшего и на предстоявших переговорах. После моей реплики П. А. Столыпин сказал: «Я обращаюсь к вам обоим с просьбой войти в состав образуемого мною кабинета и оказать ваше содействие осуществлению конституционных начал, возвещенных Манифестом 17 октября». Мы говорили, что прежде чем дать наш ответ, нам необходимо ознакомиться с политической программой председателя Совета министров. П<етр> А<ркадьевич> заявил, что теперь не время для слов и для программ; сейчас нужны дело и работа. Мы указывали на необходимость решительной перемены правительственной политики и скорейшего созыва новой Государственной думы. П<етр> А<ркадьевич> говорил, что прежде всего для успокоения всех классов населения нужно в ближайшем же времени дать каждой крупной общественной группе удовлетворение их насущных потребностей и тем привлечь их на сторону правительства. Делу поверят скорее и больше, чем словам. Иллюстрируя свою мысль, П<етр> А<ркадьевич> говорил, между прочим, что нужно будет привлечь и влиятельных евреев, выяснив с ними, что́ необходимо и возможно предоставить теперь же еврейству, в целях успокоения революционного в его среде настроения. Мы горячо возражали против такой политики и указывали, что во всяком случае никакие мероприятия, нуждающиеся в законодательной санкции, не могут быть осуществляемы помимо законодательных учреждений, и недоумевали, как правительство может предрешать после 17 октября 1905 г. помимо народного представительства, какие именно реформы должны быть проведены в жизнь. П. А. Столыпин заявил, что ему совершенно ясно, какие мероприятия являются неотложными и требуют скорейшего осуществления. Он критически относился к законодательной способности Гос<ударственной> думы, особенно на первое время, и еще раз подтвердил свою уверенность, что правительство сумеет предоставить безотлагательно всем классам населения то, что им действительно нужно. Мы обращали его внимание, что раз высочайшей властью населению предоставлено право самоопределения в государственной жизни, осуществляемое посредством избираемых им представителей, то как правительство его величества может нарушить это право? Если даже допустить всегда возможные ошибки законодательных учреждений, то пусть население будет знать, что эти ошибки – ошибки его избранников, и будет иметь это в виду при следующих выборах; ошибки же правительства будут только питать еще более odium[27] к нему населения. Я сказал П. А. Столыпину: «Какая же будет разница между характером вашей политики и политикой ваших предшественников; разве граф Толстой, Сипягин, Плеве не желали блага России, как они его понимали; разве граф Витте не говорил, что он знает, что нужно для счастья России? Если их политика была, однако, пагубна для страны, то они по крайней мере имели оправдание в том, что действовали при старом строе; но как можно идти теми же путями после акта 17 октября? Я не сомневаюсь, что такая политика приведет правительство на путь реакции и не только не внесет в страну успокоение, но заставит вас прибегнуть через два-три месяца к самым крутым мерам и репрессиям». П. А. Столыпин был этими словами крайне возбужден и воскликнул: «Какое право имеете вы это говорить?!» – «Вы приглашаете меня вступить в ваш кабинет, – отвечал я, – и я считаю себя обязанным откровенно высказать вам мое убеждение». В дальнейшем князь Львов и я пытались выяснить те условия, при которых мы сочли бы возможным принять приглашение П. А. Столыпина, а именно: привлечение общественных деятелей в кабинет должно быть высочайшим актом объяснено целью создания необходимого взаимодействия правительства и общества; общественным деятелям, объединившимся между собой на одной политической программе, должна быть предоставлена половина мест в кабинете, и в том числе портфель министра внутренних дел; новым кабинетом должно быть опубликовано правительственное сообщение, определяющее задачи, которые ставит себе кабинет; должны быть подготовлены к внесению в Гос<ударственную> думу законопроекты по важнейшим вопросам государственной жизни и регулирующие пользование свободами, дарованными Манифестом 17 октября; применение смертной казни должно быть немедленно приостановлено впредь до разрешения вопроса законодательным порядком. П. А. Столыпин выслушивал наши заявления невнимательно, иногда возражал или отзывался очень неопределенно и в заключение сказал, что теперь не время разговаривать о программах, а нужно общественным деятелям верить царю и его правительству и самоотверженно отнестись к призыву правительства при тяжелых обстоятельствах, в которых находится страна. Видя, что мы не находим общего языка с П. А. Столыпиным и совершенно различно оцениваем значение переживаемого времени, князь Г. Е. Львов и я сочли дальнейший обмен мнений с председателем Совета министров бесполезным и, простившись с ним, удалились.

По возвращении от П. А. Столыпина мы ознакомили лиц, знавших о предстоявших нам переговорах, с их характером и содержанием. Граф П. А. Гейден видел в нашем сообщении подтверждение высказанному им ранее скептицизму относительно искренности П. А. Столыпина и возможности прийти с ним к соглашению, приемлемому для общественных деятелей. Остальные трое, Н. Н. Львов, М. А. Стахович и А. И. Гучков, продолжали выражать доверие готовности и способности председателя Совета министров честно вступить на путь обновления нашего государственного строя, полагали, что между нами двумя, с одной стороны, и П. А. Столыпиным – с другой, имели место в переговорах какие-либо недоразумения, вследствие которых мы плохо друг друга поняли, и сожалели, что мы пришли к окончательному отрицательному решению.

Князь Г. Е. Львов и я находились под влиянием тяжелых впечатлений, вынесенных из свидания с П. А. Столыпиным. Отсутствие в нем искренности и прямоты было для нас очевидным. Хотя при начале нашего разговора П. А. Столыпин обращался к нашему содействию для осуществления, как он говорил, конституционных начал Манифеста 17 октября, но все, им затем высказанное, свидетельствовало о совершенно противоположных его намерениях и о нежелании его вести страну открыто на путь политической свободы, отрешившись от традиций старого бюрократического абсолютизма. Но, однако, мы сознавали, что если заключение, к которому мы пришли, могло бы быть ошибочным, то на нас должна была бы лечь тяжелая моральная ответственность за отказ в нашем сотрудничестве. Также, хотя и маловероятно, могло иметь место предположение, что нам не удалось во время нашего беспорядочного разговора обстоятельно изложить те условия, при наличии которых мы сочли бы долгом пойти навстречу сделанному нам предложению. Оба мы ощущали живую потребность выяснить определенно эти вопросы, которые могли вызвать сомнения если не внутри нас, то в среде общественных кругов. В то же время мы хотели, чтобы выяснение этих вопросов было установлено порядком, который сохранил бы документальные следы для объективного свидетельства в будущем о действительном положении вещей. 16 июля князь Г. Е. Львов предложил написать в этих целях письмо П. А. Столыпину с изложением нашего понимания предстоявших правительству задач и тех условий, при которых, по нашему убеждению, было бы возможно вступление общественных деятелей в образуемый председателем Совета министров кабинет. Предложение князя Г. Е. Львова вполне соответствовало поставленным нами себе целям, и 17 числа рано утром было доставлено П. А. Столыпину следующее наше письмо:

«Милостивый государь Петр Аркадиевич.

Помимо нашего желания, наша беседа с вами 15 июля приняла направление, которое лишило нас возможности выяснить Вам те условия, при наличности которых мы сочли бы себя вправе принять Ваше предложение и сделать Вам понятными причины нашего отрицательного к нему отношения.

О готовности жертвовать собой не может быть вопроса. При условии сознания и твердой веры, что мы можем принести пользу, мы готовы отдать все свои силы служению Родине. Но мы полагаем, что намеченная Вами политика постепенного приготовления общества к свободным реформам маленькими уступками сегодня – с тем, чтобы завтра сделать большие, и постепенного убеждения его в благих намерениях правительства не принесет пользы и не внесет успокоения. При такой политике всякие реформы будут неизбежно запаздывать и служить не к укреплению, а, наоборот, к ослаблению правительственной власти. Реформаторство правительства должно носить на себе печать смелости и ею импонировать обществу. Поэтому мы считаем единственно правильной политикой настоящего времени открытое выступление правительства навстречу свободе и социальным реформам, и всякая отсрочка в этом отношении представляется нам губительной. Революция сильна борьбой за свободу и глухим сочувствием общества и народных масс. Успокоить страну можно, только внедрив в общество убеждение, что правительство не борется со свободой, а полагает ее честно и открыто в основу государственной жизни. Только тогда правительство привлечет общество на свою сторону и между ними установятся правильные взаимоотношения, и только при этом условии будет иметь значение и может принести пользу появление у власти общественных элементов. В этих целях, по нашему мнению, необходимо, чтобы в высочайшем рескрипте на имя председателя Совета министров при назначении в кабинет лиц из среды общественных деятелей было возвещено, что мера эта имеет свой целью осуществление необходимого взаимодействия правительственных и общественных сил.

Мы полагаем, что из 13 лиц кроме председателя Совета министров, входящих в состав кабинета, должно быть не менее 7 лиц, призванных из общества, сплоченных единством политических взглядов и объединившихся на одной политической программе. Между этими лицами должны быть распределены портфели министров: внутренних дел, юстиции, народного просвещения, земледелия, торговли, обер-прокурора Святейшего синода и государственного контролера.

Главой кабинета должны быть Вы, ибо назначение нового главы явилось бы в настоящее время колебанием авторитета власти. Вновь образованный кабинет, в противовес декларации 13 мая, должен обратиться к стране с правительственным сообщением, в коем должны быть ясно и определенно установлены те задачи, которые ставит себе министерство. В сообщении этом кабинет должен заявить, что он подготовит к внесению в Государственную думу целый ряд законопроектов по важнейшим очередным вопросам государственной жизни, и в том числе проект земельного устройства и расширения крестьянского землевладения, в целях которого правительство не остановится и перед принудительным отчуждением части частновладельческих земель в случаях необходимости, устанавливаемых местными землеустроительными учреждениями.

Одновременно с организацией нового кабинета мы признаем необходимым, чтобы высочайшими указами государя императора было приостановлено произнесение приговоров смертной казни до созыва Государственной думы и дарована амнистия всем лицам, привлеченным к ответственности и отбывающим наказание за участие в освободительном движении и не посягавшим при этом на жизнь людей и чужое имущество.

Вновь образованный кабинет должен неотложно выработать законопроекты, регулирующие пользование правами и свободами, возвещенными 17 октября, и устанавливающие равенство перед законом всех российских граждан, и представить их на высочайшее утверждение для введения их в действие временно, впредь до утверждения законопроектов Государственной думой. В то же время правительство должно прекратить действие всех исключительных положений.

В заключение мы считаем совершенно необходимым, в целях успокоения страны, приступить возможно скорее к производству выборов и созвать Государственную думу не позднее 1 декабря 1906 г.

Изложив наше мнение, которое мы не имели возможности определенно формулировать перед Вами 15 июля, просим вас принять уверение в совершенном уважении и преданности. Д. Н. Шипов. Князь Г. Е. Львов».

Весь день мы поджидали какого-либо отзыва на наше письмо, имея в виду, при желании П. А. Столыпина получить наши словесные пояснения, вновь его посетить. Допуская возможность такого предположения, мы на всякий случай составили список лиц, из которых мог бы быть составлен коалиционный кабинет. Из среды общественных деятелей мы наметили тех, участие которых, по нашему мнению, было желательно и на согласие которых мы могли рассчитывать. Нами был предположен следующий состав министерства:

До позднего вечера 17 июля никакого ответа от П. А. Столыпина мы не получили, и с последним скорым поездом я уехал в Москву. 18-го среди дня курьер привез мне в Москву ответное письмо П. А. Столыпина. Это письмо, 17-го направленное в гостиницу «Франция», было доставлено после моего выезда, и П. А. распорядился отправить его с курьером в Москву с последним пассажирским поездом. Письмо было следующего содержания:

«Милостивый государь Дмитрий Николаевич.

Очень благодарен Вам и князю Львову за ваше письмо. Мне душевно жаль, что Вы отказываете мне в Вашем ценном и столь желательном для блага общего сотрудничестве. Мне также весьма досадно, что я не сумел достаточно ясно изложить вам свою точку зрения и оставил в вас впечатления человека, боящегося смелых реформ и сторонника „маленьких уступок“. Дело в том, что я не признаю никаких уступок, ни больших, ни маленьких. Я нахожу, что нужно реальное дело, реальные реформы и что мы в промежуток 200 дней, отделяющих нас от новой Думы, должны всецело себя отдать подготовлению их и проведению возможного в жизнь. Такому „делу“ поверят больше, чем самым сильным словам.

В общих чертах, в программе, которая и по мне должна быть обнародована, мы мало расходимся. Что касается смертной казни (форма приостановки ее высочайшим указом) и амнистии, то нельзя забывать, что это вопросы не программные, так как находятся в зависимости от свободной воли монарха.

Кабинет весь целиком должен быть сплочен единством политических взглядов, и дело, мне кажется, не в числе портфелей, а в подходящих лицах, объединенных желанием вывести Россию из кризиса. Что касается портфеля внутренних дел, то пока, видимо, государь еще не освободит меня от этой ноши. Перемена времени созыва Думы, помимо существа дела, противоречила бы Основным законам. Извините за бессвязность письма, вызванную спехом, извините еще больше за отнятое у Вас время. Я думал, как и в первый раз, когда говорил о сформировании вами министерства, так и теперь, когда предлагал Вам и князю Львову войти в мой кабинет, что польза для России будет от этого несомненная. Вы рассудили иначе. Я Вам, во всяком случае, благодарен за Вашу откровенную беседу, за искренность, которую Вы внесли в это дело, и за видимое Ваше желание помочь мне в трудном деле, возложенном на меня государем.

Верьте в мое искреннее к Вам уважение и преданность. П. Столыпин. 17 июля 1906 г.».

Письмо П. А. Столыпина с полной убедительностью подтвердило сложившееся у нас относительно него мнение, а равно отсутствие в нем искренности и откровенности при переговорах с нами. Он не согласен с термином «маленьких уступок», но вслед за тем подтверждает свое намерение подготовить и проводить в жизнь до созыва Г<осударственной> думы реальные реформы, которые, как он нам говорил, могут привлечь на сторону правительства все классы населения. Он говорит, что кабинет весь целиком должен быть «сплочен единством политических взглядов», но в таком случае почему же он старается привлечь меня в состав своего кабинета? Если П. А. Столыпину были, быть может, неизвестны политические идеалы князя Г. Е. Львова, то относительно моих убеждений он не мог не знать из предыдущих наших разговоров, что мы стоим на диаметрально противоположных точках зрения и понимании предстоящих правительству политических задач. Он не придает значения числу портфелей, которые могут быть предоставлены общественным деятелям, но он не может же не понимать, что для последних при вступлении в коалиционное министерство имеет особенно важное значение уверенность, что обе группы, бюрократическая и общественная, будут пользоваться в нем одинаковым влиянием. Наконец, его указания на то, что вопросы о смертной казни, амнистии и освобождения его от обязанностей министра внутренних дел зависят от свободной воли монарха, носят характер софизмов и представляются какой-то недостойной отговоркой. Нам, как и всем вообще, конечно, вполне было ясно, что не только разрешение этих вопросов, но и весь вопрос об образовании коалиционного кабинета находится в зависимости от благоусмотрения государя. При наших переговорах мы ставили себе исключительной задачей выяснить вопросы о составе кабинета и о программе, которой министерство будет руководиться, с тем что установленные путем нашего соглашения предположения, само собой понятно, должны быть представлены на благовоззрение верховной власти. Такой же характер носит отзыв П. А. Столыпина, будто перемена времени созыва Думы противоречила бы Основным законам. Письмо П. А. Столыпина успокоило наше самочувствие, выяснив определенно принципиальную невозможность нашего участия в формируемом им министерстве, что, очевидно, было понято им самим, так как, говоря в своем ответе, что «в общих чертах в программе мы мало расходимся», он тем не менее не вызывает нас более на продолжение переговоров.

К аналогичному заключению пришел и граф П. А. Гейден. 17 июля он был вновь у П. А. Столыпина по его приглашению, причем ему до посещения председателя Совета министров был уже известен текст письма, отправленного князем Г. Е. Львовым и мною П. А. Столыпину. Во время переговоров по тому же вопросу о привлечении общественных деятелей в состав министерства граф П. А. Гейден говорил П. А. Столыпину, что ему следовало бы употребить все усилия убедить князя Г. Е. Львова и меня принять его приглашение и постараться вступить с нами в соглашение относительно необходимых условий, принимая во внимание, что государь, судя по впечатлению, вынесенному Д. Н. Шиповым из аудиенции в Петергофе, одобряет определенный, искренний переход к новому курсу государственной жизни. П. А. Столыпин отвечал, что он исчерпал в переговорах с нами все доводы, но получил от нас категорический отказ и говорил, что я обвинял его даже в государственном преступлении. По поводу предоставленной мне аудиенции П<етр> А<ркадьевич> сказал, что государь только расспрашивал меня, но ничего не высказывал с своей стороны, и затем П<етр> А<ркадьевич> добавил, будто я во время аудиенции, уклоняясь от поручения по сформированию коалиционного кабинета, мотивировал свое решение несочувствием началам, возвещенным Манифестом 17 октября, и преданностью идее самодержавия. Граф П. А. Гейден, сообщив мне все выслушанное им от П. А. Столыпина и относясь отрицательно к его приемам и образу действий, с свойственными ему меткостью выражений и юмором сказал: «Очевидно, нас с вами приглашали на роли наемных детей при дамах легкого поведения».

Вслед за графом П. А. Гейденом к нашему пониманию личности и политики П. А. Столыпина вскоре присоединился Н. Н. Львов. М. А. Стахович в письме от 20 июля, между прочим, писал мне в Москву: «К общему удивлению, ты оказался наиболее правым (в прямом, а не политическом значении слова). А. Ф. Кони дважды отказывался, потом уступил, наконец вчера отказался окончательно. Столыпин поехал с этим известием в Петергоф и вернулся неузнаваемым. Объявил, что свободных только два портфеля, что Щегловитов очень нравится государю; что принимает программу только капитулирующее правительство, а сильное само их ставит и одолевает тех, кто с ним не согласен; что если большинство совета будет у общественных деятелей[28], то, значит, он пойдет к ним на службу, и т. д., и т. д. Словом, ты прав: всё хотят оставить по-старому, не задумываясь о грядущих выборах и не желая, в сущности, ни в чем обновиться, а радуясь семимесячной отсрочке. В результате всего этого убежденные в своей мощи, которую наглядно подтверждают события в Свеаборге, Самаре, Кронштадте, бунты на броненосце „Память Азова“, в Ревеле и где-то на Кавказе кроме обычных грабежей и убийств, от которых правительство, конечно не призвано защищать, – они приглашают в министры Н. Н. Львова и А И. Гучкова, для чего последние вызваны сегодня в 7 ч. вечера в Петергоф. Едут, чтобы отказаться, но с намерением высказаться откровенно».

Указываемое М. А. Стаховичем успешное подавление революционных вспышек, сравнительно спокойное настроение широких общественных кругов и полное отсутствие какого-либо влияния на население Выборгского воззвания устранили, по-видимому, опасения П. А. Столыпина, возбужденные ожидавшимся им широким общественным противодействием его политике, и он поспешил отказаться от намерения привлечь в свой кабинет общественных деятелей.

В двадцатых числах июля в Москве собрались представители партии к.-д., «Союза 17 октября» и образовавшейся в Г<осударственной> думе фракции «Мирного обновления» для совещаний и обсуждения возможного между ними единения и взаимодействия ввиду предстоявших новых выборов. В числе прибывших были между прочими граф П. А. Гейден, князь Г. Е. Львов, Н. Н. Львов и М. А. Стахович. В частных беседах мы продолжали обсуждать между собой переговоры, происходившие в С.-Петербурге. 26 июля все мы были поражены, прочтя в № «Нового времени» от 25 ч<исла> следующее официального характера сообщение C.-Петербургского телеграфного агентства: «После роспуска Государственной думы и высочайшего манифеста, объявившего волю государя императора проводить в жизнь дарованные реформы, со стороны правительства было вполне естественно обратиться с предложением занять освободившиеся министерские места к тем общественным деятелям, которые положили в основу своей деятельности закономерное проведение этих реформ. Таким образом, казался обеспеченным и подбор лиц, и направление деятельности правительства. Однако комбинация эта встретила затруднение вне доброй воли правительства и самих общественных деятелей. Последние желали составить группу лиц единомышленных, которые должны были войти в правительство, но это им не удалось; отдельные же общественные деятели, из которых Н. Н. Львов и А. И. Гучков были приняты его величеством в продолжительной аудиенции, полагали, что они в целях мирного проведения реформ могут оказать большую пользу, не уходя в настоящую минуту от общественной деятельности, которая им свойственна и которая требует мобилизации всех трезвых общественных сил. Что касается намерений правительства, то они остаются неизменными, и наряду с твердым и непоколебимым водворением порядка, на что правительство имеет достаточно силы и средств, оно так же твердо и непоколебимо будет подготовлять и в пределах закона немедленно проводить те разумные реформы, которые должны ввести жизнь России в закономерное русло».

Было признано необходимым немедленно возразить на это сообщение, очевидно инспирированное П. А. Столыпиным и дающее заведомо неверное освещение происходившим переговорам и позиции, занятой общественными деятелями. Было решено поместить возможно скорее в «Новом времени» два письма: одно от графа П. А. Гейдена, а другое за подписью князя Г. Е. Львова и моей. Письма эти вскоре же были нами составлены, переписаны, и мы обсуждали способ отправки их, с тем чтобы они возможно скорее появились в печати. В это время – было уже более 6 часов вечера – в номер М. А. Стаховича в «Национальной гостинице»2, в котором мы все собрались, вошел совершенно неожиданно А. А. Столыпин, только что приехавший из Саратова и вскоре уезжавший в С.-Петербург. Имея в виду, что А. А. Столыпин – влиятельный сотрудник «Нового времени», принимал с большинством из нас деятельное участие в «Союзе 17 октября» и, как нам казалось, по своим убеждениям в нашем конфликте с его братом должен был бы признать правильным наш образ действий, мы обратились к нему с просьбой принять на себя передать наши письма в редакцию газеты и посодействовать скорейшему их опубликованию. А. А. Столыпин принял с готовностью это поручение, и 28 июля в «Новом времени» были напечатаны следующие письма:

«Господин редактор! В № вашей газеты от 25 июля, в отделе „Вечерняя хроника“, перепечатано сообщение о том, что правительство обратилось к некоторым общественным деятелям „с предложением занять освободившиеся министерские места“, но „комбинация эта встретила затруднение вне доброй воли правительства и самих общественных деятелей“, которые „желали составить группу лиц единомышленных, которые должны были войти в правительство, но это им не удалось“. Я был в числе тех общественных деятелей, о которых идет речь. До сих пор я не считал себя вправе об этом говорить. Но так как упомянутое сообщение не вполне верно освещает дело, то я считаю нужным его восстановить. Председатель Совета министров имел несколько свиданий с Н. Н. Львовым, А. И. Гучковым и мною и обсуждал способ привлечения общественных деятелей в состав министерства. Мы с первого же дня заявили, что предоставление общественным деятелям двух освободившихся министерских мест недостаточно и что они должны войти в состав министерства не менее, как в числе пяти лиц, вполне единомышленных между собой и при условии принятия той программы, которую мы тогда же изложили. Программу эту должны были обнародовать от имени министерства, и она являлась бы основой, вокруг которой общественные деятели, вступившие в министерство, могли бы образовать сплоченную партию при выборах в Думу. Первоначально на это не было сделано принципиального возражения, и мы приняли меры к привлечению в эту комбинацию лиц, имена которых ручались за неуклонное проведение нашей программы. Одно из этих лиц отказалось вследствие болезненного своего состояния, и прежде, чем мы успели завести переговоры с кем-либо другим, нам было заявлено, что на первое время возможно вступление в министерство лишь двух лиц на свободные вакансии, а дальнейшее привлечение общественных деятелей осуществится постепенно. Вопрос же о принятии и опубликовании программы должен был остаться открытым, ввиду того что правительство решило и без того неуклонно следовать по пути реформ. При таких условиях и ввиду того, что дальнейшие переговоры предполагалось вести лишь с двумя лицами, я, как третий, не счел нужным и возможным принимать в этом какое-либо участие. Из этого видно, что комбинация встретила затруднения вне нашей доброй воли, вследствие непринятия председателем Совета министров наших предложений, и что если нам что-либо не удалось, то это умение убедить правительство в том, что не было смысла делать из нас министров-чиновников, а вся суть нашего приглашения была в том, что мы шли не как чиновники, а как общественные деятели, и с своей программой.

С совершенным почтением граф П. Гейден».

27 июля 1906 г.

II

«В газетах через посредство С.-Петербургского телеграфного агентства опубликовано официальное сообщение о попытке привлечения в состав правительства общественных деятелей и о причинах неудачи этой попытки. В сообщении этом говорится, что после роспуска Гос<ударственной> думы и высочайшего манифеста, объявившего волю государя императора проводить в жизнь дарованные реформы, „со стороны правительства было вполне естественно обратиться с предложением занять освободившиеся министерские места к тем общественным деятелям, которые положили в основу своей деятельности закономерное проведение этих реформ… однако комбинация эта встретила затруднение вне доброй воли правительства и самих общественных деятелей. Последние желали составить группу лиц единомышленных, которые должны были войти в правительство, но им это не удалось“.

Сообщение это вынуждает нас, нижеподписавшихся, установить, поскольку это касается нас двоих, факты и дать им надлежащее толкование, соответствующее действительным побуждениям, руководившим нами при ведении переговоров с правительством. Утверждение, что нам „не удалось составить группу лиц единомышленных, которые должны были войти в правительство“, не отвечает действительности. Переговоры с нами были прерваны потому, что глава нынешнего кабинета не счел возможным согласиться на выставленные нами условия образования нового кабинета. Мы полагали, что дело идет не „об освободившихся министерских местах“, а „о создании сплоченного единством политических взглядов и объединившегося на одной политической программе министерства“. Для этой цели мы считали нужным вступление в кабинет не менее 7 лиц, призванных из общества, и в том числе поручение общественному деятелю политически наиболее важных обязанностей министра внутренних дел. В основе нашего понимания современного процесса лежит убеждение в необходимости решительной перемены правительственной политики и скорейшим созывом новой Государственной думы исправить коренную ошибку, заключавшуюся в роспуске Государственной думы. Соответственно этому взгляду мы формулировали целую политическую программу, с которой должно было открыто выступить новое правительство. Наши условия не были приняты. Что же касается фразы цитируемого сообщения о том, что „комбинация“ с участием общественных деятелей в правительстве „встретила затруднение вне доброй воли правительства и самих общественных деятелей“, то в части своей, относящейся к нам и к другим лицам из общественной среды, эта фраза совершенно справедлива; поскольку же в ней речь идет и о правительстве, она представляется нам совершенно непонятной. Д. Н. Шипов. Кн. Г. Львов».

Эти письма сопровождались заметкой от редакции, очевидно также инспирированной, следующего содержания:

«Мы печатаем сегодня письмо графа Гейдена и письмо Д. Н. Шипова и кн. Г. Е. Львова по поводу правительственного сообщения о неудавшейся министерской комбинации с общественными деятелями. Сколько нам было известно во время самих этих переговоров, последние прерваны были с Д. Н. Шиповым и кн. Г. Львовым в самом начале, так как программа, ими представленная, весьма близко подходила к кадетской программе и требовала уступок со стороны правительства вплоть до сознания им в своей „коренной ошибке, заключавшейся в роспуске Гос<ударственной> думы“, как выражаются они в письме. Они настаивали в „необходимости решительной перемены правительственной политики и скорейшем созыве Думы“. Правительство же, с своей стороны, желало осуществить необходимые реформы, и прежде всего аграрную, не слагая оружия перед кадетской партией. Оно предлагало добровольный и необходимый преобразовательный труд, рамки которого определялись бы сами собой в этом сложном деле реформы, соединенным с необходимостью успокоить страну. Министерская комбинация из 7 лиц, предложенная Д. Н. Шиповым и кн. Г. Львовым, походила на ультиматум и, естественно, тотчас же была не принята.

Дальнейшие попытки тех общественных деятелей, к которым непосредственно обратилось правительство (А. И. Гучков, Н. Н. Львов, А. Ф. Кони, гр. Гейден и проф. Виноградов), встретились с затруднениями внешнего свойства, из которых мы знаем о болезненном состоянии одного из кандидатов и заграничном пребывании другого. Возможность совместных обсуждений министерского вопроса затруднялась вследствие этого, а дело требовало скорого решения. Нам кажется, что гр. Гейден ошибается в том, что правительство желало сделать из общественных деятелей „министров-чиновников“. Правительство совершенно искренно переходило к новому порядку образования министерства из общественных деятелей, и, по нашему мнению, следовало отнестись к этому с тем самоотвержением, которого требуют тяжелые обстоятельства Родины, о чем мы не раз говорили. Нам кажется, что в это время не разговаривают ни о подробностях программы, ни о превращении общественных деятелей в чиновников. Время не такое, чтобы это можно было сделать, и люди не такие, которых приглашали и которые приглашали. Наконец, борьба была всегда возможна, и возможны в совместной деятельности и соглашения, и уступки. Надо было принять приглашение и работать со всей энергией. Этот опыт необходимо было сделать как патриотический подвиг. Общественное мнение только на деле могло бы убедиться, насколько была возможна созидательная деятельность вместе с министрами-чиновниками, употребляя тенденциозное выражение гр. Гейдена. Отказаться было легче, чем принять, но характер, воля, талант обнаруживаются в трудном, а не в легком. На трудное не хотят идти, и общество остается в неведении насчет государственных способностей тех почтенных людей, которым предложены были портфели. Во всяком случае, мы знаем, что двое из приглашенных хотя отказались от министерств, но отказались с непреклонным желанием на местах работать в пользу того, чтобы будущий состав Думы не представлял собою такого господства крайних элементов, как в распущенной Г<осударственной> думе».

Опубликованием наших писем был закончен вопрос, связанный с приглашением П. А. Столыпиным общественных деятелей в реформируемое им после роспуска первой Г<осударственной> думы министерство.

Государственная деятельность П. А. Столыпина оправдала наши предположения и ожидания. При осуществлении избранного им курса П. А. Столыпин проявил властный характер, сильную волю и незаурядное мужество. Эти свойства помогли ему в скором времени подавить проявления революционного движения и водворить в стране внешний порядок, причем в своей деятельности, особенно в первое время, П. А. Столыпин встретил поддержку со стороны многочисленных представителей привилегированных, имущественных классов, которые, сочувствуя ранее освободительному движению, были затем испуганы проявившимся революционным настроением, угрожавшим их материальным интересам. Но политика П. А. Столыпина не создала и по своему характеру не могла создать столь необходимых стране действительного внутреннего умиротворения и единения государственной власти с населением, основанного на взаимном доверии; она еще более углубила пропасть, разделявшую правительство с обществом и народом. Политическое понимание П. А. Столыпина определялось преимущественно сословными, бюрократическими традициями, и он явился, может быть не отдавая себе сам ясного отчета, проводником пожеланий и постановлений Союза объединенного дворянства^3, что наглядно и с полной убедительностью было доказано М. М. Ковалевским в статьях, помещенных в «Вестнике Европы» в 1913 году. П. А. Столыпин отрицательно относился к изменению нашего государственного строя на основаниях, возвещенных Манифестом 17 октября, и вся его деятельность была направлена к сохранению бюрократического абсолютизма в государственном управлении. В правительственной декларации, прочитанной П. А. Столыпиным 6 марта 1907 г. в Государственной думе 2-го созыва, указывалось на необходимость связать все отдельные правительственные предположения одной общей мыслью, которая должна иметь целью создать те материальные нормы, в которые должны воплотиться новые правоотношения, и затем говорилось, что «преобразованное по воле монарха отечество наше должно превратиться в государство правовое»; но в декларации правительства, сделанной 16 ноября того же года пред Государственной думой 3-го созыва, наш новый государственный строй уже не назывался правовым, а устанавливалось положение, что «Строй, в котором мы живем, – это строй представительный, дарованный самодержавным монархом и, следовательно, обязательный для всех его верноподданных», и далее в декларации было пояснено, что «нельзя к нашим русским корням, к нашему русскому стволу прикреплять какой-то чужестранный цветок». Исходя из такой характеристики нового строя, П. А. Столыпин в новых представительных учреждениях видел лишь придаток к старому строю, придаток, с которым он, как «верноподданный», был готов примириться формально, но никогда не был согласен признавать присущие этим учреждениям права и положение в правовом государстве. Такое отношение к новым представительным учреждениям было особенно резко проявлено П. А. Столыпиным при проведении большого числа законодательных мероприятий в порядке ст<атьи> 87 Основных законов. С начала августа 1906 года по 20 февраля 1907 года, т. е. ко времени открытия Государственной думы второго созыва, в порядке законодательства, вызываемого «чрезвычайными» обстоятельствами, было утверждено 59 постановлений[29]. Из числа этих постановлений только пять могли бы быть обусловлены чрезвычайными обстоятельствами революционного времени, а именно: 1) об учреждении военно-полевых судов; 2) об усилении ответственности за распространение среди войск противоправительственных учений и суждений; 3) о мерах предупреждения побегов арестантов; 4) о дополнении постановлений устава о воинской повинности и 5) об установлении уголовной ответственности за восхваление преступных деяний, – но из этой группы законодательных мер последние четыре были отклонены впоследствии Г<осударственной> думой, а первое постановление, о военно-полевых судах, самим правительством не было внесено в Г<осударственную> думу в течение 2 месяцев со дня открытия ее занятий и потому утратило свою силу. Издание остальных 54 постановлений никак не может быть оправдано наличием «чрезвычайных обстоятельств». Бо́льшая часть из них касается таких вопросов, как, например: о переименовании должностей военных губернаторов Акмолинской и Семипалатинской областей в должности акмолинского и семипалатинского губернаторов (постановление 11 августа 1906 г.) или о рыболовстве в Закаспийской области – постановление, состоявшееся 19 февраля 1907 г., т. е. накануне открытия сессии Гос<ударственной> думы. Вторую группу мероприятий в порядке 87-й статьи составляют постановления, проведенные, по-видимому, с целью, как говорил П. А. Столыпин князю Г. Е. Львову и мне, привлечь на сторону правительства различные группы населения. К этой категории могут быть отнесены постановления: об отмене некоторых ограничений в правах сельских обывателей, о порядке образования и действия старообрядческих и сектантских обществ, об обеспечении нормального отдыха служащих в торговых заведениях, а также и в ремесленных, и т. п. Постановления этого рода, несомненно, не могли быть поставлены в зависимость от чрезвычайных обстоятельств. Наконец, к последней группе чрезвычайного законодательства должны быть отнесены постановления, касающиеся крестьянского землевладения и землеустройства, среди которых первое место занимает указ 9 ноября 1906 г., наименованный указом о дополнении некоторых постановлений, касающихся крестьянского землевладения и землепользования, но, в сущности, направленный к разрушению общинного землевладения. Оставляя в стороне вопрос о преимуществах и недостатках общинного строя, нельзя не принять во внимание, что сельская община являлась многовековой основой сельского быта в большей части страны, и нельзя не признать, что разрушение этой основы уклада всей сельской жизни никоим образом не могло быть обусловлено «чрезвычайными обстоятельствами», не допускающими отлагательства, и проведено в порядке ст. 87. Все чрезвычайное законодательство, проводимое с такой настойчивостью П. А. Столыпиным, как между Г<осударственными> думами 1-го и 2-го созывов, так и между Г<осударственными> думами 2-го и 3-го созывов, определенно свидетельствовало о его неуважении к правам законодательных учреждений и о его желании навязывать им свою волю, поставляя их пред совершившимися уже фактами. Такое отношение П. А. Столыпина получило особенно резкое выражение при проведении им в 1911 году в порядке ст<атьи> 87 во время перерыва на рождественские праздники заседаний законодательных палат закона о введении земских учреждений в Юго-Западном крае^4, встретившего возражения со стороны Гос<ударственного> совета. Насколько П. А. Столыпин при усвоенной им точке зрения игнорировал принципиальную сторону вопроса и основные права представительных учреждений, видно особенно ясно из того, что когда представители фракции октябристов выразили ему свое возмущение его образом действий, то он был крайне удивлен их недовольством, так как закон был проведен в порядке ст<атьи> 87 в редакции Г<осударственной> думы, и П. А. Столыпину казалось, что Г<осударственная> дума должна была быть ему за то признательной.

Не ограничившись проведением многочисленных постановлений в порядке статьи 87, П. А. Столыпин не остановился пред представлением государю императору об изменении закона о выборах в Государственную думу в прямое нарушение условий, установленных 87-й статьей, и в целях предоставления преобладания в Г<осударственной> думе представительству привилегированных, имущественных классов и реакционных элементов. Это нарушение данного с высоты престола обещания в значительной мере поколебало в стране престиж монархической власти и еще более укрепило недоверие к бюрократическому правительству. Всем хорошо памятно, каким давлением со стороны власти сопровождались в 1907 году выборы в Г<осударственную> думу 3-го созыва, причем правительство не остановилось даже перед вовлечением в политическую борьбу духовенства и перед подчинением своему влиянию Сената, руководящие разъяснения которого в 1907 году вступали нередко в противоречие с прежними его разъяснениями и с самим избирательным законом.

П. А. Столыпин ставил своим идеалом великую Россию, но величие ее он видел в укреплении ее внешнего могущества и в усилении мощи правительственной власти внутри страны. В таком величии государства он признавал самодовлеющую цель, при которой существеннейшие задачи государства – обеспечение всем гражданам свободы, равных для всех личных и политических прав и содействие осуществлению общего блага и высшей правды – отступали на задний план. П. А. Столыпин в государственном строе и государственной жизни, по-видимому, не признавал надлежащего и необходимого значения нравственного начала. Так, например, поставив себе целью разрушение общинного землевладения, он рассматривал общину исключительно как стеснительную опеку над личностью и совершенно не обращал внимания на то, что общинное пользование землей отвечает жизнепониманию народа, вытекающему из религиозного его сознания. В речи, сказанной 5 декабря 1908 года в Г<осударственной> думе при обсуждении земельного закона, П. А. Столыпин между прочим говорил, что закон не должен ставить преграды обогащению сильного, он должен иметь в виду разумных и сильных, а не пьяных и слабых, и что правительство, проводя в порядке ст<атьи> 87 закон 9 ноября 1906 года, ставило ставку не на убогих и пьяных, а на крепких и сильных. В защиту этого же закона председатель Совета министров 10 мая 1907 г. указывал в Г<осударственной> думе, что землевладельцы не могут не желать иметь своими соседями людей спокойных и довольных вместо голодающих и погромщиков. Эта аргументация является очень характерной для понимания всей государственной деятельности П. А. Столыпина: она руководилась культом силы и была направлена, с одной стороны, к охранению бюрократического абсолютизма, а с другой – к поддержке имущественных классов, не считаясь с требованиями общего блага и нравственного долга.

П. Н. Милюков

Воспоминания

Конфликт между министрами вне Думы

(«Министерство доверия» или роспуск?)

<…> 13 мая Горемыкин «едва слышным» голосом прочел эту декларацию^1 – не царя к Думе, а министерства, без упоминания о полномочии царя. Декларация была груба по форме и слабо мотивирована по содержанию. Совершенно незаконное заявление о том, что аграрное предположение Думы «недопустимо», вызвало среди депутатов целую бурю. Не только к.-д. и трудовики, но и M. M. Ковалевский^2 и граф Гейден доказывали с трибуны неконституционность декларации и в один голос кончали свои речи требованием отставки правительства и замены его ответственным министерством. Горемыкину удалось только объединить Думу на основном требовании к.-д. Формула «недоверия» к правительству была единогласно принята Думой. Брошенная сверху перчатка была поднята, и думская «идиллия» кончилась. 13 мая стало датой, которая знаменовала начало открытой борьбы.

Однако же борьба последовала не сразу, и причиной этого надо считать усилившийся конфликт между министрами. Правда, Совет министров уже через день решил, что Думу необходимо распустить. Но мнения разошлись на том, следует ли сделать это немедленно или подождать и «посмотреть, какой оборот примут заседания» и, в частности, «какую тактику примет руководящая партия» (к.-д.). Только Извольский возражал вообще против роспуска. Решено было «зорко следить за действиями Думы», во-первых, и «получить заблаговременно полномочия государя» (на роспуск), во-вторых. Первая часть фразы отразила компромисс с возражавшими; вторая – противопоставляла ему готовое решение Горемыкина, Коковцова и Столыпина, которые ничего от Думы не ожидали. Тактика Горемыкина и выразилась в полном игнорировании или, как тогда говорили, в «бойкоте» Думы. Дума была предоставлена самой себе, что при недостаточности ее прав и при отсутствии сотрудничества с властью должно было свестись к «гниению на корню». Когда тем не менее Дума кое-как наладила доступную ей часть «подготовительно-законопредположительной» работы, это произвело впечатление и укрепило позицию сторонников сохранения Думы среди министров и сановников, окружавших царя.

Так прошел еще месяц после горемыкинской декларации 13 мая. До середины июня продолжалось «зоркое слежение» за Думой. Был даже особый чиновник, Куманин^3, который ежедневно докладывал начальству о поведении Думы. Горемыкин погрузился в молчание и, очевидно, хитрил, выжидая подходящей конъюнктуры. Гурко толковал это молчание так: «Болтайте сколько хотите, а я буду действовать, когда найду нужным». Столыпин еще чувствовал себя новичком в Петербурге и упорно молчал в заседаниях министров, выжидая своего часа. Царь продолжал оставаться в нерешительности, скрывая, по обычаю, свое настоящее мнение или, быть может, его еще не имея. На одном очередном докладе Коковцов был удивлен словами царя, что «с разных сторон он слышит, что дело не так плохо» в Думе и что она «постепенно втянется в работу». Царь ссылался при этом на «отголоски думских разговоров»; но эти отголоски распространились довольно широко. В английском клубе высказывался в этом духе великий князь Николай Михайлович. В непосредственной близости к царю любимый и уважаемый им барон Фредерикс^4, министр двора, передавал царю мнение Д. Ф. Трепова, назначенного дворцовым комендантом. Коковцов уже встревожился и посоветовал Столыпину «поближе присмотреться к обоим». Уже в начале мая у него был с Треповым любопытный разговор во дворце. Трепов спросил его, как он относится к идее министерства, ответственного перед Думой и составленного из людей, пользующихся общественным доверием. На возражения Коковцова Трепов, смотря на него в упор, спросил: «Вы полагаете, что ответственное министерство равносильно полному захвату власти и изъятию ее из рук монарха, претворению его в простую декорацию?» Это и было, конечно, как видно из приведенных цитат, мнение сторонников роспуска. Но Коковцов, вероятно рассерженный, пошел дальше в своем ответе. Он «допускает и большее: замену монархии совершенно иною формою государственного устройства», то есть, очевидно, республикой. К сожалению, этот интересный обмен мнений оборвался, так как кругом стояла публика.

Коковцов и Столыпин чуяли недоброе. <…>

<…> Трепов был человеком иного типа. Он был тоже верным слугой царя, но службу свою понимал несколько шире, видел дальше – и не скрывал того, что видел. Он тоже ни в коей мере не был «политиком». Но, как человек военный, он понимал, что иной раз надо быть решительным и выходить за пределы своих полномочий – и даже собственных познаний. В этом своем качестве он и начал разведки о возможных кандидатах в «ответственное министерство». Мосолов знал о его обращении к Муромцеву, ко мне и к «другим выдающимся кадетам». Я знал тогда только о себе; позднее узнал, что было обращение и к И. И. Петрункевичу, что встреча с Треповым была совсем устроена, даже навязана; но наш «патриарх» отказался от нее, ссылаясь на то, что не имеет права входить в переговоры с правительством без разрешения партии. Петрункевич мне никогда не говорил об этом отвергнутом предложении. Потом Трепов обратился с тем же предложением и ко мне – через того же посредника, мелкого английского корреспондента, «безносого» Ламарка, исполнявшего, по-видимому, закулисные поручения влиятельных сфер.

Я не поколебался согласиться. Спрашивать разрешения фракции было явно безнадежно. Уклониться от встречи я считал невозможным, когда речь шла о нашем главном требовании – и когда другой альтернативы, кроме роспуска Думы, не было. Я не знал тогда ни о «всемогуществе» дворцового коменданта, ни о его близости к царю, ни о каких-либо практических предложениях, которые он мог царю сделать. Я считал, что свидание может ограничиться взаимной информацией и, во всяком случае, ни к чему не обязывает. Об этой встрече^5 я и не рассказывал никому до времени Третьей думы. В 1909 г. я дал подробный рассказ о свидании с Треповым в «Речи», и очень жалею, что этого номера (17 февраля) у меня не имеется перед глазами, а всех подробностей беседы память моя не сохранила. Но я считаю эту встречу самой серьезной из всех, которые затем последовали, и постараюсь припомнить, что могу.

Наше свидание состоялось в ресторане Кюба^6, и этим рестораном меня потом долго травили всеведущие газетчики. Свидание протекало в очень любезных тонах. Я из нас двоих был гораздо больше настороже. Трепов прямо приступил к теме, предложив мне участвовать в составлении «министерства доверия». Я прежде всего ответил ему тем, что мне приходилось часто повторять в эти месяцы – и устно, и печатно. Я сказал ему, что теперь нельзя выбирать лиц; надо выбирать направления. «Нельзя входить в приватные переговоры и выбирать из готовой программы то, что нравится, отбрасывая то, что не подходит»; «Надо брать живое, как оно есть, или не брать его вовсе… Обмануть тут нельзя; кто попытался бы это сделать, обманул бы только самого себя… Дело не во внешней реабилитации власти, при сохранении ее внутренней сущности; дело в решительной и бесповоротной перемене всего курса». Эти фразы в кавычках я беру из моего печатного ответа на позднейшее интервью Трепова. С этих вступительных объяснений и начался наш разговор; было удивительно уже то, что на них он не прекратился. Не помню, ставил ли Трепов формально вопрос о так называемом «коалиционном» министерстве; но он понял, что приведенные мною соображения его исключают. Он потом и хлопотал именно о министерстве «кадетском». Наша дальнейшая беседа и пошла поэтому не о «лицах», а о «программе». Недолго думая Трепов вынул из кармана записную книжку и деловым тоном спросил меня, какие условия ставят к.-д. для вступления в министерство. Он не ограничился при этом простою записью пунктов программы, уже известных ему из «адреса» Государственной думы. По поводу каждого из предъявленных мною пунктов он вдался в специальные обсуждения. Я особенно жалею, что не могу точно воспроизвести эту наиболее интересную часть нашей беседы.

Кажется, пунктов было семь, включая тут и основное условие – образование ответственного министерства из думского большинства. По вопросу о «принудительном отчуждении» нашей аграрной программы, которое так возмутило Горемыкина, Коковцова и Столыпина, Трепов, к моему изумлению, сразу ответил полным согласием. Очевидно, этот вопрос им заранее был обдуман и решение составлено. Но – очевидно, тоже обдуманно – он сопроводил свое согласие по существу чрезвычайно характерной оговоркой. Пусть это сделает царь, а не Дума! Пусть крестьяне из рук царя получат свой дополнительный надел – путем царского манифеста. Я не мог не вспомнить о царском манифесте 17 октября, данном помимо обещаний Витте в его «докладе». Не было у меня охоты и возражать против такой постановки. На вопросе об амнистии генерал, напротив, споткнулся. «Царь никогда не помилует цареубийц!» Напрасно я старался его убедить, что это дело прошлое, отошедшее в историю; что амнистия именно в целом необходима, чтобы вызвать соответствующий перелом в общественном настроении; что цареубийцы – редкий тип людей, исчезающий с переменой условий, их создающих; что, наконец, именно в данном случае нужно личное проявление царской воли, которая единственно вправе дать такую амнистию; а следовательно, и благодарность будет всецело направлена к личности царя. Все было напрасно. Трепов, очевидно, лучше знал психологию царя и царицы, преобладание в ней личного и династического над общеполитическим. Решение его тут было тоже заранее составлено. Но в книжку всё же он записал и этот пункт. Всеобщее избирательное право, как и следовало ожидать, никакого сопротивления не встретило. Оно ведь было полуобещано, а виттевское избирательное положение 11 декабря, с его «серенькими» крестьянами и священниками, обманувшее ожидания, проклиналось на всех соборах. Пересмотр «основных законов», новая конституция, созданная учредительной властью Думы, но «с одобрения государя», отмена Государственного совета – вся эта государственная юристика вовсе не приводила в священный ужас генерала, чуждого законоведению. Все это просто принималось к сведению и записывалось в книжку без возражений. Общее впечатление, произведенное на Трепова нашей беседой, во всяком случае не исключало дальнейших переговоров. Как признак возникшего между нами взаимного доверия, Трепов дал мне на прощанье номер своего телефона в Петергофе и предложил сноситься с ним непосредственно. Правда, этой его любезностью мне не понадобилось воспользоваться. Что разведки Трепова не оставались, однако, неизвестными государю, явствовало из одной фразы, сказанной потом царем Коковцову. Царь намекал на людей, которые «несколько наивны в понимании государственных дел, но добросовестно ищут выхода из трудного положения». И, с легкой руки Трепова, беседы об ответственном министерстве, уже по прямому поручению государя, были переданы в менее «дилетантские» руки. Я, правда, лишь позднее понял связь между первой попыткой Трепова и этими дальнейшими беседами.

Первая из них состоялась по приглашению С. А. Муромцева встретиться в его квартире с министром земледелия Ермоловым. Я не знал тогда, что у Муромцева тоже было свидание с Треповым. Но Муромцев мне сказал, что Ермолов хочет со мною познакомиться как с одним из возможных кандидатов. Сам Ермолов начал разговор с заявления, что говорит со мною «по поручению государя». В очень благодушном тоне беседа шла на общие политические темы. На подробностях Ермолов не останавливался, а потому и содержание беседы не сохранилось в моей памяти. Очевидно, нужно было получить скорее общее впечатление о лице, нежели о политической программе. Муромцев, все время молчавший, сообщил мне потом, что впечатление было благоприятное. Это было видно и из того, что затем, тоже «по поручению государя», я получил приглашение побеседовать с самим Столыпиным, в его летнем помещении на Аптекарском острове. Но когда состоялась эта встреча – по хронологии Коковцова, это должно было быть в один из четырех дней между 19 или 24 июня, – то и цель, и тон беседы с одним из главных сторонников роспуска Думы были уже совсем другие.

Дело в том, что независимо от бесед со мной и другими к.-д. и Д. Ф. Трепов не дремал, и противники Думы занимались своим «зорким наблюдением» не только над Думой, но и над сторонниками ее сохранения. Столыпин попробовал поговорить со стариком Фредериксом. Но «у него такой сумбур в голове, что просто его понять нельзя», сообщил он Коковцову. Он обещал Коковцову «непременно говорить» и с Треповым, «ввиду влияния Трепова на государя». Но из этого, кажется, ничего не вышло. Трепов вел свою линию. В результате своих разведок он уже успел составить примерный список членов «министерства доверия», куда включил и меня (без моего ведома, конечно). Он довел этот список до сведения царя, а Николай II сообщил этот «любопытный документ» Коковцову, не называя автора. Вот этот документ, напечатанный Коковцовым в его воспоминаниях:

Председатель Совета министров – Муромцев

министр внутренних дел – Милюков или Петрункевич

министр юстиции – Набоков или Кузьмин-Караваев

министр иностранных дел – Милюков или А. П. Извольский

министр финансов – Герценштейн

министр земледелия – H. H. Львов

государственный контролер – Д. H. Шипов

министры военный, морской, двора – «по усмотрению его величества».

Характерным образом, имен обоих главных заговорщиков против Думы, Коковцова и Столыпина, в этом списке не было, и это, конечно, должно было укрепить их отрицательное отношение к предприятию Трепова. Список был почти «кадетский». <…>

После того как царь выдал Коковцову тайну Трепова, то есть после 15–20 июня, интрига против Думы пошла вперед полным ходом. Только что вернувшись с царского доклада, Коковцов получил визит брата Д. Ф. Трепова, Александра, который уже вел эту борьбу против братней политики. Он приехал «прямо от Горемыкина», который не внял его тревоге и только повторял своим усталым тоном: «Все это чепуха». Со Столыпиным Горемыкин «не решался говорить», так как, чего доброго, тот сам «участвовал» в треповской комбинации. А. Ф. Трепов умолял Коковцова «открыть глаза государю на катастрофическую опасность затеи» этого «безумца», его брата. Он не знал, конечно, что это почти уже сделано. Такую же роль, по воспоминаниям ген. Мосолова, играл и другой брат Д. Ф. Трепова, Владимир. Прошло четыре дня, и тот же А. Ф. Трепов приехал вторично к Коковцову, совершенно успокоенный. «Брат (Д. Ф.) вызвал его в Петергоф, был очень мрачен» и сказал ему, что «от окружения Столыпина он слышал, что вся [его] комбинация канула в вечность, так как все более назревает роспуск Думы». Если отсчитать четыре дня со времени доклада Коковцова у царя, то этот поворот падает на 19–24 июня. Запомним эти даты: они окажутся историческими.

Д. Ф. Трепов, однако, несмотря на дурные вести из лагеря победителей, все-таки не складывал оружия. Он дал агентству Рейтера в эти самые дни интервью, которое было опубликовано в Лондоне и вызвало мой ответ в «Речи» 27 июня^7, отчасти приведенный выше. Он утверждал в нем категорически – и вполне справедливо, – что «ни коалиционное министерство, ни министерство, организованное вне Думы, не дадут стране успокоения». Необходимо образовать министерство «из кадетов, потому что они – сильнейшая партия в Думе». Он признавал, что кадеты «дают свободу действий трудовикам, чтобы напугать правительство близостью революционной опасности»; но этот союз «будет разорван, когда центр будет призван к власти». Положение было, конечно, сложнее, чем здесь представлено. И Трепов соглашался, что министерство к.-д. сопряжено с большим риском. Однако положение страны таково, что на этот риск надо идти. Как он говорил мне на свидании, когда дом горит, приходится прыгать и из пятого этажа. Этот «дилетант» был, очевидно, дальновиднее официальных политиков. «Только тогда, – продолжало интервью, если и это средство не поможет, придется обратиться к крайним средствам». Противники Трепова разумели под ними диктатуру самого Трепова, утверждая, что и кадетское министерство он задумал как подготовительный маневр. Так казалось невероятно «безумно» этим людям, что о министерстве к.-д. можно вообще говорить серьезно. Из дальнейшего поведения и Трепова, и Фредерикса видно, что они говорили и думали об этом очень серьезно. <…>

Вся эта картина положения, как она рисуется теперь, была мне неизвестна, когда я получил «по поручению государя» приглашение Столыпина. Не помню точной даты, но, очевидно, это свидание произошло в те же «четыре дня», когда решался вопрос о судьбе треповского списка (19–24 июня). Не позже 24-го вопрос для Столыпина был уже решен, и, как увидим, он уже приступил к подготовительным действиям. И беседа со мной преследовала единственную цель – найти в объяснениях, которые он мог предвидеть, новое доказательство правильности его тактики.

Я застал у Столыпина, как бы в роли делегата от другого лагеря, А. П. Извольского. Но в Совете министров Извольский не имел влияния и присутствовал в качестве благородного свидетеля. Он все время молчал в течение нашей беседы со Столыпиным. А в намерения Столыпина не входило дать мне возможность высказаться по существу. Он только выискивал материал для составления обвинительного акта. О каком, собственно, новом министерстве идет речь, «коалиционном» или «чисто кадетском», прямо не говорилось. Но обиняками Столыпин скоро выяснил, что участие Извольского в будущем министерстве возможно, а участие его, Столыпина, как премьера или министра внутренних дел, безусловно, исключено. Я помню его иронические вопросы: понимаю ли я, что министр внутренних дел есть в то же время и шеф жандармов, а следовательно, заведует функциями, непривычными для к.-д.? Я ответил, тоже полуиронически, что элементарные функции власти прекрасно известны кадетам, но характер выполнения этих функций может быть различен сравнительно с существующим, в зависимости от общего направления правительственной деятельности. Я прибавил при этом, что о поведении к.-д. в правительстве не следует судить по их роли в оппозиции. И. В. Гессен^8 по этому поводу приводит мою фразу: «Если я дам пятак, общество готово будет принять его за рубль, а вы дадите рубль, и его за пятак не примут». Едва ли я мог говорить в таком циническом тоне со Столыпиным.

На вопросах программы Столыпин останавливался очень бегло. Но он, например, заинтересовался вопросом, включаю ли я министров военного, морского и двора в число министров, подлежащих назначению к.-д. Я ответил ему, как и Трепову, что в область прерогативы монарха мы вмешиваться не намерены. Результат этой беседы оказался именно таким, как я и ожидал. По позднейшему официальному заявлению, «разговор этот был немедленно доложен его величеству с заключением министра внутренних дел о том, что выполнение желаний к.-д. партии могло бы лишь самым гибельным образом отразиться на интересах России, каковое заключение было его величеством всецело одобрено». Очевидно, для этого вывода меня и приглашали «по поручению государя» и по изволению Столыпина. А. П. Извольский, видимо, не случайно спустился вместе со мной с верхнего этажа дачи, где происходила беседа, и предложил подвезти меня в своем экипаже. По дороге он успел сказать мне, что понимает Столыпина, который не знаком с европейскими политическими порядками, но что сам он отлично сознает значение политических требований прогрессивных кругов, не разделяет взглядов Столыпина и чувствует себя гораздо ближе к нашим мнениям о своевременности коренной политической реформы, которая сблизит нас с Европой и облегчит миссию Министерства иностранных дел за границей. Я ничего не имел против этой profession de foi[30] либерального министра. Но короткая белая ночь уже кончалась; рассвело, и на улицах появлялись пешеходы, торопившиеся с покупками. Когда мы доехали до Невы, я указал министру на неудобство, если он будет узнан в сопровождении столь опасного собеседника. Извольский согласился, заметив только, что такая же опасность грозит и его кадетскому спутнику. Я поблагодарил, и мы расстались.

Но Столыпин не мог забыть своего участия в беседе о таком предмете, как кадетское министерство. Когда, уже в Третьей думе, я упомянул об этом, он счел себя уязвленным, и «Осведомительное бюро» немедленно напечатало опровержение. Здесь утверждалось, что «председатель Совета министров никаких, даже предварительных переговоров о составлении кадетского министерства или о предложении министерских портфелей членам к.-д. партии с П. Н. Милюковым не вел. В июне 1906 г. П. Н. Милюков был приглашен к министру внутренних дел Столыпину, согласно высочайшему указанию, исключительно для выяснения планов и пожеланий преобладающей в то время в Государственной думе к.-д. партии. Во время разговора с министром П. Н. Милюков подробно выяснил свой взгляд на положение вещей» и т. д. Затем следовал доклад государю о результате разговора, цитированный выше. В своем печатном ответе Столыпину я выяснил действительное положение дела, указал на все прецеденты серьезных разговоров о нашем министерстве, на то, что «обсуждение» этого вопроса по существу, а не простое осведомление происходило и на даче Столыпина, упомянул и о треповском списке, и о «препятствии», заключавшемся в моем несогласии «сохранить некоторых членов существующего кабинета». Возражать на все это было нельзя.

Неделю спустя после приведенного разговора царя с Коковцовым (то есть около 22–27 июня – и ближе к 27-му) государь уже мог его «успокоить». «Я могу сказать вам теперь, что я никогда не имел в виду пускаться в неизвестную для меня даль, которую мне советовали испробовать. Я не сказал этого тем, кто мне предложил эту мысль – конечно, с наилучшими намерениями… и хотел проверить свои собственные мысли… То, что вы мне сказали, сказали также почти все, с кем я говорил за это время, и теперь у меня нет более никаких колебаний – да их и не было на самом деле, потому что я не имею права отказаться от того, что мне завещано моими предками и что я должен передать в сохранности моему сыну». Эта роковая идея, как теперь известно, действительно никогда не покидала царя: здесь он только повторил «любимую мечту всей своей жизни». Но тогда что же означала вся эта комедия переговоров о кадетском министерстве и весь серьезный «конфликт» между министрами и сановниками по этому поводу?

Развязка двух конфликтов

(Роспуск Первой думы)

Я подхожу теперь к самому роковому факту этого рокового 1905/06 года: к трагической развязке двух конфликтов – внутри и вне Думы: внутри между парламентским и революционным течениями; вовне – между тенденциями сохранить народное представительство в его «конституционной» форме или, распустив Думу, восстановить – по возможности во всей полноте – неограниченную власть монарха. Я уже упомянул раньше, что не ожидал такого сильного течения среди сановников против роспуска Думы. Но в окончательном исходе я и тогда не сомневался. Этим объясняется мое скептическое отношение к переговорам о кадетском министерстве. Фактор царской воли был для меня решающим. Я нашел полное подтверждение моей – да, конечно, и не одной моей – оценки этого фактора, когда прочел, уже в эмиграции, два тома воспоминаний В. Н. Коковцова. Аккуратный и добросовестный чиновник и монархист по традиции, автор, кажется, и до конца своих дней не понял, что совершил предательство перед памятью своего возлюбленного монарха, сделав общим достоянием фотографические снимки своих интимных бесед с царем. <…>

Рассказ начинается с даты 24 июня 1906 года: эту дату надо запомнить, так как она объясняет многое, остававшееся неясным. П. А. Столыпин, как сказано выше, с этого дня имел в руках полномочие царя на роспуск Думы. Это обстоятельство, прежде всего, устраняет утверждение В. И. Гурко – вообще недостоверного свидетеля, – будто бы Столыпин не хотел роспуска Думы. Верно лишь то, что он хотел возможно «либерального» роспуска – и (позднее) получил разрешение царя устранить из своего кабинета наиболее реакционных министров, Стишинского и Ширинского-Шихматова, введя в него нескольких общественных деятелей. Из воспоминаний Д. Н. Шипова мы знаем, что «либерализм» Столыпина шел и дальше. Он хотел прикрыться Шиповым, поставив его во главе министерства. Шипов получил это невероятное предложение сперва через Н. Н. Львова, а потом, 26–27 июня, и лично от Столыпина. Последний хотел поставить Шипова перед совершившимся фактом: он сообщил Шипову, что «роспуск Думы должен быть произведен обновленным правительством, имеющим во главе общественного деятеля, пользующегося доверием в широких кругах общества». Царь принял этот план, и на 28-е Шипов был уже приглашен на аудиенцию.

Как и следовало ожидать, Шипов реагировал чрезвычайно резко на эту попытку использовать его для столыпинской интриги. Он заявил, что считает роспуск Думы поступком не только нецелесообразным и «неконституционным», но прямо «преступным». Он не скрывал своего мнения и перед петербургской публикой. Тогда Столыпину пришлось отступить на вторую позицию. Он заговорил на свидании с Шиповым в присутствии H. H. Львова и А. П. Извольского уже не о роспуске Думы, а о создании «коалиционного» кабинета под председательством Шипова, но при участии своем и Извольского. Шипов повторил, что говорил раньше: в Думе преобладает кадетская партия, и «коалиционный» кабинет невозможен: необходимо поручить составление кабинета «одному из лидеров к.-д.». Столыпину пришлось тогда признаться, что он уже «приглашал к себе П. H. Милюкова, говорил с ним о вероятной перемене кабинета, и П. H. Милюков дал понять, что он не уклонится от поручения образовать кабинет, если такое предложение ему было бы сделано». Моя передача нашего разговора со Столыпиным показывает, как тут были извращены цель и содержание нашей беседы. Но Извольский воспользовался оборотом беседы – и высказал надежду, что Шипову «удастся убедить к.-д. войти в состав коалиционного кабинета». Помня наш разговор со Столыпиным, он прямо ударил по больному месту Столыпина. «Что касается нашего (со Столыпиным) участия, то этот вопрос мы должны предоставить вполне свободному решению Дмитрия Николаевича». Это уже совсем не входило в планы Столыпина. Он, по замечанию Шипова, «сделал вид, будто и он присоединяется к последним словам А. П. Извольского». Но тут же не выдержал – и раскрыл свои карты. Он-де признает «невозможным и слишком рискованным» участие к.-д. в министерстве. Он «настаивает на необходимости роспуска Думы». Разумеется, он не сказал, что роспуск уже решен, подчеркнув только, что «вопрос об образовании нового кабинета может быть разрешен только государем». Другими словами, он оставил вопрос открытым.

На этом отступлении к исходной теме беседа, конечно, оборвалась. Столыпин не мог, однако, не упомянуть, что «имеется предположение назначить Шипову на завтра аудиенцию в Петергофе». Он не знал, что царь уже пригласил Шипова и что предстоит разоблачение всего его плана, так как беседа с царем примет иное направление, нежели он рассчитывал. <…>

Шипов, однако, не отчаивался. В тот же день на приеме у царя – очень любезном – он продолжал развивать свою мысль о необходимости создания кадетского кабинета. Он мог это делать безнаказанно, так как с практической точки зрения уже перешел на принципиальную. Царь дал ему повод развить эту точку зрения, спросив его прямо, почему он относится отрицательно к роспуску Думы. Ответ Шипова был глубоко продуман и насквозь политически честен. Так никто не говорил с царем раньше, и если бы носитель высшей власти был доступен убеждениям этого рода, если бы только отсутствием знаний о действительном положении объяснялось его упорство, то тут было сказано, откровенно и искренно, все, что нужно было сказать. <…>

Произвела ли на царя впечатление искренность тона и серьезность содержания речи Шипова, при его очевидной личной незаинтересованности? По крайней мере в придворных кругах знали, что впечатление беседы было благоприятное. Или же тут сказалось защитное лицемерие Николая? Позднее В. О. Ключевский мне рассказал, что, вернувшись в семейный круг после аудиенции, царь сказал своим: «Вот, говорят, Шипов – умный человек. А я у него все выспросил и ничего ему не сказал». Ключевский был близок к царской семье и к ее окружению. Он мог знать это…

Как бы то ни было, Шипов, возвращаясь после аудиенции, «чувствовал себя в бодром настроении». <…>

Тем временем, как говорится в мелодрамах, и «враг не дремал». Столыпин, которому Шипов в самый день аудиенции передал содержание разговора с царем, не мог «скрыть недовольства во всей своей фигуре». До него уже дошло, «что высказанное Шиповым произвело благоприятное впечатление и встречает сочувствие». Но это могло значить крушение его планов! И, прощаясь с Шиповым, он бросил фразу, в которой скрытая тревога смешивалась с угрозой: «Теперь посмотрим, что воспоследует». Я представляю себе ледяную интонацию, с которой была сказана эта фраза…

Закулисную работу приходилось продолжать. И в придворных кругах скоро узнали, что «благоприятное отношение» к докладу Шипова «продлилось ровно неделю». А. П. Извольский, лично заинтересованный, сообщил даже точно Шипову, что так было «до 5 июля, но с этого дня положение изменилось, и, как видно, предположение о вероятности приглашения в Петергоф С. А. Муромцева отпадает». Вполне основательно Извольский ответил Шипову на вопрос: «Чем вызвана эта перемена?» – «Тут сказалось влияние Столыпина».

Мы увидим действительно, что 5 июля Столыпин получил новый козырь в своей игре, которого ждал и которым ловко воспользовался. После 24 июня – 5 июля – это вторая историческая дата в истории подготовки роспуска Думы.

Через общих друзей сведения о «благоприятном» повороте вопроса о кадетском министерстве дошли наконец и до кадетских кругов. Тут они даже приняли форму уверенности в положительном исходе. Продолжая не верить в этот исход, я, однако, почувствовал необходимость доложить фракции о моей личной роли в переговорах. До этого момента я вел все это дело на свой страх, никого в него не посвящая. Теперь о переговорах знали уже и политические соседи. Я спешно созвал экстренное собрание фракции на 3 июля, чтобы получить ее указания на случай того или другого разрешения вопроса. На собрании я доложил, в общих чертах, о тех условиях, которые, в случае серьезного обращения к нам, придется поставить в согласии с нашей программой и тактикой. Я получил – не особенно дружественную – санкцию собрания.

Кадетское министерство представлялось нашим «левым» кадетам опасной политической авантюрой, связанной с компромиссом подозрительного характера. При таком настроении вопрос о допустимости смешанного по составу кабинета не мог быть даже поставлен. Не было речи и о подборе личного состава министров к.-д. Гораздо более волновал фракцию вопрос о роспуске Думы в случае неосуществления кадетского министерства. Этот исход справедливо представлялся гораздо более вероятным; он обсуждался неоднократно и очень горячо. Все речи членов фракции сводились к вопросу, как должна будет реагировать Дума на роспуск. Предложения делались самые фантастические. Остаться сидеть на местах? Апеллировать к стране о поддержке? Во всяком случае, не расходиться и быть готовыми на всё. Помню, почтенный седобородый старик В. И. Долженков, народный учитель по профессии, горячий и убежденный до фанатизма кадет, проявлял особую непреклонность и готовность «умереть на месте». Мы не предвидели только той формы роспуска, которую, весьма коварно и злостно, выбрал Столыпин. Мы всё еще исходили из мысли о неприкосновенности Думы, о страхе правительства перед ее роспуском, никак не допуская той степени пренебрежения к правам Думы и к личностям депутатов, какая сказалась в губернаторской тактике премьера. Мало того: раз основной конфликт с правительством надвинулся вплотную и поднят был вопрос о самом существовании Думы, то все наши заботы о предупреждении частных конфликтов с властью отходили на второй план. Столыпин ждал только повода. Мы его дали, на почве самого конфликтного из вопросов – вопроса аграрного, – и дали как раз в те дни решающих переговоров о министерстве из думского большинства, когда большинства-то в Думе и не оказалось. Как это могло произойти?

Первый повод был дан не Думой. 20 июня появилось правительственное сообщение, имевшее весь состав провокации. Правительство «успокаивало» население заявлением, что думская аграрная реформа не будет осуществлена. Это заявление было, конечно, совершенно незаконно. Оно противоречило даже ограниченным Основными законами законодательным правам Думы. В заседании аграрной комиссии депутат Кузьмин-Караваев^9, человек тщеславный и неумный, большой интриган и политический путаник, предложил ответить опубликованием «контрсообщения» от имени Думы. Я уже говорил, что обращение Думы к стране было тактикой трудовиков, под которой скрывались революционные стремления. В данную минуту оно было опаснее для Думы, чем когда-либо прежде. Но в комиссии предложение это прошло, и 4 июля (я подчеркиваю дату) готовый проект аграрного сообщения был поставлен на повестку общего заседания Думы. Наши «лидеры» и я сам очутились перед совершившимся фактом, так как за прохождением проекта через комиссию никто из нас не следил и никакого решения, как к нему отнестись, у нас не было. Наиболее осведомленным оказался… П. А. Столыпин! В этот день, 4 июля, он явился в Думу, где был редким гостем, просидел целое заседание в министерской ложе, тщательно записывая прения. В кулуарах заговорили, что причина такого неожиданного внимания к Думе – именно ее аграрное обращение к народу. Столыпин имел возможность выслушать самые резкие мотивировки левых ораторов. Очевидно, он собирался использовать собранный материал для доклада царю. Наша фракция ничего не подозревала, и в вечернем заседании ее об этом ничего не говорилось. Мы пропустили возможность задержать обсуждение проекта по формальным мотивам.

Только утром 5 июля (вспомним сообщение Извольского) я наконец получил сведения о происшедшем. Я тотчас забил тревогу, бросился к Петрункевичу, объяснил ему всю опасность обращения, текст которого был уже принят фракцией, и настоял на необходимости предупредить по крайней мере злостное толкование текста. Вечером во фракции и утром 6 июля в передовице «Речи» я обращал внимание на угрозу Столыпина, что в случае аграрных волнений вмешаются австро-германские войска, и убеждал «не делать шага», который может быть истолкован как неконституционный. «Мы, может быть, накануне страшных решений, – писал я, – последние дни, когда еще возможно было установление согласия между законодательной властью и исполнительной, быстро проходят, и с обеих сторон так же быстро растет готовность на крайние решения… Вся психология положения (о думском министерстве) сразу изменилась… Люди, склонявшиеся к идее думского министерства, отшатнулись от нее в последнюю минуту». А столыпинская «Россия» говорила откровенно, что «немыслимо верить либеральной буржуазии, будто она без репрессий справится с крайними течениями»; лучше «репрессивные меры», нежели согласие на «крайние программы». Я убеждал Думу, «ввиду крайней напряженности положения, быть особенно осторожной».

Фракция, насторожившаяся недружелюбно ко мне уже после моего доклада 3 июня о министерстве, отнеслась неблагосклонно к этим моим предостережениям. Мои сомнения в «уместности обращения» «вызвали ропот и возгласы неудовольствия». Огромное большинство (все против пяти голосов) высказались за безусловное сохранение раз занятой позиции. Ведь мы же приглашали население к «мирному и спокойному» выжиданию конца думской работы! Это казалось – да оно так и было – пределом нашей умеренности. Но как раз эту фразу трудовики отказались поддерживать. Я все-таки убедил Петрункевича пересмотреть и по возможности обезвредить принятый уже текст. Но фракция отклонила большую часть предложенных нами изменений. Г. Е. Львов отказался тогда от доклада, а Петрункевичу пришлось защищать оставшиеся четыре поправки экспромтом. Левые очень ловко этим воспользовались. При содействии правых и поляков они воздержались от голосования – или голосовали против воззвания, и получилось странное положение: одни к.-д. сделали шаг, из-за которого вся Дума подставила себя под удар по обвинению в революционности. И кадетского большинства при этом в Думе не оказалось!

Последствия оказались такими, какие я и предвидел. На докладе царю 4 июля, по сообщению Столыпина Коковцову, вопрос о роспуске был «затронут», очевидно, в прямой связи с отчетом о думском заседании, а 5 июля за обедом у графини Клейнмихель граф Иосиф Потоцкий^10 уже сообщил Коковцову, что «день роспуска Думы назначен на воскресенье» (9 июля). Коковцов был поражен; очевидно, Столыпин вел свою игру втайне от министра финансов, своего сообщника. На вопросы Коковцова он лишь ответил, как сказано, что вопрос был «затронут», но прибавил, что к 7 июля государь «желает знать мнение правительства». В действительности это «мнение» было давно составлено, и речь шла уже о принятии мер, заготовленных Столыпиным. 7 июля Столыпин приехал в Царское Село не только с подробным планом роспуска именно на воскресенье 9 июля, но и с документами, которые министрам оставалось лишь подписать. Очевидно, решение было принято за кулисами государственных учреждений, один на один между царем и Столыпиным. 7 июля Столыпин, очевидно, уже ожидал и своего назначения в министры роспуска, на место Горемыкина. Столыпин рисовал Коковцову и годуновскую сцену: он ссылался царю на свою «недостаточную опытность», царь благословлял его иконой; тотчас затем Столыпин прочитал царю свой совсем готовый доклад о военных мерах для предупреждения беспорядков, которых можно было ожидать в воскресенье! Все это отзывало плохо налаженной комедией, когда готовилась трагедия. Все, кроме бывшего губернатора, чувствовали, что совершается большое событие, быть может, непоправимое…

В последнюю минуту это ощущение отразилось на новом зигзаге настроений среди защитников Думы наверху и на новом акте коварства Столыпина по отношению к самой Думе. Надо рассказать о том и другом, так как по этому поводу я получил обвинение в «недальновидности» в воспоминаниях И. В. Гессена[31]. В своей передовице в самый день роспуска (9 июля) я действительно писал, что накануне (8-го) в вопросе о министерстве к.-д. «происходило опять обратное движение влево» – и что «неизвестно, на какой точке остановится теперь новое колебание». И тогда же, накануне роспуска, я «успокаивал», что роспуска в воскресенье не будет. В чем же было дело?

С новыми данными в руках я могу ответить на эти обвинения. «Обратное движение влево», как оказывается, действительно было – но, конечно, не со стороны Столыпина, а со стороны его противников. По рассказу самого Столыпина, министрам, ожидавшим 7 июля его возвращения из Царского, куда он ездил вместе с Горемыкиным по вызову царя, он, Столыпин, застал в Царском совершенно растерявшегося, панически настроенного барона Фредерикса, который сделал последнюю отчаянную попытку предупредить роспуск Думы. Фредерикс пытался убедить Столыпина, что решение распустить Думу «может грозить самыми роковыми последствиями – до крушения монархии включительно»; что Дума «совершенно лояльна» и если бы государь лично выразил свое недовольство в послании к ней, пригрозив притом мерами, которые ему предоставляют Основные законы, то Дума «принялась бы за спокойную работу». Эта мотивировка и была, очевидно, вызвана последним доносом Столыпина на Думу. На возражения Столыпина Фредерикс с полной откровенностью сослался на мнение «людей, несомненно, преданных государю, что все дело в плохом подборе министров» (то есть и самого Столыпина) и что «не так трудно найти новых людей, которые бы сложили с царя ответственность за действия исполнительной власти». Во всем этом не было, конечно, ничего «бессвязного»; Фредерикс точно передавал основные черты плана Трепова и Мосолова. Он «не раз» обращался с этим и к Горемыкину, но тот «не хочет ничего и слышать». Гурко дополняет эти сведения еще одним интересным фактом. Горемыкин и сам, выйдя от царя после получения отставки и после подписания указа о назначении Столыпина на его место, встретил Д. Ф. Трепова, очевидно, поджидавшего его. Узнав, что решен роспуск, Трепов воскликнул: «Это ужасно! Утром мы увидим здесь весь Петербург!» Горемыкин сухо ответил: «Те, кто придут, назад не вернутся». Гурко прибавляет к этому: «Из слов Трепова Горемыкин, однако, заключил, что будут сделаны все усилия, чтобы до опубликования указа побудить царя вернуть обратно свое решение». Это опасение Горемыкина очень важно. Оно подтверждает слух, что Горемыкин принял свои меры против такой возможности царского перерешения вопроса ночью. Он, очевидно, считал такое проявление царской нерешительности вполне вероятным. Он не велел себя будить! По показанию Коковцова, слух об этом «не вызывал никакого сомнения в окружении Совета министров и среди целого ряда лиц, близких отдельным министрам». Мало того: к этому слуху прибавлялось, что, действительно, поздно ночью на 9 июля был доставлен Горемыкину пакет из Царского Села, в котором было «небольшое письмо от государя с приказанием подождать с приведением в исполнение подписанного им указа о роспуске Думы». Если это верно, – а оно вполне правдоподобно, – то, значит, борьба противников роспуска не прекращалась до самого опубликования указа утром 9 июля. Глухие сведения об этом могли дойти до редакции «Речи», чем и объясняется приведенная фраза моей передовицы.

Что касается другого проявления моей «недальновидности», оно у меня общее со всеми членами Думы. Оно основывается на прямом обмане Столыпина, которому мы благодушно поверили. А именно, чтобы застать Думу врасплох и предупредить в корне всякую возможность сопротивления, Столыпин просил Муромцева назначить заседание Думы для его личного выступления на понедельник 10 июля. Именно в ожидании понедельничного заседания мы и ушли из Думы в субботу «успокоенные», по воспоминанию М. М. Винавера^11. Вот почему в ночь на воскресенье, сидя в редакции «Речи», я по самым последним сведениям мог уверять И. В. Гессена, что он может спокойно ехать на дачу в Сестрорецк, потому что в воскресенье ничего не будет. Но, значит, вопрос стоял на острие, если можно было в эти минуты говорить только об отсрочке решения на день! <…>

Кадеты во Второй думе

«Давно жданный день пришел, и кончился семимесячный кошмар „бездумья“. Сегодня представители русского народа вернутся на опустевшие кресла Таврического дворца… Надолго ли? Вот общая задача, вот черная мысль, которая мрачит великую радость этой минуты. 27 апреля прошлого года представитель народа самоуверенным юношей входил в этот дворец, и ему казалось, что силам его нет конца и краю, что всё и вся склонится перед его пламенным желанием… и в его руках будет заветная цель! Зрелым, испытанным мужем возвращается теперь народный представитель в Таврический дворец. Его поступь не так эластична, не так уверенна, как прежде. Но он идет вперед твердой, спокойной стопой. Он узнал теперь свои силы и научился ими управлять и распоряжаться… Он знает: путь долог, и силы надо беречь… Но он знает свой маршрут и знает, что завтра он будет ближе к цели, чем вчера».

Этими словами я встретил в «Речи» открытие Второй думы 20 февраля 1907 г. Доля оптимизма, которая в них сказалась, должна быть всецело отнесена на долю настроения, созданного кадетами и ставшего общим для других частей оппозиции во время выборов. Оно выразилось в лозунге «берегите Думу», объединившем в первые дни и недели Думы все оппозиционные ряды. Это сказалось уже на выборе в председатели Думы кадетского кандидата, Ф. А. Головина^12, 350 голосами против 100 за кандидатов правых. То же сказалось и на общем решении оберечь Думу от острых конфликтов вступительной стадии Первой думы. Никакого ожидания «тронной речи» и никакого ответного «адреса» царю. Никакого вотума недоверия: полное молчание в ответ на первое программное выступление министерства. Но уже при последнем случае выделились большевистская группа в 12 человек, с одной стороны, и крайние правые – с другой. Дума оказалась разделенной не на две, а на три группы, из которых каждая вела свою политику. Над ними велась четвертая линия – министерская, колебавшаяся в это первое время между правыми и кадетским центром. Тут не совсем была потеряна надежда на сотрудничество большинства этого рода. В своей программной речи Столыпин, хотя и высказался принципиально против права Думы высказывать «доверие» министерству, но резко разделил центр от левых, предоставив первому свободу высказывать свои мнения, хотя бы и противоположные, и вносить поправки, правда, только частичные, к правительственному законодательству. Левым же он ответил, формулировав их позицию словами «руки вверх», решительной фразой: «Не запугаете». Эту же демонстрацию он повторил, присоединившись «всецело и всемерно к депутату Родичеву», когда кадетский оратор отказался нарушить полномочия Думы перенесением работы по продовольственному вопросу из думской комиссии в провинциальные «комитеты» с целью творить на местах «новое право», по выражению оратора большевиков Алексинского. Партия к.-д. осталась последовательной, несмотря на то что слева ее подозревали в погоне за «портфелями», не отказала суммарно в принятии бюджета, как сделали левые, а вошла в его обсуждение и передала в комиссию, серьезно мотивировала свой взгляд на аграрный вопрос – и тем принудила Столыпина признать даже, в принципе, право государства на «принудительное отчуждение», и т. д. Словопрения левых с правыми были ограничены новым, более строгим наказом, составленным кадетом В. А. Маклаковым^13; были назначены для мелких законопроектов и запросов два специальные вечера в неделю, было организовано полтора десятка комиссий, в которых компетентные члены обсуждали свои и правительственные законопроекты. Словом, Дума показала себя не только сдержанной, но и работоспособной, нисколько не связывая себя при этом никакими обязательными отношениями к министерству. Именно этого, как мы видели, и боялись правые. Но, как оказалось, того же самого не хотели и левые. И «правильная осада» началась в Государственной думе не против правительства, а против единственной строго конституционной партии, получившей фактически, по самому существу дела, руководящее положение в Думе. <…>

Начались его (Столыпина. – И. А.) усилия с середины марта, в связи с поставленным на очередь думского обсуждения вопросом об отмене военно-полевых судов, созданных им же в порядке 87-й статьи. Собственно, этот продукт междудумского законодательства падал сам собой в конце двухмесячного срока со времени открытия Думы; и правительство, по-видимому, намеренно не вносило его. Прения в Думе по этому вопросу приняли очень острый характер. От имени к.-д. В. А. Маклаков блестяще развил мысль, что военно-полевые суды бьют по самой идее государства, по идее права и закона, разрушают основы общежития и грозят поставить озверелое стадо на место цивилизованного общества. Но как раз тут Столыпин уперся. Он стал доказывать право правительства принимать чрезвычайные меры ввиду непрекратившейся революции, что доказывается партийными постановлениями с.-д. и с.-р. Довольно прозрачно здесь было поставлено условие: начните первые. Притом поставлено не одним инкриминированным партиям, а всей Думе в целом. В дальнейшем это условие ставилось все более открыто, как conditio sine qua non[32] сохранения Думы. Выразите «глубокое порицание и негодование всем революционным убийствам и насилиям». «Тогда вы снимете с Государственной думы обвинение в том, что она покровительствует революционному террору, поощряет бомбометателей и старается им предоставить возможно большую безнаказанность». Так говорили в самой Думе выразители намерений власти. Ясно, откуда шло это огульное обвинение; ясно, что требование было поставлено безусловное и что для Столыпина оно сделалось тоже условием продолжения его собственной политики. Чтобы окончательно поставить и Думу, и Столыпина перед необходимостью выборов, правые внесли предложение об осуждении политических убийств. «Пробаллотируйте эту формулу; чего вам это стоит? Ведь очевидно же, что к.-д. не могут одобрять убийств». Так советовали нам посредники со стороны.

Завязался узел, развязать который было чрезвычайно трудно, а разрубить можно было, только свалив справа министерство или заставив его исполнить правый план роспуска Думы. Теперь, задним числом, я так понимаю смысл неожиданного приглашения меня Столыпиным для доверительной беседы. Я принял приглашение и приехал в назначенное время в Зимний дворец. В нижнем этаже принял меня Крыжановский и, не говоря прямо о цели визита, подчеркивал важность предстоявшей беседы и необходимость сговориться с премьером. Затем меня подняли в верхний этаж и ввели в кабинет Столыпина. Он был, видимо, очень нервен, и глаза его загорались, как в моменты обострений споров в Думе. Резкие жесты его сломанной руки выдавали его волнение. Он прямо поставил условие: если Дума осудит революционные убийства, то он готов легализировать партию народной свободы. Подход был неожиданный, и я несколько опешил. Я стал объяснять, что не могу распоряжаться партией и что для нее это есть вопрос политической тактики, а не существа дела. В момент борьбы она не может отступить от занятой позиции и стать на позицию своих противников, которые притом сами оперируют политическими убийствами. Столыпин тогда поставил вопрос иначе, обратившись ко мне уже не как к предполагаемому руководителю Думы, а как к автору политических статей в органе партии, «Речи»: «Напишите статью, осуждающую убийства; я удовлетворюсь этим». Должен признать, что тут я поколебался. Личная жертва, не противоречащая собственному убеждению, и взамен – прекращение преследований против партии, может быть, спасение Думы! Я поставил одно условие: чтобы статья была без моей подписи. Столыпин согласился и на это, говоря, что характер моих статей известен. Я сказал тогда, что принимаю предложение условно, ибо должен поделиться с руководящими членами партии, без согласия которых такая статья не могла бы появиться в партийном органе. Столыпин пошел и на это, и мы условились: если статья появится, то условие Столыпина будет исполнено, если нет – то нет. Вспоминая этот эпизод теперь, я понимаю, почему Столыпин был так сговорчив – и так откровенно циничен. Ему нужна была какая-нибудь бумажка или какой-нибудь жест руководящей партии, чтобы укрепить, а может быть, и спасти собственное положение. Иначе предстояла сдача напору справа. И это были последние минуты перед выбором решения. Тогда я не понимал всего смысла этой комбинации, которая теперь мне кажется более чем вероятной. Тогда еще не развернулись до конца и последовавшие события. Тогда я думал только об укреплении партии, и моя жертва казалась мне возможной. Прямо от Столыпина я поехал к Петрункевичу. Выслушав мой рассказ, старый наш вождь, уже отходивший тогда постепенно от руководства партией, страшно взволновался: «Никоим образом! Как вы могли пойти на эту уступку хотя бы условно? Вы губите собственную репутацию, а за собой потянете и всю партию. Как бы осторожно вы ни выразили требуемую мысль, шила в мешке не утаишь, и официозы немедленно ее расшифруют. Нет, никогда! Лучше жертва партией, нежели ее моральная гибель…»

Статья, конечно, не была после этого написана. И Столыпин сделал из этого надлежащий для себя вывод: повторяю, я только теперь понимаю какой. И в сборнике моих статей из «Речи» читатель может прочесть, с какой настойчивостью я продолжал аргументировать не фракционную только, а и мою собственную точку зрения на невозможность для партии сделать необходимый для Столыпина жест, произнеся сакраментальное «слово»… Но и тогда я не мог не видеть, что на этом вопросе решается судьба Думы. И я с особым усердием принялся обличать «заговорщиков справа», трактуя их как действительных виновников предстоявшего роспуска и противополагая официозно терпимых убийц тем, для которых добивались от нас осуждения Думы. <…>

Я немного опоздал к открытию послепасхальной сессии Думы. По видимости все там было благополучно, и кадетская тактика даже достигла удовлетворительных результатов. Словоговорение и выходки левых были введены в рамки строгими правилами нового наказа. Для чисто деловых вопросов было определено особое время. В пятнадцати комиссиях работоспособные члены Думы энергично готовили законопроекты для внесения в общие заседания, в том числе и проекты, внесенные в порядке министерской инициативы, и проекты партии народной свободы. Там проходило и обсуждение бюджета, и аграрный законопроект, и проект о реформе суда и местного самоуправления; туда передавались и законопроекты о продовольственном деле, о смертной казни, об амнистии и т. д. Налаживался даже какой-то mоdus vivendi[33] (подразумевается: приемлемый для обеих договаривающихся сторон) с министерством, и слева уже окончательно осудили к.-д. как «министерскую партию».

В действительности положение сложилось совершенно иначе. Если в первый месяц существования Второй думы громадное большинство ее подчинялось тактике «бережения Думы», если во втором месяце левые восстали против этой тактики, объявленной «кадетской», а правительство силилось добиться от к.-д. осуждения революционных убийств, чтобы тем укрепить себя и против левых, и против правых, то теперь, на третьем и последнем месяце, картина сложилась совершенно иначе. Вопрос об осуждении убийств, зашедший в тупик вследствие сопротивления к.-д., видимо, перестал интересовать правительство, и не на нем строилось теперь отношение правительства к Думе. В Думе этот вопрос был как-то незаметно ликвидирован простым переходом к очередным делам. Но это вовсе не значило, что этим решен поставленный правительством вопрос об «успокоении». Правительственная «Россия» вместе с «Новым временем» Суворина, где писал брат премьера, А. Столыпин^14, стали доказывать, что уступки кадетам вообще бесполезны, так как у них нет никакого «нравственного авторитета» над левыми, а «народные желания» отнюдь не совпадают с желаниями кадетов. Сдача им была бы, таким образом, сдачей социалистам. Это уже означало, что между «сдачей кадетам» и сдачей дворянству и черной сотне выбор сделан окончательно. Характерным образом в самом конце мая в один день появились два документа, исходивших от столь различных сторон, как Пуришкевич и Витте. Первый обвинял председателя Думы, что он допустил заявление левого депутата, что «самодержавия в России больше не существует», и сам признал Россию «государством конституционным». А наш политический протей, граф Витте, печатно признал «единственным судьей своей государственной деятельности русского самодержавного государя императора, коему он всегда был, есть и до гроба будет верноподданным слугой». Очевидно, и Витте ставил свою кандидатуру на руководительство государственным переворотом. Теперь мы знаем, что приоритет остался за П. А. Столыпиным, и в тайниках министерства уже заканчивалась обработка избирательного закона, которого добивались правые переворотчики. 26 мая я озаглавил свою передовицу словами: «Уже поздно» – и разбирал колебания «сфер» между тремя лозунгами: 1) разогнать Думу немедленно; 2) «Дума сгниет на корню» и 3) самый опасный для «130 000» помещиков: «Надо дать время Думе пустить здоровый корень». Только не это! Разгон Думы был, в сущности, решен после грубой речи депутата Зурабова^15 против армии, произнесенной во время моего отсутствия.

И Столыпин, бросив свои расчеты на «центр», выдвинул для разгона свой лозунг, обращенный к левым: «Не запугаете». Провокаторам и шпионам нетрудно было найти в тактике социалистов криминал, против которого спорить было невозможно: их деятельность в стране и в армии по организации революции. Был подготовлен обыск у депутата Озола^16; найдено – настоящее или поддельное – обращение солдат к социалистической фракции, и Столыпин предъявил Думе требование лишить депутатских полномочий всю с.-д. фракцию за антиправительственный характер ее деятельности. Такое суммарное требование, затрагивавшее капитальный вопрос о неприкосновенности депутатского звания, не могло быть удовлетворено без разбора данных относительно каждого отдельного депутата, и озабоченная фракция к.-д. настояла на передаче требования в комиссию, назначив кратчайший срок для ее решения. Но текст нового избирательного закона был уже готов, и прикрываться избранным предлогом не было надобности. Не дожидаясь решения комиссии, Столыпин распустил Думу и опубликовал, в порядке coup d'etat[34] и не скрывая этого, избирательное «положение» 3 июня. Единственное, что могли сделать к.-д., – это провести до конца свою тактику, посвятить последнее заседание спокойному обсуждению закона[35] и не допустить предложения левых превратить в последнюю минуту Думу в трибуну, отвергнув декларативно бюджет и отменив в том же «явочном» порядке аграрное законодательство по ст<атье> 87. Я мог лишь в последних передовицах разобрать незаконность и немотивированность требования Столыпина и подчеркнуть его нежелание дождаться решения Думы. Трое умеренных к.-д., Маклаков, Струве и Челноков^17 (одно время московский городской голова), попробовали было упросить Столыпина в частной беседе не распускать Думу. Это было чересчур наивно, и Столыпину было нетрудно парировать их возражения, поставив им встречное ироническое предложение: гарантировать его от антигосударственной тактики левых. Они не понимали, очевидно, что сам Столыпин был захвачен зубцами сложного и сильного механизма, приводной ремень которого находился в распоряжении силы, двигавшей этот механизм с неуклонностью слепой природы – к той самой бездне, которой хотели избежать.

А. В. Тыркова-Вильямс

На путях к свободе

Революция продолжается

<…> Столыпин первой своей задачей считал успокоение страны, борьбу с анархией. Но для этого было необходимо восстановить правосудие. Только тогда мог он требовать от кадетов, от Думы осуждения террора. Несмотря на свою малочисленность в Думе, кадеты в стране имели большой авторитет. Их моральное осуждение террора многих из тех, кто необдуманно помогал революционерам, могло бы отрезвить. Но очень уж были обострены отношения между властью и общественным мнением. Одно появление Столыпина на трибуне сразу вызывало кипение враждебных чувств, отметало всякую возможность соглашения. Его решительность, уверенность в правоте правительственной политики бесили оппозицию, которая привыкла считать себя всегда правой, правительство всегда виноватым.

Столыпин отметил новую эру в царствовании Николая II. Его назначение премьером было больше чем простая бюрократическая перестановка однозначащих чиновников. Это было политическое событие, хотя значительность Столыпина оппозиция отрицала, да и царь вряд ли до конца оценил. Но годы идут, и Столыпину в смутном переходном думском отрезке русской истории отводится все больше места. Но и тогда, при первой встрече с ним, Дума почувствовала, что перед ней не угасающий старый Горемыкин, а человек полный сил, волевой, твердый. Всем своим обликом Столыпин закреплял как-то брошенные им с трибуны слова:

– Не запугаете!1

Высокий, статный, с красивым, мужественным лицом, это был барин по осанке, и по манерам, и интонациям. Говорил он ясно и горячо. Дума сразу насторожилась. В первый раз из министерской ложи на думскую трибуну поднялся министр, который не уступал в умении выражать свои мысли думским ораторам. Столыпин был прирожденный оратор. Его речи волновали. В них была твердость. В них звучало стойкое понимание прав и обязанностей власти. С Думой говорил уже не чиновник, а государственный человек. Крупность Столыпина раздражала оппозицию. Горький где-то сказал, что приятно видеть своих врагов уродами. Оппозиция точно обиделась, что царь назначил премьером человека, которого ни в каком отношении нельзя было назвать уродом. Резкие ответы депутатов на речи Столыпина часто принимали личный характер. Во Второй думе у правительства уже было несколько сторонников. Но грубость и бестактность правых защитников власти подливала масла в огонь. Они не помогали, а только портили Столыпину. В сущности, во Второй думе только он был настоящим паладином власти.

В ответ на неоднократное требование Думы прекратить военно-полевые суды Столыпин сказал:

– Умейте отличать кровь на руках врача от крови на руках палача.2

Левый сектор, занимавший бо́льшую часть скамей, ответил ему гневным гулом. Премьер стоял на трибуне, выпрямившись во весь рост, высоко подняв свою красивую голову. Это был не обвиняемый. Это был обвинитель. Но лицо его было бледно. Только глаза светились сумеречным огнем. Нелегко было ему выслушивать сыпавшиеся на него укоры, обвинения, оскорбления.

После этой речи я сказала во фракции:

– На этот раз правительство выдвинуло человека сильного и даровитого. С ним придется считаться.

Только и всего. Довольно скромная оценка. У меня, как и у других, не хватало политического чутья, чтобы понять подлинное значение мыслей Столыпина, чтобы признать государственную неотложность его стремления замирить Россию. Но даже мое простое замечание, что правительство возглавляется человеком незаурядным, вызвало против меня маленькую бурю. Особенно недоволен мною был Милюков. Пренебрежительно пожимая плечами, он бросил:

– Совершенно дамские рассуждения. Конечно, вид у Столыпина эффектный. Но в его доводах нет государственного смысла. Их ничего не стоит разбить.

У меня с Милюковым тогда были хорошие отношения, которые отчасти выражались в том, что мы без стеснения говорили друг другу, что думали. Но в этот раз у меня мелькнула смутная мысль, которой я ему не высказала: «А ведь Столыпин куда крупнее Милюкова».

С годами эта мысль во мне окрепла. Не знаю, когда и как вернется Россия к прежнему богатому и свободному литературному творчеству, но думаю, что придет время, когда контраст между государственным темпераментом премьера и книжным догматизмом оппозиции, волновавшейся в Таврическом дворце, поразит воображение романиста или поэта.

Я Столыпина видела только издалека, в Думе. Мне не случалось подойти к нему, почувствовать его взгляд, услыхать его голос в частном разговоре. Вообще я в первый раз по-человечески, попросту, начала разговаривать с царскими министрами только после большевистской революции, когда они уже превратились из министров в эмигрантов.

И с первой же встречи обнаружилось, как много у нас общего в привычках, в воспитании, в любви к России. Во времена думские ни мы, ни они этого не подозревали. Между правящими кругами и нами громоздилась обоюдная предвзятость. Как две воюющие армии, стояли мы друг перед другом. А ведь мы одинаковой любовью любили нашу общую Родину.

В Таврическом дворце я нередко видела и слышала Столыпина. Мы жили близко, в самом конце Кирочной улицы. Когда мы с Вильямсом утром шли на заседание, мы еще на улице могли угадать, ждут там премьера или нет. Если ждут, то вдоль длинной решетки Таврического сада через каждые двадцать шагов были расставлены секретные агенты. Мы их знали в лицо, и они к нам пригляделись, давно о нас осведомились. Это бравые штатские молодцы с солдатской выправкой охраняли еще невидимого Столыпина, стеной стояли между ним и нами. Со стороны Таврической улицы, по которой мы шли, в садовой решетке была сделана калитка, а от нее во дворец проведен крытый железный коридор, своего рода изолятор. Министры никогда не подъезжали к общему парадному крыльцу дворца, не проходили через кулуары, в них не заглядывали. Для них был устроен этот особый изолированный вход. И тут сказывалось разделение на «мы» и «они», о котором часто упоминал Столыпин. Министров за эти полицейские предосторожности нельзя обвинять, тем более высмеивать. Они были вынуждены принимать меры, когда 220 депутатов открыто заявили, что они пришли в Думу, чтобы продолжать революцию. Гораздо удивительнее, что, несмотря на вызывающую и открытую враждебность Государственной думы, Столыпин продолжал выступать в Таврическом дворце с большими, ответственными речами. Может быть, он надеялся образумить Думу? Или через головы депутатов обращался к стране, ко всей России?

Столыпин не был противником народного представительства, он не хотел его уничтожать, даже нащупывал возможность сотрудничества с наиболее ответственной частью оппозиции, с кадетами. Но обращаться к лидеру партии Милюкову он не хотел, искал более сговорчивых народных представителей. <…>

Сначала Столыпин попытался подойти к оппозиционной печати. Он пригласил к себе редактора «Речи» И. В. Гессена, чтобы объявить ему, что кадетская партия неправильно толкует намерения и цели правительства, которое хочет не уничтожить народное правительство, а сотрудничать с ним^3. Этот разговор ни к чему не привел. Тогда Столыпин затеял тайный роман с «черносотенными» кадетами, как сами себя прозвали кадеты, к которым он обратился. Их было четверо – С. Н. Булгаков^4, В. А. Маклаков, П. Б. Струве и М. В. Челноков.

Не так легко понять отношение Столыпина к кадетской партии. Он называл кадетов «мозгом страны». В устах противника это был большой комплимент. И он же грозил «вырвать кадетское жало» из страны. Партия оставалась неразрешенной. Чиновникам не позволяли в нее вступать. Но Столыпину надо было оформить и провести через Думу правовые начала, обещанные в Манифесте 17 октября. Сделать это без поддержки кадетской партии было бы трудно.

В то же время Столыпину приходилось действовать осторожно из-за противников справа. Союз русского народа добивался полного уничтожения народного представительства, которое Столыпин считал необходимым сохранить. Крайние правые имели при дворе влияние. Они всеми силами старались восстановить царя и против Думы, и против Столыпина. Поэтому свои переговоры с кадетами премьер держал в тайне. А кадеты эти же переговоры держали в тайне от своей партии. О встречах уславливались устно, по телефону, чтобы не было никаких записей. Если бы в партии узнали, что четыре депутата о чем-то переговариваются с премьером, это вызвало бы резкий отпор. Черносотенные кадеты занимали в партии видное, но не влиятельное место. А тут еще таинственность лишала их самого высокого аргументы в пользу сотрудничества с властью.

Они не могли поделиться своим впечатлением от самого Столыпина, передать товарищам по партии то чувство доверия, которое вызывала в них его личность. Попытка к сближению с властью была для всех сторон обставлена трудностями.

Лидер партии Милюков был против какого бы то ни было сговора с правительством. Когда Струве попал в депутаты, а Милюков все еще оставался вне Думы, одни надеялись, другие опасались, что Струве станет в Думе лидером. Так думать могли только те, кто их обоих плохо знал, кто к ним обоим не пригляделся. Струве, разбрасывающийся, нетерпеливый, забегающий вперед, лишенный глазомера в пользовании сегодняшним политическим моментом, не мог руководить парламентской фракцией, где было мало места общим идеям и много мелкой, подчас скучной работы.

Для Милюкова в политике не было ничего скучного. В нем была редкая способность к кропотливой усидчивости. В противоположность Струве, он не разбрасывался, удерживал внимание на том, что делал, все заканчивал отчетливо. Зорко наблюдал за тем, чтобы кадеты не нарушали партийных директив, выработанных при его самом деятельном участии, чтобы не угасла в партии оппозиционная непримиримость. От Второй думы, где социалистическое большинство делало все, чтобы ее взорвать, Милюков не ждал добра. Он смутно догадывался, что помимо его ведома что-то происходит, и зорко следил за четырьмя кадетами.

А они шли на разговоры с премьером в надежде, что и в этой Думе может образоваться какое-то разумное большинство, которое перестанет митинговать и займется законодательством. Из этих тайных встреч ничего не вышло, да вряд ли и могло выйти при таком резком расхождении настроения думского большинства с настроением властей. Вторая дума, как и Первая, сама себя не хотела беречь. Прения принимали все более воинственный характер. Революционный террор продолжался.

Столыпин решил, что выгоднее Думу распустить, и нашел для этого выигрышный повод. Он обвинил социал-демократическую партию в революционной пропаганде среди войск и потребовал, чтобы Дума дала согласие на арест всей с.-д. фракции. Их было несколько десятков. Требование было неожиданное и юридически необоснованное. Думские с.-д. все обвинения отрицали, утверждали, что они солдат к бунту не подстрекали. Но партия делилась на меньшевиков и большевиков. Одна группа не посвящалась в деятельность другой. Возможно, что большевики агитировали в казармах. Возможно, что агенты-провокаторы, которых среди них было немало, им в этом помогали. Провокация всюду заползала. Даже Столыпину не все ее тайны были известны. Несколько лет спустя его самого убил провокатор.

Государственная дума поручила разобраться в этом темном деле специальной комиссии. Докладчиком был Маклаков, которого никак нельзя было заподозрить в пристрастии к социалистам. Он пришел к заключению, что Дума не может дать согласия на арест депутатов, не получив от правительства более веских доказательств их виновности. Но это уже был академический разговор. Судьба не только этих депутатов, но всей Второй думы была предрешена.

Последнее ее заседание^5 вышло очень красочным. Это было вечером. При свете старинных хрустальных люстр кулуары и зал заседаний имели вид интимный, призрачный. Так бывает в дни перелома, личного или общего. В этот июньский вечер в Таврическом дворце среди депутатов, журналистов, публики царило настроение, напоминающее негодующее единодушие Первой думы. В военный заговор никто не верил. Подробности обвинения казались подстроенными, неправдоподобными. Членов с.-д. фракции окружали. Даже противники выражали им сочувствие, убеждали их скрыться, готовы были им в этом помочь. Было уже одиннадцать часов, когда лидер марксистов, молодой красавец грузин кн. Церетели^6, в последний раз выбежал на трибуну и произнес свою лучшую думскую речь. Церетели походил на орленка, отбивающегося от охотников. Он заявил, что народным представителям прятаться не подобает. Пусть их арестуют, пусть судят. На суде они докажут народу нелепость возводимых на них обвинений. Тогда увидим, что народ скажет. Церетели, да и не он один, все еще верил, что народ что-то скажет.

На этом красивом жесте оборвалась Вторая дума. Звонкий, взволнованный голос грузина был последним аккордом в ее нестройном хоре. В ту же ночь все депутаты с.-д. фракции были арестованы. Скоро состоялся суд над ними. Их всех отправили в Сибирь. Церетели пробыл там 10 лет. Его освободила либеральная Февральская революция 1917 г. Октябрьская марксистская революция опять оторвала его от жизни, сделала его эмигрантом.

В то время как в Таврическом дворце фракция с.-д. допевала свою лебединую песню, четыре черносотенных кадета попытались еще уладить конфликт. Это была простодушна затея. Они не отдавали себе отчета, что первый бурный период русского парламентаризма кончился. Не только указ о роспуске был уже подписан, но также и указ о новом избирательном законе, помеченный тем же днем, как и указ о роспуске, – 3 июня 1907 г. Об этом не знал секретарь Государственной думы М. В. Челноков, когда поздно вечером позвонил Столыпину и просил принять его, Булгакова, Маклакова и Струве. Премьер просил их немедленно приехать к нему на дачу. Около полуночи добрались они до Елагина дворца. У Столыпина шло заседание Совета министров. Но он тотчас же принял депутатов. С первых же слов стало ясно, что Вторая дума кончила свое короткое существование.

У этого романа четырех либералов с премьером был свой эпилог. Несмотря на все предосторожности, тайна их свиданий вскрылась. Шустрый репортер вырвал ее у министра торговли и напечатал в вечерней «Биржевке», что Струве, Маклаков, Булгаков, Челноков были у Столыпина. На кадетском озере разыгралась буря. Визит почему-то сразу окрестили столыпинской чашкой чаю, хотя Столыпин их ни чаем, ни чем иным не угощал. Но даже мнимая чашка чаю вызвала у многих глубочайшее отвращение, точно это был зазорный напиток. Такой неприступной чертой отрезала себя оппозиция от власти, что один разговор с премьером уже набрасывал тень на репутацию политического деятеля. Столыпинская чашка чаю надолго осталась символом недостойного соглашательства, нарушения оппозиционного канона.

Из-за этой не предложенной чашки чаю московский городской комитет кадетской партии даже не хотел выставлять кандидатуру Маклакова в Третью думу, готов был отбросить от парламентской работы одного из самых тонких юристов и превосходного оратора. Но рядовые кадеты, не так скованные партийной схоластикой, продолжали считать Маклакова своим депутатом. Он прошел во главе московского кадетского списка и в Третью, и в Четвертую думу.

Столыпинская чашка чаю могла навести избирателей на простую, подсказанную здравым смыслом мысль: а что, если бы можно было встречаться с министрами не в боевой обстановке Таврического дворца, а попросту, по-человечески? Ведь они такие же русские люди, как и мы, так же хотят блага России. Почему не попробовать договориться?

К несчастью, здравый смысл не всегда играет решающую роль в политике. Милюков воспользовался чашкой чаю, чтобы все дальше отодвигать от партийных дел Струве, а с ним вместе и близкое ему, да и не ему одному, национальное течение мысли.

Роспуск Второй думы, изменение избирательного закона, арест большой социалистической думской фракции вызвали новые революционные вспышки, бунт в Свеаборге, покушение на Столыпина на Аптекарском острове. Но революционные огни уже догорали. Революция выдыхалась. Столыпин ее сломил. Надоело людям жить в беспорядке. Привести страну в порядок было основной задачей власти. В своем манифесте о роспуске Второй думы государь это ясно сказал: «Уклонившись от осуждения убийств и насилий, Дума не оказала в деле водворения порядка содействия правительству».

Дума за работой

<…> В Третьей думе правительство наконец собрало вокруг себя большинство. Оно могло опираться на октябристов. Все же министры не очень охотно в ней выступали, особенно первые два года, когда оппозиция продолжала их довольно свирепо обстреливать. Но по мере того как в Думе налаживалась работа, столкновения мнений принимали более деловой характер. Образовались, как в балете, своего рода повторные актерские сочетания. Если говорил Столыпин, против него выкатывались две кадетские дальнобойные пушки – Родичев и Милюков. Иногда их подкреплял Маклаков. Но его специальность была походы против Щегловитова, министра юстиции. Если на трибуну всходил министр финансов Коковцов (позже получивший графский титул), ему отвечал А. И. Шингарев^7. Столыпин появлялся нечасто. Его приезды в Таврический дворец были обставлены не меньшими предосторожностями, чем царские выезды. Министры по-прежнему не смешивались с депутатами, входили и выходили через свою калитку. Спектакль разыгрывался двумя отдельными труппами. Одной руководило правительство, другой – оппозиция. Иногда это была комедия, менее или более остроумная. Когда выступал Столыпин, в нарядной белой зале русского парламента сгущались трагические тени.

Рассказывали, что Щегловитов сердился, что его хорошенькая жена, как и жены других министров и сановников, любила бывать на думских заседаниях.

– Ты делаешь это назло мне. Тебя забавляет, что твоего мужа публично поносят, – укоризненно говорил он ей.

Щегловитова эти поношения, конечно, бесили. Он был умный честолюбец, циник. В своем Министерстве юстиции он с юстицией церемониться не любил. Но когда его политические противники рассказывали об этом и с думской трибуны уличали высшего хранителя правосудия в произволе, он обижался и отбивался. Он учился юриспруденции по тем же учебникам и отлично знал, что правы они, а не он. Поэтому еще больше сердился.

Столыпин был в ином положении. Да и в его характере не было уклончивости. Он был цельный, из одного куска высеченный. В нем не было щегловитовской скользкой жадности к жизни. На трибуну Столыпин всходил с сознанием своей правоты, с твердой уверенностью получить в Думе и в стране поддержку тех, кого он считал здравомыслящими гражданами. Столыпин был единственный министр, одаренный настоящим ораторским талантом. Говорил он смело, твердо, в его словах слышалась глубокая внутренняя серьезность. Сразу чувствовалось, что он не меньше, чем красноречивые идеологи либерализма и социализма, предан своим убеждениям, верит в свое дело, в свое служение, в свою идеологию. Он был человек мужественный. Если испытывал страх, то не за себя, – за Россию. Тревога за Россию часто звучала в его речах. Перед оппозицией стоял уже не чиновник, исполняющий канцелярские директивы, а идейный противник, патриот, отстаивающий Российскую державу со всей страстью сильной натуры. Его слова волновали. С горечью сказал он, обращаясь налево:

– Вам нужны великие потрясения, нам нужна Великая Россия^8.

Оппозиция дрогнула, как от удара бича. Справедливость такого обвинения кадеты отрицали. Они утверждали, что не они, а правительство ведет страну к потрясениям, к ослаблению. Но слова премьера запоминались. Он заставлял думать, проверять себя.

Трагические тени окружали Столыпина, когда в Третьей думе возобновились начатые во Второй думе прения о военно-полевых судах. Террор шел на убыль, но казни продолжались. Оппозиция указывала, что страна достаточно успокоилась, что необходимо перейти к нормальному правосудию, прекратить чрезвычайные суды. Было тяжко читать в газетах о казнях. Сердце уставало. Такую же тоску наводили и террористические убийства, но осудить революционные преступления оппозиция все не решалась.

По поводу военно-полевых судов Родичев произнес одну из своих лучших речей. Он был убежденный противник смертной казни. Это была его тема, горячая, волнующая.

Весь пылая, буквально содрогаясь от негодования, рисовал он страшные картины судебных ошибок, торопливых приговоров без достаточных улик, произвола, свирепости судей, которые являлись единственной решающей инстанцией, от которых зависела жизнь или смерть людей, часто не имевших никакого отношения к тому преступлению, в котором их обвиняли. Родичев говорил, что власть не должна держаться на страхе, что это доказательство ее слабости, а не силы, что казни роняют моральный авторитет суда и правительства. Столыпин сидел в углу министерской ложи, недалеко от трибуны. Он внимательно и хмуро слушал. Высокая фигура Родичева, его нервное, подвижное лицо реяло над премьером. У Родичева, когда он говорил, была привычка высоко подымать правую руку, точно сбрасывать с пальцев фразу за фразой. Его укоризненные слова, как горячие угли, сыпались на голову премьера. Столыпин сидел прямо, неподвижно. Его бледное, окаймленное черной бородой лицо еще больше побледнело, когда Родичев, с поднятой вверх рукой, на мгновение замолчал, точно прислушивался, и потом вдруг высоким, выразительным голосом бросил:

– Прекратите эти кровавые расправы. Они пятнают наши суды. Довольно с нас того, что уже зовут…

Он остановился, с высоты трибуны пристально посмотрел в лицо премьера и вдруг, сделав вокруг своей шеи страшный жест, точно накидывая петлю, закончил:

– Что называется столыпинским галстухом…9

Столыпин поднялся во весь свой богатырский рост и медленно покинул залу заседаний. Вслед за ним из ложи вышли и остальные министры.

В зале творилось что-то неописуемое. Левый сектор бурно аплодировал. Кажется, даже с галереи, где были места для публики, раздались беззаконные рукоплескания. Родичев, пока говорил, всех держал под властью своего слова – депутатов, публику, журналистов. Бывает в толпе такое состояние, когда слушатели замирают точно околдованные. Даже справа Родичева не прерывали. Но когда он, озираясь на опустевшую министерскую ложу, замолчал, правые опомнились, вскочили с мест, зашумели, закричали.

– Возьмите свои слова обратно. Стыдно, Родичев. Позор. Берите слова обратно!

Правые бросились к трибуне. Родичев стоял неподвижно, с недоумением вглядываясь в бегущих к нему депутатов. Он был в состоянии скакуна после большой скачки, певца после большой арии. Слова еще кипели в нем, жужжали вокруг его головы. Он еще сам был в их власти. И не понимал, что случилось. Поверх пенсне он вопросительно смотрел то на министерскую ложу, то на бежавших к нему правых депутатов. Но с другой стороны, наперерез им, бежали кадеты и трудовики, спешили прикрыть Родичева собой. Пристава подтягивались к трибуне. В воздухе пахло дракой. Председатель быстро закрыл заседание. Родичева увели в комнату кадетской фракции. Туда явился посланный Столыпиным чиновник^10 сообщить, что председатель Совета министров требует извинения.

Родичев уже остывал, просыпался. На его лице была растерянная детская улыбка:

– Господи, да я совсем не хотел его оскорблять. Я говорил вообще о действиях власти. Да я сейчас же пойду и извинюсь. Зачем мне его обижать? Я его считаю порядочным человеком.

Он круто повернулся и вышел из фракционной комнаты. Мы и опомниться не успели. Закипели споры. Одни находили, что извиняться нечего. Другие – я была в их числе – оценили благородное добродушие Родичева, который, при всей идейной страстности, не хотел вносить личный оттенок в этот страшный спор.

Не знаю, какой у него был разговор со Столыпиным, но через несколько времени министры, во главе с премьером, вернулись в свою ложу. Правые и октябристы встали и стоя долго аплодировали премьеру. К моему удивлению и ужасу, Милюков тоже встал и тоже аплодировал. В кадетских рядах произошло замешательство. Одни последовали примеру лидера, другие с недоумением переглядывались, остались сидеть, не хлопали. Все знали, что у Милюкова не было того рыцарского уважения к противнику, которое заставило Родичева протянуть руку Столыпину.

Заседание быстро закончилось. Опять собрали фракцию. Все были взволнованы речью Родичева, его извинением, неожиданным поведением Милюкова. Несколько человек подбежали ко мне:

– Ариадна Владимировна, скажите Милюкову, что он с ума сошел.

Я не ответила обычной моей в таких случаях фразой «скажите сами». Как только собралась фракция, я попросила слова:

– Павел Николаевич, зачем вы это сделали? Родичеву надо было извиниться, иначе его речь носила бы характер личного выпада. Но ведь мы, кадеты, по существу его речь поддерживаем. Ведь это наши взгляды, наша оценка, наш дух. Аплодируя Столыпину, вы точно отреклись от обвинений, которые Родичев выдвинул, которые мы все часто развивали, на которых вы строите всю нашу политику. Это недопустимые аплодисменты. Как вы могли это сделать?

Я горячилась, была резка. Милюков не ожидал нападения. По лицам было видно, что многие со мной согласны. Милюков пощипал усы и, пожимая плечами, ответил:

– Я поступил так, как мне подсказало мое чутье.

Эту фразу я крепко запомнила, вспоминала ее каждый раз, когда, ссылаясь на чутье, Милюков попадал впросак.

Со Столыпиным Милюков не мог состязаться ни в умении говорить, ни в темпераменте. У Столыпина был природный дар слова. У Милюкова – очень большая начитанность и упорство. Это не мешало Милюкову пренебрежительно относиться к своему противнику. Внутри себя он, может быть, понимал силу и даровитость Столыпина, но никогда этого не хотел признавать, пренебрежительно определял Столыпина как рядового губернатора, случайно сделавшего карьеру. Так же пренебрежительно, поверхностно расценивал он государственные взгляды Столыпина. Милюков категорически отметал столыпинский закон о выделении крестьян на хутора. Он не был народником, общину не идеализировал, казалось, мог бы понять полезность освобождения крестьян от общинных пут, мог бы поддержать правительство в этом важном государственном мероприятии. Но кадетская аграрная программа закабаляла мозги. Практически от этого ничего не изменилось. Столыпинская реформа была проведена. Но кадеты упустили момент, не сумели трезво подойти к жизненной, важной задаче. <…>

Окрейц С. С

Аудиенция у П. А. Столыпина и катастрофа 12 августа

I

Был в начале август – теплый, сухой, что большая редкость в туманном Петрограде. Вернувшись из Одессы, я жил на станции Удельной, почти без дела. Меня в те поры занимала идея основать в одной из внутренних губерний независимый (по возможности свободный от местных административных внушений) правый орган. Господствовало мнение, что правый орган самостоятельно существовать не может; подписки у него не будет. Издателю придется ежегодно на покрытие дефицита прибегать к субсидиям. А это поведет к предварительной цензуре губернаторов. Не говоря уже о том, что губернатор (даже превосходнейший) наверное окажется плохим руководителем газеты, важно было и то, что субсидируемый правый орган таким образом все же будет изданием, выходящим под предварительной цензурой, а его противники, левые всякой марки, будут изданиями, выходящими без предварительной цензуры. Публика, несомненно, пойдет налево… Предварительную цензуру у нас не терпят. Да и пользы от нее не было и быть не может. В этом, бесспорно, есть значительная доза правды.

Вот если бы удалось избегнуть подводных камней – административных внушений и мелей – плохой подписки, думалось мне, правый независимый орган мог бы принести большую пользу. Время революционное. В провинции котел кипит. Разумных, умеренных, трезво смотрящих на вещи людей там много, но подущения и сомнения заставляют молчать правую сторону – людей, желающих мирного развития. Самые вредные утопии принимаются за истину. А трезвое слово прессы? Где оно? Существовало (при Витте) «Русское государство» (редактор Гурьев), теперь издается официозная «Россия». Но это далеко не то, что надо нашим провинциям.

Я упорно носился со своею идеей основать независимый провинциальный правый орган, носился долго, хлопотал усердно и, надо сознаться, безуспешно.

Мне необходима была независимость и небольшая поддержка при начале. Личных средств у меня не было. Я был беден, как монастырская крыса или, еще вернее, как пророк Иона после трехдневного пребывания во чреве китове.

Комичнее всего, что успеху моих хлопот повредило скромное требование субсидии. Одно административное лицо как-то даже заинтересовалось моими доводами и спросило:

– А какого размера субсидия вам потребуется?

– Пять-шесть тысяч.

– Только-то? Ну, с этим вы ничего не поделаете. Это потерянные деньги.

И лицо администратора сделалось холодным, непроницаемым.

– Но я начал издавать мой «Луч» со ста рублями в кармане.

– Другое время было, теперь не то. Впрочем, я подумаю о вашем проекте.

Аудиенция была кончена. Администратор отпустил меня с далеко не поощрительным:

– Хорошо, хорошо. Я подумаю.

Тут же, в том же учреждении, мне благодушно сказали:

– Да вы, батюшка, совершили капитальную ошибку, запросив такую малость.

– Значит, надо было просить тысяч тридцать?

– Непременно. Знаете, как на вас взглянули? Как на желающего ухватить пять-шесть тысяч и нырнуть в волнах провинциального моря. Требования тридцати-сорока тысяч говорят о солидности дела, а пять тысяч внушают подозрения.

Один добрый человек меня надоумил: лично поговорить с самим вершителем судеб – Петром Аркадьевичем Столыпиным.

– Министр очень занят, но тем не менее всех желающих принимает. Поезжайте в первый приемный день на Аптекарский остров, на дачу министра. Чем окончится ваша беседа, предсказать трудно. Но о Столыпине говорят очень много хорошего. Успеете, или, вернее, все окончится ничем, но все же вас выслушают, в лучшем случае скажут несколько одобрительных слов, и затем просьба будет передана но инстанциям, т. е. в руки тех же лиц, которые, по вашим словам, тянут дело уже более года, не приказывая и не отказывая. По крайней мере вы излечитесь от наивной веры, что наши бюрократы, при самом искреннем желании, могут что-либо изменить в рутинных порядках, которые самих их опутывают и держат крепко. В приемной первого министра вы увидите очень много любопытного; увидите и самого Столыпина. Как-никак, а он лицо историческое.

Последнее меня в особенности заинтересовало, и я поехал на Аптекарский остров.

II

В газетах стояло: прием от 12 до 4 часов пополудни. Аптекарский остров, почти город; местность низкая, улицы пыльные, и вдобавок сырость от Невы. Министерская дача старая, деревянная. От Невы ее отделяет шоссе и аллея старых берез. К подъезду дачи подъезжало и подходило много людей, начиная от облеченных в блестящие мундиры до непрезентабельных, простых картузов. Были женщины с прошениями, завернутыми в платочки, из числа тех, которых всегда много там, где что-либо возможно получить. Со мною на ступеньки крыльца поднялся некто в поддевке и сапогах бутылками. Он тут же, не стесняясь высморкался без помощи платка.

«Неужели же и этот будет рассуждать с первым министром?» – подумал я.

Но оказалось, что это был саратовский богатый мельник, и, как лично известный министру, он был сейчас же, не в очередь, принят. Мельник объяснил, что он опасается поджога мельницы, и явился просить охраны.

– Обещал вам министр охрану? – спрашиваю его, когда он вернулся после аудиенции.

– Обещал, только…

– Что только?

– А то, что те, бунтари, которые грозят сжечь мельницу, все же и сожгут. Говорил братьям: надо откупиться, заплатить, сколько там они требуют. Заспорили. Поезжай, похлопочи. Да не было бы хуже! Обозлятся еще эти сицилисты. Ну, времечко! Истинное горе!

Мельник нахлобучил картуз и уехал.

По аллее вдоль Невы расхаживали городовые; суетился околоточный, чуть ли далее не два; стояло несколько конных полицейских, и на крыльце подъезда было с полдюжины жандармов. Но на эту формальную, выставочную охрану никто не обращал внимания. Все шли прямо, без задержки, в большие темноватые сени-приемную и рассаживались на стульях вдоль стен. Тут со скучающим видом толпилось несколько сторожей, но именно только толпилось. Они тоже, очевидно, считались охраной.

Из сеней-приемной одна дверь, прямо против входной, вела во внутренние комнаты; другая – в небольшую комнатку секретарскую; далее через открытые двери виднелся кабинет министра, тоже небольшое помещение. Он пока был пуст. Хотя был уже в исходе час, прием еще не начинался или, вернее, как сообщали сторожа, Столыпин в это время принимал в другом кабинете предводителей дворянства, зачем-то приглашенных в этот день.

Мундирные и военные проходили в секретарскую; мы, публика попроще, оставались в приемной. Толстый швейцар Дементьев со множеством медалей предупредительно снимал с привилегированных верхнее платье и приотворял для прохода дверь в секретарскую. По русскому обычаю, ему за это пропускаемые всовывали кое-что в лапу.

«А если он по неосмотрительности пропустит бомбиста или с браунингом, ведь нехорошо будет», – пришло мне в голову.

В сенях, где мы, «немундирные», ожидали, находился очень толстый полицейский – нервный субъект; он постоянно дергался и все куда-то порывался, напоминая собою известный тип Мымрецова в рассказах Глеба Успенского, олицетворявший «тащить и не пущать». Высокий, благообразный жандармский офицер Федоров, напротив, представлял ничем не возмутимое, уравновешенное спокойствие. У стола возле окна сидел генерал Замятин и записывал фамилии желавших получить аудиенцию. Отказа в приеме не было никому до двух часов пополудни, хотя дела, по которым некоторые желали беседовать с премьер-министром, были не только странны, но даже просто курьезны.

Пришли две еврейки и на вопрос, какое у них дело, долго отнекивались, ссылаясь на особенную важность и секретность их дела, и только когда толстый полицейский со свойственной ему стремительностью начал их убеждать, высказались, о чем они хотели просить господина Столыпина. Наслышавшись о его доброте, они желали, чтобы он выхлопотал им личную аудиенцию у государя…

О чем хотели говорить еврейки с государем, этого они ни за что не желали сообщить. По лицу генерала Замятина, терпеливо выслушивавшего евреек, скользнула улыбка. Однако на лист допускаемых к министру их фамилии были занесены.

Пришел по виду какой-то рабочий, в спинжаке, нахмуренный, и на вопрос, что ему нужно, громко крикнул хриплым басом:

– Я не преступник!

– Мы вас не считаем преступником, – вскидывая на него глаза, мягко заметил Замятин. – Но что же вам от министра угодно?

– Доказать ему, что я не преступник. За что меня хотят взять? Неприкосновенность личности… Поймите: я о неприкосновенности личности, к министру. Вдруг таперича меня самого они сцапают.

– Кто вас хочет взять?

– Тянут в суд. Я уже сидел – выпустили… Теперь опять вызов. Пусть министр прикажет не брать меня. Я не преступник.

Субъект, так настойчиво уверявший, что он не преступник, был немного выпивши. Все трое: генерал Замятин, капитан Федоров и пристав – начали его убеждать, что министр не может приказывать суду. Но все это было напрасно, энергичный спинжак стоял на своем: «Коли я не преступник, пущай министр прикажет суду не трогать меня. Затем я и пришел… министр должон, потому тут неприкосновенность моей личности. А то что же это? Ну, посадили меня, отсидел – и довольно».

Толстый полицейский хотел уже пустить в ход свое «не пущать и тащить» несговорчивого. Но кто-то нашелся и направил спинжак к министру юстиции. Он, дескать, начальствует над судами. Дали адрес министра юстиции с указанием дней приемов и благополучно сбыли пьяненького.

Большинство желавших получить аудиенцию явилось за пособиями. Но было немало тоже камергерских, камер-юнкерских, предводительских и иного сорта мундиров. Эти, кажется, даже не записывались у Замятина, а прямо проходили в секретарскую.

Я сидел в уголку и наблюдал. Все происходившее было крайне интересно. Возле меня сел скучающий жандармский офицер Федоров.

– Вы здесь постоянно? – спрашиваю.

– Да, я постоянно при охране.

– Очень уж легко и без разбора допускают к Столыпину. Чуть не половина желающих получить аудиенцию явилась с такими просьбами, что их удовлетворять вовсе не дело министра, управляющего империей. Говорить с этими просителями, полагаю, простая потеря времени для занятого председателя Совета министров.

Федоров посмотрел на меня пристально.

– Вы как будто осуждаете доступность министра? Что же тут дурного?

– Дурного ничего, если не считать потери времени у государственного человека. Но опасности в этих порядках очень много.

– Опасности? Какой опасности?

– Посмотрите, сколько нас тут сидит. Кого вы из нас знаете? Никого! Не все даже записывались и исповедывались у Замятина. Вот сидит дама с большим портфелем, сидит сосредоточенная, молчаливая. А что если у нее в портфеле бомба?

– Бомба? – встрепенулся Федоров. – С какой стати бомба? Петр Аркадьевич пользуется популярностью. Наконец, даму по очереди спросят: зачем явилась? Она может и не получить аудиенции.

III

Федоров все же несколько встревожился, встал и подошел к молчаливой даме, спросил, что ей угодно. Дама раскрыла свой портфель – бомбы там не было. Она явилась просить пособия.

В дверь вошел низенький человечек, известный переводчик талмуда Лютостанский – в стареньком сюртуке. Этот враг евреев выглядел крайне отрепанным. Он сейчас же подошел ко мне.

– Вы что? – спрашиваю.

– Поднес альбом его высокопревосходительству.

– Ну, и что же?

– Да вот месяц целый не могу добиться…

– Чего вы, собственно, добиваетесь?

– Пособия, или хотя бы альбом обратно вернули. Он мне самому тридцать рублей стоит. Только плохо!

– Отчего же плохо?

Шепотом Лютостанский заявил:

– Мирволят тута жидам…

Я засмеялся. Огорченный фанатик продолжал:

– Видите, до чего я дошел? Есть нечего… Книги мои не идут. Прежде поощряли, теперь – не поощряют… На днях зашел в редакцию «Правительственного вестника», спрашиваю начальника отдела. Показывают… Подхожу – жид сидит. Ужасно!

Он уныло отошел к окну.

Вижу, входит седенький старичок в мундире. Оказывается, знакомый московский счетовод Езерский. Предлагаю ему сесть со мною. Прием еще не скоро.

– Нет, – возражает. – Я пройду в секретарскую.

– Да, пожалуй, не пустят. Вот Лютостанского швейцар не пустил.

– Эге! – хитро улыбнулся Езерский и показал зажатый в пальцах золотой. – Этот ключ все двери отворяет. К тому же министр меня вызвал.

– Зачем вызвал?

– Изъявил желание познакомиться. А вы?

– Меня не вызывал. Я сам имею желание с ним познакомиться.

Швейцар Дементий Езерского немедленно в секретарскую комнату пропустил.

Со мною рядом сидел мрачный, злобный субъект. Он рассказал, что вот его еще Булыгин уволил из земских начальников согласно прошению, а он прошения не подавал.

– Это же подлость, мерзость, – кричал он, смущая своим криком многотерпеливого Замятина и Федорова. Оба обменялись только взглядами: очевидно, волновавшийся отставной земский начальник был в приемной не первый раз и им хорошо был знаком.

– Дурново отправил мню просьбу в земский отдел, – продолжал тот кричать. – А в земском отделе сидят те, которые со мною такую недостойную штуку проделали. По команде, значит, спустил прошение… Теперь буду просить Столыпина: пусть он прикажет показать мое прошение об отставке. И не покажут, так как я его не подавал. Я здесь уже третий раз.

– И что же? Какое решение?

– А такое, что и Столыпин передал мою жалобу в земский отдел. Но я зато уж сегодня ему наговорю…

IV

В два часа закончилась записывание на лист всех желающих получить аудиенцию. Приходило еще много народу, ссылаясь на объявление: прием от 12 до 4 часов. Замятин с замечательным терпением объяснял, что прием точно будет до четырех часов и даже позже. Но запись прекращается в два часа. Иначе министр и до ночи не отделался бы.

Только пышпомундирные совершенно свободно проходили в секретарскую и после двух часов. Народ этот был очень развязен и самоуверен. Все были знакомы друг с другом; громко переговаривались, смеялись… Бюрократы чувствовали, что они сила, и даже сила выше той, которая принимала их доклады в кабинете. Той, пожалуй, через полгода и не будет, а их, как чернильное пятно, трудно вытравить из русской жизни. Ни одной я не заметил физиономии озабоченной, деловой. Входя в кабинет министра и выходя оттуда, этот цвет бюрократии двигался легко и свободно, нимало не отягощенный даже тенью той печали, которою теперь омрачена вся Россия. Большинство чиновников зачем-то направлялось к Крыжановскому. Только и слышались фразы: «Вы к Крыжановскому?» – «Непременно, а вы?» – «Я тоже. Сначала только зайду подписать бумаги на минуту в департамент». Одни предводители дворянства были невеселы, встревожены. Они чувствовали себя в этих волнах бюрократии как рыба, вынутая из воды. Некоторые сановники казались очень древними. Ошибались дверями. Их, после утомления приемом, буквально под руки доводили до их экипажей. На голову одного старичка, забывшего надеть треуголку с белым плюмажем, швейцар Дементий осторожно ее нахлобучил…

О! Какие это подгнившие и ветхие столпы империи! Но не то дурно, что они так стары, бессильны… Стареться – общий закон… Нехорошо то, что каждый из них своих птенцов-сыночков, племянничков и т. д. непременно проведет чрез привилегированные заведения и поставит в первый бюрократический ряд. Тесной, сплоченною стеною целое столетие стоит эта наследственная бюрократия и не пропускает никого чужого. Еще Лермонтов писал:

Вы, жадною толпой стоящие у трона…

«Дана конституция. Ну, так что же? И ее бюрократы сведут на нет», – думалось мне.

Швейцара Дементия все награждали.

– А что? Как вы думаете? – говорю огорченному земскому начальнику, уволенному по прошению, которого он не подавал. – Хорошо служить швейцаром у министра?

– Гораздо лучше, чем министром; даяний много, ответственности никакой. И этак-то ему валит деньга каждый день.

– Исконный русский обычай давать на чай. И вольтерьянцы супротив этого восстают совершенно напрасно.

– Скверный обычай. Он, пожалуй, и бомбиста невзначай пропустит.

– А все же швейцаром у министра служить хорошо. Попросимся разве? А?

– Не примет. Физиогномии у нас с вами не такие и миндалий этих самых нет. Никакого вида мы из себя не представляем.

V

Около трех часов из внутренних комнат прошло семейство Петра Аркадьевича: гувернантка, дочери, маленький сынок. Его вели за ручки, и он звонко, радостно чему-то смеялся. За ним шла девушка-подросток в коротком платьице, с приветливым личиком и ласковою улыбкою…

Кто бы мог тогда думать, что через неделю эти неповинные дети будут варварски искалечены бомбою, брошенною тремя обезумевшими евреями?

Бомба разорвалась, как известно, в этой самой передней, перебив десятки людей, совершенно безобидных. Но могло быть и хуже. Описанные нами порядки приема неоспоримо доказывают, что если бы убийцы не опоздали явиться и пришли бы до двух часов вместо половины четвертого, сказали бы Замятину какой-нибудь вымышленный предлог, их бы пропустили в секретарскую, как военных, а оттуда ничего бы уже не стоило метнуть бомбу в приемный кабинет… Столыпин погиб бы. Соображая возможность гибели министра, я думал: «Не то чтобы Столыпин был незаменим. Найдутся: земля наша не клином сошла. Но переменилась бы система. Она – эта система управления – много раз уже менялась. Обыватель сбит с толку: не знает, чему ему верить? чего ждать? Шатанье у всех. Что будет завтра – никому не известно, а меньше всего – тем, которые стоят у власти сегодня».

Через неделю, когда разразился взрыв на даче министра, мне сейчас же вспомнилось, как мало Федоров (он погиб при взрыве) обратил внимание на мои предостережения. Пока гром не грянет, у нас не принято креститься, зато после все усердствуют, часто выше меры и разума.

Мне возразят: как же быть? Террористы не щадят себя. Не обыскивать же всех желающих представиться министру? Зачем же всех? Но за улицею следует наблюдать. Кто и что несет с собою, идя на аудиенцию, об этом не мешает справляться.

Полицейских, жандармов, сторожей, помню, толпилась уйма в тот день, когда я был на даче Столыпина. Но они только толпились, галдели и зевали. Спросите у них: что вы тут делаете? Охраняем его высокопревосходительство! – ответят. Но в чем заключается эта их охрана, ни один не ответит. Повторяется у всех старая история Мымрецова, который знал только одно: тащить и не пущать. И все эти охранители не шагнули дальше.

Но это с одной стороны. Есть и другая сторона: наши сановники щеголяют своею храбростью, правильнее: неосторожностью.

То время далеко и невозвратимо, когда я встречал на улицах Петербурга покойного государя Николая Павловича шествующим в одиночку по панелям, залитым народом.

Уже в 1863 г. М. Н. Муравьев ездил по улицам Вильны в карете, окруженный во всю прыть несущимся конвоем. Совершить покушение при такой обстановке было мудрено, не говоря уже о технике взрывчатых снарядов, далеко не достигавшей тогда нынешнего ужасного ее совершенства.

Приемы у Муравьева бывали, но неизвестному лицу попасть на них было мудрено, а пронести оружие и совсем трудно. Первое марта 1881 года показало нам, на что способны фанатики. Взрыв на Аптекарском острове и покушения в Севастополе и Москве явились еще более внушительными предостережениями и… совершенно ничему никого не научили. На днях погиб в Симбирске губернатор, разгуливавший по улице, точно вокруг него была какая-то счастливая Аркадия.

Столыпин 12 марта не погиб только благодаря случайности.

VI

В половине седьмого я был наконец принят министром. Меня очень интересовала личность Столыпина. О нем разно говорили.

«Оборвет или не оборвет? – думалось. – По прежним шаблонам: возьмет просьбу, не прочтет, бросит отрывистые фразы: о чем просите? А? Что такое? Хорошо, я распоряжусь… Или же Петр Аркадьевич толково расспросит и проявит хотя бы слабую личную инициативу?»

При проходе из секретарской в приемный кабинет я внезапно был ущемлен за плечо каким-то охранительным чином. Громким шепотом он скомандовал:

– Не подходите близко к его высокопревосходительству. Становитесь тут у самой двери.

Странное усердие! Если бы у меня был браунинг и злые намерения, то, спрашивается, какая разница: стоял ли бы я на расстоянии одного шага или трех шагов, отделявших дверь от стола министра?

Но чин охраны не хотел этого сообразить. Он, очевидно, щеголял в виду начальства своею неусыпною зоркостью.

Столыпин взял прошение и подал руку. Высокого роста, брюнет, с выразительным, но измученным лицом, он произвел на меня тяжелое впечатление. Слушая, он едва ли что-либо слышал… Семь часов подряд принимать, и все разных людей, и все больше выслушивать разный вздор и просьбы почти невыполнимые, не равняется ли это своего рода небольшой пыточной встряске? И если такая пыточная встряска продолжается изо дня в день, то не много ли этого для одного человека?

Но прошу верить: всмотревшись в мученическую физиономию всемогущего первого министра великой империи, я был готов не подавать моего прошения и отказаться от всех своих претензий, тем более что я в эту минуту вполне убедился в бесплодности всяких ходатайств. Предо мною был измученный изжелта-бледный человек, напоминавший больного, а никак не человека, которого можно было бы в чем-либо убедить, что-либо ему выяснить.

Но как личность Столыпин, напротив, мне понравился.

Он был очень симпатичен; слабая улыбка, бродившая по губам, говорила о мягкости; глаза смотрели почти приветливо…

Он напоминал земца из внутренних губерний. Хорошие земцы из внутренних губерний, как известно, – это люди, переполненные множеством добрых намерений. Не сомневаюсь, что и Столыпин был во все дни своего премьерства переполнен самыми лучшими намерениями, но в волнах бюрократии, среди течений и водоворотов, он все же напоминает пловца на бурных волнах, не умеющего плавать. Течение его непременно унесет…

VII

Мне очень трудно было изложить, в чем состояла моя просьба. Взглянув в глаза министру, я сейчас увидел, что глаза сановника уже заволоклись неопределенным туманом, остеклились… «Говори, говори, только поскорее кончай», – казалось, выражала физиономия Столыпина. Из дальней комнаты доносились звон посуды, стук ножей и детские вскрикиванья… Ну как тут вникать в соображения и предположения, каким путем на будущих выборах можно провести умеренных и желающих работать депутатов и не допустить прорваться людям вроде Брука – раввина, представлявшего в бывшей думе Белорусь (Витебск), и г. Ледницкого, «аблаката» из Москвы, представлявшего Минск? Нет, надо поскорее кончать.

И я кончил, скомкав все свои доводы…

Лицо Столыпина сделалось еще более приветливым. То, что я говорил, конечно, едва ли повлияло на усиление министерской приветливости. Проголодавшийся и переутомленный сановник просто предвкушал конец приемной пытки. Я был предпоследним представлявшимся. Он заговорил, опираясь рукою на стол и глядя куда-то вдаль, чрез мою голову:

– К вашей идее я отнесусь самым внимательным образом. О решении узнаете от… Тут была названа фамилия именно того самого превосходительства, с нерешительностью которого я бесплодно боролся уже многие месяцы. Какое-то странное чувство не то досады, не то сожаления переполнило мою душу, когда я вышел из кабинета премьер-министра.

В приемной никого уже не было; ушел даже швейцар Дементьев. На крыльце встретил меня толстый полицейский. Он как-то подозрительно осмотрел меня с ног до головы и что-то шепнул бравому жандарму.

«А как арестует! – пришло мне в голову. – Всяко бывает».

Думая дорогою об аудиенции и лично популярном министре, я вспомнил два стиха из песни Кольцова:

Аль у сокола крылья связаны,

Аль пути ему все заказаны…

Должно быть, заказаны. Бюрократические порядки – порядочное болото; не скоро из него выдерешься и невысоко взлетишь.

VIII

Прошла ровно неделя. О взрыве бомбы на даче председателя Совета министров Столыпина я узнал в Главном управлении по делам печати, куда явился узнать о судьбе моей докладной записки. Разумеется, нечего было ожидать приема. Через четверть часа я был уже в редакции газеты репортеров. Там еще ничего не знали. Репортер Г-це ухватил меня за руки:

– Не вранье это? Министр убит?

– Не знаю. Говорят, только ранен.

– Лечу…

И Г-це исчез. Из кабинета выскочил редактор и накинулся на двух скромных жидков. Один был хром, другой страдал сахарной болезнью.

– Вы чего тут сидите? Почему не едете на место катастрофы. Марш!

Жидки моментально стушевались.

– А вы? – обратился он ко мне. – Вы привезли известие первой важности и медлите здесь?

Я было заикнулся, что трое уже поехали.

– Поезжайте, не жалейте расходов, собирайте сведения, слухи, запишите, что говорят. Кто бросил бомбу, а главное: пострадал ли Столыпин? Я выпущу добавление к номеру.

Нервный редактор кипятился. Пришлось ехать. На улице уже знали о катастрофе, хотя смутно. На пароходик у Летнего сада я едва попал, так он был переполнен пассажирами. Все стремились на Аптекарский остров. О бомбистах толковали с азартом:

– Нигилисты, сказывают, бонбу пущали.

– Они самые.

– Енто два жида! – поправил сторож в сюртуке с галунами. – И разорвало самого министра и всех генералов, что с ним были, на тряпки разорвало.

– Врешь. Сказывали, министр целехонек. А генералов двух точно разорвало.

Сторож в галунах обиделся.

– Мне ли не знать? Убит, говорю вам, министр. В наш епартамент дали сейчас же знать. Мне сам старшой сказывал, что у генеральской вешалки стоит.

Купец, сидевший возле меня, перекрестился.

Пароход подошел к пристани Аптекарского острова.

После взрыва прошел с небольшим час, но уже масса полиции, цепь солдат и жандармы тесно окружали полуразрушенное здание министерской дачи. От входного крыльца не осталось следов – зияла огромная темная дыра с торчавшими оттуда обломками и балками обрушившегося потолка… Близко подойти и разглядеть было невозможно. Не допускали. Охрана была строгая; суетились, бегали, командовали – словом, спустя лето в лес по малину пошли.

Полиция не допускала подойти к даче. Мне, однако, удалось проскользнуть за цепь; за мною проскользнуло еще человека два, тоже репортеры, уж не упомню, каких изданий.

– Министр не пострадал, – успели мы добиться от молоденького околоточного. – Прокурор и следователи уже здесь.

– А убитых много?

– Замятин убит…

Но тут выскочил из-за угла худощавый полицейский штаб-офицер и закричал:

– Кто дозволил? Прошу уйти за цепь. Публика не допускается.

Мы попробовали было объяснить, что мы не публика, а пресса. Но это ни к чему не повело. Побагровев от волнения, полицейский приказал пешим городовым нас тащить и не пущать, а конным жандармам:

– Осадить их! Осадить сейчас назад!

Нас и осадили, даже далеко за цепь, не обращая внимания на редакционные билеты, удостоверявшие наше репортерское звание.

– Осаживай! Осаживай, – гремело уже из десяти глоток.

Завизжала какая-то барыня, против лица которой вдруг очутился на расстоянии аршина круп жандармской лошади.

– А зачем вы, сударыня, сюда лезли?

– Мне нужно пройти… Моя дача…

– Кругом, кругом ступайте.

И худощавый штаб-офицер кричал снова на нас, корреспондентов:

– Если не уйдете, я распоряжусь.

Наши протесты его только сердили. Гремело прежнее:

– Выравнивай, дальше осади! Господа! Если не уйдете, я распоряжусь.

Из нас не нашлось желающих ждать этого распоряжения. Пришлось отступать до самой пристани. Но мы отступали стратегически: шаг за шагом, мимо разбитой кареты, в которой приехали бомбисты. По рассказам (все, что услыхали мы, сейчас же записывали), один из злодеев был переодет в военную форму, вошел в приемную и, когда его не пустили дальше, бросил бомбу. Вероятно, он рассчитывал выскочить и при помощи товарища, остававшегося в карете, бежать. Но снаряд разорвало так скоро, что он погиб, карету разбило, изранило сидевшего в ней и кучера. Раненые лошади оборвали постромки и ускакали. Легко раненный кучер задержан. Но он ничего не знает; его взяли с биржи. Лошадей, высоких и сильных, бурой масти, я видел окровавленных. С крупа одной была сорвана кожа, у другой – перебита нога.

Оттиснутые к пристани, мы, корреспонденты, совещались: что дальше предпринять? Добиться более положительных, подробных сведений было мудреная задача, почти невыполнимая. Полиция, ничего не сумевшая открыть и предвидеть, не успевшая защитить председателя Совета министров, теперь, когда катастрофа совершилась, буквально из кожи лезла, усердствуя и распоряжаясь.

К кому мы ни обращались, нам, корреспондентам, не давали никаких сведений.

– Уходите, господа. Своевременно всё узнаете, – слышался стереотипный, неизменный ответ.

Очень было обидно. Завтра в иностранных газетах все будет напечатано, а нам даже подойти к крыльцу дачи не дозволялось. Не знаю, как другие репортеры, а я решил уйти. Редактор будет недоволен отчетом. Но как быть? Г-це, я видал, исписал два листа, другие тоже не стеснялись врать; какой-то фотограф даже снял вид дачи.

Все это завтра будет сообщено публике. А когда же появится правда без прикрас? Вероятно, очень не скоро, разве при судебном разбирательстве дела. Но и тут о многом непременно умолчат.

Система умалчивания, пропусков, господство секрета – остатки режима старого порядка. Не пора ли это оставить?

Публика искренно негодовала; все сочувствовали несчастию Столыпина и кого-кого только не винили! Замятина, Федорова, зачем слабо контролировали просивших аудиенции; ругали охранников – как они недосмотрели. Даже погибшего швейцара Дементьева винили: как он мог всех пропускать?

А как он, швейцар, мог кого-либо не пропустить?

Более хладнокровные рассуждали правильнее. Зачем было Столыпину допускать приемы просителей с улицы, без предварительного опроса и справок? Людям, имевшим серьезное дело, эти справки не помешали бы, а разную дребедень, набивавшуюся в прихожей министра, просто не следовало пускать.

Министр искал популярности, щеголял бесстрашием – и едва не погиб.

Но кто же те, которые бросали бомбу, перебили нескольких невинных людей?

Искатели правды, свободы? Полноте, господа утописты! Никакой правды и свободы не добиваются бомбисты, бросающие снаряд в толпу в расчете, что авось среди десятков невинных жертв пострадает и обреченный их подпольным судом сановник, очень часто далеко не худший.

Убивают у нас крайне бессмысленно и беспощадно. Когда же это кончится?

Пугачева, слава богу, нет, но пугачевщины – сколько угодно.

А. П. Столыпин

В Елагинском дворце^1

Трехлетним ребенком переступил я впервые порог этого белого дворца. 1907 год… После взрыва на Аптекарском острове государь предложил нам жить летом на Елагине. Мы пользовались этим царским гостеприимством весной и осенью. В последний раз – в 1911 году. Выстрел Богрова изменил тогда наш образ жизни…

Из царских резиденций Елагин был самой небольшой. Навещавшая нас княгиня Зинаида Юсупова говорила, что этот дворец напоминает ей Архангельское (когда-то воспетое Пушкиным), но «в меньших размерах». Пусть небольшой, но светлый и благоухающий дворец с его оранжереями, известными тогда на всю Россию. Господствовал там старший садовник – обрусевший немец Зюсмейер. Под его руководством каждые два дня во всех вазах дворца обновлялись цветы – всегда утонченное сочетание ароматов и красок. Букеты и тишина в покоях, предназначенных для царского отдыха…

Особенно красив двухсветный овальный зал с ионическими полуколоннами, находящийся в центре здания. В прошлом столетии в нем давались интимные царские балы. Так было еще во времена Александра Третьего. Его супруга императрица Мария Федоровна любила кружиться в вихре вальса. Царь – хлебосольный, но властный хозяин – приказывал оркестру замолкнуть в полночь. Тогда его окружали молоденькие разгоряченные дамы. Упрашивали продлить бал еще на час. Порядка ради царь артачился, говорил: «Господа, пора и честь знать!» Потом добродушно соглашался, и оркестр гремел снова… Обо всем этом вспоминала со мною в первые годы эмиграции престарелая княгиня Елизавета Волконская – когда-то участница этих развлечений.

В наши дни все стало по-иному: другие времена. Овальный зал стал нашей столовой. Но в нише сохранились вызывавшие мое восхищение бронзовые часы: турок в тюрбане, пытающийся усмирить вставшую на дыбы лошадь. Когда эти часы звонили полночь, переставал когда-то играть оркестр…

Соседняя с овальным залом Малиновая гостиная императрицы стала рабочим кабинетом моего отца. Я заглядывал иногда в одно из окон, выходивших на широкую террасу. Могли заглянуть в окно и террористы: полицейская охрана была малочисленна и беззаботна в старое время. Работал в этом кабинете отец днем почти без перерыва. Иногда и в ночные часы. Так было перед роспуском Второй думы, когда делегация кадетской партии засиделась у него до зари^2…

А дальше, за кабинетом, была царская столовая – длинная комната в три окна. Ее приспособили для заседаний Совета министров. Длинный стол, покрытый зеленым сукном, вокруг чинные однообразные кресла. На этом столе в первый год нашего пребывания меня учили снова ходить после перелома у меня правой ноги при взрыве на Аптекарском^3. На одном конце стола стоял отец, на другом конце – мать. А я ковылял взад и вперед к манившим меня родительским рукам. Министры заседали в этом помещении в последний раз в июле 1911 года для подготовки киевских торжеств…

Другое крыло нижнего этажа сохранило во время нашего пребывания свой прежний облик. За овальным залом находилась большая Голубая гостиная. Там мои родители принимали знатных гостей. Помнится, что особенно оживленно тараторили две великие княгини-черногорки – Анастасия и Милица Николаевны. А по утрам, сидя за роялем, мои старшие сестры старательно изучали классические мелодии. Рядом была угловая «помпеянская» гостиная, с музами и гирляндами, расписанными на мраморных стенах. И тут заканчивались наши владения: за «помпеянской» гостиной были две царские спальни, в которые нам – детям – был запрещен доступ. Сестры, любившие меня дразнить, говорили, что в этих покоях умер император Николай Павлович. По ночам, дескать, там бродит его призрак… Эта жуткая выдумка надолго запечатлелась в моем уме. Была и другая причина, почему я чувствовал себя неуютно. В моей спальне, во втором этаже, на окнах были вставлены железные решетки, дабы прелестный ребенок не грохнулся кубарем вниз, как это было уже однажды – при взрыве на Аптекарском. Сестры меня дразнили и называли «елагинским пленником».

Мне казалось, что я был узником и в часы досуга. Когда мне стукнуло пять лет, меня посадили на коня. «Он побледнел, стиснул зубы, но не плачет», – сказал присутствовавший при этой церемонии отец. Обучаться верховому искусству мне было положено в дворцовом манеже, пустовавшем до моего появления много лет. Пожалуй, до меня последними, скакавшими в этом манеже, были сыновья Николая Первого в их отроческие годы. Но когда мне позволили выехать в парк, мои дела ухудшились. К уздечке моего коня был прикреплен ремень. А ехавший рядом наш наездник Ткаченко держал его крепко. «Я ненавижу этот позорный ремешок!» – кричал я. Но Ткаченко был неумолим. Стало еще хуже, когда однажды мы впервые выехали на Стрелку. Мое появление развеселило гулявшую публику, особенно троих студентов. «А папа крепко держит ремень!» – заметил смеясь один из них. Тот факт, что наездника посчитали моим отцом, меня взволновал окончательно…

Все изменилось лишь в самом конце елагинского времени. Мне было тогда уже семь-восемь лет. «Позорный ремешок» был снят. По утрам в осеннюю пору мне разрешили скакать с нашим верным Ткаченко в лесах за Новой Деревней. Дачников и гуляющих уже не было в это время года. Свежий воздух и тишина… В одной из лесных аллей мы часто встречали подростка, несколько старше, чем я. Был он голубоглазый, розовощекий, куда более элегантный, чем я (многочисленных своих детей наша мать одевала скромно). Проезжая мимо со своим наездником, этот незнакомец мило мне улыбался. Это был князь Сергей Белосельский^4, чья родительская усадьба была неподалеку от Елагина. Познакомились мы лишь много лет спустя в эмиграции. Конечно, не узнали друг друга… Этот человек сделал многое для оказания помощи бывшим советским гражданам, оказавшимся на Западе после Второй мировой войны.

Верховые прогулки в солнечную осеннюю погоду – одно из лучших моих елагинских воспоминаний.

Распорядок дня на Елагине был такой же, как в городе зимой. Ровно в час дня появлялся отец со своими сотрудниками, а то и с приглашенными, в овальном зале, и все садились немедленно за стол. Еда была обильная, но простая. Вино подавалось лишь в парадных случаях, и на столе красовались лишь хрустальные графины с минеральной водой. Завтрак длился не более получаса. После этого в определенные дни начинался прием посетителей. Полковник Голубев – адъютант принца Ольденбургского – рассказывал мне много лет спустя, как ему однажды был назначен прием в половине второго дня. Приехав на Елагин, он был вынужден подождать пять минут в приемной: по какой-то причине отец за завтраком задержался. За это пятиминутное, непривычное для него опоздание отец принес полковнику извинения. Голубев был сконфужен. «Подумайте, – говорил он мне, – неся на плечах все судьбы империи, председатель Совета министров еще извинялся за пять минут опоздания!»

Вечерний обед был столь же прост и краток. Обычно лишь в семейном кругу. После обеда, прежде чем сесть опять за работу, министр прогуливался в парке. Чудные, длинные вечера, а затем белые ночи…

Стремительный бег времени огорчал отца. Глядя на беспощадно движущиеся часовые стрелки, он говорил порою: идите, проклятые! Остановить время, ему столь нужное, он не мог…

А во дворце, затрудняя порою деятельность председателя Совета министров, чередовались визиты важных персон: министров, дипломатов, депутатов, земских деятелей. Но меня больше интересовал наш елагинский моряк – бравый толстяк капитан Еланский. В его распоряжении были четыре дворцовых катера. Они блестели чистотой и были быстроходны. Команда состояла из веселых и услужливых ребят. Каждую неделю Еланский предлагал нам ту или иную морскую прогулку. Весело – но ненадолго… По причинам предосторожности нам – детям – запрещалось выходить на берег. Неслись мы по волнам залива порою до Кронштадта, порою до Ораниенбаума и… обратно. На воде я был таким же «елагинским пленником», как за решетками моей дворцовой спальни.

Раз в неделю, а то и чаще, отец вечером отправлялся на катере в Петергоф с очередным докладом государю. Мы – дети – сопровождали его порою до дворцовой пристани. Один из чиновников нес его тяжелый портфель. Тяжел он был потому, что с одной из двух сторон он был забронирован и мог служить щитом. Предосторожность, которая тогда оказалась излишней. Насколько я помню, покушений за елагинское время не было. Возвращался отец из Петергофа поздно, и мы на пристани его не встречали. Несколько раз петергофское бдение затягивалось на всю ночь. Однажды государь вызвал в три часа утра дежурного камердинера. «Мы проголодались, – сказал он. – Пожалуйста, принесите нам пива и сандвичи с ветчиной и с сыром: по три штуки для Петра Аркадьевича и по три штуки для меня». Когда нам это рассказала мать, я подумал, что государь скуповат: мог бы предложить более обильное угощение. И в самом деле, царь и премьер-министр закусывали ночью по-студенчески.

С царскими угощениями связано у меня одно личное воспоминание. Был в Петергофе какой-то официальный прием. Придворные лакеи разносили на подносах различные яства. Отец засунул в карман конфету – большую конфету в золоченой бумаге, с «хвостом» из бумажного кружева. Заметив жест отца, государь улыбнулся и сказал шутя: «Вероятно, это вы припрятали для вашего сына. Так вот скажите ему, чтобы он конфету не съел, но хранил ее бережно». Конфета была мне вручена. Два дня я взирал на нее с вожделением. На третий день не выдержал. Встал рано утром и, тихо крадучись, вышел из дворца. Стоя меж густых кустов, я съел запретную конфету. Вокруг столетние дубы смотрели, как грозные, молчаливые судьи. К счастью, о судьбе конфеты никто меня не спросил. Мое «преступление», совершенное в шестилетнем возрасте, осталось незамеченным.

Необычным событием за это елагинское время было посещение восточных властелинов – эмира Бухарского и хана Хивинского. Кажется, эмир побывал на Елагине первый, а хан – годом позже. Приезжали они с многочисленной свитой: лица как бы вылитые из бронзы, огненные глаза, роскошные и яркие одеяния. Все эти люди садились чинно в овальном зале, вкушая яства и напитки. Сестры и я с трепетом за ними наблюдали из верхних окон зала.

Эмир Бухарский – бывший воспитанник Пажеского корпуса – был нам и ранее знаком. Будучи наследником престола, он был у нас дважды в Зимнем дворце. Сопровождал тогда отца. Старый эмир поднимался в дворцовом лифте. Сын и чины свиты неслись сломя голову пешком по лестнице. Восточный этикет требовал, чтобы, выйдя из лифта, властелин оказался среди своих подоспевших приближенных.

Бывшего пажа, ставшего эмиром, мы лучше разглядели на этот раз. Это был невысокий, плотный человек: черная и почти синеватая борода веером, ослепительные зубы, веселая и самодовольная улыбка на чувственных устах. Представляя своих приближенных моему отцу, эмир жестикулировал, говорил без умолку. Симпатичный, но не величавый монарх. Отец говорил, что эмир – истинный друг России…

Совсем иным был хан Хивинский. Благородный орлиный профиль, большие лучистые и печальные глаза, гордая осанка. От этого властелина веяло чем-то трагическим. Представляя отцу своих министров, он потом отходил и взор его устремлялся вдаль.

Дары, привезенные восточными гостями, вызывали наше восхищение. Шесть маленьких идолов из массивного золота, серебряные и фарфоровые вазы, ковры… Любовался я всем этим до самых дней революции.

От этого времени сохранилась у меня лишь фотография, снятая на широкой террасе дворца, недалеко от окон отцовского кабинета. Я, с грозным и воинственным видом, сижу на деревянной лошадке. Стоящий сзади отец держит руку на моем плече. Из пяти изображенных на снимке моих сестер двух уже нет в живых. Сидящая рядом со мною Наталья – это та, чьи ноги были переломаны при взрыве на Аптекарском. Тогда выжила, и ноги ее удалось спасти. Умерла лишь в 1949 году в Ницце. Сидящая на земле на другом конце снимка Ольга расстреляна большевиками в 1920 году. Было ей всего 23 года.

Распрощался я с Елагиным осенью 1917 года, незадолго до Октябрьского переворота. Дважды мы ездили туда вдвоем с сестрой Ольгой, погибшей через три года. Садились в трамвай, колесивший из Питера на острова. Прибывши туда, садились на скамейку, откуда издали виден был дворец. Вокруг – ни души. Сидели молча очень долго. Наш отъезд из Питера был близок. Знали, что прощаемся навсегда.

П. А. Тверской

К историческим материалам о покойном П. А. Столыпине

De mortuis nil nisi verum[36].

В конце декабря 1906 года, после целой четверти века, прожитой в Америке, мне пришлось приехать в Петербург. Перед отъездом из Нью-Йорка я встретился там с г. Melville Stone, главноуправляющим «American Associated Press» – кооперативного учреждения, снабжающего американскую печать телеграфическими сведениями со всех концов мира и имеющего представителей во всех крупных городах всех частей света, в том числе и в Петербурге. Положение дел в России все еще составляло в то время для Америки злобу дня, и «Associated Press» уделяла телеграммам из России очень много места, вдаваясь ежедневно даже в мелкие детали. Mr. Stone, будучи осведомлен о моей причастности и к русской, и к американской журналистике, пожелал, чтобы я по приезде в Петербург делился с ним моими русскими впечатлениями. Представителем «Associated Press» в Петербурге был в то время некто Mr. Conger, очень способный молодой человек, но воспитанный исключительно на американской газетной работе, не говоривший по-русски. Правильное согласование таких часто радикально различных точек зрения на разные политические вопросы, как американская и русская, представляло для него иногда весьма понятные трудности – и Mr. Stone интересовался, главным образом, степенью правильности его освещения лиц и событий с русской точки зрения. Необходимо иметь в виду, что русские события 1904–1906 гг., особенно самые последние, отозвались в Америке огромными скачками в росте иммиграции из России, преимущественно окраинной: из черты еврейской оседлости, Польши, Прибалтийского края, Финляндии, Кавказа, и в среде этой иммиграции появился значительный процент чисто политических беглецов. Сенсационные их рассказы, изобиловавшие самыми мрачными красками и предсказаниями, охотно печатались газетами и жадно читались публикой, играя роль авторитетного первоисточника. В то же время на Wallstreet появились крупные партии русских бумажных ценностей, предлагавшиеся по низкой сравнительно цене. Они представляли бы собою соблазнительное помещение капитала, если б не недоумение финансовых воротил Нью-Йорка относительно прочности положения дел в России. Я привожу все эти подробности, дабы выяснить сущность того американского багажа сведений, с которым я приехал в Петербург и по поводу которого я обещал Mr. Stone дать с течением времени посильный отзыв. В Петербурге, благодаря моим старым связям в земской и литературной сферах, мне удалось войти в курс довольно скоро. Я застал город в разгаре выборной горячки. Большое раздражение вызывали сыпавшиеся как из рога изобилия сенатские разъяснения и вести о давлении, оказываемом правительством повсюду, кроме столиц, на выборы во Вторую думу, где под сурдинкой, но большей частью совершенно открыто. Правительственная власть, после колебаний и растерянности времен Булыгина^1, графа Витте и Горемыкина, попала, по-видимому, в сильные руки. По слухам, в П. А. Столыпине был наконец найден тот Бисмарк, которого тщетно искали долгое время, человек огня и железа, который ни перед чем не остановится в стремлении к намеченной цели… Выборы кончились; состав Думы вполне определился. Сравнительно с Первой думой Вторая сдвинулась влево весьма существенно, тогда как правительство, несомненно, окрепло и, хотя все еще расточало некоторый елей, также, несомненно, сдвигалось вправо с каждым днем. Для меня было ясно, что только у самого Столыпина и можно было искать разгадки непосредственного будущего. Через одного общего знакомого, которого я просил выяснить ему мое положение – как независимого русского и американского журналиста и как специального представителя «A. A. Press», – Столыпин выразил согласие принять меня для беседы. В два часа пополудни одной из последних суббот перед открытием Второй думы я поехал в Зимний дворец с точной программой тех вопросов, ответы на которые мне были желательны.

Когда я вышел из кареты, меня мгновенно окружили трое городовых во всеоружии.

– Ваш документ?

Я подал письменное приглашение. Старший дал сигнал в дверь, которая приотворилась изнутри вершка на два. Она была на тяжелой внутренней цепи. Мой документ скрылся, и она захлопнулась. Через несколько минут цепь загремела опять, и дверь открылась; я вошел, и несколько человек – швейцар в форме и трое-четверо штатских – бросились снимать с меня шубу и калоши. Я осязательно почувствовал, как при этой операции по всему моему телу прошлись любопытные, но не особенно опытные руки. В следующей комнате сидел за столом чиновник, тщательно меня опросивший, кто я, почему, где живу и чем занимаюсь. Затем два гайдука повели меня наверх, в большую приемную, где было несколько штатских и один молодой офицер в адъютантском мундире. Меня посадили, окружили, предложили курить и закидали множеством вопросов, причем я все время сознавал, что всю мою персону тщательно осматривают со всех сторон. Только золотое правило, что в чужой монастырь с своим уставом не ходят, удержало меня от проявления горького чувства обиды. Теперь, после кровавой трагедии в киевском театре, вероятно, стало ясно, что не такими приемами достигается эффективная охрана государственных людей. Через несколько минут появился чиновник, и меня через другую, меньшую приемную, где тоже сидели за столом несколько штатских, ввели в кабинет премьера, огромное, с деловой простотой убранное зало. Столыпин приветствовал меня, как старый знакомый, на том основании, что уже много лет читает мои статьи в русских журналах. Я поблагодарил, изложил цель моего посещения и спросил, сколько у нас времени для беседы.

– Я нарочно выбрал для нее такое время, когда я свободен и ничто не может нам помешать, – любезно ответил он. – Между нами и Америкой пробежала черная кошка; про нас там распространяют всяческие ужасы, что, конечно, небезызвестно и вам. Было бы очень желательно исправить эти отношения, невыгодные для обеих сторон. Надеюсь, что вы найдете возможным помочь этому доброму делу.

Беседа наша продолжалась без перерыва два с половиной часа. Я в ту же ночь целиком занес ее на бумагу, пользуясь моей вопросной программой, и потому теперь абсолютно ручаюсь за почти дословную точность передачи.

– Я желал бы узнать, прежде всего, почему прошлым летом не состоялось образование министерства с участием общественных деятелей. Достоверно известно, что об этом поднимались и возобновлялись переговоры несколько раз. Начались они еще при графе Витте. Искренность правительственных намерений заподозривается у нас отчасти – может быть, даже главным образом, – потому, что представители общества до сих пор не допущены в кабинет, который все еще является единственным активным органом власти.

– Как в кабинете нет общественных деятелей? Да сам-то я кто же такой? Тот факт, что я губернаторствовал короткое время, еще не делает из меня бюрократа. В петербургском чиновном мире я чужой человек, у меня тут нет ни прошлого, ни служебных, ни придворных связей. Я себя считаю чисто общественным деятелем: проживал больше в имении и был рядовым предводителем дворянства. Это просто недоразумение!

Несмотря на свою рослую, крупную, внушительную фигуру, Столыпин был очень подвижен – постоянно менял свое положение в кресле, жестикулировал, умело и эффектно повышал голос на нужном слове. Говорил он не только плавно и красиво, но и с подкупающей собеседника убежденностью и, казалось, искренностью.

– Вы сделались известны, – возразил я, – именно как особенно энергичный губернатор, и ни здесь, ни на Западе вас никогда не признают общественным деятелем в общепринятом в России смысле этого слова. Такими деятелями признали бы только лиц, выдвинутых обществом, а не назначенных старыми путями. Что и власть, и вы сами ясно понимаете эту разницу, видно из того, что и до вас велись долгие переговоры именно с такими лицами. Мне важно установить вашу версию, почему они ни к чему не привели.

– О том, что было при графе Витте, я знаю только понаслышке. Меня это очень мало интересовало. События шли так быстро, что к тому времени, как я сделался премьером, это была уже древняя история. Обратитесь к нему самому[37]. Я же действительно в прошлых июне и июле месяцах, в целях всестороннего уяснения положения, имел несколько бесед – даже совещаний, что ли, – по этому предмету с разными лицами. Я знаю, как склонно наше общество видеть в таких попытках известную слабость. Ошибочно думать, что русский кабинет, даже в его современной, объединенной форме, есть власть: он только отражение власти. Нужно знать ту совокупность давлений и влияний, под гнетом которой ему приходится работать. Я никогда не считал практичной идею о так называемом коалиционном министерстве уже по одному тому, что лидеры общества не были бы в состоянии сговориться между собой ни о программе, ни о лицах. Д. Н. Шипов, когда в конце прошлого июня за ним прислали из Царского и спросили его, возьмется ли он составить кабинет, начисто отказался, заявив, что он безусловный сторонник самодержавия[38]. С ним я тогда же в Елагином дворце, в присутствии Извольского и Н. Н. Львова, проспорил всю ночь до петухов, убеждая его взять место в кабинете. Несколько позже, уже после роспуска Думы, он же и князь Георгий Львов, препираясь со мной на той же почве, дошли до такой степени раздражения, что соглашение сделалось невозможным. У нас каждый согласен быть диктатором, но ничем иным. Словом, общественные деятели этого рода не вошли в кабинет, потому что не могли столковаться ни между собой, ни с правительством, которое было готово встретить их на полпути. А передать им всю власть целиком при таких условиях было бы преступлением. Помилуйте, разве мы готовы к парламентаризму? Нами было сделано все, чтоб достигнуть разумного исхода и примирения, но эти господа были вне действительности и возможностей, и упрекать правительство в неудаче переговоров отнюдь нельзя. Положение не допускало колебаний и бесконечных программных препирательств; нужно было действовать, тушить пожар, а не раздувать его бесплодными, безнадежными спорами. Не этим путем, а только ярким, осязательным проявлением авторитета власти можно было остановить дальнейшее развитие анархии в стране и начать укрепление нового строя, как он был определен Манифестом 17 октября и новой редакцией Основных законов. Только это и было моей задачей и целью, как я их понимал и понимаю.

– Это последнее ваше заявление чрезвычайно для меня важно, – вставил я. – Но как согласить его с удержанием военного положения и разных охран почти на всем пространстве России, и с таким широким применением военно-полевых судов? Ведь конституция и такие исключительные методы, остающиеся целиком в полной силе и сделавшиеся, по-видимому, нормальными, абсолютно несовместимы.

– В моем представлении слово «конституция» едва ли применимо в данном случае. Оно определяет такой государственный порядок, который или установлен самим народом, как у вас в Америке, или же есть взаимный договор между короной и народом, как в Пруссии. У нас же Манифест 17 октября и Основные законы были дарованы самодержавным государем. Разница, конечно, громадная и еще не получившая правильного оформления. Что же касается исключительных методов, то это тяжелый крест, который мне приходится нести против воли. Имейте прежде всего в виду, что все это перешло ко мне по наследству – завелось и велось до меня – и пока не отменено легально, должно продолжаться. И я, и министерство ведь только исполнители, а не законодатели. Мы обречены на ожидание. Такие потрясения, какие мы пережили и все еще переживаем, действуют в одном направлении на всю страну, на все классы. Невозможно отрицать и не следует упускать из виду, что в последнее время анархия овладела у нас не только народом и обществом, но и персоналом правительственной власти. Это ведь корь или скарлатина в своем роде. И этот персонал был дезорганизован донельзя, как и все остальное. Вся страна сошла с рельсов. Ведь всего год тому назад в большей части провинции не было никакой власти, ведь в разных местах у нас по целым месяцам процветали десятки республик; центральная Россия и некоторые окраины горели почти сплошь. Ведь убытки в одних Москве и Одессе считаются десятками, может быть сотнями миллионов. Это при нашей-то бедности!

Столыпин вскочил и обратился к висевшему сзади него телефону.

– Знаете ли вы, что я по целым часам стоял за этим телефоном? Ведь горели зараз и Кронштадт, и Свеаборг, военные суда бунтовали и в Балтийском, и в Черном море, разные воинские части возмутились и в Киеве, и в других местах; всюду шли грандиознейшие экспроприации и политические убийства, а справляться со всем этим приходилось с таким персоналом власти, который был или открыто на стороне «товарищей», или, как во многих местах, почти целиком сбился по гостиницам губернских городов и по полугоду не выезжал в свои участки? Все было расшатано и распущено. И если этот персонал и в обыкновенное-то время, до смуты 1905 года, не умел управлять страной без исключительных положений, что мы могли бы с ним предпринять, внезапно отменив их, когда вся Россия была в огне? Ведь он бы весь сбежал и попрятался, ведь в его глазах это была бы невозможная бессмыслица. Дайте время искоренить все негодное, заменить его соответствующим новым требованиям материалом. Людей у нас мало; торопиться с таким сложным делом чрезвычайно опасно. Ведь их, начиная с губернаторов – в числе которых были и «товарищи», и бежавшие с мест, – десятки, сотни тысяч. И все-таки еще в последнем заседании Совета министров мною сделано представление о снятии чрезвычайной охраны с пяти местностей. Все придет в свое время; дайте вздохнуть и осмотреться. Между проектами, готовыми для внесения в Думу, одно из первых мест занимает проект о неприкосновенности личности. Надеюсь, что он удовлетворит все разумные требования в этом направлении. Поверьте, что возможность перехода к нормальной закономерной жизни никого так не порадует, как меня, и снимет с моих плеч, скажу – с моей совести, страшную тяжесть.

– Вам, конечно, небезызвестно, – заметил я, – что острым началом современных американских антипатий к России послужил Кишиневский погром. К сожалению, погромы того же характера сделались с тех пор чем-то хроническим, а после 17 октября к ним присоединились и такие явления, как избиение интеллигенции, напр<имер>, в Томске, Твери, Вологде. Едва ли можно отрицать, что отношение к ним власти во многих случаях было более чем сомнительно, не только в смысле бездействия, но и в смысле поощрения. Тут одно из двух: или власть бессильна, или она им потворствует. Смею вас заверить, что в глазах Запада ничто так не подрывает доверия к намерениям русского правительства, как беспрепятственное допущение так называемой черносотенной агитации и апатия в преследовании ее кровавых последствий, несмотря на существование военных положений и полевых судов. В совокупности этих фактов склонны видеть какую-то темную политическую игру, а не твердую решимость искоренять анархию во всех ее видах.

Столыпин опять вскочил и заходил по комнате.

– Это область такая же тяжелая, как и сами полевые суды, и гораздо более щекотливая. И в ней опять-таки и я, и министерство еще боле бессильны, хотя и по другим причинам. Она вынуждала меня не раз думать об отставке. Я уже упоминал о том гнете различных давлений и влияний, который постоянно и очень остро действует на кабинет. По некоторым вопросам у нас существует недосягаемый для него status in statu[39], и это один из них. Мне остается только лавировать. Погромы теперь прекратились, и пока я у власти, их больше не будет. За прошлое я, конечно, не ответствен, и попрошу вас извинить меня, если этим и ограничу мой ответ. Во всяком случае, это только одна и сравнительно незначительная сторона всей нашей жизни.

– Как согласить, – спросил я моего собеседника, – появление указа 9 ноября 1906 года с только что высказанным вами вашим отношением к Манифесту 17 октября и новому строю? Я придаю этому акту огромную важность и вследствие формы его появления, и по существу.

– Акт действительно огромной, первостепенной важности, и это-то именно и должно быть достаточным объяснением спешности его издания для всех, для кого благо Родины важнее малообоснованных сомнений в правильности формы. Чисто юридическое значение этой формы может быть оспариваемо, как и почти все в науке права, но я, например, сам будучи юристом, не вижу для того достаточных оснований. Наше время переходное; приходится пользоваться и старым, и новым, смотря по тому, что больше соответствует моменту, хотя бы и с натяжкой. Нельзя сделать существенного изменения в государственном порядке без зигзагов; нельзя останавливаться из-за спорных юридических тонкостей. Если в законе есть недосмотры и упущения, дело законодательных учреждений исправить их впоследствии в состязательном процессе с нами. Нам необходимо было торопиться, начать дело фактически, чтобы отвлечь возбужденные в народе аппетиты и направить их на единственный практический путь. Социалисты, и открытые, и тайные, обострили без всякой нужды весь аграрный вопрос и поставили его на опаснейшую почву. Время идет быстро, народ возбужден безумнейшей агитацией – а всякая земельная реформа по самому своему существу может подвигаться вперед только очень медленно. Вот причины спешности акта и приданной ему формы. А по существу, община задерживает больше всего остального, вместе взятого, и наше государственное, и наше экономическое развитие. Она лишает крестьянство благ и шансов индивидуализма и препятствует формации среднего класса, класса мелких поземельных собственников, который в наиболее передовых странах Запада составляет их мощь и соль. Что так быстро выдвинуло Америку в первый ряд, как не индивидуализм и мелкая поземельная собственность? Наша земельная община – гнилой анахронизм, здравствующий только благодаря искусственному, беспочвенному сентиментализму последнего полувека, наперекор здравому смыслу и важнейшим государственным потребностям. Дайте выход сильной личности в крестьянстве, освободите ее от воздействий невежества, лени и пьянства, и у вас будет прочная, устойчивая опора для развития страны без всяких утопий и искусственных, вредных скачков. Община в ее настоящем виде не помогает слабому, а давит и уничтожает сильного, губит народную энергию и мощь.

– Не значит ли все то, что вы только что сказали, что указ 9 ноября есть то разрешение правительством аграрного вопроса, дальше которого оно не пойдет, так как в его глазах корень зла и причины крестьянского оскудения заключаются совсем не в том, в чем их видит общественное мнение?

– Значит и это, и многое другое, столь же существенное. Россия в политическом смысле до сих пор была государством сословным, причем самое большое сословие, крестьянство, в десять раз превышающее численностью все вместе взятые, было обезличено главным образом общиной. Это не отдельные граждане, а людская амальгама, масса, в которой индивидуализму открыта только одна дорога – кулачество. В ней нет понятия о гражданственности, о связанных с ней правах и обязанностях, следовательно, нет и граждан, а без граждан правовое государство немыслимо. Нужно создать этих граждан, нужно дать способной части крестьянства возможность сделаться ими. Этого не сделаешь скороспелыми реформами, в один день или в один год, без соответственной подготовки почвы, особенно при том состоянии умов в стране, которое вызвано страшными потрясениями последнего времени. Теперь нам доступна только подготовительная работа, так как прежде всего необходимо успокоение умов, какой бы ценой оно ни было достигнуто. – На этой фразе голос Столыпина металлически зазвенел. – Покуда продолжается революционная агитация, прочно идти вперед нельзя. Я рассчитываю, что указ 9 ноября окажет самое серьезное воздействие на все эти стороны положения.

– Значит ли это, что существенных реформ в управлении в ближайшем будущем ожидать нельзя?

– И мое министерство, и все другие заняты выработкой разных реформ, осуществление которых будет зависать от работоспособности Думы и Государственного совета. Но чтобы какая-либо серьезная реформа могла быть воспринята страной, нужна почва, нужно надлежащее к ней отношение. Вот хоть бы реформа земства или положения о земских начальниках. Подай им реформу земства, уничтожь земских начальников. Да ведь в большей части империи совсем нет никакого земства. Не целесообразнее ли сначала ввести его там, где его нет? Всего сразу не сделаешь. Я близко знаком с положением Западного края, уверен, что земские учреждения были бы там крайне полезны, прямо необходимы, и думаю, что следовало бы немедленно заняться этим. Нет, прежде сломай то, что уже есть, то, что находится в ходу. Давления таковы, так много было наобещано и наговорено до меня, что пришлось-таки составить прежде всего проект общеземской реформы. А на что ее опереть при настоящем положении нашей провинции, пока сильный крестьянин не занял в ней место собственника-землевладельца? На так называемый третий элемент? Но ведь это в громадном большинстве случаев элемент беспочвенный, ничем к месту не привязанный, к тому же слепо радикальствующий. Его не удовлетворит никакая реформа, исходящая от правительства; ему нужна социалистическая республика.

– Однако, если некоторые крайние партии и требуют необоснованных скачков, нельзя же отрицать, что в стране есть многочисленные серьезные общественные элементы, способные к разумному созиданию, и что новый строй должен дать им возможность к самодеятельности и участию в государственном управлении? И что именно реформа земства, в смысле расширения его состава и пределов его компетенции, была бы одной из главных таких возможностей? Ведь не хотите же вы сказать, что и инициатива, и окончательное решение, пока не водрузится в крестьянстве гражданственность, должны по-прежнему принадлежать одному правительству? В чем же тогда состоит новый строй?

– Боже меня сохрани от такого толкования! Я говорю только о необходимости постепенности, о своевременности того или другого. Дела так много, расшатано так многое, разыгрались такие аппетиты, а почва так зыбка, что нет ничего легче, как сделать faux pas[40], которого потом ничем не поправишь.

– Что же в практическом для преобразования разных частей управления вы ставите на первый план?

– Нам нужно, прежде всего, так поставить и направить наши новые законодательные учреждения, чтобы был прямой, торный путь к какой бы то ни было реформаторской работе. Пока такого пути нет, пока эти учреждения не окажутся на надлежащей высоте, всякие определенные программы будут преждевременны.

– Как вы относитесь ко Второй думе и каково в ваших глазах ее будущее?

– Состав ее очень пестрый и в то же время серый. Мы готовы идти ей навстречу с целой массой законопроектов, из которых с десяток большой важности, не говоря уже о земельной реформе. Работа предстоит огромная и сложная. Между тем у многих членов главной, а иногда и единственной квалификацией является то, что они были и есть активные враги правительства. Трудно предположить, чтобы они одобрили что-либо, от него исходящее. Поэтому у меня лично надежд на эту Думу мало. Однако если она будет работать, будем пытаться работать вместе. Не будет – распустим. После опыта с Первой думой это совсем не так страшно, как многим казалось прошлым летом.

– Есть ли у вас основания думать, что если вы распустите и эту Думу, состав Третьей будет отвечать вашим требованиям? Ведь на выборы и организацию нужно немало времени, а между тем дело преобразования стоит на одном месте, и недовольство в народе должно расти.

– То недовольство, которое было и может быть опасно, идет на убыль. Да и мы теперь готовы к отпору. Прусской власти при переходе к представительному строю пришлось распустить семь парламентов подряд. Что же делать? Разве можно работать производительно, если между правительством и палатами соглашение недостижимо? Приходится терпеливо ждать, пока общество успокоится и образумится настолько, что даст Думе такой состав, который вместе с правительством пойдет к одной цели. Устанут бесплодно фрондировать, когда найдут, что из-под профессионального агитаторства ушла почва; захочется чего-нибудь нового. Ведь наше общество постоянством отнюдь не блещет. Выборный закон существует, и заменить его чем-либо иным нельзя.

– Значит ли это, что правительство признает новые Основные законы, в том числе и выборный, неприкосновенными?

– Безусловно. Ни о малейшей перемене в этом смысле и речи быть не может. Это была бы революция сверху. Мы намерены добиться порядка с тем, что у нас есть. Настоящий строй во всех его частях абсолютно прочен, насколько он зависит от правительства.

– Однако в нашей настоящей беседе вы несколько раз ссылались на такие давления, против которых ваш кабинет бессилен. Я получил такое впечатление, что правительство как бы раздвоено, даже, может быть, растроено или расчетверено, если можно так выразиться. Говорите ли вы только за то правительство, которым вы ведаете, или за его совокупность? Должен ли я понимать, что осуществление каких-либо изменений совершенно невозможно или возможно только без вашего согласия и участия?

В первый раз Столыпин ответил не сразу и как бы колебался.

– Очень сожалею, что у вас образовалось такое впечатление или, лучше сказать, что вы его так подчеркиваете. Все это нужно понимать относительно. Насколько мне известно, общее настроение настоящего момента, какое-либо изменение нашего политического status quo абсолютно невозможно, ни теперь, ни вскорости. В то же время в совокупности тех многих элементов, которые составляют наше правительство, всегда возможно внезапное усиление тех или других, могущее достичь и преобладания. Какого-либо постоянного, точно определенного, равновесия нет и не может быть. Пределы возможностей меняются иногда вдруг, совершенно неожиданно. Можно говорить только о настоящем, скажем о текущем годе, а никак не о сколько-нибудь отдаленном будущем.

– Простите, если мой следующий вопрос покажется вам несколько личным, но именно ввиду того, что вы только что сказали, он кажется мне необходимым. Вы сами, не как премьер и министр внутренних дел, а как русский гражданин и общественный деятель, ведь ставите же себе известные пределы в политических возможностях, которых ваше личное ego будет не в состоянии перейти? Вы сами сказали, что уже несколько раз думали об отставке.

– Я прежде всего верноподданный моего государя и исполнитель его предначертаний и приказаний. Мысль об отставке иногда меня посещает, но у нее всегда настороже есть могучий противовес. Мне более или менее точно известны господствующие течения в наших правящих сферах, в той совокупности элементов, составляющей наше правительство, о которой мы только что говорили. Эти течения, после тяжелого опыта последних двух лет, естественно склоняются все больше и больше в сторону реакции. Если я уйду, меня может сменить только кто-нибудь вроде Дурново или Стишинского. Я глубоко убежден, что и для правительства, и для общества такая перемена будет вредна. Она может остановить начинающееся успокоение умов, задержать переход к нормальному положению, может даже вызвать бог знает что. Общество наше все еще бродит. Оно крайне близоруко и недостаточно воспитано политически; иначе ему стало бы ясно, что при настоящих условиях более либеральный кабинет, чем мой, немыслим, тогда как возможности в противоположном направлении, в сущности, беспредельны. Пора бы сообразить все это. Однако я ответил на массу ваших вопросов. Позвольте и мне спросить вас кое о чем. Каково настроение в тех сферах, где вы вращаетесь? Мне они более или менее известны.

– В них только и разговору, что о сенатских разъяснениях да о давлении, которое правительство повсеместно оказало на выборы в Думу. Скажите, к чему было так вызывающе дразнить общественное мнение? С точки зрения практической политики, результаты получились ничтожные, а раздражение существенно усилено. Так, по крайней мере, кажется мне со стороны.

Столыпин почти рассмеялся.

– Да, слышал и я, что и решения Сената, и усердие архиереев, исправников и земских начальников – все это валят на мою голову и на правительство. Едва ли нужно упоминать о Сенате: тут какого-либо прямого давления не могло, конечно, быть и не было. Если сенатские разъяснения и кажутся кому-либо односторонними, то кабинет здесь ни при чем; все дело в общем настроении. Скажу вам также категорически, что насчет выборов в Думу в провинции не было не только каких-либо общих секретных циркуляров, но и каких-либо словесных указаний или внушений. Если и были какие-нибудь нажимы или неправильности – необходимо, впрочем, весьма и весьма учитывать все то, чем привыкла злоупотреблять наша разнузданная пресса, – то все это было результатом общих условий, общего положения, главным образом «переусердия» местных властей, весьма, впрочем, понятного. Я уже говорил вам, какой, в общем, был этот персонал, как всего год тому назад он прямо-таки дезертировал; теперь он опомнился и «переусердствует» не в меру в другую сторону. Допускаю даже некоторую долю злорадства, чувства отместки, что ли, и за собственный перепуг, и за то издевательство, которое многим из них пришлось пережить в пресловутые «дни свободы». Ведь с ними не церемонились. У нас все так. И когда их подтянули и они почувствовали, что в Петербурге все еще есть власть, они ударили в набат и начали орудовать, кто как умел. Заставь дурака Богу молиться, он лоб расшибет. Их в полгода не переделаешь. А начни взыскивать за это «переусердие» – опешат, собьются с толку и опять свое прямое дело бросят. Если, по мнению оппозиции, и Сенат не в меру «попереусердствовал», то чего же ждать от этих господ? И тут, как во всем остальном, у оппозиции нет понимания действительности, нет уменья верно оценивать положение, помимо общей нашей склонности делать из всякой мухи слона.

– Однако мне кажется, что если бы правительство, когда эти нарекания сделались всеобщими, выступило с публичным их официальным опровержением и установило, таким образом, принцип невмешательства в выборы, это успокоило бы общественное мнение.

– Во-первых, нам бы не поверили; во-вторых, на всякое чиханье не наздравствуешься; в-третьих, такой принцип по меньшей мере спорен a priori. Вот во Франции и республика, и парламентаризм, а разве там правительство не давит на выборы в палаты, не выставляет даже официальных кандидатов? Такое выступление со стороны нашего правительства было бы крайне опасным прецедентом. Неизвестно, какое именно направление примет наш новый строй и какие именно методы окажутся наиболее практичными для его оформления и функционирования. Это вопрос чисто тактический; наши условия крайне своеобразны, и у нас покуда так мало опыта, что торопиться и связывать себя невозможно. Чем же еще занята оппозиция?

Я, однако, уже успел прийти к тому заключению, что Столыпин любит больше говорить сам, чем слушать; и на свои вопросы предпочитает отвечать сам же. Поэтому я не пожелал распространиться.

– Я успел ознакомиться, и то только очень поверхностно, с настроением Петербурга да тех двух северных губерний, где когда-то жил и работал на общественном поприще. Думаю, что оно почти всецело более или менее враждебно правительству. Вы, конечно, знаете это и сами, так как состав их представительства во Второй думе гораздо радикальнее того, что был в Первой.

– Ну, эти губернии не в счет. Они всегда радикальничали. В центре и на юге настроение, наоборот, существенно поправело. Было бы очень интересно, если бы вы сами съездили туда и убедились в этом. Поезжайте в Киев, Курск, Екатеринослав, Одессу. Вернитесь и поделитесь со мной вашими впечатлениями. Если будет некогда заехать сюда, напишите. Всегда буду рад принять вас или ответить на ваше письмо.

Я невольно подумал, что хорошо именно там, где нас нет, и поспешил распрощаться.

У меня было условлено, что прямо из Зимнего дворца я проеду в Почтамтскую улицу, где помещалась контора «Associated Press», и оттуда отправлю в Нью-Йорк кабель о нашей беседе. Но еще по дороге туда я решил, что телеграфировать совершенно нечего. Столыпин произвел на меня очень сильное впечатление. Я не сомневался, что это был энергичный, находчивый, полный всяческих ресурсов исполнитель, человек с железной силой воли, которой, однако, заправляли и всегда будут заправлять чужие руки. Как ни категоричны казались некоторые его заявления, они не вызвали во мне, при моем практическом складе ума и привычке резюмировать слышанное, ничего, кроме бесчисленных сомнений. Каждый ответ носил двусмысленный характер, хотя намерения скрытничать, очевидно, не было. Я ни разу не почувствовал ни проявления способности к самостоятельной конструктивной инициативе, ни даже намека на сознание необходимости чего-то нового. Для этого человека все было просто и ясно, на все что угодно он мог подыскать подходящее объяснение, но в нем не было ни малейшего проблеска творческого гения. И будущее России, насколько оно зависело от его личности, было обречено, на мой взгляд, на самые узкие, чисто пассивно-охранительные приемы. Если это был Бисмарк, то совершенно однобокий: может быть, та же таранная сила личности, но без ее стройной, определенной идейности, без магического секрета инициативы. Бисмарк объединял в себе и могучий локомотив, и управляющего им машиниста – а Столыпин представлялся мне только локомотивом. Мой кабель в Нью-Йорке был неожиданно короток и содержал в себе только малозначащие общие места. Зато, повторяю, я проработал напролет всю ночь, записывая для будущего все детали нашей беседы.

Через нисколько дней по открытии Второй думы я должен был вернуться в Америку. От характеристики Столыпина и каких-либо предсказаний для американской прессы относительно будущего России я счел необходимым уклониться. Уже приехав домой, я прочел в русских газетах правительственную декларацию Думе и список внесенных в нее проектов. Признаюсь откровенно, что и тон, и сущность этой декларации очень меня удивили; текста проектов у меня, конечно, не было, но и заголовков было достаточно. Тем не менее возбужденные во мне беседой со Столыпиным сомнения были так сильны, что я опять отказался сделать в нашей печати какую-либо оценку этих документов, но написал ему приветственное письмо по их поводу и с оборотом почты получил собственноручный ответ, обращавшийся ко мне с просьбой «вразумить» американское общественное мнение насчет действительного положения русских дел. Исполнить эту просьбу я, по совести, не мог; мне думалось, что все это не всерьез, а просто тонкая игра, ведо́мая, вероятно, главным образом именно для иностранного потребления. Я боялся ввести нашу публику в заблуждение.

Акт 3 июня 1907 года меня очень поразил. Такого рода неустойчивости я не ожидал даже от Столыпина.

Затем я опять приехал в Петербург, и мне пришлось присутствовать на всех почти заседаниях Третьей думы в первые месяцы ее существования как думскому хроникеру петербургской газеты «Слово» и русскому корреспонденту нескольких американских изданий. Перед самым открытием Думы правила о допущении представителей прессы на ее заседания были внезапно круто изменены: число мест урезано чуть ли не втрое, ложа в зале заседаний отобрана и вся пишущая братия загнана в очень тесную и невыгодную в акустическом отношении «голубятню» на левой стороне хоров. Мы взбунтовались, собрали митинг, на котором присутствовало свыше ста лиц, и постановили отправить депутацию к Столыпину хлопотать об изменении правил. В эту депутацию случайно попал и я. Он принял нас очень скоро и очень любезно; мы изложили наши сетования, но оказалось, что мы сами во всем виноваты. Столыпин великолепно поддержал составленное мною о нем и раньше представление. Он тут был совершенно ни при чем. Один из его товарищей – насколько помню, он назвал г. Крыжановского, – заботясь о благе печати, запросил председателя думской прессы во Второй Думе, некоего г. Б., о ее нуждах, и тот написал ему в ответ большущую бумагу, указывая на разные неудобства и злоупотребления и предлагая соответствующие меры к их искоренению. Вот эта-то злосчастная бумага и была якобы положена в основу «реформы» правил, и жалуемся мы, следовательно, на самих себя. А исправить эти новые правила никак невозможно; он, Столыпин, в этом совершенно бессилен, ибо они утверждены государем. Вот подождите, организуется президиум Думы – тогда хлопочите через председателя, пусть он доложит государю, а мы умываем руки. Бумагу г. Б. нам не показали, но по расследовании оказалось, что, каково бы ни было ее содержание, она была его единоличным произведением; никто его на это сочинение не уполномочивал, никто, кроме его самого и г. Крыжановского, и не подозревал о ее существовании. «Реформа» была обделана гладко, шито и крыто, руками якобы самой прессы. Прошло целых два месяца, прежде чем это хитроумное чадо полицейской изобретательности и обывательской наивности удалось несколько исправить, благодаря неустанным хлопотам председателя думской прессы в Третьей думе, М. М. Федорова^2, и помощи Н. А. Хомякова. Ложа прессы внизу была наконец открыта, но только для очень немногих столичных газет, всего около десятка – а в ней около 30 мест, и две их трети так и пустовали все время, хотя значительное большинство постоянных хроникеров пребывало в той же «голубятне». Вся эта история казалась мне никому не нужной и нелепой, но в ней заключался глубокий смысл – такова была общая тенденция в ведении всех дел. Видно, в «переусердии» повинны были не одни обиженные революцией исправники и земские начальники, но и высшие чины Министерства внутренних дел. Я не мог отделаться от мысли, что в основе всех видов подобного «переусердия» была не анархия в умах отдельных чинов, а, напротив, весьма определенная сила, которая расползлась по матушке Руси быстро и широко и с течением времени не только обратила «переусердие» из порока в добродетель, но и сделала его бо́льшую или меньшую интенсивность чуть ли не главной квалификацией требовавшегося состояния духа. Сидеть смирно и делать свое дело сделалось недостаточным для успешного прохождения служебной карьеры; нужны были известного рода «поступки», дабы привлечь благосклонное внимание начальства. Наступало время Думбадзе и Толмачева, Камышанского и Хвостова. Азефовщина, на мой взгляд, была только одной из составных частей этой силы. Она не довольствовалась уловлением тех, кто сам давал к тому повод, а претендовала на захват в сети и тех, кто не мог устоять перед горнилом провокации.

Собравшаяся как результат акта 3 июня и под его влиянием Третья дума в первые же дни своего существования подверглась необычно энергичному натиску. Бывшие в седле элементы и очень значительная часть ее собственного состава требовали от нее не больше и не меньше как официального самоуничтожения, публичной декларации, что и манифест 17 октября, и она сама – печальные ошибки, которые следует немедленно упразднить. «Сила на нашей стороне, все насмарку!» – вопил в совершенном исступлении огромный хор «переусердствующих». Трудно было разобраться в действительных источниках этой атаки, но ее стремительность, широкое распространение и открытая дерзость не оставляли сомнений в том, что по меньшей мере некоторые элементы правительственной власти стояли за ней не только пассивно, но и готовые действовать. Атакующие силы были вдохновлены и организованы опытной рукой; смотря по ходу дела, натиск можно было или искусно использовать, или игнорировать, как спазм излишнего «переусердия». Я следил за конфликтом и в Думе, и вне ее с огромным интересом. В левом крыле мягкотелой массы октябристов была паника, тогда как правое сильно агитировало. Гучков, считавшийся au courant[41] самой сути правительственных намерений, был, очевидно, в союзе с правыми. Я думаю, что судьба «нового строя» несколько дней целиком висела на волоске и что только речи покойных Петрово-Соловово и Плевако и спасли его если не от совершенного упразднения, то от самого существенного потрясения. Окажись большинство на стороне атаки – трудно предвидеть, на чем бы остановились победители. Сюрприз вроде «реформы» правил о думской печати был бы изготовлен руками самих «народных» представителей, и оставалось бы только его оформить. Страстное десятичасовое заседание 13 ноября и закончившее его голосование^3 отбило штурм этого темного заговора, но оставило вопрос по-прежнему более или менее открытым. Приехав ночью домой с этого заседания, я написал Столыпину следующее: «Я пишу к вам в надежде, что последние 12 дней, и в особенности вчерашнее заседание, успели доказать вам неотложную необходимость такого правительственного акта, который положил бы конец настоящему не только непроизводительному, но и изнурительному брожению в умах общества. Необходимо начать активную работу. Дума, по всей вероятности, может начать ее, если будет устранен „проклятый“ вопрос о нашей форме правления. Мои наблюдения доказывают мне, что общественное мнение готово поступиться ненавистным так многим элементам словом „конституция“, но требует чего-нибудь реального взамен. Возьмите любое слово, но оформите настоящее положение правительственным актом. Дальнейший измор в этом отношении будет отодвигать нас назад с каждым днем. Положите конец этой неопределенности. Пока она царствует в умах, нельзя ожидать действительного успокоения, нельзя рассчитывать на спокойную работу в Думе. Простите, что я вас беспокою моим письмом, но я глубоко убежден, что психологический момент наступил и что история осудит вас беспощадно, если вы им не воспользуетесь».

Собственноручный его ответ на другой же день был очень короток; он уведомлял меня, что ответ я найду в имеющей быть сделанной 16 ноября правительственной декларации Думе.

И этот «крутой» документ представляет собой, на мой взгляд, наилучшую характеристику и Столыпина, и результатов его премьерства, и всего прошлого пятилетия. До 16 ноября Столыпин ориентировался в положении, удостоверялся в пределах и возможностях своей силы, подготовлял почву. И в своих выступлениях в Первой думе, и в своей декларации перед Второй он еще далеко не был самим собой, в том смысле, что не приобрел еще своей позднейшей самоуверенности и находил необходимым более или менее считаться с обществом, со всем тем, что было левее того настроения, в котором он сам находился в данный момент. После 16 ноября он считался только с крайними правыми, по тем немногим вопросам, по которым с ними расходился.

Из переписки Л. Н. Толстого с П. А. Столыпиным

Письмо Л. Н. Толстого П. А. Столыпину^1

1907 г. Июля 26. Я<сная> П<оляна>

Петр Аркадьевич!

Пишу Вам не как министру, не как сыну моего друга, пишу Вам как брату, как человеку, назначение которого, хочет он этого или не хочет, есть только одно: прожить свою жизнь согласно той воле, которая послала его в жизнь.

Дело, о котором я пишу Вам, вот в чем:

Причины тех революционных ужасов, которые происходят теперь в России, имеют очень глубокие основы, но одна, ближайшая из них, это недовольство народа неправильным распределением земли.

Если революционеры всех партий имеют успех, то только потому, что они опираются на это доходящее до озлобления недовольство народа.

Все, и революционеры и правительство, сознают это, но, к сожалению, до сих пор ничего, кроме величайших глупостей и несправедливостей, не придумывали и не предложили для разрешения этого вопроса. Все эти меры – от социалистического требования отдачи всей земли народу до продажи через банки и отдачи крестьянам государственных земель, так же как переселения, – всё это или неосуществимые фантазии, или паллиативы, имеющие тот недостаток, что только усиливают раздражение народа признанием существующей несправедливости и предложением мер, не устраняющих ее.

Нужно теперь для успокоения народа не такие меры, которые увеличили бы количество земли таких или других русских людей, называющихся крестьянами (как смотрят обыкновенно на это дело), а нужно уничтожить вековую, древнюю несправедливость.

Несправедливость эта – совершенно подобная на моей памяти уничтоженной несправедливости права владения человеком, крепостного права, и столь же противная основным законам добра, – несправедливость эта, так называемое право земельной собственности, чувствуется теперь всеми людьми христианского мира, но особенно живо русскими людьми. Если и не одно сознание этой несправедливости породило русскую революцию, то поддерживает и дает ей главную силу именно эта смутно сознаваемая и большей частью ложно понимаемая несправедливость.

Несправедливость состоит в том, что как не может существовать пра́ва одного человека владеть другим (рабство), так не может существовать пра́ва одного, какого бы то ни было человека, богатого или бедного, царя или крестьянина, владеть землею как собственностью.

Земля есть достояние всех, и все люди имеют одинаковое право пользоваться ею. Признается это или нет теперь, будет ли или не будет это установлено в близком будущем, всякий человек знает, чувствует, что земля не должна, не может быть собственностью отдельных людей, точно так же, как когда было рабство, несмотря на всю древность этого установления, на законы, ограждавшие рабство, все знали, что этого не должно быть.

То же теперь с земельной собственностью.

Но для того, чтобы это могло быть сделано, необходимо действительно уничтожить ее, а не распространять, перемещать это право с одних лиц на других, не только признавая это право за известным сословием, за крестьянами, но поощряя их в пользовании этим правом, как это делается по отношению крестьян. Для того, кто понимает этот вопрос в его истинном значении, должно быть ясно, что право владения как собственностью хотя бы одним осьминником земли, будь владелец распрокрестьянин, так же незаконно и преступно, как владение богачом или царем миллионом десятин. И потому вопрос не в том, кто владеет землей и каким количеством, а в том, как уничтожить право собственности на землю и как сделать пользование ею одинаково доступным всем.

И такое решение земельного вопроса уничтожением права собственности и установлением возможности равного для всех пользования ею уже давно ясно и определенно выработано учением «Единого налога» Генри Джорджа.

Не стану излагать вам этот способ. Он изложен с совершенной ясностью, неопровержимой убедительностью во всех сочинениях этого замечательного человека, в особенности кратко и ясно в его книге: Socialproblems. Боюсь, что, прочтя то, что я пишу Вам, Вы скажете то, что я слыхал много раз: «Ах, Генри Джордж, знаю». Скажете это и не только не постараетесь узнать и понять сущность этого способа освобождения земли, но под влиянием распространенных отрицательных суждений о Генри Джордже людей, не знающих, но отрицающих его, не потрудитесь вникнуть в то, что я Вам предлагаю, и в тот способ осуществления этого предложения, который выработан этим писателем.

Пожалуйста, не делайте этого, а, хоть на короткое время освободясь от тех удручающих забот и дел, свойственных Вашему положению, постарайтесь не с чужих слов, а сами, своим умом познакомиться с учением Джорджа и подумайте о том, что я предлагаю вам.

Предлагаю я Вам великое по своей важности дело. Отнеситесь теперь вы, правительство, к этому земельному вопросу не с жалкими, ничего не достигающими паллиативами, а как до́лжно по существу вопроса, поставив его так, что вы не задабривать хотите какое-нибудь одно сословие или делать уступки революционным требованиям, а так, что вы хотите восстановить с древнейших времен нарушенную справедливость, не думая о том, сделано ли это или не сделано еще в Европе, и вы сразу, не знаю, успокоите ли революцию, или нет, – этого никто не может знать, – но наверное будет то, что один из тех главных и законных поводов, которыми вызывается раздражение народа, будет отнято у революционеров.

Советую это я Вам не ввиду каких-либо государственных или политических соображений, а для самого важного в мире дела если не уничтожения, то ослабления той вражды, озлобления, нравственного зла, которые теперь революционеры, так же как и борющееся с ними правительство, вносят в жизнь людей.

В том, что все революционное раздражение держится, опирается на недовольство крестьян земельным устройством, кажется, не может быть сомнения. А если это так, то не сделать того, что может уничтожить это раздражение, вынув почву из-под ног революционеров, значит, имея в руках воду, которая может потушить зачинающийся пожар, не вылить ее на огонь, а пролить мимо и заняться другим делом.

Думаю, что для энергического человека в Вашем положении это возможно.

Начните эту работу до Думы^2, и Дума будет не врагом Вам, а помощником, помощниками, а не врагами будут Вам и все лучшие люди как из образованных людей, так и из народа.

Пишу Вам, Петр Аркадьевич, под влиянием самого доброго, любовного чувства к стоящему на ложной дороге сыну моего друга.

Вам предстоят две дороги: или продолжать ту начатую Вами деятельность не только участия, но и руководства в ссылках, каторгах, казнях и, не достигнув цели, оставить по себе недобрую память, а главное, повредить своей душе, или, став при этом впереди европейских народов, содействовать уничтожению давней, великой, общей всем народам жестокой несправедливости земельной собственности, сделать истинно доброе дело и самым действительным средством – удовлетворением законных желаний народа – успокоить его, прекратив этим те ужасные злодейства, которые теперь совершаются как со стороны революционеров, так и правительства.

Подумайте об этом, Петр Аркадьевич, подумайте. Раз упущено время, оно уже не возвращается, и остается одно раскаяние. Если есть хоть один шанс из ста в том, что Вы успеете в этом великом деле, Вы обязаны начать его. Но я думаю, напротив, что шансов успеха больше, чем неуспеха. Только начните это дело, и Вы увидите, как тотчас же примкнут к Вам все лучшие люди всех партий; с Вами же будет все стомиллионное крестьянство, которое теперь враждебно Вам. С Вами будет могущественнейшая сила общественного мнения. А когда эта сила будет с Вами, очень скоро само собою уничтожится, рассеется то все растущее озлобление и озверение народа, которое так тщетно пытается подавить правительство своими жестокостями.

Да, любезный Петр Аркадьевич, хотите Вы этого или нет, Вы стоите на страшном распутье: одна дорога, по которой Вы, к сожалению, идете, – дорога злых дел, дурной славы и, главное, греха; другая дорога – дорога благородного усилия, напряженного осмысленного труда, великого доброго дела для всего человечества, доброй славы и любви людей. Неужели возможно колебание? Дай Бог, чтобы Вы выбрали последнее.

Знаю я, что если Вы изберете предлагаемый мною путь, Вам предстоят великие трудности со стороны Вашего entourage'a[42], великих князей, быть может, государя, и всех людей этих сфер.

Все трудности эти облегчит Вам сознание того, что то, что Вы делаете, Вы делаете не для себя, не для своей выгоды или славы, а для своей души, для Бога.

Помогай Вам Бог, и я уверен, что Он поможет Вам, если Вы за это возьметесь.

Пожалуйста, простите меня, если Вам покажутся резкими выражения этого письма. Я писал его от души, руководимый самым хорошим, любовным чувством к Вам.

Лев Толстой.

P. S. Письмо это я показал только одному близкому человеку^3 и никому не буду говорить о нем.

Посылаю Вам при сем книгу Джорджа Socialproblems в русском переводе^4 и, кроме того, одну мою брошюру, излагающую в самом кратком виде основные положения Генри Джорджа^5.

Л. Т.

Если бы Вам хотелось более живым способом познакомиться с этим делом, я бы посоветовал Вам пригласить к себе моего приятеля, великого знатока, едва ли не лучшего в Европе, всего сделанного Генри Джорджем, Николаева. Он, я уверен, не откажется съездить к Вам для того, чтобы по мере сил содействовать этому великому делу^6.

Письмо Л. Н. Толстого А. А. Столыпину^7

1907 г. Августа 24. Я<сная> П<оляна>

Очень благодарен Вам, милый Александр Аркадьевич, за извещение об Юшко^8. У меня к вам еще просьба: я писал Вашему брату П<етру> А<ркадьевичу> о том, что, по моему мнению, освобождение земли от права собственности на нее, попытка осуществления великого идеала русского народа, было бы кроме того, что великим благодеянием, было бы самым действительным и безошибочным средством успокоения народа, уничтожения того таящегося в сознании народа недовольства, которое одно дает силу и значение ложной и преступной деятельности революционеров. Средство осуществления есть система Единого налога. И введение этого налога и освобождение земли от права собственности вполне возможно и может пройти с гораздо меньшими смутами, чем те, которые вызвало совершенно подобное ему в свое время освобождение крепостных. Брат Ваш не отвечал мне, что мне было неприятно и вызвало во мне поднимающееся недружелюбное чувство, которому я не даю и не дам хода, но мне это больно. Не можете ли Вы спросить у него: получил ли он это письмо? и сказать ему, что я очень и очень прошу его подумать о том, что я предлагаю, что это нужно не мне и не ему, что это великое дело, нужное Богу, и что страшно не сделать того, что мог, для того, чтобы заменить все те ужасы репрессий, которые совершаются теперь, благодетельной мерой, осуществляющей давнишние справедливые пожелания всего народа и заменяющей зависть, ненависть, озлобление – успокоением, довольством и благодарностью.

Пожалуйста, спросите его и ответьте мне. Мне очень интересно знать его мотивы. Знаю я, что он завален делами, которые, как и до́лжно быть человеку в его положении, кажутся очень важными, дело же, о котором я пишу, кажется фантастичным, но ведь важно не то, чтобы удержать существующий порядок. Это не только не важно, но это вредно, а важно то, чтобы содействовать, служить законному, доброму, вечному движению человечества. А уничтожение собственности земли есть стоящий на очереди вопрос, как в свое время был вопрос рабов во всем мире. Только выстави правительство этот вопрос, и, не говоря уже о всем народе, все сильное, все доброе примкнет к нему.

Простите, что так много написал Вам.

Буду благодарен за ответ, в котором выскажите, пожалуйста, и Ваше мнение.

Я думаю, что очень ошибочно пренебрегать суждениями людей, как я, не принадлежащих к государственной и политической деятельности. Vonlauter Bäumen sieht man den Waldnicht[43]. Нам со стороны гораздо виднее, чем тем, кто в середине всей этой путаницы. Для меня прямо непонятно, как эти люди, утопая барахтающиеся в воде, не хватаются за ту одну лодку спасения, которая подле них. Только от этого я и писал и пишу. Мне хочется иметь объяснение этого умышленного самопогубления. И Вы очень обяжете разъяснением мне его.

Любящий вас Лев Толстой.

24 августа 1907 года.

Ясная Поляна.

Письмо П. А. Столыпина Л. Н. Толстому^9

23 октября 1907 г.

Лев Николаевич,

Письмо Ваше получил и приказал пересмотреть дело Бодянского^10. Если есть возможность, конечно, он будет освобожден^11. Не думайте, что я не обратил внимания на Ваше первое письмо. Я не мог на него ответить, потому что оно меня слишком задело. Вы считаете злом то, что я считаю для России благом. Мне кажется, что отсутствие «собственности» на землю у крестьян создает все наше неустройство.

Природа вложила в человека некоторые врожденные инстинкты, как то: чувство голода, половое чувство и т. п. и одно из самых сильных чувств этого порядка – чувство собственности. Нельзя любить чужое наравне со своим и нельзя обхаживать, улучшать землю, находящуюся во временном пользовании, наравне со своею землею.

Искусственное в этом отношении оскопление нашего крестьянина, уничтожение в нем врожденного чувства собственности ведет ко многому дурному и, главное, к бедности. А бедность, по мне, худшее из рабств. И теперь то же крепостное право – за деньги Вы можете так же давить людей, как и до освобождения крестьян.

Смешно говорить этим людям о свободе или о свободах. Сначала доведите уровень их благосостояния до той по крайней мере наименьшей грани, где минимальное довольство делает человека свободным.

А это достижимо только при свободном приложении труда к земле, т. е. при наличии права собственности на землю.

Я не отвергаю учения Джорджа, но думаю, что «единый налог» со временем поможет борьбе с крупною собственностью, но теперь я не вижу цели у нас в России сгонять с земли более развитый элемент землевладельцев и, наоборот, вижу несомненную необходимость облегчить крестьянину законную возможность приобрести нужный ему участок земли в полную собственность. Теперь единственная карьера для умного мужика быть мироедом, т. е. паразитом. Надо дать ему возможность свободно развиваться и не пить чужой крови.

Впрочем, не мне Вас убеждать, но я теперь случайно пытаюсь объяснить Вам, почему мне казалось даже бесполезным писать Вам о том, что Вы меня не убедили. Вы мне всегда казались великим человеком, я про себя скромного мнения. Меня вынесла наверх волна событий – вероятно, на один миг! Я хочу все же этот миг использовать по мере моих сил, пониманий и чувств на благо людей и моей родины, которую люблю, как любили ее в старину, как же я буду делать не то, что думаю и сознаю добром? А Вы мне пишете, что я иду по дороге злых дел, дурной славы и, главное, греха. Поверьте, что, ощущая часто возможность близкой смерти, нельзя не задумываться над этими вопросами, и путь мой мне кажется прямым путем. Сознаю, что все это пишу Вам напрасно, – это и было причиною того, что я Вам не отвечал. Николаева все же с удовольствием повидал бы.

Простите.

Ваш П. Столыпин.

Письмо Л. Н. Толстого П. А. Столыпину^12

1908 г. Января 28. Я<сная> П<оляна>

Петр Аркадьевич,

В первый раз хотя я и писал о деле важном, нужном, общем, но я писал и для себя: я знал, что есть один шанс из тысячи, чтобы дело сделалось, но мне хотелось сделать что можно для этого. Теперь же я пишу о том же, но уже совсем не для себя и даже не для общего дела, а только для Вас, для того, что желаю вам добра, истинного добра, потому что люблю Вас.

За что, зачем Вы губите себя, продолжая начатую вами ошибочную деятельность, не могущую привести ни к чему, кроме к<ак> к ухудшению положения общего и Вашего? Смелому, честному, благородному человеку, каким я Вас считаю, свойственно не упорствовать в сделанной ошибке, а сознать ее и направить все силы на исправление ее последствий. Вы сделали две ошибки: первая – начали насилием бороться с насилием и продолжаете это делать, все ухудшая и ухудшая положение; вторая – думали в России успокоить взволновавшееся население, и ждущее и желающее только одного: уничтожения права земельной собственности (столь же возмутительного в наше время, как полстолетия тому назад было право крепостное), – успокоить население тем, чтобы, уничтожив общину, образовать мелкую земельную собственность. Ошибка была огромная. Вместо того чтобы, воспользовавшись еще жившим в народе сознанием незаконности права личной земельной собственности, сознанием, сходящимся с учением об отношении человека к земле самых передовых людей мира, вместо того чтобы выставить этот принцип перед народом, Вы думали успокоить его тем, чтобы завлечь его в самое низменное, старое, отжившее понимание отношения человека к земле, которое существует в Европе, к великому сожалению всех мыслящих людей в этой Европе.

Милый Петр Аркадьич, можете, дочтя до этого места, бросить письмо в корзину и сказать: как надоел мне этот старик с своими непрошеными советами, и, если Вы поступите так, это нисколько не огорчит, не обидит меня, но мне будет жаль Вас. Жизнь не шутка. Живем здесь один раз. Из-за partipris[44] нельзя неразумно губить свою жизнь. Вам в вашей ужасной суете это, может быть, не видно. Но мне со стороны ясно видно, что Вы делаете и что Вы себе готовите и в истории – но история бог с ней, – и в своей душе.

Я пишу Вам п<отому>, ч<то> нет дня, чтобы я не думал о Вас и не удивлялся до полного недоумения тому, что вы делаете, делая нечто подобное тому, что бы делал жаждущий человек, к<отор>ый, видя источник воды, к к<отор>ому идут такие ж жаждущие, шел бы прочь от него, уверяя всех, что это так надо.

Обе ваши ошибки: борьба насилием с насилием и не разрешение, а утверждение земельного насилия, исправляются одной и той же простой, ясной и самой, как это ни покажется вам странным, удобоприменимой мерой: признанием земли равной собственностью всего народа и установлением соответствующего сравнительным выгодам земель налога, заменяющего подати или часть их. Одна только эта мера может успокоить народ и сделать бессильными все усилия революционеров, опирающихся теперь на народ, и сделать ненужными те ужасные меры насилия, к<отор>ые теперь употребляются против насильников. Не могу, не могу понять, как в Вашем положении можно хоть одну минуту колебаться в выборе: продолжать ту и мучительную, и неплодотворную, и ужасную теперешнюю вашу деятельность, или сразу привлечь на свою сторону три четверти всего русского народа, всех передовых людей России и Европы и сразу стать, вместо препятствия к движению вперед, напротив, передовым деятелем, начинающим или хоть пытающимся осуществить то, к чему идет и готово все человечество, и даже Китай, и Япония, и Индия.

Знаю я, что Вы не отократический[45] владыка и что Вы связаны отношениями и с государем, и с двором, и с Думой, но это не может мешать вам попытаться сделать все, что Вы можете. Ведь приведение в исполнение земельного освобождения совсем не так страшно, как это обыкновенно представляют враги его. Я очень живо могу представить себе, как можно убедить государя в том, что постепенное наложение налога на землю не произведет никакого особенного расстройства, а, между прочим, будет более могущественным ограждением от усилий революционеров, чем миллионы полиции и страж. Еще живее могу себе представить, как этот проект может захватить Думу и привлечь большинство на свою сторону. Вам же в этом деле предстоял бы le beau rо́le[46]. Вы, пострадавший так жестоко от покушений и почитаемый самым сильным и энергичным врагом революции, Вы вдруг стали бы не на сторону революции, а на сторону вечной, нарушенной правды^13 и этим самым вынули бы почву революции.

Очень может быть, что, как бы мягко и осторожно Вы ни поступали, предлагая такую новую меру правительству, оно не согласилось бы с Вами и удалило бы Вас от власти. Насколько я Вас понимаю, вы не побоялись бы этого, п<отому> ч<то> и теперь делаете то, что делаете, не для того, чтобы быть у власти, а п<отому>, ч<то> считаете это справедливым, должным. Пускай 20 раз удалили бы Вас, всячески оклеветали бы Вас, все бы было лучше Вашего теперешнего положения.

Повторяю то, что я сказал сначала: все, что пишу, пишу для Вас, желая Вам добра, любя Вас. Если Вы дочли до этого места, то сделайте вот что, пожалуйста, сделайте. Вспомните, кто у Вас есть самый близкий Вам, любящий Вас, Вашу душу человек – жена ли, дочь, друг Ваш, – и, не читая ему всего длинного этого скучного письма, расскажите ему в кратких словах, что я пишу и предлагаю Вам, и спросите его, этого близкого человека, его мнения и сделайте то, что он скажет Вам. Если он любит Вашу душу, совет его может быть только один.

Очень прошу Вас еще об одном: если письмо это вызовет в Вас недоброе чувство ко мне, пожалуйста, подавите его. Было бы очень больно думать, что самое мое доброе чувство к Вам вызвало в Вас обратное.

Любящий Вас

Лев Толстой.

28 янв. 1908.

P. S. Николаев ждет вашего призыва.

Хочется сказать еще то, что то, что я предлагаю, не только лучшее, по моему мнению, что можно сделать теперь для русского народа, не только лучшее, что Вы можете сделать для себя, но это единственный хороший выход для Вас из того положения, в к<отор>ое Вы поставлены судьбою.

Л. Т.

Прежде чем отсылать это письмо, я внимательно перечел Ваше. Вы пишете, что обладание собственностью есть прирожденное и неистребимое свойство человеческой природы. Я совершенно согласен с этим, но установление Единого Налога и признание земли общей собственностью всех людей не только не противоречит этому свойству людей владеть собственностью, но одно вполне удовлетворяет ему, удовлетворяет п<отому>, ч<то> не «священное», как любят говорить (священно только Божественное), а истинное законное право собственности есть только одно: право собственности на произведения своего труда. А именно это-то право и нарушается присвоением людьми незаконного права на собственность земли. Это незаконное право больше всего отнимает у людей их законное право на произведения своего труда. Владение же землей при уплате за нее налагаемого на нее налога не делает владение это менее прочным и твердым, чем владение по купчим. Скорее наоборот.

Еще раз прошу Вас простить меня за то, что я мог сказать Вам неприятного, и не трудиться отвечать мне, если Вы не согласны со мной. Но, пожалуйста, не имейте против меня недоброго чувства.

Л. Т.

Письмо Л. Н. Толстого П. А. Столыпину (черновое)14

1909 г. Августа 30. Я<сная< П<оляна>

Пишу Вам об очень жалком человеке, самом жалком из всех, кого я знаю теперь в России. Человека этого Вы знаете и, странно сказать, любите его, но не понимаете всей степени его несчастья и не жалеете его, как того заслуживает его положение. Человек этот – Вы сами. Давно я уже хотел писать Вам и начал даже письмо писать Вам не только как к брату по человечеству, но как исключительно близкому мне человеку, как к сыну любимого мною друга. Но я не успел окончить письма, как деятельность Ваша, все более и более дурная, преступная, все более и более мешала мне окончить с непритворной любовью начатое к Вам письмо. Не могу понять того ослепления, при котором Вы можете продолжать Вашу ужасную деятельность – деятельность, угрожающую Вашему материальному благу (потому что Вас каждую минуту хотят и могут убить), губящую Ваше доброе имя, потому что уже по теперешней Вашей деятельности Вы уже заслужили ту ужасную славу, при которой всегда, покуда будет история, имя Ваше будет повторяться как образец грубости, жестокости и лжи. Губит же, главное, Ваша деятельность, что важнее всего, Вашу душу. Ведь еще можно бы было употреблять насилие, как это и делается всегда во имя какой-нибудь цели, дающей благо большому количеству людей, умиротворяя их или изменяя к лучшему устройство их жизни, Вы же не делаете ни того ни другого, а прямо обратное. Вместо умиротворения Вы до последней степени напряжения доводите раздражение и озлобление людей всеми этими ужасами произвола, казней, тюрем, ссылок и всякого рода запрещений и не только не вводите какое-либо такое новое устройство, которое могло бы улучшить общее состояние людей, но вводите в одном, в самом важном вопросе жизни людей – в отношении их к земле – самое грубое, нелепое утверждение того, зло чего уже чувствуется всем миром и которое неизбежно должно быть разрушено, – земельная собственность. Ведь то, что делается теперь с этим нелепым законом 9 ноября^15, имеющим целью оправдание земельной собственности и не имеющим за себя никакого разумного довода, как только то, что это самое существует в Европе (пора бы нам уж думать своим умом), – ведь то, что делается теперь с законом 9 ноября, подобно мерам, которые бы принимались правительством в 50-х годах не для уничтожения крепостного права, а для утверждения его.

Мне, стоящему одной ногой в гробу и видящему все те ужасы, которые совершаются теперь в России, так ясно, что достижение той цели умиротворения, к которой Вы, вместе с Вашими соучастниками, как будто бы стремитесь, возможно только совершенно противоположным путем, чем тот, по которому Вы идете: во-первых, прекращением насилий и жестокостей, в особенности казавшейся невозможной в России за десятки лет тому назад смертной казни, и, во-вторых, удовлетворением требований, с одной стороны, всех истинно мыслящих, просвещенных людей, и с другой – огромной массы народа, никогда не признававшей и не признающей право личной земельной собственности.

Да, подумайте, подумайте о своей деятельности, о своей судьбе, главное – о своей душе, и или измените все направление Вашей деятельности, или, если Вы не можете этого сделать, уйдите от нее, признав ее ложной и несправедливой.

Письмо это пишу я только Вам, и оно останется никому неизвестным в продолжение, скажем, хоть месяц. С первого же октября, если в Вашей деятельности не будет никакого изменения, письмо это будет напечатано за границей.

В. А. Маклаков

Вторая Государственная Дума

(Воспоминания современника)

Глава I

Смысл роспуска Первой думы и политическая программа Столыпина

<…> Роспуск Думы поставил Столыпина на первое место; он занимал его почти до смерти своей. Говорю «почти», так как исключительное положение свое он потерял уже раньше. Без пули Багрова^1 он, вероятно, стал бы новым примером людской неблагодарности. Только смерть возвела его на тот пьедестал, который опрокинула лишь революция.

В литературе о Столыпине больше преувеличений и страстей, чем справедливости. Это удел крупных людей. У современников к ним или «восхищение», или «ненависть»; правду им воздает только потомство. Думаю все-таки, что лично я отношусь к нему без предвзятости. При его жизни я не раз и резко против него выступал. Но уже во время великой войны с трибуны высказал сожаление, что в нужное время его с нами нет. В 1929 г. в эмиграции, вспоминая про Витте, я написал, что если Витте мог спасти самодержавие, то Столыпин мог спасти конституционную монархию. Я и теперь думаю это; им обоим мешали те, кого они могли и хотели спасти. И когда Милюков в 1921 г. в своих «Трех попытках» писал про Столыпина, что он «услужливый царедворец, а не государственный человек», я нахожу, что это не только пристрастие; в этом нет ни чуточки сходства.

Сопоставление Столыпина с Витте само собой напрашивалось: оба были крупнейшие люди эпохи; судьба их во многом была одинакова. Любопытно, что они не выносили друг друга; по характеру были совершенно различны; различны были и их места в той тяжбе, к которой тогда сводилась наша политика, т. е. к тяжбе «власти» и «общества».

Витте по происхождению и по воспитанию принадлежал к лагерю нашей общественности. Был студентом университета, а не привилегированных школ; чуть не стал профессором математики и начал свою деятельность на железнодорожной службе у частного общества. Случайно, по личному настоянию Александра III, перейдя в лагерь власти, он остался в нем parvenu[47]. В своих «мемуарах» он старается это затушевать, указывая на происхождение своей матери из рода Фадеевых, которая будто бы сделала mevsalliance[48] замужеством с Витте-отцом. Старания Витте себя приравнять к этой среде характерны для нравов. Но в лагере власти Витте оценил те возможности работать в широком размахе на пользу страны, которые тогда самодержавие открывало. Эти возможности и успехи его увлекли, и он разошелся с самой психологией нашей общественности. Витте знал хорошие стороны общественных деятелей и ту пользу, которую они бы могли принести, если бы не обессиливали и государство, и себя борьбой с самодержавием. Такова, вероятно, психология честных работников в аппарате Советской России, которые соблазнились перспективой в нем активно служить России. Но когда, несмотря на усилия Витте направить силу самодержавия по руслу «великих реформ», оно пошло по противоположной дороге, а личность нового самодержца убила веру в самодержавие, сам Витте посоветовал призвать общественность к участию во власти. В этом могло быть спасение. Но на этой дороге положение Витте оказалось особенно трудно. Оба лагеря – и власть, и общество – ему не верили; оба видели в нем перебежчика, который может опять изменить. Да и сила Витте была не на конституционной арене; историческая роль его завершилась с крушением самодержавия; как практический деятель он не смог его пережить.

Более подходящим человеком для этой новой задачи мог быть Столыпин. Он вышел из лагеря власти; был там своим человеком; от него и не отрекался; в новых условиях продолжал служить тем же началам, в которых была заслуга исторической власти перед Россией. Она в прошлом помогла ей создаться как «великому государству». Но оставаясь тем, чем он был, Столыпин понял необходимость для власти сотрудничества с нашей общественностью. По этой дороге Столыпин мог идти дальше, чем Витте, не возбуждая против себя подозрения власти. И общественность, для которой он был всегда чужим человеком, могла бы быть к нему менее требовательна. Это больно чувствовал Витте. В его отзывах о Столыпине чувствовалось инстинктивное недружелюбие к человеку, который осуществлял меры, которые Витте предлагал раньше его, и встречал в обществе ту поддержку, в которой тем же самым обществом ему, Витте, было отказано. Но это относится только к умеренной части общественности. Кадеты же, тогдашние властители дум, упоенные октябрьской победой, оставались верны прежним заветам борьбы «до полной победы» над властью. Столыпина они не принимали. Для них он оставался прежним врагом. Из враждебного лагеря кадеты принимали вообще одних «ренегатов», которые к своему прошлому становились врагами. Быть одним из них Столыпин не хотел и не мог.

Свое новое направление Столыпин соединил с верностью прежним идеалам, а также иногда и предрассудкам. В нем была нелицемерная преданность той мощи «Великой России», которою общественность «пренебрегала». Свою аграрную речь 10 мая 1907 года он кончил словами: «Им нужны великие потрясения, нам нужна Великая Россия»[49]. Эта эффектная фраза в искаженном виде попала на его киевский памятник. Этот идеал его вдохновлял. Но он унаследовал и некоторые его оборотные стороны. В Третьей Государственной думе он старался воодушевить народное представительство «национальным подъемом», не замечая, что национальный инстинкт «поднимает», когда национальность защищает себя против сильнейших, а не тогда, когда она притесняет слабейших. В разноплеменной России агрессивный национализм увеличивал ее разъединение. В финляндском вопросе он привел не только к нарушению конституционных начал, но и к падению авторитета монарха. Эту политику Столыпин вел с своим обычным упорством; после 1917 года мы за нее заплатили.

Опыт убедил Столыпина, что именно для существования «Великой России» представительный строй стал необходим. Он перешел к признанию представительства не во имя доктрины «народовластия», а во имя укрепления всего государства и прежде всего государственной власти. Если в вопросе о конституции он сошелся с нашей левой общественностью, то пришли они к одному и тому же с разных концов. И потому могли дополнять и быть полезны друг другу.

С «правыми» из-за этого он стал расходиться; там ему не прощали, что, став конституционалистом, он как будто ограничил власть государя и его этим уменьшил. Это было полным непониманием положения и лично Столыпина. Никто не был больше его привязан к монархии и лично к монарху; не как угодник, а как патриот. Это сказывалось и в большом, и в малом. Когда раненный насмерть, упав на свое кресло в театре, Столыпин издали перекрестил государя, это не было с его стороны «обдуманным» жестом. Но красноречивее этого жеста было его повседневное поведение; при жизни своей он не раз был оскорблен неблагодарностью и малодушием государя, но не позволял себе по его адресу ни упрека, ни жалобы. Я не могу представить себе его автором таких мемуаров, где бы он стал пренебрежительно говорить о государе, как Витте. Его часто упрекали, что, подчиняясь неразумным распоряжениям государя, он своим личным достоинством жертвовал. Это правда, но он и в этом был старомоден. Он не признавал «достоинства» в том, чтобы ради него он мог покинуть своего государя.

В понимании Столыпина переход самодержавия к «конституционному строю» был направлен не против монарха. Конституция для него была средством спасти то обаяние монархии, которое сам монарх убивал, пытаясь нести на своих слабых плечах непосильную для них тяжесть и обнажая те скрытые силы, которые за его спиной им самим управляли. «Конституционные» министры могли бы оправдание его политики перед обществом взять на себя, сражаться с своими критиками равным оружием, защищаться от нападок не полицейскими мерами, а убеждением и публично сказанным словом. Для такого служения государству у Столыпина было несравненно более данных, чем у Витте; как политический оратор он был исключительной силы; подобных ему не было не только в правительстве, но и в среде наших «прирожденных» парламентариев.

Приняв конституцию, Столыпин хотел стать у нас проводником и «правового порядка». Этот термин требует пояснения. Он, по нашим понятиям, указывает на права «человека» в противоположении к правам «государства». «Власть» и «общественность» в этом смысле были как бы два противоположные лагеря: служить одному значило воевать против другого. На этом противоположении воспиталась вся наша общественность[50]. Преданность «правовому порядку» для нее поэтому становилась почти синонимом «свободолюбия». Столыпин, как человек из лагеря власти, рассуждал вовсе не так; подход к этому вопросу у него был другой. Правовой порядок для него означал не «объем» прав человека, а их определенность и огражденность от нарушения. Даже неограниченное самодержавие теоретически понимало необходимость ограждать признанные им «права» человека. Но прежний строй не нашел достаточного выражения этой идее и оказался с ней несовместимым; в этом для Столыпина была одна из причин необходимости перехода от самодержавия к конституции. Он на опыте, кроме того, увидал последствия «неопределенности» и «неясности» прав человека; видел анархию, которую породил Манифест 17 октября, провозгласивший общие начала, противоречившие законам и навыкам жизни. В неопределенности и незащищенности личных прав была одна из причин хронического раздражения и неудовольствия всего населения, превращавшее общество из опоры и сотрудника государственной власти в объект полицейских воздействий. Правовой порядок был поэтому для Столыпина не порождением «свободолюбия», а потребностью самой здоровой, недеспотической «государственной власти». Столыпин не был ни теоретиком, ни журналистом; этой мысли он систематически не излагал; но она у него по разным поводам обнаруживалась, и больше всего – в его своеобразном отношении к вопросу крестьянскому, на что мне впоследствии придется указывать[51].

Говоря языком современности, Столыпин представлял ту политику, которую принято называть «левой политикой правыми руками». В ней есть хорошая сторона; ей не грозят вредные увлечения: но в ней была и опасность. Идеи «личных» прав, свободы, равенства, без которых весь правовой порядок может оказаться «великою ложью», были для Столыпина второстепенными; у него часто не хватало чутья, чтобы замечать то, что в действиях его им противоречило.

Это было тем опаснее, что свои цели он преследовал всегда с непреклонной настойчивостью. В основе их была не только сильная воля, которая перед трудностями не отступает, но и дело упрямства, которое «боится» уступок и «ошибок» признавать не желает. Исключительно «сильные» люди, как Бисмарк, умели уступать, когда это было полезно, забывая о своем самолюбии. Столыпин же любил идти напролом, не отыскивая линии наименьшего сопротивления, не смущаясь, что плодил этим лишних врагов и открывал слабые места для нападений. У него было пристрастие к тем «эффектам», которые обывателей с толку сбивают (он называл их действие «шоком»). Он не умел целей своих достигать незаметно, «под хлороформом», по выражению Витте, в чем была главная сила этого гениального «практика». Столыпин не хотел считаться с тем, что таким образом действий иногда наносил удар тем мерам, которые хотел провести; это ярко сказалось на ненужном и болезненном кризисе в связи с западным земством.

Такая тактика была слабою стороной Столыпина, особенно как представителя конституционной монархии, обязанной сообразоваться «с признанной ей самой государственной силой», т. е. с организованным в «представительство» общественным мнением. Оно затрудняло взаимное его понимание с ним. Но противоречия между словами и делом Столыпина общественность слишком упрощенно объясняла его лицемерием; так и Витте писал про него, будто «честным человеком он был лишь до тех пор, пока власть не помутила ему разум и душу»[52].

К Столыпину такое объяснение относиться не может; для него власть не была непривычным делом, которое голову кружит. И соединять «лицемерие» с характером Столыпина трудно. Лицемерие совсем не его стиль. Столыпина невозможно представить себе ни «интриганом», ни «услужливым царедворцем». В своем личном поведении он был человеком независимым, решительным и смелым. За обидное слово о «столыпинском галстуке» он вызвал Ф. И. Родичева на дуэль. Все это так, однако Азеф^2 «расцвел» при Столыпине, и 2-я Дума была распущена при содействии «провокации». Здесь есть тайна, но разгадка ее не в «упоении властью». Она проще. Столыпин – да не он один – просто еще не успел совлечь с себя «ветхого человека», воспитанного на старой идеологии о «неограниченной власти» монарха или вообще «государства» над «личностью». Упрекать его можно не в том, что эту идеологию и он разделял, а в том, что он мечтал быть проводником «правового порядка», сохраняя ее. Для этой задачи необходимо было уважение к «суверенности» права, которого вообще было мало; его не было ни у представителей старого режима, ни у их врагов – революционеров. Эту идеологию права могла бы воплотить «общественность» и Первая дума, если бы за чечевичную похлебку не уступила этого своего первородства. Столыпину же эта задача была труднее, чем ей. Защитнику «прав человека» вообще трудно выйти из правого лагеря, не став «ренегатом»; но на ренегата, которых в то время появилось так много, Столыпин не был похож.

На такого человека после роспуска Думы пала задача установить в России конституционный порядок; эту задачу он принял. Его дальнейшая деятельность, перемены, которые с ним происходили, не стоят в противоречии с этим. Нужно только смотреть глубже, чем видимость. Левая общественность тогда находила, что роспуск Думы должен был быть только шагом к полному упразднению представительства и что будто от этого она Россию спасла своим хитроумным Выборгским манифестом. Не может быть большего самообольщения, если только вообще это странное утверждение искренно. Опровергать его просто не стоит. Конечно, в правящем классе, и особенно в окружении государя, такие настроения были; но им не дал ходу не Выборгский манифест, а Столыпин. У него тогда был свой план, и мы можем документально его воссоздать.

В «Красном архиве» было напечатано любопытное письмо государя к Столыпину, в котором он указывал ему канву для составления Манифеста о роспуске^3. В письме были приведены следующие три пункта:

«1) Краткое объяснение причин роспуска Думы,

2) неодобрение и порицание тем, кто позволил себе грабить и жечь чужую собственность,

3) заявление, что все дальнейшие задачи мои, как отца о своих детях, будут направлены к справедливому обеспечению крестьян землею».

Это был старый стиль патриархальных самодержцев, с их «отеческим» попечением о подданных как о детях своих. Но что на этой канве вывел Столыпин?

«Неодобрение и порицание тем, кто позволил себе грабить и жечь чужую собственность» он заменил в Манифесте той беспощадной войной вообще с революцией, которую считал одной из своих главных задач. В этом он был непреклонен и искренен. «Да будет всем ведомо, что мы не допустим никакого своеволия и беззакония и всей силой государственной мощи приведем ослушников закона к подчинению нашей царской воле». Но это только одна задача. Манифест далее говорит, о чем в конспекте государя не было и намека, что, «распуская нынешний состав Государственной думы, мы подтверждаем вместе с тем неизменное намерение наше сохранить в силе самый закон об учреждении этого установления»; а далее, что не менее знаменательно: «мы будем ждать от нового состава Государственной думы осуществления ожиданий наших и внесения в законодательство страны соответствия с потребностями обновленной России».

Так ставил свою задачу Столыпин, и на это получил одобрение государя и обещание Манифеста. Все дальнейшее уже зависело от состава будущей Государственной думы. Ее роль в жизни страны ставилась на первое место. Подготовить подходящую Думу, получить в ней благоприятный состав, способный страну обновить, и сделать все это без нарушения избирательного закона было главной и совершенно законной целью Столыпина. Именно для этого, а не для чего другого, выборы были отсрочены на ненормально долгое время, на 8 месяцев. Общественность была совершенно не права, когда в этом усмотрела желание Думы не созывать. Столыпин, понимая ту вредную общественную атмосферу, в которой Первая дума работала, которая ее сбивала с пути, эту общую атмосферу хотел изменить и сделать это до выборов. Это сейчас становилось для него первой задачей.

Потому, прежде чем перейти ко Второй Думе, в чем содержание книги, надо посмотреть, как эта задача была им исполнена. Мы увидим тогда, что Столыпин лучше ставил задачи, чем их разрешал.

Глава XV

Причины роспуска Думы^4

Как бы ни были понятны и законны мотивы, по которым Гос<ударственная> дума уклонилась от осуждения террора, она этим оттолкнула от себя тот спасательный круг, который в ее интересах ей протягивало ее правое меньшинство. Она нанесла себе этим больший удар, чем сама ожидала. Однако это все-таки не объясняет, почему ее распустили в момент, когда серьезная работа в ней начиналась и когда возможность образования в ней делового рабочего центра становилась для всех очевидной.

Надо признать, прежде всего, что инициатива роспуска на этот раз не только не шла от Столыпина, но скорее против него. На роспуске упорно, под конец и с неудовольствием за сопротивление министерства, настаивал государь. <…>

Ясно, кто в этом направлении вдохновлял государя. Как будто специально затем, чтобы не оставить места сомнению, государь одновременно с роспуском послал непозволительную телеграмму Дубровину[53]5, в которой просил его передать «всем председателям отделов и всем членам Союза русского народа, приславшим мне изъявление одушевляющих их чувств, мою сердечную благодарность за их преданность и готовность служить престолу и благу дорогой родины»… Эта сенсационная телеграмма кончалась словами: «Да будет же мне Союз русского народа надежной опорой, служа для всех и во всем примером законности и порядка». Если припомнить кампанию, которую Дубровин вел в «Русском знамени» против Столыпина, ясно, кто 3 июня был подлинным «победителем»[54].

В деле роспуска влияние Столыпина сказалось в другом; подчиняясь требованию государя о роспуске, он, как и в Первой Думе, не хотел «отменять конституции». Теперь это было сложнее. Причиной неудачи двух Дум всеми считался избирательный закон 11 декабря, и было предрешено его изменить. Этого нельзя было сделать, не нарушив конституции, т. е. не прибегнув к «государственному перевороту». Задача Столыпина состояла, чтобы этот «переворот» был в самом Манифесте представлен как «переворот» и оправдывался только тем, чем все «перевороты» оправдываются, т. е. государственной «необходимостью» и «невозможностью» легальным путем выйти из положения[55], а не законным правом монарха. Текст этого Манифеста, как я уже указывал, был лично написан Столыпиным. Если причины роспуска Думы в Манифесте были неправдивы и недостойны, то отношение к «перевороту» было в нем, с конституционной точки зрения, безупречно. Я говорю не о том, был ли переворот полезен и нужен; но раз он был сделан, то мотивировать его так, чтобы этим одновременно не уничтожать конституции, можно было только так, как это сделал Столыпин.

Сохранение «конституции» при роспуске Думы омрачало торжество подлинных правых и восстанавливало их против Столыпина. Победа их поэтому была неполна, хотя была все же победой. А сам Столыпин в этом вопросе признавал себя побежденным. <…>

Столыпин искал разговоров с кадетами. Об этом в «Воспоминаниях» рассказывал Головин, как и о том, что от содействия ему в этом желании он «уклонился» и «отослал» его к Челнокову. Он же добавил, что, «насколько известно ему, М. В. Челноков, В. А. Маклаков, П. Б. Струве и И. В. Гессен беседовали со Столыпиным, но ничего путного из этого не вышло. Различие во взглядах и требованиях Столыпина и представителей центра Думы было столь значительно, что договориться до чего-либо было невозможно».

Не знаю, кто это Головину рассказал, но, поскольку в этих словах речь идет обо мне, это совершенно неверно. Со мной по крайней мере дело обстояло не так. Моя первая встреча со Столыпиным не была устроена Челноковым, произошла раньше и была связана с моим выступлением по военно-полевым судам. Очень скоро после этого был какой-то обед во «Франции», излюбленной гостинице наших общественных деятелей. Был там и С. А. Котляревский^6, перводумец, кадет, из дисциплины Выборгское воззвание подписавший, но не могший себе этого шага простить. Он до обеда расспрашивал меня про Думу, про мои впечатления, очень советовал завязывать и поддерживать отношения с доброжелательными членами кабинета, в числе которых называл специально Извольского и Столыпина, и спросил неожиданно, не соглашусь ли я со Столыпиным встретиться, который будто бы этой встречи желал. Я ответил, что у меня нет «повода» его об этом просить. «Этого не нужно; он сам хочет к вам обратиться; он хотел только узнать, как вы к этому отнесетесь?» Я ничего предосудительного в этой встрече не видел и ответил согласием.

Обед не был окончен, как Котляревский вызвал меня из-за стола и сообщил, что Столыпин у аппарата. Так произошел наш первый контакт. Разговор с ним по телефону шел намеками; Столыпин, по-видимому, боялся, что будет подслушан; выразил удовольствие, что мы скоро увидимся, и сказал, что завтра там, где оба мы будем, он мне скажет о месте и времени встречи. На другой день в Государственной думе он переслал мне записку, и вечером я был у него в Зимнем дворце.

Я не придавал большого значения такой встрече; для своей партии я не был типичен и влияния в ней не имел: С. Котляревский знал это не хуже меня. Разговор со Столыпиным мог иметь поэтому только личный характер. Я понял потом, что Столыпин в подобных свиданиях искал суррогата того, чего ему не хватало, – общения с Думой.

Мне не пришло в голову тогда наш разговор записать; но я его помню отчетливо. Во многих отношениях он был для меня неожиданным. В сжатом виде передам ход его точно.

Столыпин начал с преувеличенных «любезностей». «Я-де показал ему своей думской речью, что можно наносить удары правительству и не колебать государственности^7; а потому, хотя мы с ним в воюющих лагерях, у нас есть общий язык. Более того: из моей речи он кое-чему научился. Он поручил А. А. Макарову при обсуждении исключительных положений принять в соображение мои указания». Таково было вступление. Я отвечал ему в том же тоне. «Если, как это он говорил в своей декларации, он действительно стремится создать „правовое государство“ в России и идет к этому конституционным путем, то почему он считает себя со мной в воюющих лагерях? Мы идем тогда к той же цели и той же дорогой. Различие между нами только в темпе движения. Но такие различия бывают и в среде одной партии. Из-за этого не воюют друг с другом; в конце концов установится какая-то средняя линия». Он прекратил ненужные любезности. «Так говорить можете вы, В. А. Маклаков, про себя. Ваша же партия не так рассуждает. В Первой думе я на нее насмотрелся». Тут начался спор об этой Первой думе; я ее защищал, хотя был с ним во многом согласен. А когда я указал, что во многих ошибках Думы виновато правительство своим отношением к ней, своим поведением после 17 октября и т. д., он соглашался охотно, виня в этом Витте. Было-де безумием провозглашать и бросать в толпу общие лозунги, не облекая их немедленно в форму конкретных законов.

Мы перешли постепенно к тому, что было для него, очевидно, целью нашей беседы. «Сможет ли Вторая дума работать? Найдется ли в ней большинство для работы? Ведь партийный состав Думы для России парадоксальный». Помню это его выражение. Я не буду пытаться воспроизвести весь ход нашего разговора; был диалог, реплики и возражения. Приведу только сущность. На мое замечание, что в «парадоксальности» Думы всего больше виновато правительство, он просил говорить не о прошлом. Прошлое всегда забывается; важно, что теперь делать. «Прошлое забывается, но не сразу; не будь этого прошлого, разве кадеты так бы отнеслись к его декларации?» – «Как же будут они относиться к законам, которые мы приготовили?» Я ответил ему то, что думал и что писал в X главе этой книги. Кадеты пойдут дальше его, будут оснащать его проекты своими поправками, но проваливать его законов не будут, поскольку эти законы лучше того, что сейчас существует. Но тех законов, которые стремятся ухудшить настоящее положение, Дума, конечно, не примет. Такая тактика, по-видимому, его не беспокоила; самых радикальных «поправок» к законам он не боялся. «Но найдется ли в Думе большинство именно для этой политики?» – «Я думаю, что найдется. Образовать его нелегко; прошлое, которое вам хочется вычеркнуть, слишком во всех накипело. Но люди учатся фактами жизни. То, что невозможно сейчас, будет возможно завтра. Но нужно быть терпеливым к первым ошибкам». Он интересовался узнать, на чем я основываю надежду, что рабочее большинство образуется, что Дума «не будет заботиться только о том, чтобы волновать население, возбуждать к правительству ненависть». – «На том, что сама страна значительно успокоилась. Ведь именно это ее возбуждение толкало Первую думу на то, что он сейчас в ней осуждает. Теперь такого давления страны более нет. Чтобы убедиться в последствиях этого, пусть он поглядит на кадетов, которых он называет своими врагами. Они все стоят за работу, воюют с противоположною тактикой, и если рабочее большинство образуется, то, конечно, не иначе, как около них. Поскольку правительство своего общего направления не переменит, оно будет иметь их на своей стороне, хотя этого они вам сказать и не могут. Да это и вам самому было бы вредно. А их поддержка для вас необходима. Без них и против них правового государства создать вы не можете. Где же, как не в них, его настоящая опора в России?» Он против этого не возражал. «Конечно, кадеты – „мозг страны“. Вы правы и в том, что страна успокоилась. Я держу ее пульс и это вижу. Но нельзя допустить, чтобы Дума это спокойствие страны пыталась расстроить и сама стала общее положение ухудшать. При ее составе возможно, что это будут ставить ее главною целью. Тогда спасти такую Думу будет нельзя. Поймите, – сказал он мне вдруг тоном совершенно неожиданной искренности, – обстоятельства ведь переменились и в другом отношении. Распустить Первую думу было непросто; Трепов в глаза мне это называл „авантюрой“. Сейчас же иным представляется „авантюрой“ мое желание сохранить эту Думу. И я себя спрашиваю: есть ли шанс на успех? есть ли вообще смысл над этим стараться?» Он этим затронул вопрос, о котором я не раз думал и сам. Мой ответ поэтому не был экспромтом. «Эта игра стоит свеч, – отвечал я ему. – Подумайте, какая ставка в этой игре. Чего вы добьетесь, распустив сейчас Думу? Что будете дальше вы делать? Измените избирательный закон или Думу совсем упраздните? Тогда начнется прежняя борьба правительственной кучки с широким общественным фронтом. С реакционной Думой обществу будет легче бороться, чем с чистым самодержавием. На такую Думу будет проще нападать, чем на самодержавие. Прежнего самодержавия вы все равно не вернете; 17 октября оно себя подстрелило. А зато, если такую революционную Думу вы сумеете сделать рабочей и большинство ее с собой примирите, это будет настоящей вашей победой. Всякая победа полна только тогда, когда побежденный может сказать: „Ты победил, Галилеянин“. Чем Дума была поначалу левее, тем знаменательнее будет такая „победа“. Только не теряйте терпения и этой линии не покидайте».

Во всем разговоре вопросы ставил Столыпин. Я только ему отвечал и его ни о чем не расспрашивал: ведь это он пожелал меня видеть. О его собственных взглядах я мог только догадываться по его отношению к тому, что я говорил. Это, конечно, путь ненадежный для понимания. Я своих выводов поэтому и не навязываю. Но свое тогдашнее впечатление отчетливо помню; пока я говорил о сохранении Второй думы, он не только не раз сочувственно кивал головой; он смотрел на меня тем удивленно-вопросительным взглядом, каким глядят на того, кто излагает от себя мысли своего собеседника. Как будто он спрашивал: откуда я это знаю? Когда я кончил, он покушался что-то сказать, но останавливался. А потом с большой удовлетворенностью решительно заключил: «В этом вы правы. Очень, очень рад был познакомиться и побеседовать с вами. Ну что же? Будем и дальше работать».

Мы на этом расстались. Разговор не выходил за пределы общих понятий. Никакого различия в требованиях, о котором говорит Головин, не обнаружилось. Беседа показалась мне интереснее, чем я ожидал. В искренности Столыпина в этом разговоре я сомневаться не мог; из-за чего стал бы он передо мной притворяться? Я понимал, что он и не может мне всё говорить; мы в первый раз увидались. Но все время я чувствовал в нем совсем не врага нашему делу, а союзника, с которым столковаться возможно.

Стало одновременно ясно, как наше обоюдное положение деликатно. Было бы естественно эту беседу не держать про себя, а передать всем членам партии. Но этого было нельзя. Она при наших нравах непременно бы попала в печать. На это я не имел права. Как встреча врагов во время войны, она была бы соблазном для обеих сторон. При настроении правых она могла бы вредить Столыпину в глазах государя. А для кадетов она показалась бы с моей стороны нарушением «дисциплины», если не просто «изменой». И притом мое впечатление от беседы так расходилось с официальным воззрением партии на Столыпина как на непримиримого врага и Думы, и конституции, что для того, чтобы других убедить, нужны были более веские основания, чем наш разговор. Кроме недоразумения и злостного перетолкования, из моего сообщения о нашем разговоре ничего бы не вышло. Поэтому я о ней рассказал только тем самым близким единомышленникам, которых во фракции кадет шутя называли, как и меня, «черносотенными», – Челнокову, Булгакову и Струве. Мы одни о ней знали.

Из этой встречи регулярного контакта со Столыпиным не получилось. Чаще других его из нас видал Челноков. Он с ним встречался как секретарь Думы; ходил с ходатайствами; как человек общительный, мог обо всем разговаривать. Но он был сам недостаточно в курсе кадетской высокой «политики». Зато он старался содействовать сближению Столыпина и с другими, более влиятельными, чем он, депутатами. <…>

5 апреля была выбрана аграрная комиссия, все аграрные законы в нее переданы, а прения «по направлению» их все-таки продолжались. Смысла они уже не имели, и никто их не слушал. Но когда после пасхальных каникул, в конце апреля или в начале мая, Челноков повидал Столыпина, он пришел к нам озабоченный: «Столыпин, – рассказывал он своим красочным языком, – „помешался“ на аграрном вопросе». Он сказал Челнокову: «Прежде я только думал, что спасение России в ликвидации общины; теперь я это знаю наверное. Без этого никакая конституция в России пользы не сделает». Челноков прибавлял от себя: «Когда Столыпин наделает своих „черносотенных мужичков“, он будет готов им дать какие угодно права и свободы». В таком толковании взглядов Столыпина была доля правды. Но Челноков сообщил и другое: «Столыпин встревожен таинственными работами аграрной комиссии, куда представители министерства не приглашались; он боится, что комиссия ему готовит сюрприз. Вдруг она его аграрные законы по 87-й ст<атье> отвергнет? Этого он не допустит. Дума тогда будет тотчас распущена». Об этом он заранее и предупреждал Челнокова.

Здесь действительно было у нас слабое место. Аграрные законы Столыпина, уже осуществленные, не столько выход из общины, сколько передача земель Крестьянскому банку, противоречили аграрным программам не только социалистических партий, но и кадетов. Об этом они до последнего времени во всеуслышание заявляли. При 87-й ст<атье> у Столыпина против Думы не было бы защиты в Гос<ударственном> совете. Вотум одной Думы мог у этих законов силу отнять. Столыпин этого ждать не хотел. Роспуска же Думы на аграрном вопросе правительство не допускало. Это было традицией; боялись крестьянства.

Мы – вчетвером – устроили между собой совещание; оказалось, что и Струве из более раннего свидания со Столыпиным вынес то же впечатление; в области политической и правовой он готов идти на большие уступки, но от аграрных планов своих не откажется. Булгаков, бывший членом аграрной комиссии, сообщил, что в ней еще далеки от решения, что роспуска Думы в ней не хотят, что если найти компромисс, то на него, вероятно, пойдут. В одном Булгаков нас успокоил: «Ничего скоро решено не будет, и он предупредить нас успеет».

Мы совместно обсуждали вопрос: на какой почве мог бы быть компромисс? Было ясно одно: надо будет склонить Думу не отвергать этих законов, a limine[56], а постараться во всех них перейти к постатейному чтению. В форме поправок можно будет ввести и принцип «принудительного отчуждения». Дело в модальностях, а времени для выработки компромисса будет достаточно. Эти процессуальные соображения я уже изложил в главе IX. Они были так очевидны, что на них не только кадеты, но и Дума могла бы пойти.

С этим Челноков поехал к Столыпину. Он вернулся совсем успокоенный. Большего, чем перехода к постатейному чтению, для своих законов Столыпин пока не ждет. Потом сговоримся. И Столыпин тут же решил – и об этом сказал Челнокову – выступить в Думе с принципиальной речью об аграрном вопросе.

Он это и сделал 10 мая. Он начал с упрека аграрной комиссии, «в которую не приглашаются члены правительства, не выслушиваются даже те данные и материалы, которыми правительство располагает, и принимаются принципиальные решения». Тем более считает он необходимым немедленно высказаться. И он последовательно подверг критике все представленные в комиссию аграрные законопроекты отдельных политических партий. Он правильно указал, что аграрные программы всех левых партий ведут «к разрушению существующей государственности, предлагают нам среди других сильных и крепких народов превратить Россию в развалины, для того чтобы на этих развалинах строить новое, неведомое нам, отечество. Я думаю, что на втором тысячелетии своей жизни Россия не развалится. Я думаю, что она обновится, улучшит свой уклад, пойдет вперед, но путем разложения не пойдет, потому что где разложение – там смерть».

Он справедливо отметил «непоследовательность и противоречивость кадетской программы». «Их законопроект признал за крестьянами право неизменного, постоянного пользования землей, но вместе с тем для расширения его владений он признал необходимым нарушить постоянное пользование ею соседей-землевладельцев, вместе с тем он гарантирует крестьянам ненарушимость их владений в будущем. Но раз признан принцип отчуждаемости, то кто же поверит тому, что если понадобится со временем отчуждить земли крестьян, они не будут отчуждены? И поэтому мне кажется, что в этом отношении проект левых партий гораздо более искренен и правдив, признавая возможность пересмотра трудовых норм, отнятие излишка земли у домохозяев».

И он раскрыл план правительства. Впервые сделал намек на связь свободы и просвещения с введением в крестьянстве личной земельной собственности. «Думает ли правительство ограничиться полумерами и полицейским охранением порядка? Но прежде чем говорить о способах, нужно ясно себе представить цель, а цель у правительства вполне определенна: правительство желает видеть крестьянина богатым, достаточным, так как где достаток, там, конечно, и просвещение, там и настоящая свобода. Но для этого необходимо дать возможность способному, трудолюбивому крестьянину, т. е. соли земли Русской, освободиться от тех тисков, от тех теперешних условий жизни, в которых он в настоящее время находится. Надо дать ему возможность укрепить за собой плоды трудов своих и предоставить их в неотъемлемую собственность».

Этими словами Столыпин излагал свое кредо либерала и западника. «Ведь, господа, собственность имела всегда своим основанием силу, за которую стояло и нравственное право. Ведь и раздача земли при Екатерине Великой оправдывалась необходимостью заселения незаселенных громадных пространств (голос из центра: «ого»), и тут была государственная мысль. Точно так же право способного, право даровитого создало и право собственности на Западе. Неужели же нам возобновлять этот опыт и переживать новое воссоздание права собственности на уравненных и разоренных полях России? А эта перекроенная и уравненная Россия, что, стала ли бы она и более могущественной и богатой? Ведь богатство народов создает и могущество страны».

От опасностей излишнего этатизма он приглашал на путь индивидуализма. Но он признавал, что наше государство «хворает», что самою больною частью является крестьянство. Ему надо помочь. Все части государства должны прийти на помощь той его части, которая в настоящее время является слабейшей. В этом смысл государственности, в этом оправдание государства как единого социального целого.

«Если это принцип социализма, то социализма государственного, который применялся не раз в Западной Европе и приносил реальные и существенные результаты».

Потому помощь крестьянству должна идти от всего государства, а не за счет одного немногочисленного класса – «130 тысяч помещиков, с уничтожением которого были бы уничтожены, что бы там ни говорили, и местные очаги культуры».

В конце этой речи была сказана такая фраза: «При рассмотрении вопроса в его полноте, может быть, и в более ясном свете представился бы и пресловутый вопрос об обязательном отчуждении. Пора этот вопрос вдвинуть в его настоящие рамки, пора, господа, не видеть в этом волшебного средства, какой-то панацеи против всех бед. Средство это представляется смелым потому только, что в разоренной России оно создаст еще класс разоренных вконец землевладельцев. Обязательное отчуждение действительно может явиться необходимым, но, господа, в виде исключения, а не общего правила, и обставленного ясными и точными гарантиями закона. Обязательное отчуждение может быть не количественного характера, а только качественного. Оно должно применяться главным образом тогда, когда крестьян можно устроить на местах для улучшения способов пользования ими землей, оно представляется возможным тогда, когда необходимо: при переходе к лучшему способу хозяйства – устроить водопой, устроить прогон к пастбищу, устроить дороги, наконец, избавиться от вредной чересполосицы. Но я, господа, не предлагаю вам, как я сказал ранее, полного аграрного проекта. Я предлагаю вашему вниманию только те вехи, которые поставлены правительством. Более полный проект предполагалось внести со стороны компетентного ведомства в соответствующую комиссию, если бы в нее были приглашены представители правительства для того, чтобы быть там выслушанными».

Помню, как мы переглянулись с Челноковым, когда услышали эти слова. Они казались ответом на то, что нам было нужно. Признание принципа принудительного отчуждения, хотя бы и в узком размере, упоминание о нем в законопроектах, которые он не замедлит представить, давали возможность Думе перейти к их постатейному чтению. Хотя речь Столыпина и была вызовом аграрным планам левого большинства, она все же давала просвет. Нам в нужный момент на помощь пришло бы общее нежелание роспуска Думы, готовность пойти на компромисс при соблюдении партийной программы. Столыпин облегчал нам эту задачу.

Но нам пришлось немедленно увидать, с какими препятствиями мы все-таки в этом столкнемся. Раньше, чем нашей фракции пришлось этот вопрос обсуждать, Милюков в «Речи» свою позицию уже определил. Конечно, газете, занятой всего больше печатной полемикой, и с официальной «Россией», и с органами левой печати, приходилось во избежание лжетолкования острые углы не смягчать, а оттачивать; кроме того, «Речь» никогда не признавала, что она в чем-либо ошибалась или что предсказание ее не оправдалось: не могла и Столыпина не осуждать всегда и во всем. Благодаря всему этому, «Речь» как бы заранее старалась расстроить наш план и наше желание речь Столыпина использовать для возможного соглашения. <…>

Но тут неожиданно и подкралась развязка. 1 июня должны были продолжаться начатые накануне прения о местном суде. Нас ждал сюрприз. Столыпин потребовал закрытого заседания. В нем Камышанский стал оглашать длинное постановление судебного следователя о привлечении всей соц<иал>-демократической фракции на основании результатов обыска у Озола. Столыпин потребовал у Думы согласия на арест 16 депутатов и устранения из Думы всех других привлеченных (55 человек). Он кончил словами: «Обязываюсь присовокупить, что какое бы то ни было промедление в удовлетворении этого требования или удовлетворение его в неполном объеме поставит правительство в невозможность отвечать за безопасность государства». Дело было ясно. Ни у кого не могло быть сомнения, что это требование только предлог, хотя никто тогда не думал, что он создан был провокацией. Но раз было почему-то решено с Думой покончить, ей осталось погибать «непостыдно». Кто-то потребовал слова. Головин с невозмутимым спокойствием пояснил, что так как этот вопрос не стоял на повестке, то по Наказу он решен быть не может; речь может идти только о его направлении. Пуришкевич взлетел на трибуну и завопил, что Наказ не в праве такого дела оттягивать, что «преступники должны быть немедленно выданы и отправлены на виселицу». Поднялся шум; Головин объявил перерыв заседания. Мы собрались по фракциям. Каким-то образом к нам проник Милюков. Он предложил нам самим сложить с себя депутатские полномочия ввиду невозможности их исполнить. Никто этого предложения не поддержал, и он сам не настаивал. Спасти Думу казалось нельзя. Но по крайней мере пусть все идет законным порядком. Требование Столыпина надо сдать в комиссию, дать ей минимальный (суточный) срок для доклада, а пока продолжать обсуждение законопроекта о местном суде. Дума так и решила. <…>

Заседание 2 июня длилось недолго. К концу его Кизеветтер^8, председатель комиссии, занимавшейся делом соц<иал>-демократов, пришел доложить, что комиссия работы своей не окончила, и просил продлить ей срок до понедельника. Предложение было принято Думой. Назначение вечернего заседания было отклонено большинством 201 голоса против 157, и заседание закрыто в 6 час. вечера. Больше этой Думе собраться уже не пришлось.

Но пока это происходило у всех на глазах, не прекращались закулисные попытки повлиять на Столыпина. О тех из них, о которых я знаю лишь с чужих слов, говорить я не буду. Но было понятно, что мы сами, те четыре кадета, которые находились со Столыпиным в каком-то контакте, хотели от него узнать непосредственно, что же случилось? Почему в нем произошла такая перемена? Нельзя было не сделать попытки его повидать. Мы поручили Челнокову это устроить. Столыпин просил нас четверых приехать в Елагин дворец в 11 час. 30 мин. вечера. Это было в глубоком секрете. Партии друг за другом следили. Я незаметно в назначенный час вышел из комиссии о социал-демократах, чтобы ехать к Столыпину.

Об этом нашем ночном визите к Столыпину было пролито тогда много чернил. Никто точно не знал, что там произошло. Те, кто делали из нас «козлов отпущения», предпочли «намекать», что мы что-то скрываем, и сами сочиняли то, что им нравилось. Близкое к истине изложение я нашел только в книге М. Л. Мандельштама^9 – 1905 года (так в тексте; имеется в виду книга «1905 год в политических процессах». – И. А.), – вышедшей в Москве в 1931 году; он пишет, что его передал с моих слов. Но в 31 году от этого происшествия прошло 20 лет с лишком, и он много забыл и перепутал, начиная с имен и даже числа самих участников этой поездки. Наконец, все, что я мог ему рассказать, он и тогда воспринял тенденциозно, т. е. по-своему. Все это отразилось на его передаче. Теперь дело прошлое. Расскажу все, что было, пока трое из нас еще живы, и даже в Париже[57].

Столыпин не заставил нас ждать, хотя происходило заседание Совета министров. Разговор сначала не вязался. Попыток доказывать, что обвинение соц<иал>-демократов не обосновано, Столыпин не принимал. «Я с вами об этом говорить не стану: раз судебная власть находит, что доказательства есть, это нужно принять как исходную точку для действий, и наших, и ваших». Не допускал он и «отсрочки» для изучения дела; «пока мы с вами здесь разговариваем, соц<иал->демократы бегают по фабрикам, подстрекают рабочих». После нескольких подобных реплик мы переглянулись; не нужно ли просто встать и проститься? Струве подошел к вопросу начистоту: «Что же случилось, что Столыпин свою политику так резко меняет? Зачем он требует от Думы того, чего она дать, очевидно, не может, и как раз тогда, когда ее деятельность улучшается?» Столыпин стал возражать: «В чем мы видим улучшение»? На это ответить было легко: в этом мы были сильнее. После нескольких реплик он этот спор прекратил и, как будто перестав притворяться, грустно сказал: «Пусть все это так; но есть вопрос, в котором мы с вами все равно согласиться не сможем. Это – аграрный. На нем конфликт неизбежен. А тогда к чему же тянуть?» Это было для нас неожиданно. «Но ведь вы же сами Челнокову сказали, что вам пока будет достаточно перехода к постатейному чтению, что вы на поправки согласны и что о них мы сговориться успеем». – «Да, но комиссия с тех пор приняла принцип „принудительного отчуждения“ – и приняла кадетскими голосами. Ваши ораторы заявляли в Думе, что они от своей программы не отрекутся. Как же после этого вы будете голосовать за переход к постатейному чтению»? Как член аграрной комиссии, Булгаков стал тогда объяснять весь наш план, значение того, что формула перехода с принудительным отчуждением Думой не принята, рассказал все то, что я уже излагал. К этому Столыпин отнесся с большим интересом, задавал вопросы, осведомлялся о разных подробностях, не раз одобрительно кивал головой. Нам начинало казаться, что недоразумение выяснилось, что оно поправимо. И он заговорил тогда совсем другим, прямо убеждающим тоном: «Если это так, то почему же вы не хотите исполнить наше требование и устранить из Думы соц<иал>-демократов? Ведь они ей мешают не меньше, чем мне.

Освободите Думу от них, и вы увидите, как хорошо мы будем с вами работать. Препятствий к установлению правового порядка в России я никаких ставить не буду. Вы увидите, как все тогда пойдет хорошо. Почему же вы этого не хотите?»

Такого поворота мы не ожидали, но и принять не могли. Я ему ответил: «Ваше требование вы предъявили в такой острой и преувеличенной форме, что его принять Дума не сможет. После этого нам было бы стыдно друг на друга смотреть». – «Значит, что же, нам Дума откажет?» – «Наверное. Я самый правый кадет и буду голосовать против вас». Он поочередно обвел нас глазами; никто не возражал. «Ну, тогда делать нечего, – сказал он наконец особенно внушительно, – только запомните, что я вам скажу: это вы сейчас распустили Думу». Дальше говорить было не о чем. Челноков осведомился, будет ли он завтра в помещение Думы допущен; там его вещи. Столыпин улыбнулся: «Ведь вы же не собираетесь в Выборг. С вами будет все по-хорошему». – «Вы не ждете все-таки беспорядков и вспышек?» – «Нет. Может быть, чисто местные; но это не важно».

Он кончил неожиданной любезностью: «Желаю с вами всеми встретиться в Третьей думе. Мое единственное приятное воспоминание от Второй думы – это знакомство с вами. Надеюсь, что и вы, когда узнали нас ближе, не будете считать нас такими злодеями, как это принято думать». Я ответил с досадой: «Я в Третьей думе не буду. Вы разрушили всю нашу работу и наших избирателей откинете влево. Теперь они будут не нас избирать». Он загадочно усмехнулся. «Или вы измените избирательный закон, сделаете государственный переворот? Это будет не лучше. Зачем же мы тогда хлопотали?» Он не отвечал, и мы с ним простились.

Было светло, когда мы возвращались. По дороге мы встречали думских приставов, которые к Столыпину ехали. Чтобы обменяться между собой впечатлениями, решили заехать по дороге в «Аквариум». Было что-то фантастическое в нашем появлении среди гуляющей, подвыпившей публики и раскрашенных дам полусвета. За маленьким столиком, со Струве с его бородой патриарха, в жокейской шапочке и в каком-то желтом балахоне, за обязательной бутылкой шампанского, мы обсуждали положение. Разбирали вопрос: «Не слишком ли категорично я ответил Столыпину, что Дума его требование исполнить не может?» Но мы не ошибались; большинства за выдачу образовать было нельзя. Нам не простили и меньшего. На другой день я был в нашем Центральном комитете, когда вошел И. В. Гессен с вечерней газетой в руках. В ней за подписью С. А-ч сообщалось, что четверо кадетов (имярек) по поручению кадетской партии ездили ночью к Столыпину «торговаться» о выдаче соц<иал>-демократов. Уже потом я от С. А-ча, в общем, очень противного журналиста из «Руси», узнал, будто про наш визит ему тогда же рассказал Философов, министр торговли. За эту поездку «к врагу» на нас даже в Центральном комитете обрушили такое негодование, что я тут же заявил Милюкову, что из партии выхожу. Он меня отговорил и других успокоил. Мы с общего одобрения ограничились письмом в редакцию, что ездили без всякого поручения, от себя лично, чтобы «выяснить положение». Это не мешало продолжать нас заподозревать и поносить. <…>

В. Н. Коковцов

Из моего прошлого. Воспоминания. 1903–1919 гг

Часть третья

Государственная дума первого и второго созыва 1906–1907 [гг.]

Глава III

<…> Припоминая все пережитое за эту пору, я не могу не отметить, что личное поведение Столыпина в минуту взрыва^1 и то удивительное самообладание, которое он проявил в это время, ни нарушивши ни на один день своих обычных занятий и своего всегда спокойного и даже бесстрастного отношения к своему личному положению, имело бесспорно большое влияние на резкую перемену в отношении к нему не только двора, широких кругов петербургского общества, но и всего состава Совета министров, и в особенности его ближайшего окружения по Министерству внутренних дел. И до роспуска Думы, и после его наружно дисциплинированное отношение в заседаниях Совета министров было далеко не свободно если и не от не вполне серьезного отношения к отдельным его замечаниям, часто отдававшим известным провинциализмом и малым знанием установившихся навыков столичной бюрократической среды, то, во всяком случае, слегка покровительственного отношения к случайно выкинутому на вершину служебной лестницы новому человеку, которым можно и поруководить, и при случае произвести на него известное давление.

После 12 августа отношение к новому председателю резко изменилось; он разом приобрел большой моральный авторитет, и для всех стало ясно, что, несмотря на всю новизну для него ведения совершенно исключительной важности огромного государственного дела, в его груди бьется неоспоримо благородное сердце, готовность, если нужно, жертвовать собой для общего блага и большая воля в достижении того, что он считает нужным и полезным для государства. Словом, Столыпин как-то сразу вырос и стал всеми признанным хозяином положения, который не постесняется сказать свое слово перед кем угодно и возьмет на себя за него полную ответственность.

С наступлением осени заседания Совета министров в помещении Столыпина в Зимнем дворце приняли совершенно регулярный характер и первое время почти целиком были посвящены земельному вопросу и обсуждению наставлений губернаторам относительно подготовки выборов. С конца октября или начала ноября к этим вопросам присоединился и вопрос о необходимости готовиться к пересмотру закона о выборах, так как не только лично Столыпин, но и большинство министров, пожалуй за исключением одного А. П. Извольского, ясно отдавали себе отчет в том, что повторное производство выборов на основании закона 11 декабря 1905 года приведет только к повторению одного и того же результата – невозможности нормальной работы правительства, отвечающего Основным законам, то есть избираемого императором и ответственного перед ним, а не перед одной нижней палатой. Все отлично сознавали, что следующую Думу необходимо собрать по тому же плохому закону, для того чтобы не давать повода к лишним нареканиям на правительство и на произвольность его действий, но для всех нас, входивших тогда в состав правительства, не было также никакого сомнения в том, что добиться пересмотра избирательного закона в законном порядке также совершенно немыслимо, ибо никакое представительство народа не пойдет на умаление избирательных прав и перед правительством неизбежно предстанет только одна дилемма: либо отказаться от законодательства и самого принципа народного представительства, либо идти открыто – в силу прямой государственной необходимости – на пересмотр избирательного закона по непосредственному усмотрению монарха, то есть в прямое нарушение изданного им же закона. Мы все, кроме, повторяю, Извольского, были единомышленны в признании этого начала и считали неустранимым такое закононарушение, во имя устранения еще большего зла – полного отказа государя от всего, что скреплено его подписями, начиная от указа 12 декабря 1904 года. Да и А. П. Извольский, отстаивавший мысль о необходимости соблюдать законность в таком вопросе во имя устранения отрицательного к нам отношения общественного мнения на Западе, отлично понимал, что правда на нашей стороне, и не только не поставил открыто вопроса о его принципиальном несогласии с остальным составом Совета и не перенес, следовательно, этого вопроса на решение государя, но принял впоследствии самое деятельное участие в разработке нового избирательного закона.

Я говорю все это только для того, чтобы снять со Столыпина всю ответственность за принятое Советом решение по этому вопросу и сказать совершенно определенно, что все министры того времени, и в числе их я, мы были вполне солидарны с председателем Совета министров и несем за это общую ответственность, как и имеем и общую с ним заслугу за то, что имели достаточную решимость посмотреть печальному явлению прямо в глаза и дали стране, во всяком случае, спокойную законодательную работу на долгий срок, до самого бурного периода последней поры перед разразившеюся над Россией катастрофой. Мы должны также снять за это ответственность и с покойного государя, потому что если в самую последнюю минуту, то есть вечером 2 июня 1907 года, ему принадлежало последнее в этом отношении настояние – о чем я скажу в своем месте, – то, что многим не известно по существу дела, государь все время после роспуска Думы, да, пожалуй, и до него слышал от всех нас только одно – что с нашим избирательным законом лучшего результата достигнуть нельзя, и, следовательно, и перед ним все время была все та же роковая дилемма, как и перед всеми нами.

Я не знаю в точности, с какого момента и в каких условиях Министерство внутренних дел стало заниматься пересмотром избирательного закона 11 декабря 1905 года. Я думаю, однако, что начало этой работы следует отнести к самому первому моменту, когда выяснилась физиономия Первой Государственной думы, и имею основание предполагать, что первые мысли об этом принадлежали если не самому Горемыкину, то кому-либо в Министерстве внутренних дел. Столыпин на первых порах своей деятельности под председательством Горемыкина едва ли имел совершенно определенный взгляд на этот вопрос, как едва ли вполне смело мог идти навстречу идее издания нового избирательного закона непосредственным указом от государя. Он не только решился на это после долгих колебаний и многократных разговоров на эту тему в Совете министров в зимний период 1906–1907 года, но не мог останавливаться на такой необходимости во всю ту пору – весной и летом 1906 года, когда он вел переговоры как с представителями кадетской партии, по одним показаниям, так и с лицами «общественного доверия», по личным моим воспоминаниям.

В Совет министров поздней осенью 1906 года, если даже не зимой, проект избирательного закона поступил в совершенно стройной и законченной форме, и Совет министров имел дело только с постатейным рассмотрением проекта, во всех деталях изученного министром, известного ему в мельчайших подробностях, настолько, что защищал проект столько же его автор, Крыжановский, столько и сам Столыпин.

На рассмотрении этого вопроса я впервые познакомился с Крыжановским, которого, кажется, до того ни разу не встречал, и тут же убедился, какой изворотливый и быстрый ум отличал его рядом с совершенно практическим и здоровым отношением к самым сложным предметам выборного искусства. Не было вопроса, задаваемого ему с точки зрения самых неожиданных и разнообразных сомнений, на который у него не было бы точного и исчерпывающего ответа, не раз заставлявшего Извольского отступать от его сомнений и переходить на сторону большинства из нас, а иногда и оказывавшегося более категоричным, нежели сам папа – Столыпин. Справедливость побуждает меня сказать, что новый избирательный закон, как он вышел в окончательной его обработке, в сущности, остался без всякого изменения против разработанной Крыжановским схемы, и таким образом заслуга, как и возможность критики его, должна быть целиком приписана не Совету министров, не внесшему в него почти ничего от себя, а Министерству внутренних дел и тем, кто работал над ним в тиши, в его подготовительной стадии. Но в отношении рассмотрения этого вопроса Советом министров была одна особенность, которую я должен отметить, потому что ни до этого, ни после, во всю мою долгую служебную жизнь, я не встречался с таким небывалым явлением, которое сопровождало рассмотрение этого дела.

Когда впервые вопрос о пересмотре избирательного закона был внесен на обсуждение Совета, Столыпин напомнил нам всем то, что многие из нас открыто говорили с самых первых дней после открытия Первой Государственной думы, и сказал нам, что эти мысли давно разделяются им и он решил внести на рассмотрение Совета новую схему избирательного закона, какой она представляется ему желательной на тот случай, если и вторые выборы в Думу по старому избирательному закону дадут те же отрицательные результаты, какие мы имели уже от первого опыта. Он настойчиво указал на то, что смотрит на пересмотр избирательного закона как на самую печальную необходимость, которую можно допустить только в самом крайнем случае, если не будет возможности избегнуть этой необходимости, и надеется даже, что этого не случится. Он указал при этом на всю нежелательность разглашения вопроса о том, что Совет занимается этим вопросом, так как самое отдаленное появление слухов об этом грозит величайшими неприятностями и может даже привести к тому, что правительству не удастся исполнить задуманного намерения, которое должно оставаться до последней минуты неизвестным решительно никому. Поэтому он не вносит письменного предложения, не рассылает отдельных его экземпляров министрам для их ознакомления, а предлагает рассматривать дело по устному докладу своего товарища и берет с министров слово, что они сохранят полную тайну наших работ и не будут делиться решительно ни с кем своими впечатлениями и помогут ему довести дело до конца, и только в этом случае он решается начать рассмотрение. Все мы дали ему определенное обещание, и, несмотря на то что мы собирались по этому делу почти каждую неделю, а затем, уже после открытия Второй Государственной думы, и чаще, ни в печать, ни в салоны, ни в среду падкого до всякой сенсации чиновничества не проникло никаких слухов о том, что правительство предполагает изменить в исключительном порядке избирательный закон. Его издание указом государя Сенату явилось поэтому на самом деле полнейшей неожиданностью для всех, кто так зорко следил в это время за действиями правительства. <…>

Глава IV

<…> После 22 марта^2 вскоре наступил короткий пасхальный перерыв, а затем быстро Дума покатилась под гору, к ее неизбежному роспуску.

Можно сказать без преувеличения, что после того, что произошло в Думе 17 апреля^3, а затем в заседании 7 мая^4, ее дни были уже сочтены, и наступила неизбежная агония, тянувшаяся до 2 июля, когда в поздний ночной час Совет министров получил в Елагинском дворце подписанный государем указ о ее роспуске и вместе с ним и именной указ Сенату с утвержденными в исключительном порядке через Совет министров новыми правилами о выборах в Думу третьего созыва вместо правил 11 декабря 1905 года, давших такие печальные результаты при двукратном созыве Думы на их основании.

Характеристика этих двух заседаний, определивших неизбежный роспуск Второй думы, как-то мало остановила на себе внимание широких слоев публики, и истинная причина роспуска осталась затемненной как предвзятым отношением оппозиционной печати, так и безразличием публики. Первая считала, что правительство без нужды противится введению у нас настоящего конституционного строя, чего только и добивается будто бы большинство народного представительства, вторая не входила вовсе в разбор того, что происходило в Думе и что грозило несомненной новой революционной вспышкой. Она видела только, что Дума находится в постоянном конфликте с правительством, и отчасти даже недоумевала, почему оно так долго медлит роспуском. Эта часть общественного мнения мало давала себе отчета в том, что повторные роспуски Думы приводят неизбежно только к усилению неудовольствия в стране и что Столыпин немало боролся с самим собой, прежде нежели он решился встать на путь пересмотра избирательного закона с бесспорным нарушением закона о порядке его пересмотра, и сделал это исключительно во имя сохранения идеи народного представительства, хотя бы ценой такого явного отступления от закона. И в этом отношении положение правительства вообще, и в особенности самого Столыпина, было поистине трагическое. Лично он был убежденным поборником не только народного представительства, но и идеи законности вообще. Все его окружение – я не говорю об окружении чинов Министерства внутренних дел, я его мало знал, – влекло его, скорее, к тому, чтобы еще и еще терпеть все выходки Думы и добиваться ее перехода к нормальной работе. Он и сам думал, отчасти под влиянием своих саратовских связей, а отчасти будучи и сам не чужд либеральных принципов, что можно сделать многое переменой состава правительства, и в этих видах он открыто и добросовестно шел навстречу переговорам с общественными элементами о вступлении их в состав правительства. Но он видел, что у государя не было к этому настоящего сочувствия, да и сами общественные деятели проявили слишком много неискренности в сношении с ним, и вовсе не стремились открыто взять на себя тяжесть ответственности, и, ставя перед ним каждый свои условия, в сущности, вовсе не желали оставлять поля оппозиционерства, чтобы сменить его на малозаманчивую перспективу не справиться с властью, хотя бы и ценой широких уступок требованиям момента. По существу своей натуры Столыпин, конечно, любил власть, стремился к ней и не хотел выпускать ее из рук. Но это был, бесспорно, человек благородный и честный, и ему было ясно, что на карту поставлено: или сохранить государственный порядок так, как он только что установлен, или встать на наклонную плоскость уступок и дойти, может быть, до разрушения всего государственного строя. У него не было выбора, и, сознавши эту двойственность, он встал открыто на путь решительной попытки сохранить народное представительство и разорвать с теми слоями оппозиционного движения, на которых он лично был отчасти готов построить свой новый план. Если он и медлил принятием этого шага, то только потому, что ему хотелось исчерпать все средства, чтобы избегнуть конфликта с законностью и решиться на этот шаг только тогда, когда сама Дума откажется помочь ему в его стремлении избегнуть нового конфликта.

Государь смотрел на этот вопрос проще. Он видел, что дело так дальше идти не может. Ему говорили об этом со всех сторон, не исключая и членов самого правительства. Он читал большинство возмутительных речей, произнесенных в целом ряде заседаний, а когда они дошли до настоящего апогея в вечернем заседании 17 апреля и затронули честь и достоинство того, что было всего ближе его сердцу, – нашу армию, по адресу которой депутат Зурабов произнес совершенно недопустимые суждения^5, – у него не могло быть иного отношения, как недоумение, куда же идти дальше и чего же еще ждать. Это он и высказал открыто Столыпину, как говорил не раз и мне, и, не встретивши со стороны Столыпина какого-либо возражения по существу, государь не входил вовсе в рассмотрение детального вопроса о необходимости соблюсти какую-то особенную осторожность при роспуске. Его взгляд был до известной степени примитивен, но ему нельзя по справедливости отказать в большой логичности. Я хорошо помню, как на одном из моих всеподданнейших докладов в промежутке между 17 апреля и 10 мая государь прямо спросил меня, чем объясняю я, что Совет министров все еще медлит предоставить ему на утверждение указы о роспуске Думы и о пересмотре избирательного закона, и когда я стал разъяснять ему точку зрения Совета о необходимости соблюсти всю допустимую осторожность и принять эту решительную меру только в том случае, если Дума не порвет своей солидарности с социал-демократической фракцией и откажется дать разрешение на предание ее суду, – государь сказал мне совершенно просто: «Неужели же думает Совет министров, что Дума такая, какою мы ее знаем, найдет большинство голосов для принятия такого решения». И когда я ответил ему, что Совет, конечно, уверен в том, что этого не удастся достигнуть, но нужно сделать так, чтобы отказ последовал со стороны Думы, и тогда каждому станет ясно, что правительству не оставалось ничего иного, как допустить крайнюю меру во имя спасения не только своего достоинства, но и устранения государственной катастрофы, – государь сказал мне на это: «Все это прекрасно, но нужно принять необходимую меру раньше, чем она окажется последним средством, и, во всяком случае, избегнуть нареканий нам никогда не удастся, и следует идти не за теми, кто больше кричит о незаконности, а сам готовит совершить, быть может, самую большую, а за теми, кто пока молчит и недоумевает, почему бездействует правительство и я сам».

Я передал в тот же день слова государя Столыпину. П<етр> А<ркадьевич> имел вслед за тем разговор с государем и уверил его, что никаких колебаний ни с его стороны, ни со стороны Совета министров нет и не будет, что после инцидентов в заседаниях 7 и 10 мая^6 сношения его с Думой о выдаче соц<иал>-демократической фракции ведутся самым усиленным темпом, что новый избирательный закон готов в том виде, как он уже известен государю, и он просит поэтому оказать ему доверие и не обвинять его в слабости, а тем более в попустительстве Думе. Государь казался совершенно успокоившимся и ни разу более не заговаривал со мной после этого дня до самого моего последнего перед роспуском Думы доклада, который пришелся на 1 июня, то есть как раз накануне того исторического заседания Совета министров поздно вечером в субботу 2 июня на Елагином острове, когда был получен и указ о роспуске Думы, и указ о новом избирательном законе. Об этом заседании я скажу в своем месте.

Повторяю, что лично я считаю, что роспуск Второй думы был окончательно и бесповоротно решен еще 18 апреля, после закрытого заседания Думы накануне по законопроекту о контингенте новобранцев набора 1907 года. Все то, что произошло затем 7 мая и в ряде последующих заседаний, было только лишними каплями, окончательно переполнившими накопившейся сосуд долготерпения как правительства, так и самого государя.

Вот что произошло на закрытом заседании 17 апреля^7. Министерство внутренних дел внесло в Государственную думу законопроект об определении контингента новобранцев, подлежащих призыву осенью того же года на пополнение армии и флота. В заседание Думы прибыли представители всех трех ведомств – военного, морского, внутренних дел, с многочисленным составом своих сотрудников, на случай каких-либо справок и разъяснений. Столыпин не поехал лично в заседание, чтобы не давать повода говорить, что правительство придает делу особое значение, хотя из доходивших до сведения Совета министров из так называемых кулуарных источников слухов нужно было думать, что заседание не пройдет гладко и ожидаются многочисленные оппозиционные выступления. Столыпин говорил на это совершенно естественно, что иного ничего нельзя и ожидать, но если ему и всему правительству в предвидении всяких выступлений нужно являться в Думу в полном своем составе, то ему предстоит просто не выходить вовсе из Думы и прекратить всякую деятельность по управлению и отдаться исключительно одной думской, совершенно бесплодной работе.

Председательствовал лично председатель Думы Головин. Прения сразу приняли приподнятый и страстный характер. Застрельщиками явились кадетские депутаты, развивая в своих речах обычные общие места о тяжести воинской повинности для населения, об устарелости самых оснований отбывания ее, о наступлении для России поры мирного строительства, допускающего полную возможность пересмотреть эти основания и начать сокращение состава армии, а пока этого не сделано, нельзя говорить о контингенте и продолжать привлекать население к этой повинности. После них стали говорить трудовики, постепенно повышая тон своих речей и обостряя аргументы о тяжести воинской повинности, которая просто разоряет страну, отвлекая от производительного труда цвет населения и развращая его в казармах в угоду неизвестно каким именно государственным потребностям, но, во всяком случае, не отвечающим интересам русского народа и т. д.

Представители правительства по очереди просили слова, разъясняя в самой сдержанной форме неправильность выслушанных возражений и невозможность построить на них какую-либо организацию обороны страны. Они приводили, какие предположения имеются вообще ввиду для облегчения населения, а главное, представляли совершенно убедительные доводы о том, насколько население России менее затрагивается воинской повинностью, нежели население большинства стран, знающих институт общей воинской повинности.

Сдержанность тона этих объяснений вызывала совершенно приличные одобрительные замечания с места депутатов правой фракции, поддерживавших всегда правительство, но слева и из центра стали все более и более резко раздаваться голоса иного характера, которые постепенно переходили в перебранку и прямые оскорбления представителей власти. Председатель никого не останавливал, несмотря на то что справа его просили не допускать выходок неприличного свойства. Очередь дошла до кавказского депутата Зурабова, уже и ранее составившего себе прочную известность его демагогическими выступлениями по целому ряду запросов и даже однажды, после объяснений Столыпина, дававшего разъяснение по одному из них и собиравшегося после своего объяснения покинуть собрание, как часто делали все мы, исполнивши свою обязанность, выкрикнувшего по адресу Столыпина знаменитую фразу, произнесенную со свойственным ему резким восточным акцентом: «Гаспадин министр, пажалуйста, пагади, не уходи, я тебя еще ругать буду». Зурабов сразу придал своей речи небывалый даже для Второй думы тон и построил ее на сплошных оскорблениях армии, уснащая свою речь чуть что не площадною руганью и возводя на правительство не поддающиеся повторению обвинения в развращении армии, в приготовлении ее исключительно к истреблению мирного населения, и закончил прямым призывом к вооруженному восстанию, в котором понявшие наконец гнусную роль правительства войска сольются с разоренным населением и свергнут ненавистное правительство, в своем слепом заблуждении не видящее, что войска давно только ждут минуты свести свои счеты не с внешним, а с внутренним врагом. Зурабов закончил под гром рукоплесканий призывом к отклонению законопроекта и к отказу доверия правительству, ведущему политику ненависти к населению. Говорить о том, что происходило во время этой речи в самой Думе, как крики негодования раздавались с немногочисленных правых скамей, чем отвечали на эти крики единомышленники Зурабова, а их было подавляющее большинство, каким возмущением охвачены были присутствующие за безразличие председателя, не остановившего оратора и даже после требования об этом с правых скамей сделавшего это как-то нехотя в самой деликатной по отношению к Зурабову форме, несмотря на то что в его речи были прямые оскорбления по адресу государя, – повторять все это теперь бесцельно. Военный министр генерал Редигер вышел на трибуну, и в короткой, но самой резкой реплике отметил всю недопустимость этого выступления, и, заявивши о том, что он считает ниже достоинства правительства отвечать на подобную речь, – покинул заседание.

Весть о происшедшем разнеслась немедленно по городу, хотя заседание было закрытое и публики в нем не было. В широких кругах стало громко раздаваться убеждение в том, что роспуск стал неизбежен. Того же мнения держался и Совет министров, когда на другой день мы все были собраны Столыпиным в экстренное заседание. Такое же мнение высказал и сам Столыпин, но находил только невозможным произвести роспуск Думы без того, чтобы одновременно был назначен созыв новой и были опубликованы утвержденные в порядке верховного управления, указом государя, новые правила о производстве выборов. Разработка этих правил, однако, еще не была окончена, и у самого государя оставались некоторые сомнения по отдельным частностям, требовавшие еще работы нескольких недель. Каковы были объяснения государя с Столыпиным, происходившие на другой день, – я не знаю, но помню только, что в следующем заседании Совета министров – а собирались мы в ту пору очень часто, не менее двух раз в неделю, – Столыпин сказал нам, что государь разделил его точку зрения и настаивает лишь на том, чтобы избирательный закон был представлен ему на рассмотрение в окончательном виде как можно скорее, потому что необходимость роспуска Думы не допускает в нем больше никаких сомнений. <…>

После 7 мая Столыпин еще только один раз появился в Думе в связи с ее дебатами по внесенному ее собственному проекту земельной реформы, построенному на принципе принудительного отчуждения земель. Пытаясь образумить Думу и склонить ее встать на сторону правительственного проекта, осуществленного по закону 7 ноября 1906 года^8, сам он и все мы отлично сознавали, что такая попытка обречена на несомненный провал, Столыпину удалось только произнести очень красивую речь в этом последнем с его участием заседании Второй думы и в этой речи сказать исторические слова: «Вам нужны великие потрясения. Нам же нужна великая Россия». Эти слова перешли на его памятник^9, открытый при моем и всего состава Совета министров участии 1 сентября 1912 года в Киеве, спустя год после его смертельного ранения, но он уничтожен в 1917 году большевиками в Киеве, и забылись эти слова так же, как забылось многое из того, что потеряли мы с того времени.

После 7 мая вся наша деятельность просто отошла от Думы и перешла в Совет министров, который к тому времени закончил избирательный закон и представил его государю на рассмотрение. На всех нас надвинулась иная, столь же острая забота, которой нам пришлось отдать много времени, – забота о подготовке дела о предании суду всей преступной организации, обнаруженной после обыска в квартире депутата Озола 5 мая.

Придавая этому делу значение того окончательного основания, которым должно было определиться либо продолжение существования Второй думы, либо ее роспуск в случае отказа снять депутатскую неприкосновенность с участников обнаруженной организации, Столыпин вел всю разработку обвинения с целью предъявления его Думе при самом близком участии всего Совета. По нескольку раз на неделе собирались мы сначала в Зимнем дворце в помещении, занимаемом Столыпиным, а затем, по переезде его на дачу, – в Елагином дворце, и все частности обнаруженного дознанием и следствием материала по обвинению в связи с делом Озола каждый раз докладывались Совету лично прокурором петербургской судебной палаты Камышанским^10, представлявшим по наиболее интересным частям следствия необходимые подтвердительные документы. Таким образом, дело это было в полном смысле слова делом всего Совета министров, а вовсе не личным делом Столыпина и Щегловитова, как думали и говорили в то время многие, и ответственность за принятие решения о предании суду обнаруженных участников преступной группы лежит на всем составе Совета министров того времени.

Я хорошо помню, что все главные основания к обвинению были сведены к 21 пункту, а вовсе не к тому единственному пункту – составления наказа военной организации, – который был отобран на квартире Озола 5 мая у секретаря организации Марии Шорниковой^11, оказавшейся, как стало известным Совету уже потом, шесть лет спустя, агентом Департамента полиции. Это доказывала впоследствии вся революционная печать, для того чтобы пустить в ход утверждение, что все дело было просто спровоцировано правительством с целью найти повод к предъявлению Думе требования снять депутатскую неприкосновенность с ее членов, не совершивших никакого преступления. Требование это, разумеется, не могло быть выполнено Думой, и, таким образом, роспуск Думы состоялся, по ее словам, не потому, что Дума отнеслась покровительственно к своим членам, участвовавшим в составлении преступного сообщества, а потому только, что все дело было выдумано правительством для оправдания ничем не вызванного роспуска.

На самом деле в ту пору никто из нас не имел никакого понятия о том, что секретарь военно-революционной организации Шорникова была агентом Департамента полиции, – и уверен, что и Столыпин не знал этого, Департамент полиции тщательно скрыл и от него это обстоятельство^12. Во всяком случае, повторяю, этот эпизод не имел решающего значения в деле, и преступный характер организации и преследуемые ею цели, так же как и участие в ней членов Думы, устанавливались целым рядом других доказательств, более чем достаточных для того, чтобы направить дело в суд и предъявить Думе требование о снятии депутатской неприкосновенности. Шесть лет спустя все это подтвердилось с полною наглядностью… <…>

Параллельно с разработкой следственного материала шли переговоры Столыпина с председателем Думы, а этого последнего – с советом старшин и главами партий, кроме социал-демократической, – о снятии неприкосновенности с членов этой партии. Совет был постоянно осведомлен о ходе переговоров, и всем нам было ясно, что ничего из них не выйдет и только напрасно тратится время на то, чтобы добиться толка, когда сочувствовала стремлению правительства, в сущности, одна правая фракция, не имевшая никакого значения в Думе, а председатель Думы не имел в ней никакого влияния, и если бы и имел его, то никогда не употребил бы его на пользу исполнения желания правительства, принадлежа всеми своими симпатиями к левому кадетскому крылу и всегда угождая одним левым требованиям.

Столыпин назначил последним сроком для получения ответа Думы вечер субботы 2 июня и созвал Совет министров на заседание в Елагин дворец к 9 часам без присутствия канцелярии.

Не успели мы собраться, не успел Столыпин передать нам последние сведения о ходе переговоров, выражая свое убеждение, что из них ничего не выйдет, как его вызвал курьер, сказавши, что приехали три члена Государственной думы^13, – кто именно, я не знал (да и никто из нас этим и не интересовался), будучи убежден в том, что они привезли отрицательный ответ.

Долго, бесконечно долго отсутствовал Столыпин. Мы все ждали его с напряженным вниманием, и по мере того, что время тянулось и подошло уже почти к полуночи, у нас начало складываться убеждение, что переговоры принимают благоприятный характер и договаривающиеся стороны обсуждают, вероятно, условия соглашения. В нашей среде пошли даже толки о том, как выйдет правительство из этого положения, если соглашение будет достигнуто на этом вопросе, когда у государя давно сложилось убеждение в невозможности совместной работы с этим составом Думы. Только в половине первого ночи вернулся к нам Столыпин и сказал, что «ничего с этими господами не поделаешь». «Они и сами видят, что правительство право, что оно уступить не может, что с таким настроением большинства Думы все равно нет возможности работать, да никто этого и не хочет, а взять на себя решение тоже никто не желает. Мы расстались на том, что я сказал им: пусть на себя и пеняют, а нам отступать нельзя, и мы выполним наш долг. Меня пугают, – прибавил он, – восстанием и грандиозными беспорядками, но я заявил им, что ничего этого не будет, и думаю, что они и сами того же мнения».

Оставалось узнать, когда же именно произойдет роспуск и какие распоряжения по этому поводу будут сделаны. Я не знал, что указ о роспуске и новый избирательный закон уже посланы к государю в Петергоф рано утром с особым курьером, и полагал, что эти акты нужно только теперь представить туда, доложивши о том, что отказ Думы последовал. При представлении их государю Столыпин в особом докладе довел до сведения государя, что он не надеется на успешность переговоров и просит подписать указы, с тем чтобы они не были объявлены в том случае, если Дума подчинится требованию правительства и снимет депутатскую неприкосновенность.

Столыпин недоумевал даже, почему указов так долго нет обратно, так как они уже давно в руках государя. Только в начале второго часа утра из Петергофа прибыл пакет от государя с подписанными бумагами и с письмом собственноручным от него. Я снял тут же с разрешения Столыпина копию с письма и очень сожалею, что она пропала вместе с большинством моих бумаг, но хорошо помню, почти дословно, его текст. Он был приблизительно следующий: «Наконец я имею Ваше окончательное решение. Давно была пора покончить с этой Думой. Не понимаю, как можно было терпеть столько времени, и, не получая от Вас к моему подписанию указов, я начинал опасаться, что опять произошли колебания. Слава Богу, что этого не случилось. Я уверен, что все к лучшему.» <…>

Глава V

<…> По мере того, что Столыпин стал получать сведения о ходе выборной кампании по созыву Третьей Государственной думы по новому избирательному закону, во всех министерствах развернулась по его настойчивой просьбе поистине кипучая деятельность по выработке огромного количества законопроектов по самым разнообразным предметам. Не проходило ни одного заседания, чтобы Столыпин не старался внушить всем нам настоятельную необходимость ввести как можно больше представлений в новую Думу и устранить заранее самую тень упрека в том, что правительство не приготовилось к большой законодательной работе.

Для моего ведомства эти настояния не имели никакого особого значения: от первых двух Дум осталось множество нерассмотренных законопроектов, и кроме того, новых, совершенно подготовленных разработкой, оказалось столько, что представленный мной список всего подлежащего внесению к открытию Думы и подготовленного для него оказался настолько обширным, что Столыпин прекратил всякие настояния и все обращался к другим министрам с просьбой не отставать от Министерства финансов.

Наступила пора составлять сметы и проекты росписи, и моя работа пошла на этот раз очень гладко. Доходы поступали настолько удовлетворительно, что я имел возможность меньше ограничивать ведомства, да и сами они были настроены на первый год очень мирно и не слишком много запрашивали новых кредитов. Исключение составляло, однако, ведомство земледелия, которое никак не хотело войти в рамки нормального сметного порядка, и самые острые споры происходили именно с ним, при постоянной решительной поддержке его Столыпиным, и притом не столько по существу его разнообразных предложений, сколько по невероятному количеству так называемых условных кредитов, и мне приходилось спорить на каждом шагу относительно невозможности заносить в сметы то, что не оправдывается действующим законом и требует, во всяком случае, немалого срока для проведения нового закона через две инстанции. Особенно трудно было мне в тот короткий промежуток времени, когда министром земледелия был кн<язь> Б. А. Васильчиков, а на правах товарища его состоял профессор Мигулин^14, приуроченный министром именно к бюджетной работе. Начались было попытки применить к исчислению кредитов особые приемы, отличные от тех, которые были издавна усвоены ведомствами, но и это осложнение было на первых порах сравнительно невелико, и все наши споры оканчивались и мирно и быстро. Это приходящее осложнение повлияло, однако, быть может, на то, что кн<язь> Васильчиков только короткое время остался во главе ведомства.

Зато сама техника составления и изложения росписи дала мне на этот раз очень большую работу. Столыпин особенно горячо принял мое предложение составить на этот раз объяснительную записку к росписи совершенно иначе, нежели она составлялась ранее, а именно дать в ней все те разъяснения, которые могли бы помочь новому составу Думы, если только он оправдает наши ожидания в смысле готовности работать с правительством, а не вести осаду на него, как делали две первые Думы, – найти в объяснениях к росписи, как называл Столыпин, – учебник по бюджетному искусству и целый ряд таких справок, который помог бы новому составу заранее найти ответы на все вопросы, затронутые в оппозиционных речах Второй думы, и уяснить ему, что наш бюджетный закон, который мы решились заранее энергично отстаивать от попыток сломать его, вовсе уж не так плох, как развивает этот вопрос оппозиционная печать, и что дает народному представительству весьма большой простор для продуктивной работы. Мне такая задача дала, конечно, большую лишнюю работу, но она же принесла мне потом и огромную пользу, потому что помогла быстро отстранить попытки оппозиции опорочить нашу точку зрения. Я должен при этом сказать, что при том прекрасном личном составе министерства, которым я был окружен, и при таких выдающихся сотрудниках по бюджетному делу, как начальник бухгалтерского отдела Департамента государственного казначейства Дементьев, мои товарищи: Н. Н. Покровский, С. Ф. Вебер и И. И. Новицкий и целый ряд выдающихся старших служащих, – самое сложное дело спорилось у нас, и не раз в заседаниях Совета Столыпин с завистью говорил мне: «Вот если бы у меня были такие сотрудники, и я бы так же работал, как работают в Министерстве финансов, но у меня самого нет такого навыка в работе центральных управлений, да и мои сотрудники как-то не могут все еще привыкнуть к изменившимся условиям законодательной работы».

По мере изготовления объяснительной записки к росписи я представлял ее на рассмотрение Совета, никаких ни от кого замечаний не получил и заблаговременно подготовил и мою речь в Думе, когда настанет пора давать общие по росписи объяснения. Столыпину она настолько понравилась, что он открыто заявил в Совете, что принимает ее как учебник лично для себя, и ему принадлежала мысль о переводе ее на французской язык, для того чтобы иностранная пресса познакомилась с нашим общим финансовым положением, которое, по справедливости, показало ко времени открытия Третьей думы большое укрепление по сравнению с тем, каким оно было во время созыва первых двух Дум. <…>

Часть четвертая

От открытия Государственной думы третьего созыва до убийства Столыпина

Глава I

<…> День 27 ноября^15, назначенный для предварительного обсуждения бюджета, носил очень торжественный характер. Трибуны были полны до отказа. Дипломатический корпус – в полном составе, несмотря на то что для него интерес дня не мог быть велик, так как никто не ждал сенсационных проявлений.

Печать появилась в таком количестве, что представители газет сидели буквально на коленях друг у друга и не имели никакой возможности делать записей по недостатку места. Весь Совет министров был, разумеется, в сборе, и чуть не все старшие чиновники почти всех ведомств заполнили боковые места, обычно пустовавшие в первых двух Думах.

Когда мы заняли наши места и рядом со Столыпиным поместился, по старшинству, барон Фредерикс, а я сел рядом с ним, то первый его вопрос ко мне был, уверен ли я, что нас опять не попросят выходить в отставку. И с двух сторон, от Столыпина и от меня, последовал одинаковый ответ, что мы получим, вероятно, совершенно иной прием, к которому мы совсем не приучены. Так оно и вышло.

Хотя мое первое обращение к Думе было у меня заранее написано, но я его не читал, а говорил, почти не заглядывая в написанный текст и только проверяя по нему отдельные числовые сопоставления и выкладки. Это первое мое выступление в Государственной думе третьего созыва сохранилось в полном объеме лишь в редком теперь издании – в протоколах Государственной думы.

С первых же слов настроение в Думе поднялось. Весь правый сектор и даже больше половины всего зала, то есть скамьи правых, националистов и почти все октябристы, стали отмечать мои объяснения сначала отдельными аплодисментами, потом все более и более горячими знаками сочувствия и одобрения.

Оппозиция молчала и почти ни разу не прервала меня, и только два-три коротких, неблагоприятных замечания привели к моему же успеху, так как мои реплики вызывали еще более шумные аплодисменты, и двухчасовая моя речь, по общему признанию, была моим настоящим триумфом. Продолжительные и оглушительные рукоплескания проводили меня с кафедры, как говорит стенограмма думского заседания.

Все министры демонстративно поздравляли меня и на виду у всех депутатов, и потом, в министерском павильоне; многие депутаты, которых я совсем не знал, подходили ко мне с приветствием и выражением благодарности, а Столыпин обнял меня в павильоне, поцеловал и сказал барону Фредериксу: «Вы увидите государя, конечно, сегодня, – доложите его величеству, какой триумф выпал, и притом так заслуженно, на долю министра финансов и насколько изменилось все сравнительно с тем, что было так недавно. Для нас, для правительства, это настоящий праздник».

После перерыва небольшую речь произнес, не помню теперь, кто из октябристов, не поскупившись также на известную «оппозиционность», в смысле указания на недостаточность прав Государственной думы в бюджетном отношении, но в очень умеренных тонах.

Внимание всех насторожилось, когда на трибуну вышел П. Н. Милюков и заявил, что он уполномочен от конституционно-демократической фракции Государственной думы высказать, как смотрит она на внесенную правительством роспись государственных доходов и расходов, на выслушанные всеми с таким выдающимся вниманием объяснения министра финансов, и в особенности на то, в какие недостойные народного представительства условия поставлена Государственная дума так называемыми сметными правилами, составленными «господами действительными тайными советниками» с единственною целью создать один призрак бюджетного права Государственной думы, под которым сохраняется во всей неприкосновенности безграничное самовластие исполнительных органов ничем не ограничиваемого правительства. Его первые слова были встречены шумными аплодисментами оппозиции, покрытыми, однако, еще более шумными протестами большинства Думы правой половины и – молчанием левого центра.

Это было мое первое столкновение с оппозицией в Думе третьего, а затем и четвертого созыва, и оно тянулось непрерывной цепью, хотя подчас и не в слишком острой форме, во все шесть лет, до самого моего оставления моей активной работы, в начале 1914 года. Менялись только представители партии народной свободы, но тон оппозиционных речей и самое содержание их оставалось неизменно одно и то же – доказывать по всякому подходящему и неподходящему поводу, что правительство действует неправильно, игнорирует народные интересы, ограничивает права народного представительства, живет интересами давнего дня и неспособно подняться на высоту самого элементарного предвидения будущего, занимаясь исключительно охраной своего собственного положения, отвоеванного от действительного представительства народа. <…>

Глава III

<…> В середине 1908 года на должность морского министра был назначен адмирал И. К. Григорович, занимавший перед тем некоторое время должность товарища морского министра^16.

Между ним и мной существовали самые добрые отношения. Ни по одному из крупных вопросов восстановления нашего флота после его разгрома в 1905 году у нас никогда не возникало никаких недоразумений. Он не требовал лишних ассигнований и каждый раз подкреплял свои требования самыми солидными данными. Во всех предварительных совещаниях при участии чинов Министерства финансов и Государственного контроля все дела проходили без всяких споров и осложнений; возникавшие разногласия почти ни разу не облекались в форму несоглашенных мнений, требовавших решения Совета министров, а подвергались частному пересмотру между нами, и я положительно не помню ни одного случая, чтобы Совету приходилось играть всегда неприятную роль арбитра между спорящими ведомствами. Здесь была прямая противоположность тому, что происходило по военному ведомству, по которому не было ни одного заседания, чтобы не приходилось разрушать самые неприятные несогласия, всегда облекаемые военным министром в самую обостренную форму, в особенности когда защита интересов ведомства осуществлялась самим министром, а не его товарищем – генералом Поливановым.

В Государственной думе положение морского ведомства было также привилегированное. Адмирал Григорович окружил себя целой плеядой сотрудников, преимущественно из числа молодых офицеров – в числе их был и капитан 1-го ранга Колчак^17, – которые быстро завоевали себе и ведомству исключительно благоприятное положение в Думе отличной разработкой всех вносимых в Думу вопросов, умелой защитой их перед думской комиссией и проявленной ими быстрой приспособленностью к настроениям Думы и наиболее видных представителей ее в комиссии государственной обороны. Все дела морского ведомства проходили необычайно гладко.

В числе представлений, внесенных этим ведомством в конце 1908 года, был, между прочим, вопрос небольшого объема, но особенно интересовавший государя, – о кредите на содержание вновь намеченного к образованию Морского генерального штаба.

В Совете министров проект этот прошел без всяких трений, как не вызвавший никаких замечаний со стороны финансовых ведомств и представленный к тому же с точным соблюдением требования 96-й ст<атьи> Основных законов, по которой в законодательном порядке испрашиваются лишь кредиты на содержание вновь образуемых учреждений, самые же учреждения и их устройство отнесены к прерогативам верховной власти.

Морское министерство так и поступило. Оно просило Государственную думу согласиться на отпуск сравнительно весьма скромного кредита, кажется в сумме 74 000 рублей, объяснило все проектированное устройство Генерального штаба и в заключительном пункте своего проекта просило только об отпуске из государственного казначейства исчисленного кредита. Оно приложило схему новой организации к своему проекту в виде проекта штатного расписания должностей лишь для сведения Думы.

В Думе проект не вызвал также никаких возражений, но комиссия обороны, а затем и бюджетная комиссия, не помещая в своих суждениях никаких соображений, закрепили свое благоприятное отношение утверждением не только размера кредита, но и самого проекта штата Генерального штаба и постановили передать дело в таком виде в Государственный совет, куда оно и поступило автоматически.

Остановился ли на неправильности этого оттенка морской министр, доложили ли ему его сотрудники о последовавшем неправильном и несогласном со ст<атьей> 96 Основных законов решении Думы или же они, по неопытности в тонкостях законодательной техники и стремившиеся лишь к тому, чтобы необходимое для ведомства дело получило скорейшее осуществление, не придали этому оттенку того значения, который он собою представлял, – я этого не знаю. Говорю только совершенно определенно, что в Совете министров никакой речи об этом не было, как, несомненно, не дошел этот вопрос и до сведения Столыпина, который не скрыл бы его от меня, как не скрывал он никогда всякого рода недоразумений по военным и морским кредитам, так как он отлично знал, какое значение придавал им государь.

Дошел этот вопрос до сведения Столыпина и Совета министров только уже в начале 1909 года, по возобновлении в Государственном совете занятий после Рождественского перерыва, когда принятый Думой законопроект поступил на рассмотрение финансовой комиссии Совета. В первом же заседании последней представители правой группы, через посредство лидера группы П. Н. Дурново, который в качестве бывшего в его молодые годы морского офицера относился с особым вниманием к делам морского ведомства и считал себя специалистом по ним, заявили, что постановление Государственной думы незаконно, так как оно нарушает прерогативы верховной власти, присваивая Думе право утверждения властью законодательной палаты организационной меры по управлению флотом, тогда как в силу статьи 96 это принадлежит исключительно верховной власти. Правота была, несомненно, с точки зрения закона, на стороне сделанного заявления, и возражать против него по существу не было никаких оснований.

Большинство финансовой комиссии встало, однако, на точку зрения взаимных отношений двух палат, протекавших в эту пору чрезвычайно согласно, и стало искать какого-либо компромисса, который устранил бы конфликт между Советом и Думой. Его оказалось, однако, невозможным найти. Напрасно старался морской министр склонить Думу, в порядке частных переговоров, пойти на соглашение и видоизменить текст ее постановления, ограничившись лишь ассигнованием кредита. Она отказалась наотрез от всякого компромисса, так как большинство членов в обеих комиссиях – бюджетной и государственной обороны – отвергло предложенное соглашение, не скрывши того, что оно не сочувствует и самой ст<атье> 96 Основных законов как стесняющей права Государственной думы. Было очевидно, что и в общем собрании Думы сложится такое же отрицательное большинство.

После длинных и мучительных переговоров, в которых самое деятельное участие принадлежало лично морскому министру, сознававшему, что вина в недосмотре лежит всецело на его ведомстве, комиссия Государственного совета остановилась на компромиссе иного свойства. По большинству голосов против представителей правой фракции она склонилась к тому, чтобы утвердить заключение Думы, но привести в мотивах мысль о недопустимости в будущем таких нарушений закона, приведя тому подробное основание, и рекомендовало Морскому министерству ближе держаться в своих представлениях текста статьи Основных законов.

Столыпин был, без сомнения, на стороне такого решения финансовой комиссии Совета, хотя в заседании ее не присутствовал. Лично я ни в одном из заседаний комиссии не был и вообще никакого участия в переговорах между Думой и Советом не принимал.

В двух заседаниях Совета министров, в которых этот вопрос рассматривался по предложению Столыпина, все мы были того мнения, что постановление Думы, бесспорно, несогласно с нашими Основными законами, но что крайне нежелательно вообще создавать конфликт между двумя палатами и с этой целью не следует щадить никаких усилий, чтобы найти компромиссное решение уже по одному тому, что всякое столкновение будет только на руку думской оппозиции и осложнит положение в Думе Морского же министерства.

На случай, если бы не удалось достигнуть соглашения, Столыпин заявил, что он предполагает сам выступить в общем собрании Государственного совета с целью поддержать заключение Финансовой комиссии и выскажет и от себя о необходимости оберегать неприкосновенность Основных законов и придать настоящему делу характер единичного отступления от последних, допустимого исключительно ввиду совершенной неотложности создания нового органа, столь необходимого для организации нашего флота.

<…> Все описанные осложнения заняли много времени, и только в апреле, уже после Пасхи, этот вопрос дошел до рассмотрения Государственного совета.

В это время Столыпин заболел довольно тяжелой формой гриппа, и опасались даже воспаления легких.

За два дня до слушания дела он позвал меня к себе и спросил меня, не соглашусь ли я заменить его в заседании Совета, так как врачи решительно не допускают возможности выехать из дома. Он прибавил, что ему это настолько тягостно, что он решил в случае моего отказа, который он совершенно понимает, потому что учитывает все неприятные последствия при каком бы то ни было решении дела, – он нарушит запрет врачей и поедет на заседание. Он лежал еще в постели.

Столыпин показал мне даже краткий черновой набросок того выступления, которое он решил сделать, если бы ему пришлось участвовать в рассмотрении дела.

<…> За исключением резкого тона речи Дурново, все заседание^18 носило скорее вялый характер, потому что все сознавали, что нового ничего сказать нельзя, и все желали одного – скорее положить голосованием конец слишком затянувшемуся кризису.

Результат голосования превзошел все ожидания. Против законопроекта голосовали одни правые, да и то не все, и лишь небольшая часть так называемых нейдгардцев^19, большинство же в пользу принятия думской редакции оказалось весьма внушительным.

Законопроект, как прошедший все теснины, был немедленно представлен государю, и все с нетерпением ждали его возвращения. Долго он, однако, не возвращался, и председатель Государственного совета Акимов^20 даже осведомлялся о его судьбе. Государь дал ему уклончивый ответ.

Столыпин начал поправляться и после первого выезда поехал в Царское Село, предупредив меня по телефону, что тотчас по возвращении скажет мне о результатах его свидания с государем, так как и его тяготила эта неизвестность.

Довольно поздно в тот же день он сказал мне по телефону же, что очень устал от поездки, что государь был с ним исключительно милостив, но на вопрос его о судьбе дела о Морском генеральном штабе сказал ему, что он не принял еще окончательного решения и отложил его до свидания с ним, потому что это дело его очень беспокоит и он все еще не знает, на чем остановиться.

Столыпин передал мне, что разговор продолжался более получаса, и он снова развил государю свою точку зрения, вполне совпадающую с мнением большинства Государственного совета, и старался рассеять опасения относительно прецедента и покушения на ограничение прерогатив монарха. По словам Столыпина, государь сказал ему, что он читал всю мою речь, нашел ее весьма умеренной и даже построенной очень искусно, и прибавил только, что «все же ст<атья> 96 нарушена, хотя, разумеется, не следует преувеличивать опасности такого нарушения».

У Столыпина сложилось убеждение, что государь подумает еще некоторое время и кончит тем, что утвердит законопроект, тем более что последнее его слово было: «Эту Государственную думу нельзя упрекать в попытке захватить власть, и с ней ссориться нет никакой надобности».

Прошло еще несколько дней. Под вечер 25 апреля Столыпин позвонил ко мне по телефону и спросил, не могу ли я вечером приехать к нему.

Когда мы остались одни в его кабинете, он протянул мне собственноручное письмо от государя, помеченное: Царское Село, 25 апреля 1909. Вот его копия, которую я тут же снял с разрешения Столыпина, и она сохранилась у меня в том виде, как я списал ее в этот вечер.

Петр Аркадьевич.

После моего последнего разговора с Вами я постоянно думал о вопросе о штатах Морск<ого> генер<ального> штаба.

Ныне, взвесив все, я решился окончательно представленный мне законопроект не утверждать. Потребный расход на штаты отнести на 10-тимил<лионный> кредит.

О доверии или недоверии речи быть не может. Такова моя воля.

Помните, что мы живем в России, а не заграницей или в Финляндии (Сенат), и потому я не допускаю и мысли о чьей-либо отставке <подчеркнуто в подлиннике>. Конечно, и в Петербурге, и в Москве об этом будут говорить, но истерические крики скоро улягутся. Поручаю Вам выработать с военным и морским министрами в месячный срок необходимые правила, которые установили бы точно неясность современного рассмотрения военных и морских законопроектов.

Предупреждаю, что я категорически отвергаю вперед вашу или кого-либо другого просьбу об увольнении от должности.

Уважающий Вас Николай.

Когда я прочитал это письмо, я спросил Столыпина, заходила ли при последнем свидании его с государем речь об его отставке и вообще можно ли было заключить, что этот вопрос был затронут хотя бы в самой отдаленной форме.

Я получил категорический ответ, что весь обмен взглядов происходил в направлении, ничего общего не имевшем с отставкой не только его самого, но кого-либо другого, например морского министра, не говоря уже обо мне, так как государь отлично знал, что только его болезнь вызвала мое появление в Государственном совете, да и сам он не раз выразился, что я снова выручил его из трудного положения, вызванного его болезнью. Он не может, сказал Столыпин, отвергать, что при докладе своем морской министр Григорович не мог не сказать, что его вина в этом деле несомненна, и, как человек прямой и не боящийся ответственности, он, вероятно, сказал государю, что готов просить его об увольнении его от службы, так как, несомненно, на нем лежит ответственность за это дело.

По крайней мере в беседе с ним, Столыпиным, Григорович не раз заводил об этом речь, и каждый раз Столыпин уговаривал его и не думать об этом. По отношению к себе самому он думает, что государь мог понять, что Столыпин связывает свою судьбу с этим делом, хотя он и не заикался о своей отставке, – только из той фразы, которую он сказал в разговоре, когда упомянул, что положение правительства в этом вопросе очень щекотливое, потому что, несомненно, представление морским министром проекта штата в Думу было ошибкой, а с утверждением расхода по представленному штату обеими палатами и неутверждением законопроекта государем ответственность перелагается на особу государя, чего вообще нельзя допускать и следует переложить ответственность на правительство.

Но это был простой обмен мнений, который вовсе не имел характера просьбы кем-либо о своей отставке, и ему просто непонятно, что именно вызвало написанное ему письмо. Он прибавил: «После такого письма мне, конечно, следовало бы подать просьбу об отставке, но я этого не сделаю, потому что не хочу огорчать государя из-за минутного его раздражения, вызванного, вероятно, кем-либо из посторонних людей». <…>

Глава V

<…> Столыпин уехал в конце августа^21 в Западную Сибирь <…>

Вернулся он из поездки в прекрасном настроении в половине сентября. Еще до первого заседания Совета министров он попросил меня зайти к нему, чтобы поделиться впечатлениями, и долго рассказывал обо всем, что видел и слышал, не раз повторяя, каким ключом бьет в Сибири жизнь, как богатеет край и как перерождается там все, что переселяется с коренной русской земельной тесноты, какое для него будет счастье доложить об этих незабываемых впечатлениях государю и сказать ему, что еще 10 лет мира и дружной работы правительства – и Россия будет неузнаваема.

Но уже и теперь ясно всякому, если только он не слепой от рождения, как быстро справилась страна с последствиями войны и революции и какими гигантскими шагами идет она вперед.

«Как отрадно это должно быть вам, – сказал он, – кто был главным работником этого подъема и такого превращения за какие-нибудь шесть лет, и как смешно мне слышать, когда критикуют вас и обвиняют в скупости и отстаивании одних казначейских интересов. Я теперь более никого не слушаю, и мне самому бывает стыдно предъявлять к вам все новые и новые требования, когда я вижу на каждом шагу, как быстро растут у нас расходы по всем ведомствам и какою щедрою рукою дает казна средства на все, действительно необходимое». <…>

Глава VI

<…> В числе дел, особенно занимавших внимание председателя Совета министров в течение всего 1910 года и даже части 1909 года, было дело о введении, на основании особого Положения, выработанного при большом личном участии П. А. Столыпина, – земского управления в 9 губерниях Северо– и Юго-Западного края. Лично я почти не принимал никакого участия в разработке и прохождении этого дела через Совет министров. Напротив того, П. А. Столыпин сразу же придал ему чисто личный характер и как при внесении его в Совет в виде общей схемы, так и при составлении проекта в окончательном виде защищал его лично самым энергичным образом, не раз указывая на то, что после крестьянской земельной реформы и пересмотра общегубернского управления он придает этому вопросу первенствующее значение, так как – это была его излюбленная формула – «он выносил в своей душе этот вопрос еще со времени своей первой юности и при первом его соприкосновении с местной жизнью в Северо-Западном крае, которому он отдал лучшие свои годы». Он относился поэтому особенно чутко к каждому замечанию, с которым встречался в среде Совета, так же как и при рассмотрении законопроекта в Думе, лично посещая все заседания ее, пока она не высказала свое сочувствие основным его принципам. На этом вопросе он, в частности, и сблизился в особенности с фракцией националистов в Думе, которая оказала ему самую деятельную поддержку, в частности, в вопросе об образовании для выборов земских гласных отдельной русской курии как способа устранить поглощение польским элементом русского крестьянства в избирательных собраниях. Из Думы рассмотренный последним и согласованный во всем законопроект перешел в Государственный совет в половине 1910 года и поступил на обсуждение осенью этого года. Столыпин неизменно участвовал лично при первоначальном рассмотрении дела в комиссии, и хотя сразу же встретился с оппозицией со стороны правых членов комиссии, но не придавал этому большого значения, как не придавал его и образовавшемуся разногласию именно в вопросе о русских куриях, совершенно спокойно заявляя, что он не сомневается в том, что это разногласие исчезнет при обсуждении в общем собрании, на котором он вполне надеялся одержать верх при его личной защите законопроекта. Он был настолько уверен в успехе, что еще за несколько дней до слушания дела при разговоре о нем в Совете он не поднимал вопроса о необходимости присутствия в Государственном совете тех из министров, которые носили звание членов Совета, для усиления своими голосами общего подсчета голосов. Их было тогда, правда, немного. Лично я ни разу не был в Совете во все время рассмотрения дела и не следил за его прохождением – настолько много было у меня своего собственного дела, при постоянных моих участиях в Думе. Укрепляло убеждение Столыпина и отношение к делу председателя Государственного совета М. Г. Акимова, который сам принадлежал к правой группе и всегда был хорошо осведомлен о ее настроениях.

Велико было поэтому удивление и даже потрясение, вынесенное Столыпиным, когда в начале марта, 7 или 8 числа^22, голосование именно по статье о русских куриях после решительного, обоснованного и даже красноречивого выступления самого Столыпина дало совершенно неожиданный результат: большинством всего 10 голосов статья законопроекта и все зависящие от нее постановления были отвергнуты. Столыпин тотчас же покинул зал заседания, и все поняли, что случилось нечто необычное. Я узнал об этом довольно поздно по телефону и по первому впечатлению не придал особого значения, так как вообще не был в курсе его. На следующий день мне стало известно, что Столыпин поехал в Царское Село. <…>

<…> На следующий день действительно состоялось собрание членов Совета, по телефонным вызовам, и мы все собрались не в обычном помещении, где происходили заседания Совета, а в кабинете П<етра> А<ркадьевича>.

С его привычной сдержанностью, не обнаруживая никакого волнения в изложении происшедшего инцидента, хотя волнение было заметно в его жестах, Столыпин передал нам, что все происшедшее третьего дня, как это теперь ему совершенно точно известно, было плодом издавна подготовленной интриги, направленной лично против него. Она выразилась в том, что лидер правой группы Государственного совета П. Н. Дурново еще задолго до слушания дела в общем собрании Государственного совета подал государю записку, характеризируя выделение русских крестьян в Северо– и Юго-Западном крае в особые избирательные курии как меру крайне опасную в политическом отношении, которая только оттолкнет от правительства весь класс польских землевладельцев в крае, совершенно лояльно настроенных по отношению к Poссии, и может даже усилить и без того замечающееся противорусское стремление среди отдельных лиц, явно тяготеющих к Австрии. Под влиянием этой искусственной меры неизбежно весь наиболее культурный землевладельческий класс совершенно отойдет от местной земской работы, которую немыслимо построить на одном крестьянстве да на немногих русских чиновниках и т. д.

Ему известно, далее, что перед самым рассмотрением дела, после одного из частных собраний у П. Н. Дурново, испросил себе аудиенцию у государя член Г<осударственного> совета В. Ф. Трепов, что подтвердил ему барон Фредерикс, рассказавший ему при этом, что перед аудиенцией он заходил к нему и очень горячо доказывал ему, что эта часть думского проекта есть чисто революционная выдумка, отбрасывающая от земской работы все, что есть культурного, образованного и консервативного в крае, и что это делается исключительно в угоду мелкой русской интеллигенции, которой хочется забрать это дело в свои руки и поживиться на «земском пироге».

Поэтому он, Столыпин, решил доложить вчера государю, что он не может оставаться на своем двойном посту, если дело, которое он лелеял с молодости, должно погибнуть из-за простой интриги, оправдываемой к тому же прямыми извращениями фактов и обвинением его чуть ли не в потворствовании революционным замыслам, против которых он борется, не щадя своей собственной жизни и жизни своих детей. Поэтому он сказал государю не обинуясь, что просит его освободить от должности и разрешить ему вовсе уйти со службы, так как он не может даже представить себя заседающим в Государственном совете вместе с людьми, решившимися обвинить его в таких замыслах.

По словам П<етра> А<ркадьевича>, государь был совершенно подавлен его намерением и все говорил ему, что он совершенно не представлял себе всей важности этого дела и хорошо понимает его волнения, но считает, что он не имеет права так резко ставить вопрос, и нужно подумать о том, какие меры могли бы быть приняты к тому, чтобы дело могло быть снова рассмотрено и доведено до конца, причем обещает ему заранее употребить все свое влияние, чтобы при вторичном рассмотрении не могло случиться ничего похожего на то, что произошло. Тогда Столыпину пришлось войти во все детали этого дела и разъяснить государю, что никакого вторичного рассмотрения дела не может и произойти, потому что Дума никогда не согласится отказаться от русских курий, из-за которых все дело и провалилось в Совете, а последний из-за одного упрямства не сознается никогда в своей ошибке.

Тогда государь сказал Столыпину самым решительным образом: «Я не могу согласиться на ваше увольнение, и я надеюсь, что вы не станете на этом настаивать, отдавая себе отчет, каким образом могу я не только лишиться вас, но допустить подобный исход под влиянием частичного несогласия Совета. Во что же обратится правительство, зависящее от меня, если из-за конфликта с Советом, а завтра с Думой будут сменяться министры? Подумайте о каком-либо ином исходе и предложите мне его», – закончил государь.

Тогда, по словам Столыпина, он, поблагодарив прежде всего государя за оказываемое ему доверие, сказал ему, что для него самое существенное в настоящем случае вовсе не его самолюбие, которым он никогда не руководствуется, а польза государства и необходимость оживить целый край, который прозябает в невероятных условиях, о которых может судить лишь тот, кто прожил там многие годы. Отвечая же на вопрос государя, что́ можно сделать, чтобы обеспечить проведение земской реформы в жизнь, он сказал, что есть только одно средство – провести закон по 87-й статье Основных законов, а для этого необходимо принять хотя бы и искусственную меру – распустить на короткий срок обе палаты, обнародовать закон в качестве временной меры в порядке верховного управления и затем внести его в Думу в том самом виде, в каком он был принят ею. Дума не имеет повода не утвердить его вновь, и когда он дойдет снова до Государственного совета, то ему не останется ничего иного, как подчиниться совершившемуся факту, тем более что до этого срока пройдет немало времени, закон войдет уже в жизнь, а она докажет лучше всяких слов, что все осуждения Государственного совета ни на чем не основаны, и никогда польские помещики не откажутся от земской работы, как распространяют это его противники, и сами не веря тому, что они говорят.

Государь внимательно выслушал это предложение и спросил Столыпина: «А вы не боитесь, что та же Дума осудит вас за то, что вы склонили меня на такой искусственный прием, не говоря уже о том, что перед Государственным советом ваше положение сделается чрезвычайно трудным». Столыпин передал нам, что он ответил государю: «Я полагаю, что Дума будет недовольна только наружно, а в душе будет довольна тем, что закон, разработанный ею с такой тщательностью, спасен вашим величеством, а что касается до неудовольствия Государственного совета, то этот вопрос бледнеет перед тем, что край оживет, и пока пройдет время до нового рассмотрения дела Государственным советом, страсти улягутся и действительная жизнь залечит дурное настроение».

Государь ответил ему на это: «Хорошо, чтобы не потерять вас, я готов согласиться на такую небывалую меру, дайте мне только передумать ее. Я скажу вам мое решение, но считайте, что вашей отставки я не допущу».

На этих словах государь встал и протянул Столыпину руку, чтобы проститься с ним, когда П<етр> А<ркадьевич> попросил извинения и высказал ему еще одну мысль, изложив ее так:

«Ваше величество, мне в точности известно, что некоторое время перед слушанием дела о западном земстве в Государственном совете Петр Николаевич Дурново представил вам записку с изложением самых неверных сведений и суждений о самом деле, скрытно обвиняя меня чуть что не в противогосударственном замысле. Мне известно также, что перед самым слушанием дела член Гос<ударственного> совета В. Ф. Трепов испросил у вашего величества аудиенцию с той же целью, с какой писал вам особую записку Дурново. Такие действия членов Государственного совета недопустимы, ибо они вмешивают их личные взгляды в дела управления и приобщают особу вашего величества к их действиям, которых я не позволю себе характеризовать, потому что вы сами изволите дать им вашу оценку. Я усердно прошу ваше величество во избежание повторения подобных неблаговидных поступков, расшатывающих власть правительства, не только осудить их, но и подвергнуть лиц, допустивших эти действия, взысканию, которое устранило бы возможность и для других становиться на ту же дорогу».

Государь, выслушав такое обращение, долго думал и затем, как бы очнувшись от забытья, спросил Столыпина: «Что же желали бы вы, Петр Аркадьевич, чтобы я сделал?» – «Ваше величество, наименьшее, чего заслужили эти лица, – это предложить им уехать на некоторое время из Петербурга и прервать свои работы в Государственном совете, хотя бы до осени. В такой мере нет ничего жестокого, потому что скоро наступит вакантное время, и они все равно уедут, куда каждый из них пожелает, но зато все будут знать, что интриговать и вмешивать особу вашего величества в партийные дрязги недозволительно, а гораздо честнее бороться с неугодными членами правительства и их проектами с трибуны верхней палаты, что предоставляет им закон в такой широкой степени.

По словам П. А. Столыпина, и это его обращение к государю не вызвало никакого неудовольствия, как не вызвало и опровержения фактической стороны дела. Государь ответил ему только: «Я вполне понимаю ваше настроение, а также то, что все происшедшее не могло не взволновать вас глубоко. Я обдумаю все, что вы мне сказали с такою прямотой, за которую я вас искренно благодарю, и отвечу вам также прямо и искренно, хотя не могу еще раз не повторить вам, что на вашу отставку я не соглашусь».

Передавши нам все, что изложено мной с полнейшею точностью, П<етр> А<ркадьевич> прибавил только, что его решение последовало после тяжелого раздумья и что он принял это решение, от которого не может ни в каком случае отойти, и просит нас всех не судить его, так как он вполне уверен в том, что каждый из нас поступил бы точно так же и пожертвовал бы своим положением во имя достоинства власти, которая только принижается подобными проявлениями интриги. <…>

Перед нашим общим уходом Столыпин просил меня остаться, сказавши, что у него есть одно дело, которое он хотел бы выяснить со мной до того, что его личный вопрос будет ликвидирован государем. Когда все вышли и мы остались вдвоем, он спросил меня просто, как я смотрю на все случившееся. Я ответил ему, что мне трудно говорить об этом, потому что с личной точки зрения я вполне понимаю его, тем более что и сам я не понимаю, как можно цепляться за власть при переживаемых нами условиях. Но с точки зрения, если можно так выразиться, государственной, избранный им путь представляется едва ли правильным и способным привести власть к спокойному положению. Искусственный роспуск на три дня обеих палат слишком прозрачен, чтобы сразу же не возникло очень резкое к нему отношение в широких кругах того, что принято называть общественным мнением. Я не думаю, чтобы и Дума была довольна таким способом проведения хотя бы и одобренного ею решения. Во всяком случае, над законодательным порядком будет несомненно произведено насилие, а его вообще не прощают. Государь примет эту меру, так как для него неясны все оттенки ее, и его успокоит сознание того, что хорошее дело не погибло.

Вторая мера представляется мне еще более сомнительной. Она, конечно, оправдывается как последствие несомненной интриги, но внешне она все-таки очень тяжела для государя. Трудно требовать от него, чтобы он не принимал посылаемых ему записок и не принимал тех людей, которых он знал. Его вина не в том, что он принял, а в том, что он дал принятым возможность ссылаться их единомышленникам на его мнение и тем влиять на окружающих. И это он, разумеется, теперь прекрасно понимает. Но требовать от него кары для тех, кого он принял, чрезвычайно трудно и щекотливо, так как он понимает также, что всем будет ясно, что он поступил таким образом под давлением произведенного на него нажима, и этого он никогда не простит, хотя, вероятно, выполнит и это требование.

«Что же, по-вашему, мне следовало сделать? – спросил Столыпин. – Проглотить пилюлю и расписаться в проделанной надо мной как председателем Совета министров хирургической операции?»

Я ответил ему, что, по моему мнению, был иной путь – путь борьбы без насилия над законом и над самим государем, а именно: немедленное внесение того же закона в Думу, соглашение с председателем ее и главами фракций о немедленном рассмотрении его и новое направление принятого проекта в Государственный совет, и там уже следует принять чрез председателя его и с полномочиями от государя меры к тому, чтобы на этот раз интрига не была допущена, по крайней мере среди членов Совета по назначению. Потеря в этом случае времени, хотя бы в один год или даже более, уравновешивалась бы огромными выгодами от соблюдения закона.

Столыпин ответил мне: «Может быть, вы или другой могли бы проделать всю эту длительную процедуру, но у меня на нее нет ни желания, ни умения. Лучше разрубить узел разом, чем мучиться месяцами над работой разматывания клубка интриг и в то же время бороться каждый час и каждый день с окружающей опасностью. Вы правы в одном, что государь не простит мне, если ему придется исполнять мою просьбу, но мне это безразлично, так как и без того я отлично знаю, что до меня добираются со всех сторон, и я здесь ненадолго».

На этом мы расстались, и Столыпин обещал держать меня в курсе всех получаемых сведений.

На самом деле я не получил от него никакого сообщения в течение четырех дней и решительно ничего не знал о том, в каком положении находится весь этот болезненный вопрос.

Звонить к Столыпину по телефону я не решался, чтобы не дать ему повода предположить, что я лично заинтересован в конечной развязке, тем более что до меня уже доходили клубные сплетни, что в случае ухода П<етр> А<ркадьевич> мне предстоит заменить его. Я знал, кроме того, что он был простужен и не выходил из дома. От Крыжановского, отлично вообще осведомленного о всех делах этого рода, я получал ежедневные сообщения, что кризис еще не разрешен и в Министерстве внутренних дел господствует очень подавленное и тревожное настроение. Делал ли сам Столыпин какие-либо попытки к ускоренно решения, я не знал, как не знаю и до сих пор.

В эти дни несомненно тяжелого ожидания я получил по телефону от состоявшего при императрице Марии Федоровне гофмейстера князя Шервашидзе приглашение явиться к императрице, которая желает меня видеть. Я не помню числа, но хорошо припоминаю, что это было в субботу.

Императрица приняла меня в три часа дня и сказала, что желала бы узнать от меня, что произошло с П. А. Столыпиным, так как она слышит со всех сторон, что он уже несколько дней тому назад был у государя и просил уволить его вовсе от службы, но из-за чего все это произошло, она никак не может понять, потому что с разных сторон слышит такие неясные рассказы, что ей просто хочется знать правду, так как она завтра будет обедать у государя в Царском Селе и хотела бы быть в курсе того, что произошло, так как иногда государь говорит с ней о том, что его тревожит.

Мне пришлось рассказать императрице в самой сжатой форме все, что произошло в Государственном совете, пояснить ей сущность провалившегося теперь из-за решения Совета законопроекта, рассказать все, что передал нам Столыпин о свидании с государем и о поданном им заявлении об увольнении его вовсе от службы, как и о том, в каких условиях мог бы он сохранить свое положение. О моем личном мнении по всему этому инциденту я не сказал императрице ни слова и не упомянул вовсе о моем разговоре с председателем Совета министров.

Ее рассуждение поразило меня своей ясностью, и даже я не ожидал, что она так быстро схватит всю сущность создавшегося положения. Она начала с того, что в самых резких выражениях отозвалась о шагах, предпринятых Дурново и Треповым. Эпитеты «недостойный», «отвратительный», «недопустимый» чередовались в ее словах, и она даже сказала: «Могу я себе представить, что произошло бы, если бы они посмели обратиться с такими их взглядами к императору Александру III. Что произошло бы с ними, я хорошо знаю, как и то, что Столыпину не пришлось бы просить о наложении на них взысканий: император сам показал бы им дверь, в которую они не вошли бы во второй раз. К сожалению, – продолжала она, – мой сын слишком добр, мягок и не умеет поставить людей на место, а это было так просто в настоящем случае. Зачем же оба, Дурново и Трепов, не возражали открыто Столыпину, а спрятались за спину государя, тем более что никто не может сказать, что сказал им государь и что передали они от его имени, для того чтобы повлиять на голосование в Совете. Это на самом деле ужасно, и я понимаю, что у Столыпина просто опускаются руки и он не имеет никакой уверенности в том, как ему вести дела».

Затем она перешла к тому, в каком положении оказывается теперь государь, и тут ее понимание оказалось не менее ясным.

«Я совершенно уверена, – сказала она, – что государь не может расстаться со Столыпиным, потому что он и сам не может не понять, что часть вины в том, что произошло, принадлежит ему, а в этих делах он очень чуток и добросовестен. Если Столыпин будет настаивать на своем, то я ни минуты не сомневаюсь, что государь после долгих колебаний кончит тем, что уступит, и я понимаю, почему он все еще не дал никакого ответа. Он просто думает и не знает, как выйти из создавшегося положения. Не думайте, что он с кем-либо советуется. Он слишком самолюбив и переживает создавшийся кризис вдвоем с императрицей, не показывая и вида окружающим, что он волнуется и ищет исхода. И все-таки, принявши решение, которого требует Столыпин, государь будет глубоко и долго чувствовать всю тяжесть того решения, которое он примет под давлением обстоятельств. Я не вижу ничего хорошего впереди. Найдутся люди, которые будут напоминать сыну о том, что его заставили принять такое решение. Один Мещерский чего стоит, и вы увидите скоро, какие статьи станет он писать в „Гражданине“, и чем дальше, тем больше у государя и все глубже будет расти недовольство Столыпиным, и я почти уверена, что теперь бедный Столыпин выиграет дело, но очень ненадолго, и мы скоро увидим его не у дел, a это очень жаль и для государя, и для всей России. Я лично мало знаю Столыпина, но мне кажется, что он необходим нам, и его уход будет большим горем для нас всех». Ее последние слова были: «Бедный мой сын, как мало у него удачи в людях. Нашелся человек, которого никто не знал здесь, но который оказался и умным, и энергичным и сумел ввести порядок после того ужаса, который мы пережили всего шесть лет тому назад, и вот – этого человека толкают в пропасть, и кто же? Те, которые говорят, что они любят государя и Россию, a на самом дели губят и его, и родину. Это просто ужасно…»

Чрез два дня после этой аудиенции кризис разрешился. Столыпин позвонил мне по телефону и сказал только, что государь не отпустил его и принял предложенные им меры. Указы о роспуске Думы и Совета были опубликованы 12 или 13 марта^23, а 14-го закон о западном земстве был введен по 87-й статье Основных законов, и через три дня палаты снова раскрыли свои двери. Председатель Государственного совета был вызван в Царское Село и ему повелено предложить, именем государя, Дурново и Трепову взять отпуск до возобновления осенней сессии Совета.

В Совете министров никаких более разговоров о случившемся не возобновлялось, и наружно все вошло как будто в обычную колею.

П. Н. Дурново подчинился решению государя, объявленному ему председателем Государственного совета, и до осени не появлялся в заседаниях Совета. В. Ф. Трепов этому не подчинился и подал прошение об оставлении им государственной службы вообще. Он был уволен с назначением ему, по докладу Акимова, пенсии в 6000 рублей в год и поступил на частную службу.

Пользуясь близкими отношениями к министру Императорского двора барону Фредериксу, через своего зятя генерала Мосолова, он получил концессию на эксплуатацию недр земли в Алтайском горном округе, составлявшем собственность кабинета его величества. <…>

Внешне инцидент с законом о западном земстве был ликвидирован. Но на самом деле реакция от случившегося была весьма глубокая и приняла самые разнообразные формы.

Из Государственного совета до меня стало тотчас же доходить много сведений, и все они были однообразны – возмущение было общее. Правые были обижены за своего лидера и сочлена, левые и центр были обижены и за искусственность роспуска, и за нарушение свободы голосования. В виде проявления возмущения, охватившего в особенности правых, несколько времени спустя, в начале осени, один из видных членов этой партии по назначению от правительства С. С. Гончаров подал также прошение об отставке, чего вовсе не допускалось ранее, и был уволен.

В Думе не было вовсе того, чего ожидал Столыпин, то есть удовольствия от проведенного в жизнь, хотя и с ясным нажимом на закон, утвержденного Думой законопроекта, а напротив того, искренно или только для отвода глаз, но выражалось прямое осуждение принятых мер, и престиж Столыпина как-то сразу померк. Он почувствовал это тотчас же на отношении к его представителям в комиссиях и на сообщениях Куманина о внутренних настроениях в разных фракциях, кроме наиболее близкой к нему – националистов, учитывавших возрастание их престижа на местах при введении земства в западном крае.

Немало пересуд происходило и в чиновничьих кругах, среди которых господствовало в отношении того, что нужно было сделать, то настроение, о котором я говорил Столыпину. Но всего резче выразилось отрицательное отношение в известной части печати, в столичных клубах и в придворных кругах. <…>

Можно сказать без преувеличения, что почти вся печать была враждебно настроена по отношению к Столыпину. Отозвавшись резко о вожаках интриги, она критиковала с полной беспощадностью роспуск палат, проведение нескрываемым искусственным способом, в порядке управления во всяком случае, отвергнутого закона и еще более резко отзывалась о мерах преследования против лиц, хотя бы и замешанных в интриге, но подвергнутых совершенно не свойственным мерам взыскания. Клубы, особенно близкие к придворным кругам, в полном смысле слова дышали злобой и выдумывали всякие небылицы, которые тотчас же доходили до сведения Столыпина и причиняли ему большое раздражение.

У меня не было тогда и нет и сейчас никаких сведений относительно того, как встретил государь Столыпина после разрешения кризиса в смысле предъявленных им требований. Сам он ничего об этом мне ни разу не сказал, а всякого рода слухи, передаваемые «из самых достоверных источников», стоили не более того, что стоили сами рассказчики. Но внешняя, видимая обстановка была самая напряженная. Столыпин как-то замкнулся в себя, был очень сдержан в заседаниях Совета министров, избегал вести беседы после заседаний, вовсе не показывался в Государственном совете и в Думе показался только один раз после Пасхи, в конце апреля, когда слушался в порядке направления дела тот же закон о западном земстве, который послужил поводом всего происшедшего. Я не был в заседании Думы, когда он давал свои объяснения в оправдание принятой меры, и не могу передать моего личного впечатления. Но со всех сторон и из самых разнообразных думских кругов я услышал один отзыв: Столыпин был неузнаваем.

Что-то в нем оборвалось, былая уверенность в себе куда-то ушла, и сам он, видимо, чувствовал, что все кругом него молчаливо или открыто, но настроено враждебно. Вскоре мне пришлось и самому убедиться, что так было и на самом деле. <…>

В половине мая Столыпин переехал с семейством, как и всегда, в Елагинский дворец. Вскоре и мы с женой перебрались на нашу дачу на Елагином же острове, и заседания Совета возобновились в обычных условиях летнего времени.

Как-то в конце мая, после долгого перерыва, вызванного, бесспорно, нашим расхождением осенью по делу Крестьянского банка, Столыпин позвонил вечером ко мне и спросил, свободен ли я теперь, так как он хотел бы зайти поговорить по некоторым текущим вопросам. Я предложил прийти к нему, зная, что он неохотно выходит из дома по вечерам. Встретил меня Столыпин, как бывало прежде, с большой сердечностью, не обмолвился ни одним словом о предмете нашего делового расхождения и сказал только, что он хотел поставить меня в известность о его планах на летнее время и узнать от меня, каковы мои предположения и может ли он, не стесняя меня, привести в исполнение свое предположение, на которое он имеет уже разрешение государя.

Я ответил ему, что у меня нет никаких планов, так как я едва успею после роспуска Думы и Совета справиться с новой росписью на 1912 год, которую придется составить несколько на иной образец, нежели все предыдущие, потому что этот год будет последним для полномочий Думы третьего созыва и необходимо представить до известной степени сравнительный обзор того, что сделано за пять лет и в каком положении представляется теперь финансовое положение России, по сравнению с тем, каким оно было при начале думской работы в 1907 году.

Тогда Столыпин перешел к сообщению мне о его предположении и просил оставить пока все между нами, так как он не хотел бы говорить о нем в Совете, чтобы не вызывать лишних пересуд. Предположение это сводилось к тому, что все происшедшее с начала марта его совершенно расстроило; он потерял сон, нервы его натянуты, и всякая мелочь его раздражает и волнует. Он чувствует, что ему нужен продолжительный и абсолютный отдых, которым для него всего лучше воспользоваться в его любимой ковенской деревне, где он может изолировать себя от всего мира и избавиться от всяких дрязг и неприятностей.

Он предполагает отправить семью еще в мае, перевести туда часть своей охраны, уехать туда же в самом начал июня, провести там неотлучно весь июнь, вернуться всего на несколько дней в начале июля на Елагин, чтобы приготовиться к поездке в Киев, вернуться снова в деревню и оттуда уже прямо проехать в Киев и только после окончания киевских торжеств уже вернуться окончательно в Петербург. Если же все будет благополучно, а он увидит, что его здоровье требует еще отдыха, то, может быть, проведет конец сентября где-либо на юге и только к 1 октября вернется прямо в город.

По словам Столыпина, он получил уже от государя согласие и на то, чтобы все дела по Совету министров шли к нему за моей подписью, так как он понимает, что нельзя откладывать дел, так же как не следует вызывать его с отдыха для решения отдельных, хотя бы и существенных, вопросов. Я просил его только написать мне в этом смысле письмо, для того чтобы я мог предъявить его в том случае, если бы отдельные министры пожелали рассмотреть какое-либо дело непременно под его председательством, что легко может случиться именно по сметным разногласиям, всегда острым, особенно по крупным вопросам. Когда этот вопрос был таким образом улажен между нами, Столыпин сказал мне, что он имеет ко мне еще одну просьбу личного характера и заранее надеется, что я ему в ней не откажу. Он сказал, что в конце августа, как это, впрочем, было уже известно всему Совету министров, назначено открытие в Киеве памятника императору Александру II и состоится в то же время представление государю земских уполномоченных от девяти губерний Северо– и Юго-Западного края, выбранных на основании только что введенного положения. Из министров кроме него, как председателя Совета министров и министра внутренних дел, будет присутствовать министр народного просвещения Кассо^24, прочим же министрам государь предоставляет приехать по их собственному желанию. Столыпин просил меня самым дружеским образом приехать в Киев не только потому, что я состою его постоянным заместителем, но потому, что ему дорого мое присутствие там, в особенности ввиду того, что всем известно, что я не сочувствовал способу проведения дела в порядке верховного управления. Я и не скрывал моего несочувствия и от него самого. Между тем теперь, когда закон уже введен и начал функционировать, – отсутствие мое могло бы быть истолковано как несочувствие мое самому делу западного земства, а это было ему особенно больно, да и всякому ясно, что отношение министра финансов имеет слишком существенное значение, чтобы можно было пренебрегать даже внешним впечатлением.

Я поспешил дать мое согласие на это и сказал только, что просто не знаю, как я вырвусь в Киев даже на несколько дней при сметной лихорадке, обещающей быть особенно интенсивной по Военному министерству ввиду известной ему враждебности ко мне Сухомлинова. Он обещал устроить так, чтобы я мог уехать из Киева, как только государь примет земских гласных. На этом мы расстались, и в начале июня Столыпин уехал в свое имение и вернулся в Петербург в начале июля всего на несколько дней. <…>

Глава VII

27 августа в сопровождении моего секретаря Л. Ф. Дарлиака^25 я выехал, как желал того Столыпин, в Киев и прибыл туда вечером 28 числа. Я остановился в уступленной мне части казенного помещения управляющего конторой Государственного банка Афанасьева на Институтской улице, наискосок от дома генерал-губернатора, в нижнем этаже которого остановился Столыпин.

Наутро 29-го, получивши печатные расписания различных церемоний и празднеств, я отправился к Столыпину и застал его далеко не радужно настроенным.

На мой вопрос, почему он сумрачен, он мне ответил: «Да так, у меня сложилось за вчерашний день впечатление, что мы с вами здесь совершенно лишние люди и все обошлось бы прекрасно и без нас».

Впоследствии из частых, хотя и отрывочных, бесед за четыре роковые дня пребывания в Киеве мне стало известно, что его почти игнорировали при дворе, ему не нашлось даже места на царском пароходе в намеченной поездке в Чернигов, для него не было приготовлено и экипажа от двора. Сразу же после его приезда начались пререкания между генерал-губернатором Треповым^26 и генералом Курловым относительно роли и пределов власти первого, и разбираться Столыпину в этом было тяжело и неприятно, тем более что он чувствовал, что решающего значения его мнению придано не будет.

Со мной он был необычайно любезен и даже не свойственно ему не раз благодарил меня за приезд, за улажение сметных разногласий по почтовой части и, выходя в первый раз вместе со мной из поезда, сказал своему адъютанту Есаулову, чтобы мой экипаж всегда следовал за его, на стоянках становился бы рядом, а когда мы выходили в этот и на следующий день (30 августа) откуда бы то ни было, он всегда справлялся: «Где экипаж м<инистр>ра ф<инан>сов». Так прошли первые два дня моего пребывания в Киеве в постоянных разъездах, молебствиях, церемониях.

На третий день, 31-го, как было условлено, я опять приехал утром в моем экипаже к Столыпину. Он тотчас же вышел на подъезд и предложил мне сесть с ним и с Есауловым в закрытый автомобиль. На мой вопрос, почему он предпочитает закрытый экипаж открытому в такую чудную погоду, он сказал мне, что его пугают каким-то готовящимся покушением на него, чему он не верит, но должен подчиниться этому требованию.

Меня удивило то, что он приглашает меня в свой экипаж, как бы для того, чтобы разделить его участь; я не сказал ему об этом ни слова, тем более что был уверен, что у него не было мысли о какой-либо опасности, иначе [бы] он нарочно не присоединил меня к себе, и два дня мы объезжали город и его окрестности вместе, а в моей коляске ездил Л. Ф. Дорлиак, или в одиночестве, или с каким бы то ни было случайным спутником. Мы буквально не разлучались эти два дня. Вместе мы были на скачках, где также легко могло совершиться покушение Багрова^27, вместе были в Лавре, вместе вошли и вышли вечером из Купеческого сада, где покушение Багрова благодаря темноте, толкотне и беспорядку могло удасться еще гораздо проще и где, как оказалось потом, Багров находился в толпе, заполнявшей Купеческий сад.

Вместе же мы приехали в 8 ч<асов> вечера 1 сентября в городской театр на парадный спектакль, с которого я должен был прямо ехать на вокзал для возвращения в Петербург, так как решено было, что более мне делать было нечего.

2 сентября утром государь должен был ехать на маневры, вернуться к вечеру 3-го или даже вечером в тот же день уехать в Чернигов, вернуться в Киев 6-го рано утром и днем того же числа уехать совсем в Крым через Севастополь.

Эта программа была целиком и пунктуально выполнена; смертельное поранение Столыпина и его кончина ни в чем не нарушили заранее составленного расписания.

В театре я сидел в первом же ряду, как и Столыпин, но довольно далеко от него. Он сидел у самой царской ложи, на последнем от нее кресле у левого прохода, а мое место было у противоположного правого прохода.

Как я уже упомянул, я должен был прямо из театра ехать на поезд, вещи мои были отправлены на вокзал с курьером, а моего секретаря Дорлиака я просил во время последнего антракта справиться, где стоит наш экипаж, чтобы попытаться легче найти его при выходе.

Во время первого антракта я выходил в фойе разговаривать с разными лицами, а затем, желая проститься со Столыпиным, я подошел к нему во втором антракте, как только занавес опустился и царская ложа опустела. Я застал его стоящим в первом ряду, опершись на балюстраду оркестра. Театральная зала быстро опустела, так как публика хлынула в фойе, и на местах остались по преимуществу сидевшие в задних рядах кресел.

Столыпин стоял вполоборота от царской ложи, разговаривая со стоявшим около него бар<оном> Фредериксом и военным министром Сухомлиновым, кое-кто еще оставался в первом ряду, но кто именно, я не заметил.

Когда я подошел к нему и сказал, что прямо из театра, после следующего акта, я еду на поезд и пришел проститься, спрашивая, нет ли чего передать в Петербург, он сказал мне: «Нет, передавать нечего, а вот если вы можете взять меня с собой в поезд, то я вам буду глубоко благодарен. Я от души завидую вам, что вы уезжаете, мне здесь очень тяжело ничего не делать и чувствовать себя целый день каким-то издерганным, разбитым».

Я отошел от него еще до окончания антракта, прошел по правому проходу между креслами и подошел к старикам Афанасьевым проститься и поблагодарить за гостеприимство. Они сидели в последнем ряду кресел, перед поперечным последним проходом.

Едва я успел наклониться к м-м Афанасьевой и сказал ей несколько слов на прощанье, как раздались два глухих выстрела, точно от хлопушки.

Я сразу не сообразил, в чем дело, и видел только, что кучка людей столпилась в левом проходе, недалеко от первых рядов кресел, – в борьбе с кем-то, сброшенным на пол.

Раздались крики о помощи, я побежал к Столыпину, стоявшему еще на ногах, в первом же ряду, у своего места у самого прохода, с бледным лицом, на кителе показалось в нижней части груди небольшое пятно крови. С правой стороны к нему подбежали еще люди, кто именно, я не мог заметить, видел только с обнаженною шашкою у самой царской ложи ген<ерала> Дедюлина^28.

Столыпин, шатаясь, обернулся к царской ложе, совершил крестное знамение в ее сторону и стал опускаться на кресло. Все окружающие помогли ему сесть, и поднялась страшная суматоха. Столыпина понесли на кресле к проходу, а перед тем толпа увела того, кто был сброшен на пол. Зал моментально наполнился публикой, государь и вся царская семья появились в ложе, взвился занавес и раздались звуки народного гимна, исполненного всей театральной труппой, весь зал стоял в каком-то оцепенении, никто не давал себе ясного отчета в совершившемся, и громовым «Ура» встретила растерявшаяся публика конец гимна. Государь, бледный и взволнованный, стоял один у самого края ложи и кланялся публике, затем быстро начался разъезд. Я вышел одним из первых из зала, узнал, что преступник задержан и подвергается уже допросу в одном из нижних помещений театра, что царская семья выехала благополучно и встречена публикой на улице с величайшим подъемом, а Столыпин отвезен в клинику доктора Маковского. Я выехал тотчас же туда и застал там массу всякого народа, заполнявшего лестницу и все коридоры. Я распорядился прежде всего установить какой-либо внешний порядок.

Следом за мной приехавшему сюда же, после проводов царской семьи во дворец, генерал-губернатору Трепову я сказал, что по закону я автоматически вступаю в права председателя Совета министров, так как состою его заместителем, и прошу его удалить всю публику, поставить полицейскую охрану снаружи и внутри лечебницы и указать тому, кто будет исполнять полицейские обязанности, помогать мне, в чем я встречу надобность. Генерал Трепов приказал полицмейстеру все это исполнить, а сам скоро уехал, условившись со мной, что будет ждать меня у себя, как только я сочту возможным уехать из лечебницы. Врачи были в сборе, тотчас же приступили к осмотру ранения и заявили, что пуля нащупывается близко к поверхности сзади, и к ее <извлечению> будет приступлено не позже следующего утра. Столыпин был в полном сознании, видимо, сильно страдал, но удерживал стоны и казался бодрым. Не помню теперь, кто именно из врачей, их стояло там много, сказал мне, однако, тут же: «Дело скверно, судя по входному отверстию пули и месту, где она прощупывается, при выходе, должно быть, пробита печень, разве что ударившись об крест, пуля получила неправильное движение и обошла по дуге, но это мало вероятно». Его слова оказались пророческими. Больного перенесли в другую комнату, обставили всем необходимым, он дважды звал меня к себе, но так как доктора настаивали на абсолютном покое, то я прекратил всякую попытку разговора, сказал ему в шуточной форме, что доктора возложили на меня обязанности диктатора и что без моего разрешения никого к нему пускать не будут, и сам он должен подчиниться моей власти. <…>

2 сентября с 9 часов утра я был уже снова в лечебнице Маковского. Столыпина я застал в бодром состоянии, но страдания его, видимо, усилились и присущее ему мужество минутами оставляло его. Меня он немедленно позвал к себе, передал ключи от своего портфеля, просил разобрать в нем бумаги и доложить наиболее спешное государю в этот же день в назначенное для него время, в 4 ч<аса> дня, а затем высказал желание повидать на минуту генерала Курлова и переговорить с ним наедине. Я убедил его не делать этого, потому что врачи не допускают нарушения покоя, и осторожно спросил его, не желает ли он уполномочить меня в самой деликатной форме дать знать Ольге Борисовне^29.

Получив его согласие, я тут же набросал телеграмму, показал ее ему и немедленно отправил. Он пошутил при этом, что с ее приездом около него не будет такой сильной власти, какую я олицетворяю. <…>

<…> Государя я нашел совершенно спокойным^30. Он не высказал мне никакого неудовольствия по поводу вызова с маневров трех казачьих полков, заметив только, что полкам, конечно, было неприятно не быть на смотру после маневров; горячо благодарил за телеграмму губернаторам и за самую мою мысль вызова войск для предотвращения погрома, сказавши при этом: «Какой ужас – за вину одного еврея мстить неповинной массе», и вообще утвердил по обыкновению все, что ему было предложено именем Столыпина. Характерен был при этом один разговор. Сославшись на то, что, по мнению врачей, Столыпин опасно ранен, вероятно, погибнет и, во всяком случае, надолго выведен из строя, я просил разрешения вызвать по телеграфу из-за границы старшего товарища министра внутренних дел Крыжановского и поручить ему временное управление министерством. Я указал при этом на то, что помимо старшинства на других товарищей возлагать этой обязанности нельзя, т<ак> к<ак> А. И. Лыкошин совершенно не годится на роль руководителя, а ген<ерал> Курлов уже по первым следственным действиям настолько скомпрометирован в покушении на Столыпина его непонятными действиями, что едва ли он вообще сможет оставаться на службе.

Такое мое заявление удивило государя. Я передал все, что успел узнать об обстоятельствах, при которых преступник оказался в театре, обещал докладывать и далее обо всем по мере хода следствия, чего я в Киеве исполнить, однако, не мог, потому что почти не видел государя и не имел с ним более деловой беседы, – но по поводу вызова Крыжановского государь сказал мне: «Я не имею основания доверять этому лицу и не могу назначить его министром внутренних дел, потому что мало его и знаю, без этого условия мне трудно решиться на такое назначение». Я разъяснил государю, что дело идет не о назначении министром, а о необходимости поручить кому-либо одному из товарищей временно управлять министерством, потому что теперь каждый товарищ ведает своей частью, общее же руководство лежит на умирающем Столыпине и оставить дело так нельзя. Назначение министра, очевидно, последует только тогда, когда решится участь Петра Аркадьевича, чего, прибавил я, вероятно, долго ждать не придется, так как, по-видимому, шансов на выздоровление немного, и явления, выяснившиеся за ночь, указывают на то, что внутренние органы сильно пострадали. На мои последние слова государь ответил: «Я узнаю и тут ваш обычный пессимизм, но я уверен, что вы ошибаетесь. П<етр> А<ркадьевич> поправится, только не скоро, и вам долго придется нести работу за него». <…>

Утром 4-го приехала О. Б. Столыпина. Я встретил ее на вокзале, привез в лечебницу и сдал больного всецело в ее руки. Его состояние становилось все хуже, и даже слабая надежда на благополучный исход стала исчезать. В тот же день ее навестил государь, причем всем дано было знать, что нежелательно присутствие в лечебнице посторонних лиц. Больного государь не видел; он начинал терять сознание, бредил и стонал. Пробыл государь в лечебнице недолго, вынес впечатление, что я преувеличиваю опасность, тем более что доктор Боткин продолжал уверять его, что ничего грозного нет, и под вечер того же числа государь ухал в Чернигов, откуда возвратился в 6 ч<асов> утра 6 сентября, не заставши уже Столыпина в живых. Его не стало в ночь с 5 на 6 число. Уже со второй половины дня 4 числа было ясно, что минуты его сочтены. Температура понизилась, страдания усилились, стоны почти не прерывались, и появилась страшная икота, которая была слышна даже на лестнице. Сознание, державшееся довольно ясным еще до утра 5 числа, постепенно затемнялось, голос падал, и около 5 часов дня больной впал в забытье, не выходя из которого он и перешел в вечность. <…>

6 сентября в 6 часов утра я был уже на пароходной пристани, где и ожидал возвращения государя. Кроме гр<афа> Бенкендорфа и генерала Трепова, не было никого. Охраны также никакой выставлено не было, так как Трепов передал мне, что государя повезут окольными дорогами, куда бы он ни приказал ехать. Вскоре подошел пароход. Государь принял меня на палубе, молча выслушал мой краткий доклад и сказал, что едет прямо поклониться праху Столыпина. Он сел в открытый автомобиль с бароном Фредериксом, я сел в такой же другой автомобиль с Треповым, и мы поехали в лечебницу. Город был пуст, мы быстро совершили довольно длинный кружный переезд. В больнице нас встретил д<окто>р Маковский и еще один врач, и следом за государем я вошел в угловую большую комнату, наверху, налево, по коридору, где лежало еще на кровати, но уже поставленной в переднем углу комнаты, тело Столыпина. У изголовья сидела вдова покойного, Ольга Борисовна Столыпина, в белом больничном халате. Когда государь вошел в комнату, она поднялась к нему навстречу и громким голосом, отчеканивая каждое слово, произнесла известную фразу: «Ваше величество, Сусанины не перевелись еще на Руси».

Отслужили панихиду, государь сказал тихо несколько слов О<льге> Б<орисовне> и, не говоря ни с кем ни слова, сел в автомобиль также с бар<оном> Фредериксом и в сопровождении второго автомобиля, в котором я ехал с генералом Треповым, вернулся в Николаевский дворец. От ворот дворца мы с Треповым уехали обратно… <…>

<…> Подъехавши ко дворцу, я нашел императрицу, сидящую внизу на подъезде в кресле. Едва успел я поцеловать ей руку, как ко мне подошел бар<он> Фредерикс и сказал по-французски: «Государь вас давно ждет». Я застал государя в кабинете стоящим перед выходной дверью с фуражкой в руках. Со своей обычной улыбкой он обратился ко мне со следующими словами: «Я прошу вас быть не председательствующим, а председателем Совета министров, оставаясь, разумеется, и министром финансов. Надеюсь, вы мне в этом не откажете». Я ответил на это: «Мой долг повиноваться вашему величеству, если вы оказываете мне ваше доверие и считаете меня достойным его, но в трудных условиях управления Россией мне необходимо знать, кого ваше величество изберете министром внутренних дел». Государь ответил мне на это: «Я уже думал об этом и остановил мой выбор на нижегородском губернаторе Хвостове»31. Меня это известие просто ошеломило, и я сказал государю: «Ваше величество, я знаю, что вы спешите уехать и у вас нет времени подробно выслушать меня, но верьте моей чести, что мне больно противоречить вам. Я по совести не могу исполнить моего долга перед вами, если моим сотрудником по Мин<истерству> вн<утренних> дел будет такой человек, как Хвостов, которого никто в России не уважает и назначение которого в особенности вредно для вас, государь, в данную минуту, когда от министров требуется то, чего Хвостов дать не в состоянии. Дозвольте просить вас оказать мне особую милость не считать моего назначения окончательным, если вы решили бесповоротно назначить Хвостова. По приезде в Петербург я изложу вам в письме самым откровенным образом мой взгляд на назначение Хвостова, предложу вам на выбор ряд других кандидатов, и, если вы тем не менее предпочтете им всем или кому-либо из других кандидатов вашего выбора того же Хвостова, то не прогневайтесь на меня и освободите меня от высокого назначения. Я слишком хорошо знаю условия нашей государственной деятельности и по чести докладываю вам, что никакой председатель Совета не может помешать тем неосмотрительным действиям, на которые способны люди, подобные Хвостову».

Государь видимо терял терпение, дверь дважды приотворялась, и бар<он> Фредерикс видимо указывал на необходимость отъезда. Государь, подумав немного, cказал без всякого чувства раздражения, своим обычным, ласковым голосом: «Нет, я считаю, что вы назначение приняли, напишите все откровенно и знайте, что я уезжаю совершенно спокойно, передавши власть в ваши руки». При этом он обнял и перекрестил меня. Следом за ним я пошел вниз, царская семья двинулась в автомобилях в дорогу, за ними поспешили другие экипажи, так что мой автомобиль попал на 6-е или 7-е <место>, и когда я подъехал к вокзалу, то императрица, видимо, уже некоторое время поджидала меня на перроне, не входя в вокзал, протянула мне руку и, когда я, сняв фуражку, поцеловал ее, она сказала мне тихо по-французски: «Благодарю вас, и да хранит вас Бог». Обычная сутолока при отъезде продолжалась на вокзале лишь несколько минут. Царский поезд скоро ушел, ко мне подошел Трепов и спросил, назначен ли я. Я ему ответил: «Еще не совсем, потому что не со всяким мин<истром> внутр<енних> дел я могу вместе служить». <…>

Ответ на мое письмо^32 последовал очень быстро.

Вечером 14 сентября я получил от государя шифрованную телеграмму от того же числа из Ливадии такого содержания: «Обдумав содержание Вашего письма, нахожу назначение государственного секретаря Макарова на должность министра внутренних дел вполне подходящим. Желая его видеть до назначения, вызываю его сейчас по телеграфу в Ялту, прошу ему не сообщать о предположенном».

На другое утро Макаров рано приехал ко мне, показал вызывную телеграмму и спросил меня, не знаю ли я причины вызова. Связанный полученным указанием, я ответил ему, что ничего не знаю, и просил немедленно по прибытии в Ливадию сообщить мне шифром причину вызова, который не может меня не интересовать живейшим образом, и в тот же вечер Макаров выехал в Крым, а Танеев доставил мне подписанный 12 сентября указ о моем назначении. Через шесть дней Макаров вернулся сияющий и довольный своим назначением министром внутренних дел. По-видимому, все испытывали большое чувство облегчения от миновавшегося осложнения. Доволен был и государь, написавший мне самое милое, ласковое письмо, к сожалению, не сохранившееся у меня и, всего вероятнее, не возвращенное мне в числе бумаг, взятых при обыске 30 июня 1918 года. Но я хорошо помню не только содержание, но даже и отдельные выражения этого письма.

В нем государь писал мне, что остался очень доволен двукратной беседой с Макаровым, что нашел в нем человека совершенно подготовленного, очень здраво смотрящего на вещи и высказавшего ему все те взгляды на задачи М<инистерства> вн<утренних> дел, которые казались безусловно правильными и самому государю, что он уверен, что при нем министерство войдет в «свои рамки» и будет заниматься разрешением таких вопросов, которые давно запущены, и внесет больше «делового спокойствия» туда, где слишком развилась «политика и разгулялись страсти различных партий, борющихся если не за захват власти, то, во всяком случае, за влияние на министра внутренних дел».

В этих словах было явное неодобрение политики только что сошедшего столь трагическим образом со сцены Столыпина, которому уже не прощали ни его былого увлечения Гучковым и октябристами, ни последующего перехода его симпатий к националистам, к которым питали тоже, по-видимому, мало доверия и даже сочувствия и наверху.

Доволен был, конечно, и я первой одержанной мной крупной победой и столь счастливым, казалось мне в ту пору, разрешением кризиса, и мог спокойно вступить в должность председателя Совета. <…>

Александр Иванович Гучков рассказывает…

11 ноября 1932 г.

<…> Базили^1: Были введены в России общие выборы, они определенно пошли влево. На это, казалось, один ответ, что программы умеренных были совершенно чужды массе, что масса поддавалась демагогическим обещаниям – очень простым, близким, касавшимся материального интереса, а все культурные лозунги, которые выдвигались умеренными, были массам абсолютно непонятны.

Гучков: Еще большую роль играло непримиримое отношение к власти и к правительству. Призыв к сотрудничеству встречал мало сочувствия, а призыв к борьбе привлекал. Что касается крестьянства – расширение земельной площади, а городское население и интеллигенция увлекались не столько этими отдельными обещаниями, сколько своей боевой ролью по отношению к существующему строю.

Базили: Чем это объяснить?

Гучков: Накопление многих претензий к старому строю и наивная вера, что добиться новых основ жизни можно в порядке насильственном, революционном, а попытка компромисса не приведет ни к чему серьезному. Общее революционное настроение было. Сотрудничество с властью – это значит, человек предает себя. Потом перемена пришла со Столыпиным. Сотрудничество можно было наладить с правительством Столыпина… Через некоторое время после роспуска Второй думы^2, ухода Горемыкина, назначения Столыпина я получаю из Петербурга [приглашение] явиться к Столыпину. Вызваны туда были два лица – Львов Н. Н. и брат его Владимир, [будущий обер-] прокурор [Синода]. Николай Николаевич был прогрессистом. Несмотря на левый уклон этой группы, он в первых Думах держал себя очень сдержанно. Видно, что он не был увлечен этим революционным потоком. Лично был известен Столыпину, потому что Львов был предводитель дворянства в одном из уездов Саратовской губернии, где губернаторствовал Столыпин. Значит, Столыпин к нему относился с доверием и симпатией.

Перед этим у меня со Столыпиным была одна только встреча, тоже довольно своеобразная. Придется передвинуться немножко назад. Вскоре после московского вооруженного восстания было введено положение о военно-полевых судах. Подавление восстания [прошло] без особых эксцессов, но иногда эксцессы все же имели место. Отдельные воинские отряды озлоблялись сопротивлением мятежников, которые из-за угла, из окон подстреливали солдат, озлобление охватывало не только офицеров, но и нижних чинов, они чувствовали обиду и вражду. Когда кого-то заподозривали, на месте расстреливали. Указ о военно-полевых судах встретил у меня полное одобрение, потому что в условиях гражданской войны ждать медленно работающего судебного аппарата – это значит ослабить власть и ослабить то впечатление, которое репрессии должны вызвать. В качестве правильного решения между этими двумя крайностями я видел военно-полевой суд, который давал известную гарантию, потому что все-таки был суд. Такое решение достигало и того и другого.

Но в тех условиях этот приказ о военно-полевых судах был встречен криком негодования. Ко мне зашел один из журналистов от «Нового времени», Ксюнин^3, с просьбой дать мой отзыв по этому делу, и я совершенно определенно высказался одобрительно, и вообще высказался о необходимости суровыми мерами подавить революционное движение, которое мешает проведению у нас назревших либеральных реформ. Травля в либеральной прессе поднялась невероятная против меня. Очень даже заколебались такие столпы, как Шипов, граф Гейден, Стахович. Шипов после этого заявил об уходе из октябристской партии, Гейден имел очень суровое объяснение со мной, после которого объявил себя удовлетворенным, но они оба остались в рядах октябристского комитета. <…>

Поэтому я говорил, что все время был проникнут недоверием к государственным способностям общественности. Я считал, ее надо проучить (приручить? – Прим. стеногр.). Я был против парламентского принципа, против парламентского кабинета и даже Столыпину не рекомендовал отдельных лиц вводить туда. В Петербурге это мне создало репутацию человека энергичного, не боящегося ответственности перед общественным мнением. И вот моя первая встреча с П. А. Столыпиным. Она произошла при таких условиях. Я был в Петербурге в день созыва Первой думы.

Базили: Вероятно, это заявление и вызвало ваши невыборы в Первую думу?

Гучков: Конечно. Я был у Столыпина А. А. – одного из основателей октябризма. Мы все видели из окна, как членов Государственной думы везли куда-то на прием в Зимний дворец. Из Зимнего дворца приехал к своему брату П. А. Столыпин, там мы и познакомились. Он говорит, что аплодировал мне по поводу того гражданского мужества, которое я проявил, взяв под свою защиту такую непопулярную вещь.

Во время одного из земских съездов я опять получаю приглашение Столыпина приехать, и мы приняты Столыпиным^4 на Аптекарском острове в том самом здании, которое через несколько недель после нашей беседы было взорвано. <…>

<…> Он нас убеждает войти в министерство, он всю свою государственную работу строит на аграрной реформе, на умиротворении крестьянского моря, на целом ряде начинаний, которые должны крестьянство культурно и материально поднять: аграрная реформа, экономическая реформа, введение волостного земства, общественных школ для крестьян – все его внимание на крестьянах. Он говорит: «Если мы и на этой реформе провалимся, то гнать нас надо всех». Он считал, что будущее России надо строить на этом, он убеждает Н. Н. Львова стать во главе Министерства земледелия. «Нет предела тем улучшениям, облегчениям, которые я готов дать крестьянству, – говорит он, – для того, чтобы его вывести, я даже не так уже расхожусь с кадетской программой, я только отрицаю массовое отчуждение, я считаю, что нужно другими мерами этого достигнуть, в смысле увеличения крестьянского землевладения. Я только не могу теми путями идти, которые указаны в кадетской программе».

Я опять-таки предназначаюсь на должность министра торговли и промышленности^5. Он очень желал, чувствовал необходимость ввести в бюрократическую среду новые элементы и не только дорожил личностью Львова и моей, но самым принципом чего-то нового. Он чувствовал, что это произведет впечатление. Мы, однако, сказали ему то, что говорили Витте: мы готовы идти, но только при двух условиях: программа, которая должна была бы связать правительство и характеризовать новый его состав в глазах общественного мнения, и, затем, мы настаивали на значительном расширении состава людей со стороны, которые должны были быть введены, т. е. ввести и других общественных деятелей в министерство, потому что [если] нас двое, что же мы смогли [бы]. «Вы это сделайте, – говорил я Столыпину, – потому что если бы мы вошли вдвоем, мы встретили бы оппозицию. Если мы через некоторое время будем вынуждены уйти, это вам худший урон будет – лучше не начинать».

Он стал поддаваться. У меня было впечатление, что он готов идти на расширенный состав, но сверху не получил согласия. Мы не шли очень далеко, о министре внутренних дел не было речи, но [требовалось] введение туда еще кого-нибудь. Я назвал такие имена, как Кони, человек, который с восторгом был бы принят и общественным мнением, и судебным персоналом. Водворение у нас не только правосудия, но и человека, который являлся бы гарантией бескорыстного укрепления правосудия, – это произвело бы сильнейшее впечатление. Он только говорил: «Я подумаю», – значит, должен был просить согласия. Потом выяснилось, что он получил согласие на Кони, но было нелегко, потому что придворные круги припомнили ему председательствование в окружном суде по делу Засулич^6.

Затем взбудораженное море профессуры и студенчества, надо какого-нибудь министра, который импонировал бы, и я тогда рекомендовал бывшего московского профессора П. Г. Виноградова^7, который был в Англии. У Виноградова были следующие достоинства: он был выдающимся ученым, знал хорошо среднюю школу, потому что принадлежал к педагогической семье и до профессуры давал уроки в классической гимназии; как председатель училищной комиссии в Московской городской думе знал начальную школу городскую. Хотя он был человек либеральных взглядов, но очень решительный, трезвый, а главное – не связан никакими партийными связями, свободен от обязательств. В качестве проректора Московского университета он потерпел за правду, потому что, когда после каких-то студенческих беспорядков Ванновский^8 издал приказ (указ) о взятии на военную службу исключенных студентов, тогда он резко против этого выступил и за это потерпел. Не помню, добровольно ли он ушел или его удалили, но после этого ему пришлось уйти. В то же время я близко знал его, знал, что он приблизительно таких же взглядов, как и я. Он был приглашен в Лондон сейчас же по окончании этого конфликта, потому что его специальность была общественные учреждения и хозяйственная история Англии в Средние века.

Затем, я очень настаивал на графе Гейдене. Виноградов прошел свободно, он телеграммой мне ответил, что согласен, но ставит некоторые условия, и между прочим одно условие – снятие ограничений для еврейской молодежи, процентного отношения. Я думаю, что это тоже было правильно, потому что ничем не угрожало, а как первый признак равноправия произвело бы впечатление на революционные элементы.

Вот, значит, состав приблизительный определился, а что касается выработки программы, то тут мы не встретили со стороны Петра Аркадьевича большой готовности идти в этом направлении сколько-нибудь далеко. Аграрную программу он нам изложил, мы с ней соглашались, но он не был сторонником сколько-нибудь разработанной общей программы, которая, может быть, связала бы это правительство более практически. Он был прав, но для воздействия на общественное мнение – мы на этом настаивали. На этом мы разошлись, и комбинация почти готова была рухнуть, когда он нам в одну из бесед сказал, что государь хочет лично переговорить с Львовым и со мной и назначил такой-то день. Это было в первые дни после роспуска 2-й Думы. Было опасение, как бы на роспуск 2-й Думы не ответили бунтами. В Кронштадте было несколько матросских вспышек. В Петергофе полный комфорт и благоухание, а рядом с этим вот что… Мы были приглашены туда. Государь принял Львова; помню, час с четвертью продолжалась беседа, потом меня – тоже час с четвертью.

Я был поражен полным спокойствием и благодушием государя и, как мне показалось, не вполне сознательным отношением к тому, что творится, – не отдавал себе отчета во всей серьезности положения. Он был, как всегда, обворожительно любезен, сказал, что хотел бы, чтобы я вошел в состав правительства. Я сказал, что я согласен, но говорил то же, что Столыпину, что для того чтобы вступление Львова и мое было бы эффективным, нужно, чтобы новые люди вошли и [была] программа. Я сказал, что мы полагали ввести в декларацию. Там был один любопытный пункт – это вопрос еврейский. Я государю сказал: «Я не охотник до евреев, лучше, если бы их у нас не было, но они у нас даны историей. Надо известный модус вивенди установить. Надо создать нормальные условия, как бы к ним ни относиться, но надо сказать, что все мероприятия с еврейским засильем никуда не годятся. Есть цензовые ограничения в школах – это, казалось бы, должно было нас оградить от еврейского засилья в духовной области, а на самом деле посмотрите: в области печати – евреи там всесильны; художественная, театральная критика – в руках евреев. Это все ничего не дает, между тем озлобления без конца. Надо снять черту оседлости».

Я сказал, как это развращает администрацию, говорю: «Это все надо уничтожить, это произведет сильное впечатление на общественное мнение в России, во всем мире. Только в одном отношении я согласен сохранить ограничения в отношении к еврейству – не допускать евреев в состав офицерства (но они и не хотят) и ограничить их права в приобретении земель вне городов (их не тянет и на роль помещиков)». Я считал долгом эти ограничения сохранить, потому что я понимал, что морально мы при этом теряли, но этим путем избегали противодействия в тех кругах, которые были антисемитски настроены; а сохраняя их, мы могли бы эти еврейские реформы провести без потрясений. Государь ответил мне на эту часть моей программы следующим образом: «А не думаете ли вы, что такие меры расширения прав евреев могут вызвать сильное противодействие, могут повести к громадному всероссийскому погрому. Ведь была такая аргументация, якобы правительство ослабело…»

Базили: А остальные пункты программы?

Гучков: Он не возражал, но несмотря на милый, ласковый тон, несмотря на то, что у него было желание образовать правительство, но в это время какое-то ощущение спокойствия, безопасности там начинало крепнуть, революционная волна не так грозна и можно без новшеств обойтись. Насколько Столыпин хотел введения новых элементов, настолько государь перестал этим дорожить. Затем мы вышли с Николаем Николаевичем, был поздний вечер, наступила ночь. Столыпин ждал результатов нашей беседы и просил, чтобы мы заехали к нему. Мы поехали туда. Он принял нас. Мы передали ему нашу беседу, сказали, что мы чувствуем, что наши предложения не будут приняты, и я помню, между прочим, что я так сказал Столыпину: «Вот иногда, когда мы предлагаем то или другое лицо, вы ссылаетесь, что государь не хотел; как будто считаетесь не только с серьезной волей, но и с капризом…» Помню, я тогда получил какую-то чрезвычайно глубоко пессимистическую оценку и государя, и его окружения. Я сказал Столыпину: «Если спасать Россию, самого государя, ее надо спасать помимо его, надо не считаться с этими отдельными проявлениями его желания, надо настоять». Самое тяжелое впечатление [оставило то], что у него было полное спокойствие.

Вторник, 15 ноября 1932 г.

Гучков: У Николая Львова и у меня было страшно тяжелое чувство, потому что мы видели, что государь не отдает себе отчета, в каком положении страна. Поэтому он не решается принять какой-нибудь решительной меры в смысле нового политического курса. И когда мы, Львов и я, вышли из дворца, сели в коляску, стали обмениваться впечатлениями, и наши впечатления совершенно совпадали: один ужас, полное непонимание. Мы ночью попали к Столыпину и сказали: «Нет, мы при таких условиях совершенно бесполезны»9. И не то что был страх за себя и боязнь ответственности, – у меня было чувство: я среди них ничего не сделаю, а в стране, что касается организации общественных групп, надо было собрать умеренно-либеральную группу. Я чувствовал, что в стране такие элементы есть, но в то время как левые хорошо организовались – социал-демократы, эсеры, кадеты, – остальные казались рассыпаны. Я думал: лучше буду в этой области работать, по организации общественного мнения. Столыпин был ужасно удручен, рассчитывал на наше сотрудничество и на тот эффект, который нужно было вызвать в известных общественных кругах. Я ему сказал: «Вы ссылаетесь на государя. Если спасать Россию, и династию, и самого государя – это надо силой делать, вопреки его желаниям, капризам и симпатиям». Он сам видел, как трудно этого достигнуть. Это было летом, после роспуска 2-й Думы^10.

Затем произошло изменение избирательного закона^11, и тогда выборы дают большое преобладание умеренных элементов, самой сильной партией оказывается партия октябристов – 170 человек. Это приблизительно немножко больше трети, но все же таки нет большинства, а остальные секторы – те скорее направо от нас. Некоторая бесформенная масса правых, среди которых чувствуются различные течения, причем чувствовалось, что там были вполне хорошие элементы, а верхи в лице Маркова 2-го, Пуришкевича, Замысловского – и не государственные и не почтенные элементы. Бобринский – фигура чистая, но, по-видимому, не он имел там влияние. А затем налево от нас – сектор левый, там Ефремов, Львов, кадеты, потерявшие на выборах благодаря введению нового ценза, социал-демократы, поляки, магометане, мелкие группы.

Как при таких условиях вести парламентскую борьбу – нет большинства. И тогда у Столыпина и у меня явилась мысль найти это большинство в расколе правого сектора: нельзя ли нам подобрать более пригодный для этой работы элемент, а крайних отбросить совсем. П. Н. Балашов – очень чистый, благородный человек и тоже консервативно-либерального направления, но человек мало подготовленный для этой роли. Надо сказать, что эти группы националистов и октябристов [шли] вместе. Во всяком случае, это группа, с которой можно было. Главное дело: в то время как у нас была своя самостоятельность, эта группа всецело приняла Столыпина. Целиком за ним шла – это была самая верная ему группа. Мы иногда расходились с ним, но в основных линиях столыпинской политики можно было строить…

Я еще хочу подойти к государю. Я был выбран в 3-ю Думу. Брат Николай^12 в то время был уже московским городским головой. Часто приходилось бывать в Петербурге, и ему приходилось представляться государю. И как раз брат представлялся государю и государыне, и он сказал: «Я узнал, что брат ваш выбран, как мы счастливы». Размолвка началась в 1907 г. с моей речи по военному бюджету в 3-й Думе. Первый бюджет регулярный, который проходил через Государственную думу, бюджет военный и морской прошел через комиссию государственной обороны, где я был председателем. Когда собралась 3-я Дума, надо было организовать работы, и в нашей среде было чувство большой боли за то поражение и тот позор, который мы понесли на Дальнем Востоке. Было немало офицеров запасных, предводителей дворянства, председателей земских управ, и они в эту Думу принесли жгучее чувство боли за то, что они перенесли. В нашей фракции обсуждалось, какие комиссии образовать, и очень дружно прошло предложение образовать комиссию государственной обороны. Государю это не понравилось, он говорил Родзянко: «Надо, чтобы это переименовалось». Ему не нравилась эта комиссия, потому что во время войны было образовано особое совещание (Совет государственной обороны. – Ред.), где председательствовал великий князь Николай Николаевич, под предлогом, что могли слышать [лишнее]. Для нас это была мысль отдаленная – мы даже не знали о существовании этой комиссии.

Была выбрана такая комиссия – первым делом была военно-морская смета. Я докладчик по военной смете. При первом соприкосновении с военными делами мы подвели итоги всему прошлому и наметили себе план, причем надо сказать, что мы с самого начала [в] самые дружеские отношения стали с Военным министерством, во главе которого стоял Редигер^13 – очень умный, знающий и благородный человек, и я не сказал бы безвольный, – но все-таки не отличавшийся особой энергией по устранению препятствий. Он нам раскрыл всю картину, ожидал нашей помощи в смысле кредитов. Все прошло, как предлагало Военное министерство, но за этот краткий период, который протек со времени созыва Думы и обсуждения сметы в Государственной думе, наша группа в одном убедилась: что есть совершенно непреодолимое препятствие для возрождения нашей военной мощи и для поднятия ее на ту высоту, чтобы представлять Россию, – это участие великих князей в военном управлении, на хозяйственно-административных должностях, и у нас у самих было такое чувство, что в этой области неблагополучно. А когда мы несколько углубились, когда удалось по душам поговорить со всеми крупными представителями военного ведомства, то мы увидали, что это такая болячка, которая давно там засела, и для самого военного ведомства – болезнь непреодолимая, они сами не могут справиться. Очень ярко сказалось хозяйничанье великих князей в морском ведомстве, но также и в военном ведомстве, в смысле глубокого застоя, невозможности провести новую мысль и новых людей. <…>

<…> У меня создалось твердое убеждение: если только не реорганизовать верхи военного ведомства, если не будет предоставлена военному министру полнота управления, свобода действия, зато и полная ответственность, то ничего не выйдет, и мы будем барахтаться в мелких реформах. Я знал, что трудно найти мне в этом отношении союзников, и даже не искал их себе, чтобы не заставить других делить ответственность за тот шаг, который я надумал, ни с кем не советуясь. Вообще говорили в нашем кружке, что великие князья являются препятствием.

Убедившись, что другими способами нельзя удалить это влияние, как публичным, очень ярким выступлением в Государственной думе, я задумал в качестве такого шага свою речь в защиту сметы Военного министерства. Я ее закончил указанием на эти слабые пункты. Для того чтобы не делать ответственными других, я своему близкому товарищу Хомякову^14 ничего не сказал. Он должен был председательствовать, и я не хотел, чтобы он был моим соучастником. Свою речь – деловую, обоснованную, где я предлагал целый ряд мер, предлагал принять все ассигнования, – я закончил призывом к великим князьям. Я задумал это поставить таким образом. Основная проблема – восстановление нашей военной мощи; еще предстоят нам впереди очень тяжелые испытания, и Россия не вправе позволить себе роскошь нового поражения, новое поражение – окончательный развал России. Дальше я говорил, что народное представительство готово решительно на все жертвы, но жертвовать должны все, и указал, что поперек дороги целого ряда реформ стоит то обстоятельство, что во главе главных отраслей военного дела стоят безответственные люди, которые окружены безответственными помощниками, и вот я сказал, что обращаюсь к этим людям, чтобы они маленькими своими интересами, самолюбием и славолюбием пренебрегли и принесли себя в жертву насущной потребности возрождения нашей военной мощи. Для того чтобы сделать призыв к ним еще более убедительным, я всех назвал. Вот во главе Совета государственной обороны стоит великий князь Николай Николаевич… Всем сказал. И кончил призывом к ним, чтобы они сами ушли.

Это произвело потрясающее впечатление, все взволновались. Я говорил быстро, чтобы не дать возможности председателю Государственной думы меня остановить. И он не остановил, потому что сам растерялся. Он просто закрыл заседание, когда я кончил. Сделал перерыв, потому что в голову такие вопросы не приходили. Я вышел из зала заседаний. Тоже характерно: вижу, бежит за мной Милюков и говорит: «Александр Иванович, что вы сделали? Ведь распустят Государственную думу». Я тогда засмеялся и говорю: «Нет. Из-за чего другого распустят Думу, но по этим вопросам не распустят. Я убежден, что вся армия и народ с нами. Не решатся». Потом заседание возобновилось и продолжалось. Все кончилось благополучно. Это происходило глубокой осенью 1908 года^15. В это время было Ревельское свидание^16, государь был там, и Столыпин был там. И когда Столыпин вернулся оттуда, то он мне говорит: «Что вы наделали! Государь очень негодует на вас, и к чему было приводить этот синодик? Он говорит, если Гучков имеет что-либо против участия великих князей в военном управлении, он мог это мне сказать, а не выносить все это на публику да приводить синодик. Я с вами согласен, что участие великих князей вредно, но мне кажется, что вашим выступлением вы только укрепили их положение. И у государя бывала мысль их устранить, а сейчас для того, чтобы не делать впечатление, что действует по вашему настоянию, все останется по-прежнему». Я ответил, что думал об этой стороне дела, но не согласен: на первых порах вы будете правы с вашими предсказаниями, в ближайшее время меры не будут приняты. Но все-таки вокруг этих слов, которые впервые так открыто высказаны, образуется целый ком общественного мнения, и в конце концов эта мысль победит. Я не ошибся.

Через несколько месяцев была проведена очень серьезная реформа военного ведомства, где был выполнен следующий план. Рядом с начальниками главных управлений были созданы должности генерал-инспекторов, и вот те великие князья, которые занимали должности начальников главных управлений, делались генерал-инспекторами. Это была очень высокая и почетная должность, они могли инспектировать это управление сверху донизу, но не имели никаких прав по распоряжению. Все смотры они должны были докладывать военному министру.

Базили: Они были контролерами, подчиненными военному министру.

Гучков: А право распоряжения было отнято. Так что цель была достигнута. В то время произошла перемена: вместо Редигера был назначен Сухомлинов^17, и во время одной из первых своих речей за время его министерства я указал, что военный министр в настоящее время находится в более благоприятных условиях, чем все его предшественники, ему раскрыта широта власти, но зато на него возлагается великая ответственность. Вот я считал, что это был первый клин, который был вбит. <…>

Понедельник, 26 декабря 1932 г.

<…> Базили: В распутинщине какую вы заняли роль?

Гучков: В числе лиц, которые сменяли друг друга в звании придворных мистиков, были другие, затем появился Распутин. Конечно, это было неприятно, потому что это компрометировало верховную власть, но я не отдавал себе отчета, насколько это явление из области мистики, из области личной жизни перескакивало в области общественную, политическую и т. д. Более опасной фигурой являлся тогда в этой области Илиодор^18, у которого шла борьба с самим правительством Столыпина. Столыпин старался его отстранить подальше от престола. Это была все спекуляция на больных сторонах царской души. В мои последние встречи со Столыпиным, за несколько дней до его убийства, на Елагином острове он мне говорил с глубокой грустью о том, как такие явления расшатывают и дискредитируют, во-первых, местную правительственную власть, а затем эта тень падает и на верховную власть. Говорил, что все это очень гнило, но что он одного только ждет – что это, может быть, на корню сгниет.

Что такое Распутин, какую он роль играл, об этом теперь можно говорить, потому что это относится к покойнику. Мне раскрыл глаза Кривошеин. Когда после убийства Столыпина я с ним говорил на тему о роли Столыпина и о возможной для него будущности, если бы он не был убит, он мне сказал, что Столыпин был политически конченый человек, искали только формы, как его ликвидировать. Думали о наместничестве на Кавказе, в Восточной Сибири, искали формы для почетного устранения; еще не дошли до мысли уволить в Государственный совет, но решение в душе состоялось – расстаться с ним. Кривошеин рассказывал: «Я Столыпину не раз говорил: вы сильный, талантливый человек, вы многое можете сделать, но только я вас предостерегаю, не боритесь с Распутиным и с его приятелями, на этом вы сломитесь, а он это делал – и вот результат». Я думал, Столыпин – громадная сила, а тут сильнее…

Строй новый был слабеньким строем, корни неглубоко пущены, я готов был этому новому строю очень много грехов простить, лишь бы мало-помалу его выправить. Поэтому нарушения закона надо было пресекать, но я относился снисходительно, считая, что это входит в процесс воспитания. Когда мне картина представилась, что мы стараемся оградить конституционный строй, а что рядом с ним, оказывается, вот какие…<…>

Четверг, 30 марта 1933 г.

Гучков: Последний раз я видел П. А. Столыпина за несколько дней до его поездки в Киев. Я только что вернулся из своего путешествия по Дальнему Востоку, где ознакомился с ходом постройки Амурской железной дороги и по поручению Главного управления Красного Креста принял участие в организации борьбы с чумой в пределах русских концессий в Маньчжурии. Узнав о моем возвращении в Петербург, П<етр> А<ркадьевич> пригласил меня к себе обедать. Свидание происходило в его летнем помещении на Елагином острове. После обеда мы с ним гуляли в саду.

Я нашел его очень сумрачным. У меня получилось впечатление, что он все более и более убеждается в своем бессилии. Какие-то другие силы берут верх. С горечью говорил он о том, как в эпизоде борьбы Илиодора с саратовским губернатором Илиодор одержал верх и как престиж власти в губернии потерпел урон. Такие ноты были очень большой редкостью в беседах П<етра> А<ркадьевича>. Чувствовалась такая безнадежность в его тоне, что, видимо, он уже решил, что уйдет от власти. Через несколько дней пришла весть о покушении на него в Киеве. Я послал ему иконку, которую он получил, когда был в сознании. Меня что-то задержало в Петербурге, и я по приезде в Киев уже застал Столыпина в гробу.

Генерал-губернатор киевский Ф. Ф. Трепов^19 рассказал мне, при какой обстановке протекали вообще все празднества и был убит П. А. Столыпин. Дело охраны было изъято из рук местных властей и передано в руки центральной власти, охраной руководил Курлов, товарищ министра, затем видную роль играли полковник Спиридович^20, ротмистр Кулябко^21 и Веригин^22. По наблюдениям Трепова, охрана не брала на себя ограждение личности Столыпина, а только государя и царской семьи, так что, когда надо было кольцом агентов выделить, то Столыпин находился вне охраны. Хотя Трепов не сказал мне определенными словами, но, как я понял из общего его рассказа, он разделяет мои подозрения, что если охранка не организовала самого покушения, то, во всяком случае, не препятствовала ему. Еще больше укрепилось во мне это подозрение, когда сенатор Трусевич^23, которому было поручено расследование дела убийства Столыпина, заехал ко мне на квартиру и ознакомил меня тоже со своим общим впечатлением.

Базили: Вы были тогда председатель Думы?

Гучков: Нет. Я как раз перед этим отказался. Западное земство было в Государственном совете искажено. Тогда Столыпин подал в отставку. Государь не принял. Тогда была распущена Дума. Это было так против моей оценки положения, что я сейчас же получил указ о роспуске. Закон о западном земстве был законом либеральным. Впервые инородцы приобщались к российской жизни. Там [поскольку] было засилье польского элемента в отношении русского, вводилась, в отличие от русского земства, куриальная система. Поляки выбирают промеж себя, русские – из своей среды. Вот против этого вооружились наши левые, потому что это противоречило общему принципу демократическому о равенстве всех и о территориальных формах избрания, они никаких курий не признавали. Но все-таки большинство у нас нашлось.

Когда это попало в Государственный совет, то там правое крыло было вообще не расположено к этому закону, но так как они не решились бороться с принципом, потому что принцип был одобрен государем, поэтому они старались исказить, сделать этот закон неприемлемым, они ввели эту поправку, они отвергли куриальную систему. Государственный совет отверг куриальную систему для того, чтобы торпедировать весь закон. Все правое крыло этим воспользовалось для того, чтобы исказить закон. Если бы это было случайное большинство, исходило бы от левых, от центра! Но когда совершенно открыто руководство этой кампанией повели Трепов и Дурново – члены Государственного совета по назначению – мне стало ясно, что эти люди были приняты государем в отдельной аудиенции.

Тогда Столыпин, решив, что при таких условиях не может остаться, вручил прошение. Государь был расстроен всем этим, просил остаться и согласился на все те условия, которые поставил Столыпин. Условия были неправильны с начала до конца. Была расправа с членами Государственного совета. Члены Государственного совета были вечными, но каждое 1 января из всего состава членов Государственного совета назначались к присутствию такие-то по назначению. Государь обещал, что он их к 1 января исключит, а пока было им приказано взять отпуск и до конца года не присутствовать. Такая кара по отношению к ним должна быть очень сурова.

И другое условие Столыпин поставил для того, чтобы свою победу очень ярко охарактеризовать. Он получил разрешение государя на три дня отсрочить заседание Государственной думы, и тогда правительство получило право действовать на основании 87-й статьи. Одновременно распустили Думу [и Совет] и издали закон в том виде, как он пришел в Государственную думу… против Государственного совета. Столыпин не учел того впечатления, которое должно было составиться у нас и вообще в общественном мнении. Здесь как будто цель хорошая – либеральный закон, спасти от интриганов, но создавался прецедент в борьбе с законодательными учреждениями. Это было недостойно, могло сделаться [стандартным] маневром, могло повести дальше. Раз Госсовет разошелся с Думой, полагалась согласительная комиссия, которая должна была разногласия ликвидировать другим способом.

Получив рано утром этот указ о роспуске на три дня, я пошел в Государственную думу и тут же написал, что я слагаю с себя [полномочия председателя]. Мне не хотелось, чтобы октябристская партия была скомпрометирована, будто это было с одобрения нашего. Столыпин был юрист слабый. У него не было достаточно чувствительности, и он очень удивлялся. Он говорил: «Закон издается в той редакции, как Государственная дума приняла». Я сказал: «Я считаю, что это роковая вещь – то, что вы сделали, расправа с этими членами Государственного совета. Они как законодатели должны быть независимы, такие кары неудобны – за голосование против правительства расправляться. Вы некоторый урон нанесли нашей молодой русской конституции, но главный грех – это то, что вы сами себе нанесли удар. Если раньше с вами считались как с человеком, имеющим большой вес, то это, по-моему, политическое харакири».

Это преддверие к его уходу. Затем второе. Предвидя, что будут запросы, я не хотел участвовать. Я не мог защитить, но в то же время не мог участвовать в атаках на него. Я взял отпуск и уехал на Восток. Я поехал на Амурскую дорогу. В то время разыгралась в Маньчжурии чума, и Красный Крест поручил мне организацию помощи в борьбе с чумой. Весной вернулся назад, когда Государственной думы не было. Столыпин возил меня обедать перед смертью. По душам говорили, он был подавлен, он чувствовал… Государь в руках таких людей… О Распутине мы с ним не говорили в данном случае, [упоминавшийся] эпизод был: Илиодор против гражданской власти и губернатора.

Потом меня укрепил в этом [подозрении] сенатор Трусевич, директор Департамента полиции, затем я видел одного из Нейдгардтов. Я чувствовал, что те подозрения, которые мной овладели, этими людьми разделяются, может быть не вполне осознанно, я увидел, что не ошибаюсь. Я предъявил запрос в Государственную думу: известно ли правительству, что условия убийства Столыпина [говорят о том, что] были допущены известные незакономерные действия? И я показал, что это не небрежность при выполнении обязанностей, а там есть попустительство, и перечислил всех тех, кого имел в виду, назвал генерала Курлова, полковника Спиридовича, ротмистра Кулябко и какого-то Веригина.

Это была не охрана государя, это была вообще вся охрана. Охрана была изъята из рук киевских [полицейских властей] и передана приезжим из Петербурга. В ответ на это последовало, что Спиридович как помощник дворцового коменданта подал докладную записку Дедюлину, что я его оскорбил, что он просит разрешения вызвать меня на дуэль либо оградить его от посягательств на его честь с моей стороны. В правительстве не хотели таких осложнений, ему приказано было сидеть смирно, как я потом узнал.

Базили: Спиридович был замешан?

Гучков: Картина была такая. Не знали, как отделаться от Столыпина. Просто брутально удалить не решались. Была мысль создать высокий пост на окраинах, думали о восстановлении наместничества Восточно-Сибирского. Вот эти люди, которые тоже недружелюбно относились к Столыпину (тем более что в это время Столыпин назначил ревизию секретных фондов Департамента полиции), словом, они нашли, что можно не мешать… В это время в левых кругах создалась атмосфера какая-то покушений на Столыпина. Когда я вернулся с Дальнего Востока, мне об этом сообщили и указали, что можно ждать покушений со стороны финляндцев. Перед этим прошел закон о Финляндии, который обидел финляндских националистов, можно было ждать покушения оттуда. Так как у меня были конкретные данные, я, несмотря на мое нерасположение к Курлову, эти сведения ему сообщил.

Так как предвиделась поездка Столыпина в Киев, то я его предупредил об этом, и у меня определенно сложилось впечатление, что что-то готовится против Столыпина. Я тогда последний раз виделся со Столыпиным. Мы поздно вернулись к нему. Заседание должно было состояться… Он стоял в дверях, а я все думал: сказать ему или не сказать, чтобы он остерегался… Я ему не сказал. У меня до сих пор сохранилось убеждение, что в этих кругах считали своевременным снять охрану Столыпина. Любопытно следующее: я потом узнал, что Столыпин не раз говорил Шульгину^24: «Вы увидите, меня как-нибудь убьют, и убьет чин охраны…»

Базили: Но фактически были левые, которые его убили?

Гучков: Да, да, да, Богров левый. Я думаю, что он служил обеим сторонам, так как он не был героем, этот Богров, и нельзя было ждать, что он отдаст себя на казнь, то надо было думать, что у него были перспективы, ему помогут ускользнуть.

Базили: В левых кругах зрело желание отделаться от Столыпина? Под влиянием чего?..

Гучков: Вообще деятельность партии эсеров спадала. На местах частью [предпринимался] мелкий террор, но не было такого энтузиазма, террора в том смысле, как он до этого велся, это все спадало, шло на убыль. По-видимому, в их кругах было разочарование в своих методах борьбы. В это время появился роман Савинкова «Конь бледный», который произвел впечатление. В свидании со Столыпиным я ему передал. По-моему, в этих кругах шло благотворное перерождение, какой-то надлом там шел, разочарование в методах. И затем, поводов не было, не было среды такой, но, конечно, те немногие силы террористические и страсти, которые там были, [сходились] в отношении к отдельному лицу, которое своими реформами вырвало почву из-под ног таких лиц. На нем одном остаток революционных страстей и [террористических] замыслов останавливался. А затем те сведения, которые я получил от финляндских националистов…

Базили: Можно поставить в известную связь опасения земельных кругов, что земельная реформа Столыпина укрепит власть с уменьшением?

Гучков: Земельная реформа служила укреплению общего порядка, [умиротворяла те] эсеровские элементы, которые пробивались из народнических кругов: тут открывалась возможность крестьянству окрепнуть. Какой энтузиазм вызвала реформа, связанная с земскими статистиками; землемеры, которые около крестьян работали, – перед ними открылись перспективы.

Базили: Направляя революцию в сторону укрепления собственности, это могло…

Гучков: Это могло раздражать те круги, которые послали Богрова. Это была, кажется, 3-я Дума. Такой порядок был. Предъявлялся письменный запрос, и тем, кто вносил этот запрос, давалось слово. Я этим словом воспользовался и развил эту мысль, затем это должно быть передано в комиссию по запросам, но так как запросов было без конца, а я считал нужным просто дать ход этим мыслям, я не избегал и не искал продолжения этого скандала. Конечно, это очень мне было поставлено в вину.

С этого момента у меня впервые явилось какое-то недружелюбное чувство по отношению к государю, связанное с убийством Столыпина, и его поведению после смерти Столыпина. Он даже не остался на похороны, уехал в Чернигов, в Крым. Что меня особенно больно кольнуло, это та беседа с государем, которую мне передал Коковцов. Это характерно для всех порядков. Коковцов только что назначен, в Киеве его государь назначил. Государь уехал на юг, Коковцов вернулся в Петербург. Через две-три недели накопились вопросы, Коковцов поехал в Крым. Во-первых, самая передача ему власти… Все министры собрались в Киеве на вокзале провожать государя. Государь, обходя всех, подошел к Коковцову и говорит: «Владимир Николаевич, у меня к вам просьба, и у меня есть виды на вас. Я имею в виду назначить вас председателем Совета министров…»

Базили: Это было очень скоро после гибели Столыпина?..

Гучков: Столыпин только что умер, даже не похоронен. Государь назначает его в такой форме на вокзале. Все же такое смутное время, убит председатель Совета министров, министр внутренних дел. Так, знаете ли, лавочку не передают своему приказчику, как государь передает Коковцову Россию. Коковцов едет в Крым для доклада. Его принимают такими словами: «В<ладимир> Н<иколаевич>, я слышал, как вы себя окружили, как вы повели дело первые дни, я знаю ваши требования. Я очень рад, что вы не делаете того, что делал покойный Столыпин, который заслонял меня…» Коковцов тогда не имел особого теплого чувства к Столыпину. Разные натуры. Коковцов – порядочный царедворец, бюрократ в плохом смысле этого слова… Все-таки это через две-три недели! У Коковцова вырвалась такая фраза: «Ваше императорское величество, покойный Петр Аркадьевич не заслонял вас, он умер за вас». Царь говорит с упрямством: «Он заслонял меня. Мне надоело читать каждый день в газетах: „Председатель Совета министров, председатель Совета министров!“»

Меня так передернуло. Был государь маленький, вроде Вильгельма I, – он взгромоздился на плечи такого гиганта, как Бисмарк… Какие могут быть счеты, заслонять… Та очень скромная популярность, которой Столыпин пользовался, довольно одинок он был… В противоположность многим другим министрам, Столыпин никогда не позволял себе ни одного слова осуждения, ни цитирования какого-нибудь факта, который мог бы представить государя с непривлекательной стороны. Наоборот, все, что только можно было делать хорошего, он приписывал государю. У меня были добрые отношения с П<етром> А<ркадьевичем>. Не припомню какого-либо факта, которым он охарактеризовал бы с противоположной стороны государя, никогда. И оказывается – «заслонял».

Тогда мне вспомнилось: в начале своего правления Столыпин тяжело заболел, второй раз в 1909 году он был тяжело болен воспалением легких. Доктора приказали ему после выздоровления проделать такой курс лечения морским воздухом, государь предоставил одну из яхт в его распоряжение. Тогда еще террор был силен, а так как на яхте можно было создать безопасность, он с семьей по шхерам разъезжал… К 1 января каждый год морской министр представлял государю список яхт для распределения по разным категориям. И вот тогда морской министр государю назвал яхту, на которой Столыпин ездил, и спросил, в какую категорию ее зачислить. Государь воскликнул: «Ну уже, конечно, не столыпинская яхта»…

Третий эпизод характерный. 1908 год. Свидание государя с королем Эдуардом. Вот это был как раз апогей престижа Столыпина. Революционный период закончился, начала какая-то работа налаживаться. Это был медовый месяц Столыпина. Интересный человек. Эдуард очень интересовался Столыпиным, всегда искал возможности с ним поговорить. Встреча ли была на императорской яхте, он всегда искал возможности с ним поговорить. Столыпин отлично говорил по-английски, кругом фотографы, получалось: грузная фигура Эдуарда, большая фигура Столыпина, затем все это в английских журналах было. Я знаю от Нилова^25, что коллекционировали эти фотографии и незаметно подсовывали государю: так встреча с Эдуардом отражается в прессе английской – Столыпин, Столыпин, Столыпин…

Базили: Кто вел эту борьбу, кто старался дискредитировать Столыпина?

Гучков: Воейков^26. Надо было принадлежать к интимному кругу царской семьи, чтобы этим пользоваться.

Базили: Я был в Ставке свидетелем того, как Воейков интриговал против Кривошеина и Сазонова. Это очень странное влияние Воейкова. Государь Воейкова не любил, но Воейков странная была фигура, Воейков всегда был у него. Я имел несколько разговоров с государем во время моего пребывания в Ставке, у меня было с государем всего два-три разговора. Государь поручил мне писать письма иностранным государям: королю румынскому и Пуанкаре. Я написал королю румынскому целый ряд вопросов. Государь был очень доволен этим письмом. Он говорит со мной об этом письме. Приятный мне разговор, но длинный. И вот я вижу, Воейков начинает приходить в неистовство и подходить во время разговора два-три раза: «Ваше императорское величество, вас ждут…» Как только кто-нибудь, кто не был в этой маленькой кучке, обращал на себя внимание [государя], налаживались какие-то разговоры, которые могли быть сегодня об этом, завтра о чем-нибудь другом, – сейчас же [начиналось противодействие].

Гучков: Такой эпизод. Полтавские торжества – юбилей Петра Великого. Столыпина занимала мысль: довольно редки поездки государя в провинцию, надо этим [случаем] воспользоваться, чтобы создать народные празднества вокруг него. Был составлен план, из целого ряда окружающих губерний созваны волостные старшины присутствовать на торжествах. Для них был выстроен целый лагерь под Полтавой. Столыпин хотел поближе свести государя с крестьянством, а так как этот вопрос все-таки в церемониал не входил, крестьянство присутствовало, но не было общения, то как-то врасплох Столыпин говорит: «Ваше императорское величество, было бы очень желательно, чтобы вы их посетили». Государь говорит: «Охотно». Но ему кто-то такой говорит: «Ваше императорское величество, ведь это не предусмотрено, Вы должны быть там-то и там-то».

Столыпин его повез туда, несмотря на протест церемониальной части. Государь обходил всех. Вели они себя, эти мужики, совершенно идеально, т. е. никаких не было просьб, они так были на верху счастья, что государь к ним пришел, все ответы, которые ему давали, были тактичны до высокой степени. Государь ходил и душевно радовался, как в теплой ванне пребывал, какой-то фимиам шел обожания, чувствовал, как эти люди к нему относятся. Он всех обошел. Государь сказал: «Однако я здесь больше задержался, чем нужно было, остальные номера с опозданием, я здесь двадцать минут пробыл». Столыпин вынимает часы: «Ваше императорское величество, два часа». Государь пробыл два часа с мужиками и не заметил.

Базили: Это очень интересно, это показывает, до какой степени, если бы этот человек попал в другие руки, в руки действительно преданных стране людей, из него можно было бы сделать большого монарха, но доверие его пошло в другую сторону. Это его погубило.

Гучков: Еще один эпизод расскажу, который характерен по отношению к Столыпину. В 3-й Государственной думе мы застали министра народного просвещения Кауфмана. Он был во главе ведомства императрицы Марии. Он не был на высоте Министерства народного просвещения. Времена трудные были, разруха в школе, гимназии, особенно университеты, профессора… Разрушение какое-то шло. Надо было бы привести школу в порядок, но это не значит, что тот, кого назначили, был удачен. Назначили Шварца^27, очень хорошего педагога, знающего свое дело, но [это был] какой-то формалист. Жизнь он не знал, не признавал. Он стал приводить высшую школу в порядок. Сообразовываясь с нормами закона, он обнаружил, что в жизнь высшей школы вошло такое самовольное явление – студентки. Не допускать студенток. Оказалось, что 600–800 девушек оказались университетскими студентками. Еще кончающих курс не было. Многие из них приехали из-за границы, учились в Женеве.

И вдруг мы в Государственной думе узнаем, что Шварц разослал циркуляр: всех девиц выкинуть вон. Я вижу, какая радость на левых скамьях. Великолепный случай правительство дискредитировать, я вижу там злорадство, запрос готовится. Я сам чувствую, что правительство совершенно неправо. Мне хочется спасти правительство от бламажа… Тогда я иду к Шварцу, потому что у меня добрые отношения. Отказ: закон. Тогда я иду к левым. Как сейчас помню, я к некоторым из них относился терпимо, к другим – брезгливо. Я относился брезгливо к Чхеидзе с его ненавистью к буржуазному строю, русскому народу, к России самой. Он из злобных был, он глава социал-демократической партии (фракции. – Ред.). И почему-то не кадеты, а этот идет с запросом. Я иду и говорю: «Я слышал, что вы собираетесь такой запрос предъявить. Я хочу верить, что вы принимаете интерес в девушках, но ваш запрос загубит этих девушек. Поэтому к вам просьба». – «Что же вы хотите от меня?» – «Дайте мне срок два-три дня».

Тогда, не знаю, потому ли, что я сумел подойти, но он мне дал обещание, что запросов не будет. Тогда я взял с собой Анрепа^28, который был председателем комиссии по народному образованию и по телефону снесся со Столыпиным и просил, чтобы он нас принял. И, как сейчас помню, поздно ночью, он в то время жил в Зимнем дворце, мы изложили положение. Столыпин очень мало знал. Я ему все рассказал и говорю: это вещь недопустимая. Конечно, незаконность налицо, но, если восстановлять закон, нужно карать тех, которые допустили: министр народного просвещения, попечители округов. Но ведь тут вы на тех, кто наименее виноват, обрушились. Столыпин стал на формальную позицию, защищал действия своего министра: «Он другого ничего не может сделать». Но сказал: «Я подумаю».

Когда мы поздно ночью вышли, Анреп говорит: «Я был прав, по-моему, вышло. Столыпин понял всю жестокость этой меры, он примет это к своему производству». Я Столыпину сказал: «Имейте в виду, это вещь спешная, иначе будет скандал». Эти самые курсистки – они с самого начала предприняли шаги: образовались маленькие группы депутаток от студенток. Они обходили разных политических людей. Ко мне тоже пришла группа, четыре барышни, которые просили заступиться за них. Я говорю: «Обещайте, что вы ничего не предпримете. Ведите себя скромно и больше не обхаживайте никого. Если не удастся – делайте что хотите».

Звонок по телефону. Столыпин радостным тоном говорит: «А<лександр> И<ванович>, все налажено, государь дал лично от себя распоряжение, чтобы никаких репрессивных мер в отношении тех, которые уже приняты, не было, а что касается допуска женщин в университеты, будет законодательная мера. А кроме того, я хотел бы вас видеть». Он хотел, чтобы я знал некоторые подробности. Он мне рассказал, что на другой день после [нашей] беседы с ним он отправился к государю, говорит, что допущена такая незаконность [в отношении] 600–800 девушек. Теперь министр Шварц ничего не может сделать. Но, ваше императорское величество, он говорит, есть одна инстанция, которая может творить правду, становясь выше всяких законов. Государь улыбнулся и сказал: «Вы меня имеете в виду». Столыпин говорит: «Да, ваше императорское величество…» и далее, не знаю в какой форме, что не [следует] допускать удаления, и Столыпин прибавил при этом: «Вас будут спрашивать, как это произошло, объясните им, что правительство ничего не могло делать, как исполнять закон, а та милость, которая им оказывается, – милость государя императора».

Базили: Как произошло, что Столыпин оценил так верно земельные реформы?..

Гучков: Он сам из помещиков, он крестьянское хозяйство, помещичье хозяйство знает; [побыл и] в качестве гродненского губернатора. Эта западная губерния гораздо ближе стояла к нуждам населения, там губернатор был, как председатель губернской земской управы, – близко к этим вопросам стоял. Так как он человек просвещенного ума и не был, как Хомяков, противник земельной реформы, поэтому [ему не была чужда] идея создания частной крестьянской собственности… Знакомство с русской деревней, во-первых, и идеи западные, во-вторых. В нем отсутствовал социальный элемент, Столыпин был представитель государственной идеи. Государство нуждается в богатом крестьянине, а если благодаря этому помещики не могут иметь крестьянский труд – пусть перестроятся. Он к этому пришел, видимо, давно.

Первое мое соприкосновение с ним, когда он был во главе правительства и после неудачи Витте. Когда Столыпин на первых же порах приступил к такой же идее, он имел в виду Шипова, Львова, меня; он в первые дни своего появления у власти развивал эту идею. Он убеждал Львова взять на себя, говоря, что нет предела той земельной реформы, которую он имел в виду; намереваясь исполнить все, что требуется в смысле государственных жертв, чтобы расширить площадь крестьянского земледелия, предоставить льготы по покупке земель… что нет предела – это основа всего. Если только нам эта земельная реформа не удастся, то всех нас надо гнать поганым помелом. Он указывал, что между Львовым и им разницы, по существу, нет большой, он не допускает революционного элемента в эту реформу.

Базили: Это так легко было сделать. Все дворянство в долгу, как в шелку. Просто курс поставить определенный.

Гучков: Это в нем давно сидело. Потом, когда он приступил к реформам, он нашел этот вопрос подготовленным. Разработка шла по Министерству внутренних дел. Это была работа В. И. Гурко в качестве товарища министра; ближе подошел к этим идеям и тот законопроект, который правительство провело в порядке 87 статьи, этот закон составлен главным образом на основании проектов, подготовленных в министерстве Гурко.

В противоположность тем, которые думают освободить и предоставили крестьян самим себе, он предполагал, что это первый шаг к дальнейшему. Подъем культурный крестьянства. Раз вы вышли из общины, сделались земельным собственником, вы вправе приобщиться ко всем тем экономическим и финансовым благам, с которыми связан личный кредит, особенно крестьянские банки, которые давали возможность мелким собственникам улучшить хозяйство. [Наряду] с этими экономическими мерами была принята мера подъема общественного и социального уровня крестьян, подготовки их к идеям самоуправления в тех пределах, в которых их навыки давали возможность, [поставлен] вопрос о волостном земстве. Мужика пустили в губернское земство – там он теряется; в уездном – тоже, но он думал создать из волостных земств хорошую школу для крестьянства. И, наконец, поднятие умственного уровня крестьянства посредством школы. Со времени Третьей думы много было сделано в смысле образования. Такая работа обещала нам лет через десяток-два-три получить новое крестьянство.

А волостное земство вот в каком виде. Оно было коньком либеральных партий. Столыпин очень сочувственно к этому относился. Разумеется, правительство не выполнило всех ожиданий, так как в волостном земстве предполагалось слить в общей работе разные группы населения, начиная от помещика, собственника завода, местного священника, доктора и лавочника и, наконец, просто крестьян. Надо было против засилья крестьянской массы оградить этих представителей. Поэтому вводились некоторые нормы, ограничения, волостное земство было поставлено под известный контроль, пока формы самоуправления еще не созрели, требовалось руководство.

Левые встретили волостное земство в штыки, в правых кругах несочувственно. Мы, в середине, мы были сторонниками этого. Наш докладчик Глебов, предводитель дворянства Нежинского уезда, был немножко склонен к левизне в этих вопросах. В законопроекте, поскольку он прошел комиссии Думы, Глебов дал уклон несколько более в сторону левых ожиданий. И сделал его малоприемлемым. Даже для правительства характерно было, что этим левым поправкам правые элементы не препятствовали. В таком виде это попало в Думу. Столыпин несколько раз пытался Глебова и некоторых членов этой комиссии обламывать, чтобы они пошли на уступки, которые сделали бы этот законопроект приемлемым. В конце концов этот законопроект прошел и поступил в Государственный совет, а там он не успел пройти. У Столыпина был один недостаток: он не умел рекламировать ни себя, ни своего правительства, ни программы.

А. В. Герасимов

На лезвии с террористами

Глава 8. Наш враг

<…> В начале 1906 года самый острый период болезни, поразившей страну, уже был позади. Решительные, энергичные действия правительства в декабре 1905 года в известной мере переломили настроение. Общество, постепенно преодолевая гипноз революционных идей и лозунгов, отходило от революционных партий, и если далеко еще не перешло на сторону правительства, то в то же время надолго отрекалось от какой бы то ни было поддержки революционеров. Конечно, среди рабочих, студенчества, даже в армии еще были сильны элементы революционного брожения, но все это не шло ни в какое сравнение с 1905 годом. Это изменение условий и всей обстановки почувствовали и не могли не почувствовать революционные партии. Они вынуждены были на опыте ощутить реальные границы своих собственных сил. Они не могли не видеть краха и гибели вызванного ими к жизни массового движения. Но, не мирясь с этим фактом, они стали искать способов вновь оживить движение и для этой цели особенные усилия стали прилагать к развитию единоличного террора и других так называемых боевых выступлений. Эту задачу в соответствии с своим прежним опытом поставила перед собой прежде всего партия социалистов-революционеров.

В соответствии с этим изменившимся характером деятельности революционных партий изменялись и задачи политической полиции. Особенно необходимым стало добиться такого положения, при котором я был бы осведомлен о тайных планах всех руководящих революционных организаций и потому имел бы возможность расстраивать те из этих планов, которые были наиболее опасны для государства. Эта задача и определила характер реформ, которые я стал проводить в возглавляемой мною петербургской политической полиции.

Аппарат охранного отделения был очень велик. Под моим начальством находилось не менее 600–700 человек. Здесь были и уличные агенты (филеры, свыше 200 человек), и охранная команда (около 200 человек), и чины канцелярии (около 50 человек) и т. д. Верхушку составляли жандармские офицеры, прикомандированные к охранному отделению (их было человек двенадцать-пятнадцать), и, кроме этого, чиновники для особых поручений (пять-шесть человек). Такое количество служащих мне казалось вполне достаточным для осуществления задач, стоявших перед политической полицией в Петербурге, но личный состав был далеко не удовлетворителен. Очень многих пришлось удалить, прежде чем удалось подобрать такой состав, который стал послушным и точным орудием в моих руках. Много пришлось поработать и для того, чтобы подтянуть дисциплину среди служащих. Эта дисциплина стояла вначале далеко не на нужном уровне. Я уже упоминал, что и у нас едва ли не дошло до стачки филеров: когда летом 1905 года один из них был убит на окраине города революционерами, то остальные пытались устроить совещание и выработать требования, чтобы их не заставляли ходить в рабочие предместья, особенно по ночам… Конечно, я со всей решительностью добился тогда полного подчинения, и больше разговоров о таких требованиях не возникало.

Но самой главной моей задачей было хорошо наладить аппарат так называемой секретной агентуры в рядах революционных организаций. Без такой агентуры руководитель политической полиции все равно как без глаз. Внутренняя жизнь революционных организаций, действующих в подполье, – это совсем особый мир, абсолютно недоступный для тех, кто не входит в состав этих организаций. Они там в глубокой тайне вырабатывали планы своих нападений на нас. Мне ничего не оставалось, как на их заговорщицкую конспирацию отвечать своей контрконспирацией – завести в их рядах своих доверенных агентов, которые, прикидываясь революционерами, разузнавали [бы] об их планах и передавали бы о них мне.

Такие агенты были у петербургской охраны и до меня – но их было очень мало, никакой руководящей роли они не играли, и работа с ними была вообще поставлена крайне скверно.

<…> К концу моей работы в охранном отделении я имел в общей сложности не меньше 120–150 таких агентов во всех революционных и оппозиционных партиях – среди с.-д., с.-р., максималистов, анархистов, даже среди умеренных либералов, так называемых кадетов, и через них бывал осведомлен о всем важнейшем, что творилось в тайниках революционного подполья. Все эти агенты были разбиты на группы – по партиям, в рядах которых они числились, – и находились в заведовании соответствующих офицеров, которые поддерживали с ними регулярные сношения. Конечно, в охранное отделение никто из них не ходил. Для встреч были заведены особые конспиративные квартиры в разных частях города – каждая из таких квартир была известна не больше чем трем-пяти секретным агентам, причем им строжайше было запрещено являться на эти квартиры иначе, как в точно им для того назначенные часы: таким путем устранялась возможность их встреч друг с другом: один агент ни в коем случае не должен был знать в лицо кого-либо из других агентов. С особо важными агентами, которые имели то или иное отношение к центральным организациям, сношения поддерживал я сам непосредственно. Таких агентов было пять-семь, причем для свиданий с каждым из них у меня была особая квартира. <…>

Условия моей работы по руководству охранным отделением за весь период, когда мне приходилось действовать при П. А. Столыпине, самым благоприятным образом отразились на разрешении задачи, которую я выше формулировал. В этих целях большое значение имел тот факт, что я в своей работе не был подчинен никакому контролю со стороны Департамента полиции. Скорее, наоборот – Департамент полиции находился под моим контролем в тех областях его работы, которые меня особенно интересовали. Это положение в известной мере учитывалось и руководителями охранных отделений на местах, которые все больше начинали рассматривать Петербургское охранное отделение как наиболее влиятельный и фактический центр всего политического розыска в империи. Столыпин понимал чрезвычайную важность концентрации именно в столичном охранном отделении всех вопросов, связанных с революционным движением, и оказывал этой тенденции самую активную поддержку.

Вопрос о правильной постановке центральной внутренней агентуры в революционных партиях вследствие официальной позиции, занятой по отношению к нему Департаментом полиции, находился в самом неудовлетворительном положении. Департамент полиции чрезмерно ограничивал роль и характер отношений своего секретного агента в отношении революционной организации. Такой агент не мог входить в революционную организацию и не мог непосредственно участвовать в ее деятельности. Он должен был только использовать в частном порядке свои личные знакомства, отношения и связи с революционными деятелями. Если еще допускалось вхождение во второстепенные организации и выполнение второстепенных функций, то абсолютно исключалось участие агентов в центральных, руководящих органах или предприятиях революционных партий, что фактически означало неосведомленность о деятельности их. Конечно, этот общий подход терпел на практике значительные изменения. Фактически секретные агенты часто и входили в состав революционных партий, и вели там работу, – и Департамент полиции, смотря на это, по существу, сквозь пальцы и терпя нарушение установленных норм, лишь формально прикрывался незнанием действительных отношений.

Я считал эту официальную позицию и неправильной, и грозящей серьезными последствиями. Я полагал, что задача политической полиции не попустительствовать таким нарушениям установленных норм, но ясно и определенно видеть свою задачу в том, чтобы ввести своих секретных агентов в самые центры революционных организаций, держать их там под контролем (в частности, путем постановки тщательно налаженного взаимного контроля нескольких агентов, не знающих о существовании друг друга) и таким образом быть осведомленным самым точным образом о деятельности и планах революционных центров и иметь возможность в нужный момент помешать этим планам и приостановить эту деятельность.

В связи с этим я пришел к выводу о необходимости изменить и отношение политической полиции к тем революционным центрам, где находились мои секретные агенты. По системе Зубатова, например, задача полиции сводилась к тому, чтобы установить личный состав революционной организации и затем ликвидировать ее. Моя задача заключалась в том, чтобы в известных случаях оберечь от арестов и сохранить те центры революционных партий, в которых имелись верные и надежные агенты. Эту новую тактику диктовал мне учет существующей обстановки. В период революционного движения было бы неосуществимой, утопической задачей переловить всех революционеров, ликвидировать все организации. Но каждый арест революционного центра в этих условиях означал собой срыв работы сидящего в нем секретного агента и явный ущерб для всей работы политической полиции. Поэтому не целесообразнее ли держать под тщательным и систематическим контролем существующий революционный центр, не выпускать его из виду, держать его под стеклянным колпаком – ограничиваясь преимущественно индивидуальными арестами. Вот в общих чертах та схема постановки политического розыска и организации центральной агентуры, которую я проводил и которая, при всей сложности и опасности ее, имела положительное значение в борьбе с возобновившимся единоличным террором.

Как я уже говорил, особенно опасными из всех революционных групп, с моей точки зрения, были тогда социалисты-революционеры, которые вновь вернулись к подготовке и организации покушений против жизни руководителей правительства. Как известно, эта партия официально, со своего возникновения в начале 1902 года, признала террор одной из главных своих задач. Для этой цели ею была создана особая Боевая организация, находившаяся в партии на особом, привилегированном положении: даже Центральный комитет партии, руководивший ее деятельностью вообще, не был посвящен в подробности внутренней жизни и планов Боевой организации и не был осведомлен об ее личном составе. Члены ЦК знали только двух-трех человек из этой Боевой организации – тех, которые входили в состав ЦК, представляя в нем интересы БО. Конечно, и эти лица были известны не по их настоящим фамилиям, а по партийным псевдонимам: в революционных партиях тогда все члены бывали известны только по псевдонимам. Имена этих официальных представителей БО были довольно широко известны в партии – и мои агенты мне их весьма скоро сообщили: это были Павел Иванович (под этим псевдонимом скрывался Б. В. Савинков^1, которого я тогда считал главным руководителем БО) и Иван Николаевич (о том, что это был псевдоним Азефа, я узнал только много лет спустя). Подвести моих агентов как можно ближе к этой организации и через них получать хотя бы самые общие сведения относительно планов последней было в это время моей главнейшей заботой. Но при конспиративности, которой была окружена БО, это было делом очень трудным. В течение ряда месяцев я постепенно старался достигнуть этой цели, подводя одного из моих агентов к некоторым из членов Центрального комитета. Для этого я предоставил ему возможность оказывать этим лицам ценные услуги, не арестовывая их самих. И он был уже очень близок к цели: ему даже предложили войти в состав БО, но в это время нужды в таком вступлении у меня уже не было: представителем БО, который предложил моему агенту войти в БО, был не кто иной, как Азеф, к этому времени уже работавший под моим руководством. Поэтому я заставил своего агента отклонить предложение. При наличии в БО Азефа второй агент мог быть только вреден…

Глава 11. В дни Первой Государственной думы

Открытие Государственной думы было назначено на 26 апреля 1906 года ст. ст.2 Правительство Витте готовилось выступить перед ней. Помню, приблизительно за неделю до того я был у Дурново, и он говорил мне о том, как он думает наладить свои отношения с Думой. Но дни правительства Витте были уже сочтены. Я вспоминал потом, что некоторые намеки Рачковского^3 должны были меня предупредить о готовящейся перемене, но в свое время я не обратил внимания на эти намеки. Потом я узнал, что Рачковский был одним из инициаторов отставки Витте. В этом отношении он был рупором Трепова, влияние которого к началу 1906 года очень сильно возросло. По поручению Трепова Рачковский вел разговоры с Горемыкиным, который и был предложен государю в качестве кандидата на пост председателя Совета министров.

Отставка правительства Витте явилась для всех неожиданностью. По-видимому, государь был не прочь, чтобы Дурново, к которому он очень хорошо относился, после того как он справился с декабрьским кризисом в Москве, остался в Совете министров, но сам Дурново был рад уйти на отдых. Он говорил мне, что он указал на Столыпина как на лучшего из всех возможных ему преемников. После выхода в отставку Дурново получил из государственных средств большую сумму денег и тотчас же уехал за границу. Иван Логгинович Горемыкин, назначенный председателем Совета министров, был человек бездеятельный, совершенно не интересовавшийся политикой. Он хотел только одного, чтобы его как можно меньше тревожили. Он меньше всего подходил для поста руководителя правительства в столь новой и сложной обстановке.

26 апреля состоялся в Зимнем дворце высочайший прием членов Государственной думы. Был теплый, солнечный день. На набережной Невы вдоль Зимнего дворца стояли толпы разношерстной публики. Депутатов везли из Таврического дворца к Зимнему на особых пароходиках. На некоторых из них депутаты подняли красные знамена. Из толпы неслись приветствия. Местами запевали революционные песни. В Зимнем дворце был отслужен молебен.

Царь вышел к депутатам, желая приветствовать в них первых избранников русского народа. Но многие из этих избранников не скрывали своего резко враждебного отношения к монарху. На обратном пути повторились те же сцены, а около Выборгской тюрьмы, которая выходит на Heвy, имели место настоящие революционные демонстрации. Я ходил наблюдать настроение. Помню затем разговоры среди знакомых. Все сходились на том, что при таком составе депутатов Россия едва ли встанет на путь желательных реформ. Первые же заседания Государственной думы полностью оправдали эти опасения. Чем дальше, тем определеннее речи депутатов начали носить революционный характер, министров встречали враждебно, кричали им разные оскорбительные слова, вроде «палач!», «кровопийца!». Государственная дума становилась каким-то всероссийским революционным митингом.

К этим дням относится начало моего знакомства с Петром Аркадьевичем Столыпиным. Работа под руководством последнего принадлежит к самым светлым, самым лучшим моментам моей жизни, – и мне о нем еще придется очень много говорить. Уже во время первого свидания Столыпин произвел на меня самое чарующее впечатление как ясностью своих взглядов, так и смелостью и решительностью выводов. Он знал обо мне от Дурново и потребовал, чтобы я представился ему немедленно после вступления его в должность. Прием длился, наверное, около часа. Я сделал обстоятельный доклад о положении дел в революционных партиях. Столыпин просил меня сноситься с ним по всем делам, касающимся политической полиции, непосредственно, минуя Департамент полиции. Он хотел, чтобы я делал ему доклады по возможности каждый день. И действительно, почти ежедневно после 12 часов ночи я приезжал к нему с докладом, и если меня не было, он обычно звонил и справлялся о причинах моего отсутствия. «Для вас, – заявил он мне в первую встречу, – если будет что-то экстренное, я дома во всякое время дня и ночи». Подчеркнутое Столыпиным нежелание сноситься со мной через Департамент полиции объяснялось его отношением к Рачковскому, который в это время еще продолжал стоять во главе Департамента полиции. Осведомленный о Рачковском от Дурново, а возможно, от кого-либо еще, он относился к нему очень отрицательно и не скрывал этого своего мнения в разговорах.

Вскоре по желанию Горемыкина я должен был явиться с докладом к нему. Впечатление, вынесенное мною от этой встречи, было прямо противоположным впечатлению, полученному от беседы со Столыпиным. К этому времени в Государственной думе уже определилось ярко революционное настроение, и я стал определенным сторонником уничтожения этой революционной говорильни. Именно в этом духе я и строил свой доклад о деятельности революционных партий. Но уже очень скоро я почувствовал, что мой рассказ мало интересует Горемыкина. Он прервал меня ласковыми словами:

– Ну, ну, полковник, не надо так горячиться. Вы слишком молоды и потому принимаете все всерьез. Поживете с мое, будете спокойнее. Все устроится. Надо предоставить события естественному ходу вещей.

Когда я в ответ указал ему, что Дума уже сейчас оказывает вредное влияние, а устраиваемые в ней демонстрации, когда министров встречают и провожают словами «палач!», дискредитируют власть в глазах населения, Горемыкин тем же тоном ответил мне:

– Ну, если министров так оскорбляют, то им не нужно и ходить в Думу. Пусть они там варятся в собственном соку. Таким путем Дума сама себя дискредитирует в населении.

В этом отношении Горемыкин целиком находился под влиянием Рачковского, который именно так расценивал обстановку и очень сблизился в это время с Горемыкиным. По-видимому, они были и раньше знакомы, а теперь они проводили вместе почти целые дни. Я как-то спросил Рачковского, о чем он постоянно беседует с Горемыкиным. Он ответил неопределенно: так, о житейском… Немедленно по вступлении в должность председателя Совета министров Горемыкин переехал в казенную квартиру, на Фонтанку, 16. Там же поселился и Рачковский. Дела Департамента полиции он совсем забросил и стал политическим советником при Горемыкине, получив от него особое поручение организовать правые партии и наблюдать за ходом общественного движения в стране, в особенности за деятельностью Государственной думы. Вся деятельность Союза русского народа и других монархических групп, созданных в это время, протекала под непосредственным влиянием и руководством Рачковского. Об этих партиях и группах мне еще придется говорить дальше. Что касается наблюдения за Государственной думой, то для этой цели был создан особый орган надзора. Один из моих жандармских офицеров Бергольд^4 получил специальное поручение и был назначен начальником думской охраны. Он находился в непосредственном ведении Департамента полиции. Для организации надзора за депутатами ему были отпущены средства на обзаведение секретными агентами. Но особого труда тут не понадобилось, ибо никто из депутатов и не скрывал своей деятельности.

Задача Рачковского не ограничивалась этим наблюдением. Он стремился создать внутри самой Государственной думы сильную партию. Вначале казалось, что некоторые возможности для этого действительно имеются. Многие депутаты-крестьяне были недовольны вызывающими революционными речами и нападками на министров. Поэтому предложенный Рачковским план создания отдельного общежития для монархически настроенных депутатов-крестьян вначале имел известный успех. Целый ряд депутатов поселился в этом общежитии. Но это продолжалось очень недолго. Всем крестьянам, как бы правы они ни были, было присуще стремление получить землю. А потому как только выяснилось, что левые партии за отчуждения, то из общежития (которое в левой прессе получило кличку «ерогинская живопырня») один за другим все депутаты разбежались. «Большой» план Рачковского – привлечение на сторону правительства правых крестьян, – потерпел полное крушение. Это были похороны надежд, о которых вначале мечтал и Горемыкин, – на возможность создать в Думе послушное большинство.

Крах этих надежд ребром поставил вопрос: как быть дальше? Если невозможно создать в Государственной думе послушное правительству большинство, то оставалось два пути: или разогнать Думу, или уступить ей и создать новое правительство, которое опиралось бы на поддержку этой существующей Думы. Горячим сторонником последнего плана, то есть политики уступок, стал Трепов. После того как выяснилось, что в Государственной думе господствуют левые настроения, Трепов снова полевел. Самая мысль о роспуске Государственной думы привела его в ужас. Ему казалось, что тогда начнется всеобщее восстание. Вся Россия запылает в огне подпаливаемых барских усадеб. Было известно, что Трепов вступил в личные сношения с лидерами конституционно-демократической партии и обсуждал с ними вопрос о том, какой состав правительства их удовлетворяет. Начались его секретные доклады государю в том смысле, что для блага России и сохранения династии необходимо пойти на уступки и создать думское министерство. Соответствующий список такого министерства был передан Треповым государю.

Позиция Горемыкина, с которым мне приходилось несколько раз беседовать, вначале была совсем безразличная. Казалось, ему совершенно все равно: будет думское министерство или не будет. Только роспуска Думы и он, и Рачковский определенно боялись. Страх перед восстанием владел ими.

Именно в этот момент впервые большую роль начал играть Столыпин. Я с ним тогда еще не был так близок, как позднее, поэтому я знал о его планах и действиях только отрывочно. В разговорах со мною он неоднократно высказывался в том смысле, что дальнейшее сохранение существующего положения совершенно невозможно и что наиболее правильным был бы немедленный роспуск Думы. Но поскольку на это не согласен ни государь, ни Горемыкин, постольку необходимо вести переговоры с представителями думского большинства.

– Во всяком случае, – говорил Столыпин, – это выяснит положение. Или мы действительно на чем-нибудь сговоримся, или для всех станет ясно, что сговориться невозможно.

Это настроение, а также советы Трепова и прямые указания государя заставили Столыпина пойти на переговоры с представителями кадетской партии. Он имел с ними ряд свиданий, в том числе с профессором Павлом Николаевичем Милюковым. В моей памяти сохранился рассказ Столыпина об одном его объяснении с Милюковым.

Столыпин говорил, что готов был поддержать план создания думского министерства, но с большими оговорками, – а именно, что назначение министров двора, военного, морского, иностранных и внутренних дел должно остаться прерогативой царя. Милюков соглашался на это в отношении первых четырех указанных министров, но категорически настаивал на назначении Думой министра внутренних дел. Столыпин долго доказывал Милюкову, что должность министра внутренних дел не может перейти в руки общественных представителей, потому что они, будучи не подготовлены к административной деятельности, не справятся с революционным движением и разложат аппарат власти. Милюков в ответ на эти соображения, по рассказу Столыпина, ответил следующими словами:

– Этого мы не боимся. Правительство определенно заявит революционным партиям, что они имеют такие-то и такие-то свободы, перейти границы которых правительство им не позволит. До сюда – и ни шагу дальше! А если бы революционное движение разрослось, то думское правительство не остановится перед принятием самых серьезных и решительных мер. Если надо будет, мы поставим гильотины на площадях и будем беспощадно расправляться со всеми, кто ведет борьбу против опирающегося на народное доверие правительства.

Помню, резюмируя итог этой беседы, Столыпин сказал:

– Толку из всех этих переговоров не выйдет. Однако в последних словах Милюкова имеется мысль. Гильотины не гильотины, а о чрезвычайных мерах подумать можно.

Я с самого начала относился очень скептически к переговорам. Не скажу, чтобы я не видел необходимости больших реформ и не считал полезным привлечение в правительство известных групп общественных деятелей. Но в той обстановке, которая существовала летом 1906 года, для меня была ясна невозможность достичь соглашения на сколько-нибудь приемлемых основаниях. Именно в этом духе я все время делал доклады Столыпину и не скрою, что был очень рад, когда Столыпин наконец определенно стал на ту же точку зрения. К концу июня все правительство стояло на позиции невозможности соглашения и необходимости роспуска Думы. Только Трепов держался иной точки зрения и усиленно давил в этом направлении на государя. Это вывело из себя даже Горемыкина, который как-то с не свойственной ему резкостью однажды заявил Трепову:

– Вы, молодой человек, ничего не понимаете в политике. Лучше не вмешивайтесь в нее, не морочьте голову нашему государю.

Весьма возможно, что в этой борьбе Трепов и одержал бы победу, если бы не одно счастливое обстоятельство. Министром двора к тому времени был барон Фредерикс, к которому государь относился очень хорошо и с большим доверием. Своих взглядов барон Фредерикс не имел и вначале даже помогал Трепову. Столыпин был хорошо знаком с Фредериксом. Последний командовал эскадроном в том гвардейском кавалерийском полку (кажется, в конно-гвардейском), командиром которого был когда-то отец Столыпина. Фредерикc тогда часто бывал в доме у Столыпиных, хорошо знал всю семью и чуть ли не нянчил на руках Петра Аркадьевича. Теплые чувства у него к Столыпину сохранились, и он был рад возможности возобновить давнишние, дружественные отношения с ним. Петр Аркадьевич воспользовался этим благоприятным обстоятельством, для того чтобы привлечь Фредерикса на свою сторону. После того как земельный вопрос встал в Государственной думе очень остро, это удалось в полной мере, и Фредерикc поддержал Столыпина перед государем.

Обстановка тем временем становилась все более и более непереносимой. Не довольствуясь речами в самой Думе, депутаты превратились в своего рода разъездных революционных агитаторов, к тому же оплачиваемых из государственной казны. Особенные усилия они направили на армию. Для революционизирования армии издавались специальные газеты, легальные и нелегальные, печатались сотни тысяч прокламаций. Солдат всячески заманивали на революционные митинги. Специально созданные солдатские организации готовили восстания. То там, то здесь дело доходило до прямых беспорядков в армии. Даже первый батальон Преображенского полка, наиболее близкий к царю, оказал неповиновение начальству. Это был тот самый батальон, в котором революционная пропаганда была обнаружена еще в октябрьские дни 1905 года. Секретная агентура принесла сведения о подготовляемых военных восстаниях в Кронштадте, Свеаборге и других городах. Противники роспуска Думы на основании этих сведений приходили к заключению, что в ответ на роспуск в стране вспыхнут восстания. Я, наоборот, считал, что восстания могут быть и будут только в том случае, если Дума будет развивать невозбранно революционную деятельность. В этом смысле я и докладывал Столыпину, все настойчивее и настойчивее подчеркивая, что так дальше продолжаться не может, что если мы будем пассивно относиться, то в один прекрасный день мы, сами того не заметив, войдем в революцию. Столыпин в это время полностью соглашался со мною и говорил, что передаст мои доклады и выводы на заседание Совета министров. Наконец за два дня до роспуска Государственной думы Столыпин во время моего обычного ночного визита сообщил мне, что только что закончилось заседание Совета министров, на котором принято официальное решение обратиться к царю с просьбой распустить Государственную думу. Так как Горемыкин не чувствовал себя достаточно сильным для проведения нужных мер, то одновременно Совет министров постановил также подать в отставку. Роспуск обеспечен. Согласие царя уже имеется. Завтра с утра Горемыкин едет к царю с докладом и повезет готовый указ о роспуске на подпись. Столыпин был очень доволен, но его беспокоило, как отзовется на это событие Россия, особенно Петербург.

– Теперь ваше дело. Вы обещали, что восстаний не будет. Примите все меры к тому, чтобы это обещание оправдалось.

Я успокоил его. Я и на самом деле считал, что никакого восстания не будет. Революционные партии много говорили о восстании, но ничего конкретного у них подготовлено не было. Роспуска Думы они в этот момент совсем не ждали. Во всяком случае, я обещал все нужные предупредительные меры принять. Столыпин просил меня на следующий день в 10 часов вечера прийти на квартиру Горемыкина и сделать ему и Горемыкину доклад. Само собой разумеется, весь следующий день ушел на принятие необходимых мер. Так сказать, стратегическая диспозиция была намечена и раньше. Нужно было только отдать распоряжения, какие именно войсковые части должны занять определенные участки, кто и когда разведет мосты и т. д.

Только к 10 часам я был у Горемыкина. Меня ждали и провели в служебный кабинет. Это была большая комната с окном на Фонтанку в первом этаже министерского дома. Горемыкин сидел в своем обычном покойном кресле за письменным столом. Столыпин больше расхаживал из угла в угол. Были еще один или два министра; не помню уже их имен. Помню только, что Рачковского не было. Это был первый раз, когда я видел Горемыкина без Рачковского. Это означало конец карьеры последнего. Мне сообщили, что государь очень милостиво принял Горемыкина, дал свое согласие на представленный доклад, но текста указа о роспуске Думы со своей подписью не передал Горемыкину, а оставил его у себя, обещав прислать ночью. Но право принять все надлежащие меры он дал. И эти меры уже были приняты. Здание Таврического дворца уже занято войсковыми частями. Газетам дано знать, что Дума распущена.

Мне предложили доложить о том, что сделал я. Так шло время. Подходило уже к двенадцати, а из Петергофа никаких известий не было. Столыпин нервничал. Беспокойство передавалось даже Горемыкину. Около полуночи Горемыкин решился позвонить Трепову. С квартиры последнего ответили, что он у царя. Телефон перевели в канцелярию царя. Позвали Трепова. Горемыкин попросил его сообщить, подписан ли указ. Сухо, с явным неудовольствием в голосе, Трепов ответил:

– Относительно указа мне ничего не известно.

Этот ответ только усилил тревогу. Горемыкин говорил:

– Не может быть, чтобы государь изменил свое решение. Он мне совершенно твердо и определенно обещал и дал полномочие предпринять все нужные шаги.

Но это не успокаивало. Попросили секретаря позвонить в походную канцелярию царя и узнать, не выехал ли фельдъегерь (если бы указ был подписан, то он должен быть выслан специальным нарочным, фельдъегерем). Из походной канцелярии ответили, что фельдъегерь не выезжал. Тревога усилилась. Горемыкин уже поднял вопрос о том, как быть, как отменить принятые меры. Увести военный караул из Таврического дворца было еще можно, хотя это, конечно, стало бы известно и поставило бы правительство в очень неприятное положение. Но как убедить газеты не печатать официального сообщения о роспуске Государственной думы? Сидели как на похоронах. Наконец уже на рассвете вошел дежурный секретарь и радостно сообщил:

– Прибыл только что фельдъегерь, – и передал Горемыкину пакет.

Иван Логгинович торопливо вскрыл его, развернул бумагу и радостно заявил:

– Слава Богу, подписаны.

Все облегченно вздохнули. Это были указы о роспуске Думы и о назначении Столыпина. Горемыкин передал последний указ Петру Аркадьевичу со словами:

– Поздравляю! Теперь ваше дело.

Столыпин поблагодарил. Еще несколько минут посидели, поговорили, в совсем иных уже тонах, и разъехались домой.

Это была одна из самых трагикомических ночей, какие я переживал в своей жизни.

Я поехал на службу принимать очередные доклады. Как я и ожидал, никаких восстаний не произошло, и в Петербурге все прошло спокойно. Депутаты поехали в Выборг и подписали там известное воззвание: не платить податей, не давать новобранцев правительству. Столыпин смеялся:

– Детская игра!

Очень понравилась ему шутка, ходившая по городу, что депутаты поехали в Выборг крендели печь.

Дня через два Столыпин поехал к царю представляться как председатель Совета министров. Я поехал с ним для охраны. Пока он был у царя, я зашел к Трепову. Прежде он ко мне относился очень хорошо, теперь был больше чем раздражен против меня.

– Посмотрим, – сказал он резким тоном, – как вы с вашим Столыпиным справитесь, когда вся Россия загорится из-за вашей опрометчивости.

Я не такой человек, чтобы молча спускать. В словах Трепова было явное желание оскорбить меня. Я отвечал ему в том же тоне. Мы расстались холодно. Это была моя последняя встреча с ним.

На обратном пути Столыпин был оживлен и весел. Было ясно, что царь принял его очень ласково, но подробностей мне тогда Столыпин не рассказал.

Несколько позже вспыхнули восстания в Кронштадте, Свеаборге, Ревеле. Но серьезного значения они не имели. Аппарат власти функционировал точно, и сомнения в том, что восстания будут раздавлены, ни на один момент не было.

К этим дням относятся переговоры Столыпина с представителями умеренных общественных кругов – А. И. Гучковым, Д. Н. Шиповым и другими. Столыпину очень хотелось получить их в состав министерства. Он не раз высказывался в этом духе. Но эта попытка не удалась.

Зато с Треповым было покончено. Его влияние сразу резко упало. Столыпин с самого начала добился крупного нововведения. Раньше все резолюции царя на докладах министров контрассигновывались Треповым, что придавало Трепову большое политическое значение. Столыпин добился того, что право контрассигнации царских резолюций стало принадлежать министрам. Вначале он хотел, чтобы это право принадлежало только председателю Совета министров, но это не прошло. Впоследствии Столыпин мне говорил, что он сам отказался от этой своей первоначальной мысли, так как в случае ее осуществления были бы обижены все остальные министры, лишавшиеся таким образом очень важного права. Вскоре затем был нанесен Трепову новый удар. Царь уехал в шхеры на свою обычную летнюю прогулку и, вопреки всем традициям, не взял с собой дворцового коменданта. Для всех, кто понимал отношения при дворе, было ясно, что это означает прямую немилость. Так ее воспринял и Трепов. Но отставки не последовало. Вскоре Трепов заболел и умер от разрыва сердца.

Переговоры о новом коменданте барон Фредерикс по поручению царя вел со Столыпиным. Было решено, что в качестве нового коменданта возьмут человека, который не может претендовать на политическую роль. Таким кандидатом был выдвинут генерал Дедюлин^5, бывший петербургский градоначальник. Столыпин знал его и считал человеком, чуждым политики и неспособным вести дворцовые интриги. Фредерикc согласился, и после смерти Трепова Дедюлин был назначен на этот пост. Он далеко не оправдал тех надежд, которые возлагал на него Столыпин. Использовать свою близость к царю в политических целях пытался и он.

Глава 12. Новые вспышки террора

<…> Уже в июне месяце 1906 года Центральный комитет партии социалистов-революционеров, убедившись в том, что правительство не идет на уступки Государственной думе, принял секретное решение о возобновлении террора и сразу поставил на очередь организацию убийства П. А. Столыпина. Азеф держал меня в курсе всех разговоров, происходивших по этому вопросу в Центральном комитете. Между прочим, он справлялся о моем мнении, как должен он, Азеф, поступить, в случае, если ему предложат взять на себя руководство подготовкой этого покушения. Мои указания сводились к тому, что он должен всячески возражать против возобновления террора, но если его старания в этом отношении не увенчаются успехом, он не должен отказываться от сделанного ему предложения, – конечно, для того, чтобы расстроить это покушение. Так все и произошло. Когда решение о возобновлении террора было принято, руководителем Боевой организации был назначен именно Азеф. Помню, мы много говорили с ним на тему о том, что теперь делать. Положение представлялось весьма сложным. Азеф много рассказывал мне о том, как руководители политической полиции ставили его в опасное положение, произведя на основании полученных от него сведений такие аресты, которые выдавали его с головой революционерам. Он заявил, что готов сделать все для того, чтобы расстроить замыслы террористов, но рисковать собой он не хочет и не может. Поэтому, если Боевую организацию, руководимую им, будут арестовывать, то он лучше просто уйдет. Но и в мои планы не входил арест Боевой организации. Я сознавал, что после ареста существующего состава Боевой организации при создавшихся политических настроениях нашлись бы в революционных кругах в десять раз больше кандидатов на место арестованных. Такой шаг был бы ошибкой, так как в результате ареста боевиков я проиграл бы, потеряв своего агента, до того находившегося в исключительно выгодном положении. Мы в конце концов сошлись на плане, по которому арестов производиться не должно, но в то же время совместными действиями моими и Азефа все попытки революционеров должны неизбежно заканчиваться неудачей.

Основная идея нашего плана заключалась в том, чтобы целым рядом систематически проводимых мероприятий фактически парализовать работу Боевой организации и побудить ее и партию прийти к выводу о полной невозможности центрального террора. Для этого наблюдение было так организовано, чтобы боевики, не выходя из поля зрения Охранного отделения, все время наводились на ложный след, направлялись на ложные пути и, наконец, изнуренные безрезультатностью своей напряженной и опасной работы, впадали в отчаяние и теряли веру в реальный смысл своей деятельности, в целесообразность привычных методов и средств. Благодаря такой системе, ни один шаг боевиков не мог ускользнуть от нашего внимания. Гарантия этому – что никто из боевиков не решился бы проявить свою собственную инициативу без ведома руководителя Боевой организации. В последней царила строжайшая дисциплина, введенная Азефом, – таким образом, мы имели максимальную уверенность, что нам удастся расстроить все планы боевиков без того, чтобы они могли причинить какую-нибудь реальную опасность П. А. Столыпину, против которого удар направлялся. Столыпин после моего доклада, несколько поколебавшись, ибо он, естественно, опасался каких-нибудь промахов со стороны наблюдения, – все же одобрил весь этот план: не подвергая арестам революционеров, держать их под постоянным контролем и систематически расстраивать все их начинания.

Не последнее место в нашей работе занимала и ставка на истощение сил и нервов революционеров, и при этом я не могу не вспомнить применявшийся Охранным отделением такой метод наблюдения, который не мог бы не заметить наблюдаемый нашим филером революционер. Для этой цели у нас имелись особые специалисты, настоящие михрютки: ходит за кем-нибудь – прямо, можно сказать, носом в зад ему упирается. Разве только совсем слепой не заметит. Уважающий себя филер на такую работу никогда не пойдет, да и нельзя его послать: и испортит, и себя кому не надо покажет. Но на боевиков такая откровенная слежка не могла не производить большого впечатления: она означала, что полиция следует по пятам, и «спугнутые» люди бросались бежать, оставляя на произвол судьбы квартиры, лошадей, экипажи и пр. Правда, они склонны были считать такие факты случайностями, но когда эти случайности стали повторяться и происходили каждый раз, когда Боевой организации удавалось как будто подходить ближе к цели, – тогда разложение все больше должно было охватывать революционеров, воочию видевших безрезультатность своих усилий.

Я рекомендовал для этой же цели Азефу вносить расстройство и в финансы Боевой организации. В тот период кассы партии и специально Боевой организации были полны: доходы исчислялись в сотнях тысяч рублей. Для того чтобы ослабить эти кассы и тем самым – силу террористов, я советовал Азефу по возможности чаще делать из них заимствования на свои личные нужды и увеличивать сбережения на черный день. Впрочем, я очень скоро убедился, что Азеф в этих советах не нуждался. Этим он занимался и до знакомства со мной.

Со слов Азефа я был осведомлен о тех настроениях, разочарованиях, которые под влиянием неудачи покушения, готовившегося Боевой организацией против Столыпина, складывались в руководящих кругах партии социалистов-революционеров. Наиболее испытанные боевики, вроде Савинкова (недавно бежавшего из Севастополя из-под приговора к смертной казни и примкнувшего к боевому делу), стали склоняться к той мысли, которую всемерно в партийных кругах отстаивал Азеф, – что дело против Столыпина не удастся, что все попытки хотя бы приблизиться к министру обречены на неудачу, что, следовательно, нужно пересмотреть коренным образом методы и пути боевой работы и что – в результате – нужно признать необходимым приостановку центрального террора и роспуск Боевой организации. После больших внутренних споров наш общий с Азефом план удалось осуществить. Хотя и не без большой борьбы, но Азеф провел в партии решение о роспуске Боевой организации.

Значительно хуже обстояло дело тогда с другой террористической организацией – с максималистами. <…>

Глава 13. Убийство фон дер Лауница

План, выработанный мною совместно с Азефом, который сводился к тому, чтобы систематически расстраивать все намеченные террористами акты и таким образом парализовать их деятельность, удался не в полной мере. Центральная Боевая организация партии социалистов-революционеров усилиями Азефа была фактически выведена из строя, – но террористическая деятельность, приняв менее организованный характер, отдельными вспышками продолжала проявляться. Азеф был очень раздражен создавшимся положением, опасался за себя и, наконец, уехал на время за границу, отдохнуть и привести в порядок свои семейные дела. <…>

Террористическая группа, организованная Зильбербергом^6, скрывалась в Финляндии, где устроила свои конспиративные квартиры и динамитные лаборатории, и оттуда посылала своих людей в столицу для подготовки покушений, среди которых на первом плане было покушение на Столыпина, Мне приходилось постоянно, чуть ли не ежедневно, входить в соприкосновение со Столыпиным по делам службы. Но неоднократно я бывал у него и на дому, среди членов его семьи. Насколько Столыпин был строг, суров, энергичен в государственной своей работе, целиком отданный владевшей им политической идее, настолько любезен и дружелюбен он был в личных отношениях. В кругу своей семьи он даже производил впечатление мягкого, податливого человека, и первую скрипку тут играла его жена. Ко мне они оба относились очень сердечно: он видел во мне преданного слугу государства, она же – надежную охрану своего мужа. В тяжелые времена мне приходилось бывать у Столыпина ежевечерне, докладывая ему о событиях в революционном лагере. По просьбе его жены, часто присутствовавшей при наших беседах, я должен был сопровождать его в поездках вне Петербурга, в Царское Село, и на обратном пути Столыпин мне о многом рассказывал, между прочим и о том, как царь относится к сообщениям, почерпнутым из моих докладов.

На 3 января 1907 года было назначено в Петербурге торжество освящения нового медицинского института, во главе которого стоял принц Петр Ольденбургский^7, член царствующего дома. На открытии должны были присутствовать Столыпин и фон дер Лауниц, которые обещали быть на нем. Накануне, 2 января, поздно вечером ко мне явился один из моих секретных сотрудников и взволнованно сообщил, что подготовка группой Зильберберга террористического акта против Столыпина уже зашла весьма далеко. Агент мой не знал, когда и где произойдет это покушение, но он знал, что оно вот-вот должно произойти. Я немедленно отправился к Столыпину и рассказал ему об этом, советуя ему не покидать в течение нескольких дней Зимнего дворца, где он по приглашению царя проживал тогда со своей семьей. Столыпин решительно запротестовал, ссылаясь на свое твердое обещание принцу Ольденбургскому присутствовать на открытии. Но жена Петра Аркадьевича, естественно, стала на мою сторону и уговорила Столыпина не выезжать из дома. Фон дер Лауниц, к которому я тотчас же поехал, к сожалению, категорически отклонил мои предостережения и советы и отказался остаться дома. Между тем было известно, что социалисты-революционеры давно наметили его в качестве жертвы – не только в качестве петербургского градоначальника, покушение на которых вообще являлось как бы данью революционной традиции, – но и в качестве бывшего тамбовского губернатора, известного жестоким подавлением крестьянских восстаний в губернии. <…>

Фон дер Лауниц, не послушавшийся моих предупреждений, явился 3 января на открытие института принца Ольденбургского. В капелле института, на третьем этаже, совершалось торжественное богослужение. Когда гости спускались по лестнице вниз, какой-то молодой человек во фраке ринулся к градоначальнику и выстрелил ему в затылок три раза из миниатюрного браунинга. Лауниц упал на ступени и через несколько минут был уже мертв. Звуки выстрелов из маленького револьвера были настолько слабы, что гости сначала не понимали, по какому случаю шум. Лишь вопль смертельно раненного Лауница уяснил всем, что совершилось несчастье. Полицейский офицер из свиты градоначальника бросился с обнаженной шашкой на террориста. Но прежде чем он успел размахнуться, раздался четвертый выстрел: террорист выстрелил себе в висок, и офицерская сабля попала в умирающего.

Тотчас же произведенное мною расследование установило, что в капелле находился еще один посторонний человек, удалившийся до покушения, но после краткого разговора с исполнителем акта. Он довольно медленно спустился по лестнице, принял от швейцара свое элегантное пальто, дал ему щедрый на-чай и уехал в экипаже. Он бесследно исчез. О личности самоубийцы мы не имели ни малейших сведений. По распоряжению судебных властей была отделена от тела голова, на которой рядом с револьверной раной на виске виднелся кровавый след от сабельного удара. Эта голова неизвестного была заспиртована в стеклянном сосуде и в течение долгих недель выставлена для публичного опознания. Но все усилия установить личность самоубийцы были безрезультатны. Только спустя несколько месяцев Азеф, вернувшись из заграничной поездки, сообщил мне, что это был Евгений Кудрявцев, по кличке Адмирал, бывший член тамбовского комитета партии социалистов-революционеров, затем член террористической группы Зильберберга.

Второй террорист, который ушел из института до покушения, был уполномочен группой Зильберберга убить Столыпина. Увидев, что Столыпин не явился на торжество, он ушел и скрылся в одном из финских убежищ.

Глава 21. Успокоение страны

<…> Боевая организация, готовившая покушения на царя, существовала и позднее. Ее члены до самого разоблачения Азефа сидели в Финляндии и строили разные планы. Но все они были у меня под стеклянным колпаком, и беспокойства мне не доставляли. Суд над Азефом и последовавшее затем его разоблачение их окончательно деморализовали. Люди потеряли доверие друг к другу, каждый стал в каждом видеть предателя. В этих условиях им было не до покушений. Террор перестал быть опасен для правительства.

Затихло и общее революционное движение в стране. Помнится, в течение всей зимы 1908/09 года в Петербурге не существовало ни одной тайной типографии, не выходило ни одной нелегальной газеты, не работала ни одна революционная организация. Так же обстояло дело почти повсюду в России. После бурных лет 1904/07 наконец наступило то самое успокоение, о котором мечтал Столыпин, когда говорил в Думе: «Сначала успокоение, а потом реформы». Возможность мирной и успешной работы для хозяйственного и культурного подъема страны была создана.

Я решил воспользоваться этими благоприятными обстоятельствами и поехать на отдых. Я имел на него все права. В течение четырех лет – с момента моего переезда в Петербург – я не имел ни одного отпускного дня. <…>

В результате мой чрезвычайно крепкий организм стал заметно сдавать. Это замечал и Столыпин, а потому не стал возражать, когда я в начале весны 1909 года заговорил о предоставлении мне продолжительного отпуска. Он только хотел, чтобы я отложил этот отпуск на вторую половину лета, дабы было можно возложить на меня охрану царя во время готовившихся тогда торжеств по случаю 200-летия битвы под Полтавой. Мне казалось это излишним: я считал, что страна успокоена и что никакой опасности государю не грозит. В доказательство правильности этого моего вывода я представил Столыпину нечто вроде итогового обзора положения дел в революционном лагере. После продолжительной беседы Столыпин согласился с этим моим мнением.

Вскоре той же темы Столыпин коснулся во время одного из своих очередных докладов. Шла речь о поездке в Полтаву, и Столыпин сказал:

«Ваше величество, по мнению генерала Герасимова, Вам во время этой поездки никакой опасности не грозит. Он считает, что революция вообще подавлена и что вы можете теперь свободно ездить куда хотите».

Возвращаясь со мной после этого доклада – это была едва ли не последняя моя поездка вместе со Столыпиным в Царское Село, – Петр Аркадьевич с удивлением и большой горечью рассказывал, как поразил его ответ государя. Вместо удовлетворения и благодарности, которые Столыпин рассчитывал услышать, в словах государя прорвалось раздражение.

«Я не понимаю, о какой революции вы говорите. У нас, правда, были беспорядки, но это не революция… Да и беспорядки, я думаю, были бы невозможны, если бы у власти стояли люди более энергичные и смелые. Если бы у меня в те годы было несколько таких людей, как полковник Думбадзе^8, все пошло бы по-иному».

Полковник Думбадзе был тогда комендантом Ялты, летней резиденции государя. Он отличался беспощадным преследованием мирных евреев, которых он с нарушением всех законов выселял из Ялты, и разными резкими выходками, только раздражавшими население. Об его методе действий лучше всего даст представление один случай. Как-то раз (кажется, в ту самую зиму 1908/09)9 на Думбадзе было совершено покушение. Неизвестный стрелял в него на улице и скрылся затем в саду прилегавшего дома, перепрыгнув через забор. Думбадзе вызвал войска, оцепил дом и арестовал всех его обитателей, а затем приказал снести сам дом с лица земли артиллерийским огнем. Приказ был исполнен…

Впечатление от этого распоряжения было огромное. Домовладелец принес жалобу в Сенат… Никаких доказательств его причастности к покушению, конечно, не имелось. Террорист успел скрыться и не был пойман. В уничтоженном доме он не жил и, очевидно, совсем случайно выбрал это место для своего покушения, как мог выбрать и любое другое место у церковной ограды, городского сада и т. д. Все русские газеты были полны подробных рассказов о подвигах ялтинской артиллерии. Много писала об этом происшествии и иностранная пресса, стараясь использовать действие бравого полковника для подрыва авторитета русского правительства. Только органы крайних правых партий были очень довольны поведением Думбадзе и повсюду его рекламировали как одного из тех «сильных» и «смелых» людей, которые не похожи на наше якобы расхлябанное правительство и которые должны теперь быть призваны к власти.

Слова государя о Думбадзе показывали, что на него эта проповедь правой печати произвела впечатление. Именно поэтому они так болезненно задели П. А. Столыпина. Он долго не мог успокоиться. Почти всю дорогу из Царского Села наш разговор вертелся вокруг этой темы.

«Как скоро он забыл, – говорил Столыпин про государя, – обо всех пережитых опасностях и о том, как много сделано, чтобы их устранить, чтобы вывести страну из того тяжелого состояния, в котором она находилась».

Не могу сказать, чтобы и на меня эти слова государя не произвели того же впечатления… Решение уйти в отпуск надолго окрепло. Я хотел иметь возможность хорошо отдохнуть и полечиться. Конечно, при отъезде на столь продолжительное время я не мог сохранить за собой пост начальника охранного отделения, который был передан другому лицу – полковнику Карпову. Я на этот пост возвращаться и не собирался. В разговорах, которые я имел в это время со Столыпиным, он совершенно определенно намекал, что хочет взять меня на должность своего товарища министра, с возложением руководства всей политической полицией в империи. Он вел этот счет без хозяина…

С революционным движением было покончено. «Успокоение», которого желал Столыпин, было достигнуто, но на пути мирного строительства выросла новая опасность. Она шла на этот раз с другой стороны, из лагеря крайне правых реакционных групп. <…>

Глава 22. Террористы справа

<…> Расцвет Союза русского народа начался в 1906 году, после назначения петербургским градоначальником фон дер Лауница. Последний с самого начала своего появления в Петербурге вошел в ряды Союза русского народа и стал его неизменным покровителем и заступником. Едва ли не по его инициативе, во всяком случае при его активной поддержке, при СРН была создана особая боевая дружина, во главе которой стоял Юскевич-Красковский^10. Всем членам этой дружины было от Лауница выдано оружие. Так как Лауниц был в известной мере моим официальным начальством, то мне приходилось раз-два в неделю бывать у него с докладом. Обычно я приезжал к нему ночью, около 12 часов, – и почти не бывало случая, чтобы я не заставал в его большой квартире на Гороховой полную переднюю боевиков-дружинников СРН. Моя информация об этих дружинниках была далеко не благоприятная. Среди них было немало людей с уголовным прошлым. Я, конечно, обо всем этом докладывал Лауницу, советуя ему не особенно доверять сведениям, идущим из этого источника. Но Лауниц за всех за них стоял горой.

– Это настоящие русские люди, – говорил он, – связанные с простым народом, хорошо знающие его настроения, думы, желания. Наша беда в том, что мы с ними мало считаемся. А они всё знают лучше нас…

Именно этой дружиной СРН было организовано в июле 1906-го убийство члена Первой государственной думы кадета М. Я. Герценштейна^11. Он жил в Финляндии, недалеко от Петербурга. Во время одной из прогулок его подкараулили дружинники, застрелили и скрылись. Непосредственные исполнители этого террористического акта справа были люди темные, пьяницы. Именно благодаря этому и выплыла наружу вся история. Как мне доложил мой Яковлев, за убийство профессора Герценштейна было получено от Лауница 2000 рублей, которых исполнители между собой не поделили. Начались между ними споры – и все дошло до газет. Охранному отделению, конечно, все это в подробностях было известно, но принять против дружинников какие-нибудь самостоятельные меры я не мог, ибо Лауниц, покрывавший их, был моим начальником. Единственное, что я мог сделать, это доложить обо всем Столыпину. Тот брезгливо поморщился:

– Я скажу, чтобы Лауниц бросил это дело…

Не знаю, сказал ли он это Лауницу. Во всяком случае, несомненно, что Лауниц в своей деятельности имел очень сильную поддержку среди очень высокопоставленных придворных. <…>

В феврале 1907 года мне пришлось столкнуться с новым террористическим актом правых, а именно – с покушением на Витте. Общеизвестно, что вся печать СРН с первых дней вела ожесточенную травлю графа Витте, видя в нем главного виновника всех несчастий, постигнувших Россию. Его называли «жидомасоном», говорили, что он мечтает стать президентом будущей республики, и чуть не требовали предания его суду. Не ограничиваясь угрозами, дружинники СРН делали попытки организовать покушения на жизнь Витте, к счастью неудачные.

Первая попытка была в феврале 1907 года. Мне дали знать по телефону о том, что в доме бывшего Председателя Совета министров графа С. Ю. Витте найдена адская машина. Я немедленно поехал на место и застал уже там полицию, судебного следователя и прочих. Оказалось, что через дымовую трубу в крыше в камин, находящийся в столовой графа Витте, был спущен мешок, в котором было приблизительно два фунта охотничьего пороха, часовой механизм от старого будильника с плохо приделанными капсюлями. Не бомба, а детская игрушка. К тому же механизм часов был испорчен, почему взрыв и вообще не мог произойти. Для меня достаточно было беглого взгляда на эту «адскую машину», чтобы понять, что это не дело рук революционеров. Так грубо и неумело повести дело могли только дружинники СРН. По понятным причинам высказать это открыто я не мог. А потому, когда Витте, присутствовавший при осмотре, спросил меня, кто, по моему мнению, мог быть автором этого покушения, я ответил ему: «Не знаю», – правда, прибавив: – «Во всяком случае, это не революционеры…»

Вечером я сделал доклад Столыпину, не скрыв от него, что все это является грубой проделкой СРН. Столыпин был возмущен:

– Это настоящее безобразие, – говорил он. – Эти люди совершенно не понимают, в какое трудное положение они ставят меня, все правительство. Пора принимать против них решительные меры.

Но уже очень скоро выяснилось, что о решительных мерах не может быть и речи. При дворе к покушению отнеслись совсем по-иному, многие влиятельные люди там злорадствовали. Да и общее отношение к Союзу русского народа там становилось все более положительным. Дворцовый комендант Дедюлин, назначенный на это место после смерти Трепова как человек не политический, питал большую симпатию к СРН. Именно через его посредничество устраивались аудиенции у государя доктору Дубровину и другим деятелям СРН. Активную поддержку последнему оказывали и многие крайне правые сановники, из числа находившихся в оппозиции к Столыпину. Все они с лучшей стороны аттестовали эту организацию перед царем. В этих условиях расследование о покушениях правых на графа Витте, производимое судебными властями, велось с таким расчетом, чтобы никаких нитей найти нельзя было. А печать СРН после этого покушения писала, что Витте сам на себя устроил это покушение, чтобы таким путем обратить на себя внимание. <…>

<…> В период между Второй и Третьей Государственными думами, когда измененный избирательный закон дал возможность государственно настроенным элементам бороться против засилья левых, мне пришлось много раз встречаться с Дубровиным и вести с ним разговоры на политические темы. Помню, однажды он заявил мне, что если бы СРН принял участие в выборах в Первую и Вторую Государственные думы, то состав Думы был бы однороден, так как все члены Государственной думы принадлежали бы к СРН. Но СРН участвовать в выборах не может, так как считает Государственную думу противозаконным учреждением. Как верный монархист, говорил Дубровин, я не имею права своим участием санкционировать существование этого сборища, посягающего на неограниченные права монарха. Между прочим, в заключение этой нашей беседы я высказал предположение, недалекое от истины, что СРН, по всей вероятности, не принимает участия в выборах потому, что у союза нет лозунгов, могущих привлечь к себе население, и отсутствуют интеллигентные силы, необходимые для ведения предвыборной агитации.

В процессе этих разговоров мои отношения с Дубровиным несколько улучшились – правда, очень ненадолго. Причиной нашего окончательного разрыва был следующий эпизод. СРН существовал на деньги, получаемые от правительства и официальными, и неофициальными путями. В 1906–1907 годах много денег отпустил союзу Столыпин, кажется, через товарища министра внутренних дел Крыжановского. Летом 1907 года, когда отношения между Столыпиным и СРН начали портиться, в выдачах произошла заминка. Тогда Дубровин обратился ко мне с просьбой о посредничестве. Я ему прямо сказал, что я хотел бы ему помочь, но не знаю, как я могу это сделать, когда газета Дубровина «Русское знамя», не стесняясь, ведет резкую кампанию против Столыпина? Дубровин начал уверять меня, что все это одно недоразумение. Все объясняется отсутствием у него времени. Если бы он это знал, он читал бы все статьи и никогда бы их не пропустил. Я поставил прямым условием моего заступничества обещание Дубровина прекратить нападки на Столыпина. Дубровин такое обещание дал, поклявшись перед иконой. Мой разговор со Столыпиным на эту тему не принадлежал к числу особенно приятных. Он не хотел давать денег и говорил, что плохо верит в клятву Дубровина. В конце концов он уступил и распорядился о выдаче 25 тысяч рублей. Деньги были выданы, а буквально на следующий день я прочел в «Русском знамени» одну из наиболее резких статей, направленную против Столыпина, какие когда-либо в этой газете появлялись. Я немедленно вызвал Дубровина и осыпал его упреками. «В какое положение вы меня ставите? Ведь вы же перед иконой клялись», – напал я на него. У Дубровина был очень сконфуженный вид. Глаза у него бегали, и на икону, на которую я все время указывал, он смотреть упорно избегал. А по существу он повторил опять старые отговорки о том, что он статьи не читал, что напечатана она без его ведома и прочее. Я сказал ему пару неприятных фраз, и с тех пор он уже у меня не был.

Столыпин после введения избирательного закона 3 июня был в чрезвычайно активном и бодром настроении. Наконец-то, говорил он, будет созвана работоспособная Государственная дума и обеспечено в ней правительственное большинство. Такую Государственную думу следует всемерно укреплять. В сущности, Столыпин и в период первых двух Дум никогда не переставал подчеркивать – и это простить ему не могли сторонники СРН, – что он не против представительных учреждений вообще, а только против данного несбалансированного состава Думы. Он являлся решительным противником всяких обильно возникавших тогда планов о полном уничтожении правительственных учреждений в России. Мне приходилось не раз в беседах с ним выслушивать его мнение, что для России институт Государственной думы очень нужен и что русские порядки во многом необходимо перестроить на новый лад. Когда начала функционировать Третья Государственная дума, Столыпин искренне стремился работать вместе с нею и старался поддерживать хорошие личные отношения с лидерами думских фракций. Большинство в новой Государственной думе принадлежало к партии Союза 17 октября. Левый фланг Государственной думы, куда входили социал-демократы и трудовики, был незначителен. Партия конституционалистов-демократов устами своего лидера П. Н. Милюкова пыталась, в общем, отмежеваться от всякой связи с революционными и социалистическими течениями. Одним словом, в Думе складывалось большинство консервативное, благожелательное планам Столыпина. Из руководящих представителей думского большинства Столыпин особенно высоко ценил председателя Союза 17 октября А. И. Гучкова, который бывал у него по два раза в неделю. СРН по вышеизложенным соображениям не принял участия в выборах и продолжал по-прежнему свою кампанию против Столыпина и против Государственной думы, которую Столыпин защищал.

В центре государственных задач того времени стояла аграрная проблема, которую Столыпин хотел решить путем наделения крестьян землею при посредстве Крестьянского земельного банка и превращения их таким образом в мелких собственников. Аграрная программа Столыпина, получившая выражение в законе 9 ноября 1906 года, вызвала весьма различное и часто враждебное отношение к себе в разных кругах общества. Прежде всего пришлось преодолевать сопротивление великокняжеских кругов, высказавшихся против отчуждения кабинетских и удельных земель. Государь поддерживал в этом вопросе Столыпина и лично говорил в его пользу со всеми великими князьями. Упорнее других сопротивлялся великий князь Владимир Александрович, не сдававшийся на убеждения царя. По указанию царя Столыпин лично повидал великого князя и доказал ему, насколько проектируемая аграрная реформа необходима. Великий князь с доводами Столыпина в конце концов согласился.

До издания закона Столыпин стремился выяснить и отношение к нему думских и внедумских групп. По собранным тогда сведениям, революционные партии видели в столыпинской реформе явную угрозу развитию революционного движения среди крестьянства. Социалисты-революционеры, например, считали, что разрушение крестьянской общины и разрешение свободного выхода из нее означает потерю основного базиса для социалистической пропаганды в деревне. Превращение крестьян в собственников укрепит существующий государственный строй и ослабит шансы революции. Кадетская партия имела свой собственный проект аграрной реформы, допускавший принудительное отчуждение, хотя и по справедливой оценке, частновладельческих и государственных земель в пользу крестьян, – и также высказывалась против проекта Столыпина. Тогда принудительное отчуждение земель, и в форме, предлагаемой партией к.-д., казалось с государственной точки зрения абсолютно неприемлемым, как нарушение принципа собственности.

По иным соображениям высказался Союз русского народа против аграрного проекта Столыпина. Дубровин видел в крестьянской общине один из самых надежных устоев самодержавного строя. Проведение столыпинских проектов выгодно, мол, только жидомасонам, стремящимся поколебать самодержавный строй.

В результате всей этой разноголосицы, царившей в русском обществе, аграрный закон Столыпина хотя и прошел в Государственной думе, но начавшаяся против него слева и справа агитация сделала свое дело, затормозила его проведение в жизнь и умалила его благотворное значение. Достаточно сказать, что к 1917 году не более 30 % крестьян оказались собственниками, остальные же не пожелали выйти из общин, и тем создалась благоприятная почва для революции.

Я упоминал уже о той кампании, которую систематически вели против Столыпина как деятели СРН, так и близкие к этой организации отдельные сановники и придворные. Имея довольно свободный доступ к государю, они пользовались аудиенциями, чтобы подвергать критике политику Столыпина и вызвать недоверие к его начинаниям. Они указывали государю, что популярность Столыпина растет в ущерб популярности самого государя. Охваченные завистью к крупной государственной роли, которую уже к концу Второй Государственной думы начал, по общему признанию, играть Столыпин, они не останавливались перед тем, чтобы умалить его заслуги в прошлом и извратить события даже совсем недавнего времени. Так, с одной стороны, уверяли государя, что никакого революционного движения в России и не было и что поэтому Столыпин никакой революции не подавлял и не мог подавлять. Напротив, небольшие революционные вспышки, бывшие в стране, объяснялись только недопустимой слабостью власти. Но, с другой стороны, государю говорили, что Столыпин проявляет и до сих пор крайне опасный либерализм, что Третья Государственная дума, которую он так отстаивает, представляет собой чисто революционное учреждение и что Россия стоит накануне новой революции, которая грозит все смести.

Чтобы убедить царя в необходимости уничтожить Думу, Дубровин организовал целый поход СРН против Столыпина. В самом начале Третьей Государственной думы все провинциальные отделения СРН по указанию Дубровина начали посылать царю верноподданнические телеграммы с просьбой об уничтожении Государственной думы. Об этих телеграммах я узнал от Столыпина, возвращаясь с ним как-то из Царского Села. По-видимому, Столыпину пришлось выдержать нелегкую борьбу, потому что он был взволнован и не скрыл своего раздражения, говоря о СРН и его телеграммах. Я предложил ему произвести в провинции проверку этих телеграмм и их отправителей. Столыпину идея эта понравилась, и я немедленно отправил телеграфный запрос во все жандармские и охранные отделения с просьбой дать точную справку об организациях СРН вообще и специально о тех лицах, которые подписали указанные телеграммы. Ответы были получены больше чем из 100 пунктов. В большинстве они были прямо убийственны для CPН. Состав отделов и подотделов СРН обычно не превышал 10–20 человек. Руководителями же были часто люди опороченные, проворовавшиеся чиновники или исправники, выгнанные за взятки со службы; некоторые до настоящего времени жили под судом и следствием. На основании полученных телеграмм я составил справку и передал ее Столыпину. Он был рад получить такой материал – и не замедлил представить его царю. На царя собранные сведения, по-видимому, произвели впечатление, во всяком случае на некоторое время.

Третья Государственная дума, между прочим, по предложению Столыпина, вынесла постановление, осуждающее политический террор. По этому поводу говорили, что такое постановление, вынесенное столыпинской думой, не пользующейся доверием народа, не имеет никакого значения. Очевидно, что те, кто так говорил, не знали или не поняли, что тут речь идет также о террористах справа, находивших себе прибежище в монархической организации Союза русского народа.

Глава 23. Темные силы

Особенно опасным для судеб России это крайне реакционное движение стало тогда, когда ему на помощь пришли так называемые «темные силы». Иными путями, нежели пути революционеров, новому врагу русской государственности удалось пробраться к самому подножью царского трона и из этого пункта взорвать все основы существовавшего в России порядка. Опасность, которую таили в себе эти силы, я видел с самого начала – но в борьбе против них я мог участие принять только в самом начале: я пал одной из первых жертв этого нового врага, не менее страшного, чем революционеры.

Как известно, государь Николай II отличался сильной склонностью к мистицизму. Ее он унаследовал от своих предков. В начале его царствования многие питали надежды на то, что под влиянием своей жены – образованной женщины, одно время даже, кажется, слушавшей лекции в Оксфорде, – царь излечится от излишнего мистицизма. Жизнь не оправдала этих надежд. Не царь под влиянием недавней оксфордской студентки повернул от мистицизма к трезвому реализму – а, наоборот, царица под его влиянием ударилась в такой мистицизм, равного которому мы не найдем в биографиях членов нашего царственного дома. Не оказали благотворного влияния на нее и события эпохи 1904–1906 годов. Наоборот, вместо того чтобы заставить его серьезно заняться вопросами необходимого переустройства русской государственной жизни, тревоги, пережитые во время революции, только еще дальше толкнули ее в область мистических настроений. Надо сказать, события этих лет вообще вызвали сильный рост мистических увлечений в высших классах общества. В петербургских салонах, игравших в придворных кругах такую заметную роль и наложивших свою роковую печать на общие судьбы России, наперебой занимались спиритизмом, вертели столы, вызывали духов и т. д. Ко мне самому не раз поступали предложения обратиться к посредничеству различных медиумов, которые якобы способны были помочь мне в деле обнаружения революционеров. <…>

Среди таких салонов особенно значительную роль играли салоны великих княжон Анастасии^12 и Милицы^13 – дочерей князя Николая Черногорского, вышедших в Петербурге замуж за великих князей Николая и Петра Николаевичей. Их салоны всегда были полны разных странников, знахарей, монахов, юродивых и пр. Среди них немало попадалось людей темных и подозрительных, которых не пустил бы на порог своего дома всякий мало-мальски культурный человек. В салоне же «княгинь-черногорок» они были желанными гостями… А отсюда прямая дорога вела в царский дворец: и Милица, и особенно Анастасия в те годы были очень дружны с государыней Александрой Федоровной.

Именно этим путем пробрался в царский дворец и Григорий Распутин, сыгравший такую роковую роль в жизни моей родины.

Это имя я впервые услыхал в конце 1908 года от дворцового коменданта генерала Дедюлина. Во время одной из наших встреч он задал мне вопрос, слышал ли я что-либо о некоем Григории Распутине. Это имя было мне совершенно незнакомо, и я поинтересовался узнать, почему им озабочен Дедюлин. Тогда Дедюлин рассказал мне, что человек, носящий это имя, за несколько дней перед тем был представлен государыне Александре Федоровне. Встреча их состоялась на квартире фрейлины Вырубовой^14, доверенного друга царицы. Распутин выдает себя за «старца», интересующегося религиозными вопросами, но по своим годам далеко еще не может быть отнесен к числу стариков. Дедюлину он показался подозрительным. Никаких сведений об его прошлом он узнать не мог и допускал, что в лице Распутина он имеет дело с революционером, быть может даже скрытым террористом, который таким путем пытается подойти поближе к царскому дворцу. Так как у Вырубовой бывал и царь, который мог там встретиться с Распутиным, то Дедюлин просил меня с особой тщательностью навести о последнем все справки.

Я занялся этим делом. С одной стороны, я поручил своим агентам поставить наблюдение за Распутиным; с другой стороны, я навел справки в Сибири, на его родине, относительно его прошлого. С обеих сторон я получил самые неблагоприятные о нем сведения. Из Сибири прибыл доклад, из которого было видно, что Распутин за безнравственный образ жизни, за вовлечение в разврат девушек и женщин, за кражи и за всякие другие преступления не раз отбывал разные наказания и в конце концов вынужден был бежать из родной деревни. Мои агенты, следившие за Распутиным, подтвердили эти сведения о плохой его нравственности; по их сообщениям, Распутин в Петербурге вел развратный образ жизни. Они не раз регистрировали, что он брал уличных женщин с Невского и проводил с ними ночи в подозрительных притонах. Опросили и некоторых из этих женщин. Они дали о своем «госте» весьма нелестные отзывы, рисуя его грязным и грубым развратником. Было ясно, что это человек, которого нельзя и на пушечный выстрел подпускать к царскому дворцу.

Когда я доложил Столыпину полученные мною сведения, я, к глубочайшему изумлению, узнал, что председатель Совета министров не имеет никакого представления даже о существовании Распутина. Чрезвычайно взволнованный, он сказал мне в эту нашу первую беседу о Распутине, что пребывание такого рода темных субъектов при дворе может привести к самым тяжелым последствиям. «Жизнь царской семьи, – говорил он, – должна быть чиста, как хрусталь. Если в народном сознании на царскую семью падет тяжелая тень, то весь моральный авторитет самодержца погибнет – и тогда может произойти самое плохое». Столыпин заявил, что он немедленно переговорит с царем и положит решительный конец этой истории.

Это свое намерение П. А. Столыпин осуществил во время ближайшего доклада царю. Об этом докладе у меня сохранились отчетливые воспоминания. Столыпин – это было необычно для него – волновался всю дорогу, когда мы ехали в Царское Село. С большим волнением и нескрываемой горечью он передал мне на обратном пути подробности из своей беседы с царем. Он понимал, насколько щекотливой темы он касался, и чувствовал, что легко может навлечь на себя гнев государя. Но не считал себя вправе не коснуться этого вопроса. После очередного доклада об общегосударственных делах, рассказывал Столыпин, он с большим колебанием поставил вопрос:

– Знакомо ли вашему величеству имя Григория Распутина? Царь заметно насторожился, но затем спокойно ответил:

– Да. Государыня рассказала мне, что она несколько раз встречала его у Вырубовой. Это, по ее словам, очень интересный человек; странник, много ходивший по святым местам, хорошо знающий Священное Писание, и вообще человек святой жизни.

– А ваше величество его не видали? – спросил Столыпин.

Царь сухо ответил:

– Нет.

– Простите, ваше величество, – возразил Столыпин, – но мне доложено иное.

– Кто же доложил это иное? – спросил царь.

– Генерал Герасимов, – ответил Столыпин.

Столыпин здесь немного покривил душой. Я ничего не знал о встречах государя с Распутиным и поэтому ничего об этом не говорил Столыпину. Но последний, как он мне объяснил, уловивши некоторые колебания и неуверенность в голосе царя, понял, что царь несомненно встречался с Распутиным и сам, а потому решил ссылкой на меня вырвать у царя правдивый ответ.

Его уловка действительно подействовала. Царь, после некоторых колебаний, потупившись и с как бы извиняющейся усмешкой, сказал:

– Ну, если генерал Герасимов так доложил, то я не буду оспаривать. Действительно, государыня уговорила меня встретиться с Распутиным, и я видел его два раза… Но почему, собственно, это вас интересует? Ведь это мое личное дело, ничего общего с политикой не имеющее. Разве мы, я и моя жена, не можем иметь своих личных знакомых? Разве мы не можем встречаться со всеми, кто нас интересует?

Столыпин, тронутый беспомощностью царя, представил ему свои соображения о том, что повелитель России не может даже и в личной жизни делать то, что ему вздумается. Он возвышается над всей страной, и весь народ смотрит на него. Ничто нечистое не должно соприкасаться с его особой. А встречи с Распутиным именно являются соприкосновением с таким нечистым, – и Столыпин со всей откровенностью сообщил царю все те данные, которые я собрал о Распутине. Этот рассказ произвел на царя большое впечатление. Он несколько раз переспрашивал Столыпина, точно ли проверены сообщаемые им подробности. Наконец, убедившись из этих данных, что Распутин действительно представляет собой неподходящее для него общество, царь обещал, что он с этим «святым человеком» больше встречаться не будет.

На обратном пути из Царского Села Столыпин, хотя и был взволнован, но казался облегченным, имея уже позади эту мучительную задачу. Он считал, что с Распутиным покончено. Я не был в этом так уверен. Прежде всего, мне в этом деле не нравилось, что царь дал слово лишь за себя, а не за царицу также. Но кроме того, я знал, что царь легко попадает под влияние своего окружения, к которому я относился без большого доверия. Характер моей деятельности неизбежно заставлял меня быть недоверчивым…

Поэтому я не только не прекратил наблюдение за Распутиным, а, наоборот, предписал даже усилить его. Ближайшие же дни подтвердили правильность моих опасений. Мои агенты сообщали, что Распутин не только не прекратил своих визитов к Вырубовой, но даже особенно зачастил с поездками туда. Были установлены и случаи его встреч там с государыней.

Чтобы положить конец этому положению, становящемуся положительно нестерпимым, я предложил Столыпину выслать Распутина в административном порядке в Сибирь. По старым законам Столыпину как министру внутренних дел единолично принадлежало право бесконтрольной высылки в Сибирь лиц, отличающихся безнравственным образом жизни. Этим законом давно уже не пользовались, но формально отменен он не был, и возможность воспользоваться им существовала полная. После некоторых колебаний, вызванных опасением огласки, Столыпин дал свое согласие, но поставил обязательным условием: чтобы Распутин был арестован не в Царском Селе, – дабы в случае, если это дело все же получит огласку, его никак нельзя было поставить в связь с царской семьей.

Я принял все возможные меры, для того чтобы сохранить в тайне принятое решение. Помню, я даже своей рукой написал текст постановления о высылке Распутина. Столыпин поставил свою подпись. И тем не менее привести наш план в исполнение не удалось. Не знаю, то ли о нем проведал кто-либо из высокопоставленных покровителей Распутина, то ли последний чутьем догадался, что над ним собирается гроза, но моим агентам все не удавалось увидеть его в такой обстановке, в которой можно было бы произвести арест, не привлекая к нему внимания. На своей квартире он вообще перестал появляться, ночуя у различных своих высокопоставленных покровителей. <…>

Так продолжалось несколько недель, пока я не получил телеграммы с родины Распутина о том, что последний прибыл туда. Мои агенты не заметили, как он выбрался из дворца^15. Им это нельзя ставить в вину. Они совершенно откровенно говорили: из дворца нередко выезжали закрытые экипажи и автомобили. Нередко сквозь окно в них была видна фигура великого князя и княгини. Как было узнать, что в глубине сидит еще и Распутин? Останавливать и контролировать все выезжающие экипажи? Это дало бы делу такую огласку, за которую меня Столыпин совсем не поблагодарил бы…

Полученное сведение о прибытии Распутина на родину я сообщил Столыпину. Он был рад, что дело обошлось без ареста.

– Это самый мирный исход, – говорил он. – Дело обошлось без шума, – а вновь сюда Распутин не покажется. Не посмеет. – И в заключение уничтожил свое постановление о высылке Распутина.

Я был иного мнения, я был уверен, что после официальной высылки Распутина, когда он будет, так сказать, проштампован в качестве развратника, – ему будет закрыта дорога и в царский дворец, и в Петербург вообще. Но я далеко не был уверен, что Распутин действительно «не посмеет» вернуться в Петербург теперь, когда отъезд его официально трактуется в качестве добровольного.

События оправдали мои опасения. У себя на родине Распутин прожил только несколько месяцев. Он грустил по жизни в Петербурге и жаждал власти, сладость которой он уже вкусил. Он только выждал, пока будут устранены препятствия для его возвращения. Среди таких препятствий Распутин и его сторонники на первом месте ставили меня: история относительно готовившейся высылки стала довольно широко известна, и против меня начался систематический поход.

Глава 24. Заговор против меня

<…> Высокопоставленные друзья Распутина, недовольные репрессиями против него со стороны политической полиции, приложили все усилия к тому, чтобы поставить во главе последней своего человека. Они правильно понимали, что только распоряжение аппаратом полиции даст ключ к действительной власти. Подходящим кандидатом на пост высшего руководителя политической полиции в этих сферах сочли Курлова – в прошлом того самого минского губернатора, покушение на которого с разряженной бомбой допустил Климович^16. Он в это время был видным деятелем крайних правых организаций и делал себе в высших кругах карьеру тем, что обличал «мягкость» и «либерализм» правительства Столыпина. Последний некоторое время противился назначению Курлова, но должен был уступить, после того как государыня во время одной из аудиенций сказала ему:

– Только тогда, когда во главе политической полиции станет Курлов, я перестану бояться за жизнь государя.

Уклониться от назначения Курлова после этого стало невозможно – и поэтому я, вернувшись из четырехмесячного отпуска, нашел его на том посту товарища министра внутренних дел, который был почти обещан мне. Конечно, после назначения Курлова стало невозможно и думать о высылке Распутина, – а потому последний уже летом 1909 года снова появился в Петербурге. <…>

Глава 25. На покое

<…> Осенью 1911 года произошла известная катастрофа. Столыпин был убит. Ее нужно было предвидеть. И в то время, и позднее против Курлова, который был в это время руководителем политической полиции в империи, и его ближайших помощников выдвигались прямые обвинения в том, что именно они прямо или косвенно организовали это убийство. Это было, конечно, неверно. Ни малейшего намека на правильность такого обвинения никогда никем найдено не было. Но тем не менее их вина была очень велика. Дилетанты в области политического сыска, во всей истории с Богровым они совершили такое количество ошибок, за которые их с полным основанием можно было предать суду. Выдумки Богрова, явно нелепые для мало-мальски опытного человека, ими были приняты на веру безо всякой проверки. Дать ему билет в театр и оставить его там без строгого наблюдения можно было, только не зная элементарных правил работы с секретными сотрудниками. Все это они сделали, рассчитывая на награды, которые посыпятся на них после предотвращения цареубийства. В то время не было секретом, что они уже распределяли между собой награды.

Это их поведение в Киеве не представляло исключения. Вся их деятельность в тот период вообще была ничем иным, как работой по разложению аппарата политического розыска. Позднее мне передавали, что именно так ее расценивал Столыпин и очень хотел избавиться от Курлова, но не мог. Сохранения Курлова во главе политической полиции требовал сам царь, видевший в Курлове необходимый корректив к казавшемуся ему в это время чересчур левым Столыпину. <…>

С. Ю. Витте

Воспоминания

Том 3

(17 октября 1905–1911). Царствование Николая II

<…> На пост министра внутренних дел был назначен Столыпин. В то время я Столыпина считал порядочным губернатором.

Судя по рассказам его знакомых и друзей, почитал человеком порядочным и поэтому назначение это считал удачным.

Затем, когда ушел Горемыкин и он сделался председателем Совета министров, то я этому искренно был рад и в заграничной газете (я в то время был за границей) высказал, что это прекрасное назначение, но затем каждый месяц я все более и более разочаровывался в нем.

Что он был человек мало книжно образованный, без всякого государственного опыта и человек средних умственных качеств и среднего таланта, я это знал и ничего другого и не ожидал, но я никак не ожидал, чтобы он был человек настолько неискренний, лживый, беспринципный, и вследствие чего он свои личные удобства и свое личное благополучие, и в особенности благополучие своего семейства и своих многочисленных родственников, поставил целью своего премьерства. <…>

<…> Нужно сказать, что самое назначение министерства Горемыкина перед самым созывом Государственной думы, министерства, которое заключало членов, известных всей России как крайние реакционеры и поклонники полицейского режима, конечно, не могло служить к успокоению Первой Государственной думы, Думы левого направления, да еще такого тревожного направления, какое было в то время, когда, можно сказать, громадное большинство россиян как бы сошло с ума.

Таким образом, уже в июне месяце правительство решило разогнать Первую думу, но если этого не сделало в июне, то только потому, что оно опасалось последствий таковой меры. Оно опасалось, как бы такая мера не произвела еще большей смуты в России, сравнительно с той, которая была перед 17 октября 1905 года.

Министр внутренних дел Столыпин входил в сношение с местными начальниками о том, как они считают: можно ли решиться разогнать Думу, не произойдет ли от этого общего смятения, или нельзя? Московский градоначальник генерал Рейнбот^1 мне рассказывал, что Столыпин особливо боялся возмущения в Москве, и поэтому он узнавал по телефону, может ли он положиться, что в Москве не произойдет революция в случае, если Дума будет разогнана.

О том, что закрытие Думы будет иметь последствием возмущение в России и возмущение не психологическое, но физическое, сама Государственная дума, и в особенности представители конституционно-демократической партии (кадеты), усиленно проповедовали и распространяли по этому предмету различные слухи. Слухи эти, видимо, действовали на правительство и смущали правительство.

Столыпин был особенно озабочен Москвой, вероятно, потому, что перед этим в московского генерал-губернатора адмирала Дубасова^2 была брошена бомба. В это время вообще происходили отдельные анархические выступления.

Замечательно, что после 17 октября, в мое министерство, в течение полугода, даже в то поистине революционное время, которое мы переживали, не было таких резких анархических выступов и смут, какие явились после того, как вступило министерство Горемыкина и начало проявлять явно реакционные меры.

Правительство в то время явно растерялось, так что генерал Трепов вел переговоры даже с кадетской партией, с Милюковым во главе, о сформировании кадетского министерства, и эту мысль о кадетском министерстве Трепов поддерживал. Столыпин не сочувствовал этому министерству. Но не сочувствовал ли он ему потому, что направления этого министерства он, Столыпин, опасался, или потому, что он боялся, что он должен будет уступить свое место кому-либо другому, этого я не знаю; но мне известно, что Столыпин отговаривал государя согласиться с мыслью Трепова: поставить министерство из кадетов, но, с другой стороны, Столыпин не решился распустить Государственную думу, боясь крайних революционных эксцессов.

Первая Государственная дума была распущена по инициативе и настоянию Горемыкина. <…>

<…> Одновременно с роспуском Государственной думы последовало и увольнение Горемыкина и назначение на его место Столыпина. Увольнение Горемыкина было для него неожиданно. Государь-император, согласившись распустить Государственную думу и подписав указ, затем объявил Горемыкину, что он его освобождает от поста председателя совета, что для него, Горемыкина, было совершенно неожиданно. Он не без основания приписывает такое решение его величества, с одной стороны, интриге Столыпина, а с другой стороны – воздействию Трепова.

<…> Перед закрытием Государственной думы вся Петербургская и Киевская губернии были объявлены на военном положении. 12 августа последовало покушение на жизнь Столыпина на Аптекарском острове, а 13 августа был убит командир Семеновского полка генерал Мин^3, который усмирял московское восстание и усмирял весьма успешно, что ему делало большую честь. К сожалению, после усмирения восстания он допустил многие эксцессы, ничем не вызванные, и эти эксцессы не могут быть ничем оправданы.

Покушение на жизнь Столыпина, между прочим, имело на него значительное влияние. Тот либерализм, который он проявлял во время Первой Государственной думы, что послужило ему мостом к председательскому месту, с того времени начал постепенно таять, и в конце концов Столыпин последние два-три года своего управления водворил в Poccии положительный террор, но самое главное, внес во все отправления государственной жизни полнейший произвол и полицейское усмотрение. Ни в какие времена при самодержавном правлении не было столько произвола, сколько проявлялось во всех отраслях государственной жизни во времена Столыпина; и по мере того, как Столыпин входил в эту тьму, он все более и более заражался этой тьмой, делаясь постепенно все большим и большим обскурантом, все большим и большим полицейским высшего порядка, и применял в отношении не только лиц, которых он считал вредными в государственном смысле, но и в отношении лиц, которых он считал почему бы то ни было своими недоброжелателями, самые жестокие и коварные приемы.

Мне несколько лиц говорило, что после катастрофы на Аптекарском острове, когда он в разговорах проводил такие мысли, которые совершенно противоречили тому, что он говорил ранее, когда он был предводителем дворянства в Ковно, губернатором в Саратове, а потом министром внутренних дел, то он на это отвечал: «Да, это было до бомбы Аптекарского острова, а теперь я стал другим человеком».

<…> Во время междудумья, между Первой и Второй думой, правительство опубликовало целый ряд правил, по силе статьи 87 Основных законов. По смыслу этой статьи, во время роспуска Думы правительство может принимать законодательные чрезвычайные меры впредь до созыва Государственной думы, причем в течение двух месяцев после созыва Думы соответствующий закон должен быть представлен в Государственную думу.

Столыпин из этой статьи, посредством самого неправильного и произвольного ее применения, создал целое законодательство, основанное на этой 87-й статье.

По этой статье во время междудумья Столыпин разрешал не только чрезвычайные меры, не терпящие отлагательства, но и такие меры, которые могли терпеть отлагательство еще целые годы.

Так, по этой статье он предрешил все преобразования по крестьянскому вопросу; по этой статье он издал закон о старообрядцах и сектантах; наконец, по этой статье он принял целый ряд мер охранительного и полицейского порядка, но мер законодательных.

Статья 87, автором которой был я, очевидно имеет в виду исключительные, чрезвычайные меры, которые отложить до созыва Государственной думы нет возможности, и притом такие меры, которые не предрешают ничего по существу; например, разрешение крестьянского вопроса в порядке статьи 87 очевидно предрешает весь вопрос капитальнейшей государственной важности по самому его существу.

Когда такой закон продержится полгода и в соответствии с ним начнется переделка землеустройства, то ясно, что после этого идти в обратном направлении почти что невозможно. Во всяком случае, это породит целый хаос!

Я уверен, например, что если бы по статье 87 Столыпин не предрешил крестьянского вопроса, то те основания, которые были приняты Столыпиным, впоследствии были бы в корне изменены законодательными учреждениями; но законодательные учреждения ничего существенного изменить не могли, потому что они приступили к обсуждению этого дела уже после продолжительного действия закона по статье 87. Кроме того, закон этот, несомненно, не получил бы одобрения Думы и Государственного совета, если бы ко времени рассмотрения этого закона уже не была созвана Третья Государственная дума, Дума, которая состоит в большинстве случаев из ставленников Столыпина.

У Столыпина явилась такая простая, можно сказать, детская мысль, но во взрослой голове, а именно: для того, чтобы обеспечить помещиков, т. е. частных землевладельцев, чтобы увеличить число этих землевладельцев, нужно, чтобы многие из крестьян сделались частными землевладельцами, чтобы их было, скажем, не десятки тысяч или сотни тысяч, а, пожалуй, миллион. Тогда борьба для крестьянства с частными землевладельцами всевозможных сословий: дворянского, буржуазного и крестьян личных собственников – будет гораздо тяжелее.

Эта простая детская мысль, зародившаяся в полицейской голове, привела к изданию крестьянского закона, так называемого закона 9 ноября 1906 года, который затем с различными изменениями прошел и в Государственной думе, и в Государственном совете и который составляет ныне базис будущего нашего устройства крестьян.

В основу этого проекта положен принцип индивидуального пользования. Вообще проект этот, в сущности говоря, заимствован из трудов особого совещания о нуждах сельскохозяйственной промышленности, но исковеркан постольку, поскольку можно было его исковеркать, после того как он подвергся хирургическим операциям в полицейских руках.

Индивидуальная собственность была введена так, как высказалось и сельскохозяйственное совещание; но вводится она уже не по добровольному согласию крестьян, а принудительным порядком. Частная собственность по этому закону вводится без всякого определения прав частного собственника и без выработанного для этих новых частных собственников-крестьян правомерного судоустройства.

В конце концов, проект этот сводится к тому, что община насильственно нарушается с водворением крайне сомнительных частных собственников-крестьян, для достижения той идеи, чтобы было больше частных собственников, ибо полицейское соображение, внушившее эту меру, таково, что если этих частных собственников будет много, то они лучше будут защищаться.

Одним словом, весь проект основан на том лозунге, который с цинизмом был высказан Столыпиным в Государственной думе, что этот крестьянский закон создается не для слабых, т. е. не для заурядного крестьянства, а для сильных.

Конечно, очень может быть, что время переработает и этот закон и при посредстве времени образуется новое удовлетворительное устройство крестьянства. Но мне мнится, что ранее достижения такого результата последуют большие смуты и беспорядки, вызванные именно близорукостью и полицейским духом этого нового крестьянского закона (закона 17 июня).

Я чую, что закон этот послужит одной из причин пролития еще много невинной крови. Был бы очень счастлив, если бы мое чувство меня обмануло. <…>

Для того чтобы успокоить несколько крестьянство, по инициативе Столыпина были приняты и некоторые паллиативные меры, которые принесли крестьянам весьма мало пользы, но расстроили некоторые хозяйства, так, например, по его инициативе большинство удельных земель и степных угодий были переданы Крестьянскому банку для продажи крестьянам. Продажа удельного имущества, конечно, значительно уменьшила обеспечение царствующего дома и, по сравнительной незначительности этого имущества, не могла принести никакой существенной пользы крестьянам.

Точно такое же значение имела мера о продаже крестьянам земельных оброчных статей и лесных угодий казны.

Такое же значение имела мера об обращении пригодных земель Алтайского округа для устройства переселенцев. Алтайские земли – это есть земли, принадлежащие государю.

При такой обширной империи, как Россия, и при быстром увеличении населения государства всегда было полезно иметь некоторый запас земельных угодий, и быстрая одновременная растрата этих угодий – мера, в хозяйственном отношении не рациональная, а между тем оказать сколько бы то ни было заметную пользу крестьянам не могла.

Одновременно с этим, пользуясь междудумьем, Столыпин издал ряд мер для подавления смуты, как то: повеление об усилении ответственности за распространение среди войска противоправительственных суждений и учений и, на основании статьи 87, правило о военно-полевых судах. Правило это заключается в том, что, по усмотрению правительства, виновных можно предавать не обыкновенным судам, ни даже военным судам, действующим в нормальном порядке на основании закона, но особым полевым судам для расправы как бы на войне, причем было оговорено, что в судах этих не должны принимать никакого участия военные юристы, а суды должны состоять просто из строевых офицеров. Конечно, подобный суд недопустим в стране, в которой существует хотя бы тень гражданственности и закономерного порядка.

Этот проект военного прокурора генерала Павлова^4 был представлен в Совет министров в то время, когда я был председателем Совета министров, но тогда Совет министров на экстраординарную и чрезвычайную по своей огульной жестокости меру не согласился. Мера эта не была введена и при Горемыкине, а затем ее ввел Столыпин. Затем Столыпин начал принимать некоторые меры в отношении Финляндии, не вполне соответствующие Финляндской конституции. Так как Финляндский сейм к этому не отнесся равнодушно, то последовало закрытие сейма 5 сентября 1906 года.

Можно сказать, что Столыпин был образцом политического разврата, ибо он на протяжении пяти лет из либерального премьера обратился в реакционера, и такого реакционера, который не брезгал никакими средствами для того, чтобы сохранить власть, и произвольно, с нарушением всяких законов правил Poccией.

Но в то время, в междудумье, после закрытия Первой Государственной думы, между Первой и Второй думами, равно как и при Первой, так и при Второй Государственной думе, Столыпин стеснялся обнаружить свою истинную физиономию, а потому часто говорил весьма либеральные речи и принимал либеральные меры; делалось это для того, чтобы закрыть глаза тем классам населения, в поддержке которых он в то время нуждался.

Еще при Первой Государственной думе он приютил Союз русского народа.

<…> После разгона Первой Государственной думы, как я уже раньше говорил, было известное Выборгское воззвание.

Столыпин привлек всех лиц, подписавших это воззвание, к ответственности, и они должны были подвергнуться наказанию.

Но здесь опять-таки произошел шемякин суд: Столыпин все дело направил не для того, чтобы совершить правосудие, – при правильном правосудии лица эти могли подвергнуться замечанию, выговору, пожалуй, тюремному заключению, – но он направил все следствие к тому, чтобы лишить этих лиц прав на выборы в Государственную думу. Все эти лица принадлежали преимущественно к конституционно-демократической партии, к кадетской партии, т. е. к партии либеральной (программу которой можно разделять или не разделять – это другой вопрос), в числе членов которой были наиболее культурные люди нашей интеллигенции, имевшие известный престиж в Poccии. И вот цель Столыпина, главным образом, и заключалась в том, чтобы все эти лица были приговорены к такому наказанию, вследствие которого они потеряли бы право быть выбранными когда-либо в Государственную думу.

Таким образом, лица эти подверглись тюремному заключению с лишением права на выборы в Государственную думу.

Как мне передавали весьма компетентные юристы, и в данном случае статьи были подобраны опять-таки несоответственно; решением этим преследовались не столько цели правосудия, сколько цели политические, и опять-таки вся эта махинация была сделана Столыпиным, в руках которого теперешний министр юстиции Щегловитов являлся ничем иным, как полицейским орудием, ибо Щегловитов не есть глава правосудия, а, скорее, глава или одна из глав тайной секретной полиции.

Таким образом, так называемая конституционно-демократическая партия (кадеты) лишилась наиболее видных своих представителей, а потому она в значительной степени утратила шансы на выбор ее членов в Государственную думу.

Лиц, подписавших Выборгское воззвание, а равно и других деятелей либерального направления, после вступления Столыпина председателем Совета министров некоторые дворянские собрания начали бойкотировать, исключая их из дворянских обществ. <…>

<…> 27^5 декабря последовало такое же убийство главного военного прокурора Павлова. Павлов был прокурором военного суда, когда я был председателем совета министров, и тогда он пользовался репутацией крайне жестокого человека.

Это он представил в Совет министров предложение об установлении полевой юстиции.

Совет министров во время моего премьерства предложения генерала Павлова отверг единогласно. Но Столыпин во время междудумья ввел эти правила полевой юстиции, и полевая юстиция существовала до Второй Государственной думы. Закон о полевой юстиции был введен в порядке статьи 87, т. е. на основании того, что Дума не существует, а потому впредь до созыва Думы Совет министров может вводить те или другие экстренные, чрезвычайные меры.

Когда же была собрана Вторая Государственная дума, то закон о полевой юстиции должен был обсуждаться в Государственной думе. Рассмотрев этот закон, Государственная дума отвергла его, но это не помешало Столыпину провести ту же самую меру другим порядком, т. е. внеся положение о полевой юстиции, которое дает администрации полнейший произвол судить и рядить военными полевыми судами всякого, кого пожелает правительство, в военное законодательство, которое не подлежит обсуждению законодательных собраний, т. е. Государственной думы и Государственного совета.

Конечно, и этот акт со стороны Столыпина был опять-таки неправилен; он являлся прямым обходом точного смысла как Основных законов, так и положения о Государственной думе и Государственном совете, тем не менее порядок этот существует и до настоящего времени.

Генерал Павлов, инициатор и ярый сторонник полевой юстиции, вообще в отношении всех дел, касающихся гражданских лиц, которые судились по военным законам, был крайне несправедлив и беспощаден. Он часто получал предупреждения о том, что он будет убит.

Вследствие этого генерал Павлов, живя в казенном здании, там, где помещается Высший военный суд, в последнее перед его убийством время не выходил совсем на улицу, а утром, чтобы подышать чистым воздухом, выходил в садик, находящийся во дворе этого здания.

27 декабря неизвестный вошел в этот сад, убил Павлова и затем убежал. <…>

20 февраля^6 открылась Вторая Государственная дума.

Вторая Государственная дума, по направлению своему, мало отличалась от Первой думы. Разница заключалась только в том, что ко Второй думе революционное брожение и вообще крайнее увлечение уже несколько поостыли, а затем в Думу эту не попали многие выдающееся деятели, которые были в Первой думе и которые были устранены Столыпиным от выборов вследствие Выборгского воззвания и особого толкования закона о лицах, подвергшихся привлечению к следствию и суду.

Они были устранены от выборов в Государственную думу таким способом: вначале Столыпин держал всех привлеченных лиц, не назначая суда, а лица эти, будучи под судом, не могли выбираться, а потом посредством применения такой статьи, в силу которой лица эти лишились права выбора в Государственную думу независимо от тюремного заключения.

Я и в то время не понимал, почему правительство делает вторую пробу с Государственной думой, собирая ее на основании существовавшего и единственно имеющего силу выборного закона, объявленного после 17 октября 1905 года, так как для меня было ясно, что сущность думских воззрений Второй Государственной думы будет такая же, как и Первой, и, если бы по тому же закону продолжали выбирать и последующие Думы, то сущность последующих Дум была бы та же самая, как и предыдущих. Сущность же эта заключается в том, что Дума не может не иметь своих самостоятельных убеждений, соответствующих народному самосознанию данного времени; она не может быть в услужении у правительства, и ее члены – дежурить в приемной у председателя Совета министров и у других министров. А так как направление правительства совершенно явно выказалось, и оно заключалось в том, чтобы править Poccией не в соответствии с народным самосознанием, а в соответствии с мнениями большей частью эгоистичными, а иногда и просто фантазиями кучки людей, находящихся вблизи трона, то, очевидно, Дума, выбранная по закону, изданному после 17 октября, никоим образом и ни в каком случае не могла бы ужиться с таким правительством.

Но Столыпин этого, по-видимому, не понимал или не хотел понимать, рассчитывая, что в конце концов Дума подчинится фантазиям и государственным экспериментам правительства, имеющего почву не в уважении и популярности России, а в выборе, основанном на угодничестве тех лиц, которые понравились. <…>

<…> К этому времени Столыпин приобрел уже значительную силу и в глазах императора и придворной партии. Сила Столыпина заключалась в одном его несомненном достоинстве – это в его темпераменте. По темпераменту Столыпин был государственный человек, и, если бы у него был соответствующий ум, соответствующее образование и опыт, то он был бы вполне государственным человеком. Но в том-то и была беда, что при большом темпераменте Столыпин обладал крайне поверхностным умом и почти полным отсутствием государственной культуры и образования. По образованию и уму, в виду неуравновешенности этих качеств, Столыпин представлял собою тип штык-юнкера.

Но государю и придворной партии, по-видимому, нравились его отважность и его храбрость; что же касается других качеств, то для оценки их не было достаточно компетентных судей.

Затем Столыпину весьма повезло вследствие двух несчастий.

Одно несчастье до него как человека совсем не касалось, а другое коснулось его как человека.

Первое – это несчастье с генералом Треповым, т. е. то, что не успел Столыпин вступить на пост председателя Совета министров, как Трепов умер от разрыва сердца.

Благодаря Трепову, я не мог продолжать оставаться председателем Совета министров, так как я не мог ужиться с бесшабашностью в государственных делах, а потому по собственному желанию ушел с должности главы правительства. Та же самая причина значительно повлияла и на уход, но уже недобровольный, Горемыкина с поста председателя Совета. Я не сомневаюсь в том, что если бы Трепов и при Столыпине был жив, то он в значительной степени подкашивал бы влияние и авторитет Столыпина. Но первое счастье Столыпина и заключалось в том, что Трепов неожиданно умер.

Таким образом, несчастье с Треповым явилось счастьем для Столыпина.

Вторым счастливым событием для Столыпина было несчастье у него самого, а именно взрыв на Аптекарском острове, взрыв, при котором пострадали его сын и дочь.

Несомненно, это покушение не могло не возмутить всякого порядочного человека, и это возмущение естественно породило симпатии к Столыпину.

Я, со своей стороны, даже думаю, что если бы Столыпин был один, не имел вокруг себя семейства, то он бы не обратился в то, чем он стал, и он бы делал ошибки по отсутствию государственного образования, делал бы, может быть, резкие неуместные выпады, но оставался бы уважающим себя честным государственным деятелем.

Но, как говорят все лица без исключения, имевшие с ним дело, Столыпин, будучи человеком с темпераментом, и с большим самостоятельным темпераментом в отношении всех, терял этот темперамент, когда он имел отношение к своей супруге.

Супруга Столыпина делала с ним все, что хотела; в соответствии с этим приобрели громаднейшее значение во всем управлении Российской империи, через влияние на него, многочисленные родственники, свояки его супруги.

Как говорят лица, близкие к Столыпину, и не только близкие лично, но близкие по службе, это окончательно развратило его и послужило к тому, что в последние годы своего управления Столыпин перестал заботиться о деле и о сохранении за собою имени честного человека, а употреблял все силы к тому, чтобы сохранить за собою место, почет и все материальные блага, связанные с этим местом, причем и эти самые материальные блага он расширил для себя лично в такой степени, в какой это было бы немыслимо для всех его предшественников.

Вторая Государственная дума была распущена 3 июня 1907 года. <…>

<…> Новое положение о выборах в Государственную думу выработал пресловутый Крыжановский, который был товарищем министра внутренних дел, а при Столыпине и его головою.

Как мне говорили, было всего только одно заседание в Совете министров, рассматривавшее этот закон, и в заседании этом участвовали Акимов, Горемыкин и Булыгин, причем, как кажется, некоторые из приглашенных членов были в разногласии с членами Совета по отношению этого выборного закона.

Во всяком случае, закон этот был выработан крайне наспех; он был выработан до такой степени наспех, что, как мне достоверно известно, некоторые его части менялись уже тогда, когда закон этот набирался в типографии.

Было решено распустить Вторую Государственную думу и немедленно, согласно Основному закону, назначить срок выборов в новую Думу, но только уже по новому выборному закону, и иначе говоря, сделать государственный переворот, ибо, согласно Основному закону, всякие изменения в законе о выборах могут производиться не иначе, как через Государственную думу и Государственный совет.

Решив сделать этот coup d'etat, тем не менее не решились, распуская или разгоняя Думу, не назначить срок для выборов в новую Думу и не дать нового выборного закона, т. е. не решились вполне уничтожить 17 октября или, иначе говоря, уничтожить законодательные учреждения, а только решили сделать такой закон, чтобы Государственная дума была вполне послушна. <…>

Я думаю, что закон этот долго не устоит, или он будет изменен на более разумный, принципиальный, или Думы совсем не будет. <…>

Затем нужно было найти и предлог для роспуска Думы.

2 июня последовало сообщение: «Об обыске 5 мая у члена Государственной думы Озола, о раскрытии замысла 55-ти членов Государственной думы социал-демократической партии ниспровергнуть существующий государственный строй и о привлечении указанных 55-ти членов Государственной думы к ответственности». Сделав это сообщение и произведя, конечно, этим впечатление на Poccию, 3 июня, т. е. на следующий день, последовал манифест и указ о роспуске Государственной думы и о назначении созыва новой Думы на 1ноября 1907 года по новому выборному закону; тогда же было опубликовано и новое положение о выборах в эту Думу.

Как это утверждают, о чем несколько месяцев тому назад было суждение и в настоящей Государственной думе при закрытых дверях: опубликование 3 июня 1907 года о замыслах 55-ти членов Государственной думы ниспровергнуть существующий государственный строй было в значительной степени провоцировано и преувеличено, такого замысла не было, все это в значительной степени была провокация Министерства внутренних дел.

Со своей стороны, я имею основание думать, что это было именно так: Столыпин воспользовался некоторыми желаниями членов социал-демократической партии произвести смуту для того, чтобы облечь эти желания в замысел, имеющий государственное значение; это было сделано для того, чтобы произвести такое впечатление о грозящей государству опасности, чтобы общественное мнение легче переварило государственный переворот 3 июня 1907 года.

Переворот этот, по существу, заключался в том, что новый выборный закон исключил из Думы народный голос, т. е. голос масс и их представителей, а дал только голос сильным и послушным: дворянству, чиновничеству и частью послушному купечеству и промышленникам.

Таким образом, Государственная дума перестала быть выразительницей народных желаний, а явилась выразительницей только желаний сильных и богатых, желаний, делаемых притом в такой форме, чтобы не навлечь на себя строгого взгляда сверху.

По форме же переворот этот заключался в том, что он совершенно нарушил основные государственные законы, изданные в мое министерство, после 17 октября 1905 года.

<…> 1 ноября^7 открылась новая Государственная дума по новому выборному закону, изданному с полным нарушением конституции, данной 17 октября 1905 года, посредством государственного переворота.

Я уже говорил, что самый этот закон такого рода, что он давал в Государственной думе место только преимущественно сильным и послушным, а так как, кроме того, при выборе этой Думы был пущен в ход как полицейский аппарат, так и подкуп на казенные средства, то Дума эта явилась особенно угодливой.

О том, что правительство употребляло на это средства денежные, между прочим, было открыто и при судилище генерала Рейнбота, о чем я буду иметь случай говорить далее. Рейнбот как на суде, так, кроме того, и мне лично говорил, что когда он был Московским градоначальником, то перед выборами Третьей думы особые заботы Столыпина заключались в том, чтобы были выбраны представители так облыжно наименованной партии 17 октября.

Рейнботу были Столыпиным даны специально средства для того, чтобы непременно прошел в члены Думы Гучков, и Рейнбот должен был прибегнуть к подкупу. <…>

<…> Я в Одессе воспитывался в университете, затем играл в Одессе довольно видную общественную роль, а поэтому та улица, на которой я жил, будучи студентом, около университета, которая называлась в мое время Дворянской, была переименована, по постановлению городской думы, в улицу Витте^8. Эта улица проходит как раз около одного из фасадов университета, а около других двух фасадов проходят улицы более значительные: Херсонская и Софийская.

Вот, Толмачев^9 научил городскую думу, чтобы она переименовала улицу моего имени, которая носила это имя уже десятки лет, в какое-нибудь другое название. Так как переименование улицы с одного названия на другое название может делаться только с разрешения министра внутренних дел, а они боялись, что такого разрешения не получат, так как вообще переименование улиц, особенно носящих имя еще живых лиц, никогда не допускалось, то они придумали следующую комбинацию: Дума постановила переименовать улицу моего имени в улицу Императора Петра I^10.

Когда до меня дошло сведение об этом постановлении Думы, то я в 1908 году, ранее выезда моего за границу, виделся со Столыпиным. Столыпин мне передал, что до него такое решение еще не доходило, что он сомневается в том, что такое решение могло состояться, но если бы оно состоялось, то он уверен, что оно не получит осуществления, так как он этого не допустит.

Одновременно зная, что Столыпин действует всегда под влиянием двух своих сотрудников – товарища министра Крыжановского и начальника главного управления по делам местного хозяйства Гербеля, я говорил по этому предмету и с ними, и они мне сказали, что постановление Думы невозможно и во всяком случае не получит утверждения.

В 1908 году, вернувшись из-за границы, я был в Одессе и, хотя в газетах и было о том, что городская дума постановила такое вышеуказанное переименование, но проходя раз по этой улице, я нашел, что везде на улице находятся вывески: улица Витте.

Когда же я приехал в Петербург в начале 1910 года, как то раз ко мне приходит неожиданно князь Алексей Оболенский и говорит, что он имеет мне передать неприятную вещь, которую он узнал от товарища министра Крыжановского, и затем мне рассказал, что, так как постановление Одесской городской думы касалось переименования улицы моего имени на улицу имени Петра Великого, т. е. касалось царской особы, то постановление этой Думы представлено его величеству в конце 1909 года, когда государь император был в Ялте, и что его императорское величество соизволил согласиться на постановление Одесской городской думы.

Одесская городская дума решила переименовать улицу моего имени в улицу Петра Великого, несмотря на то что перпендикулярно проходят две гораздо более значительные улицы – Херсонская и Софийская, по двум причинам, с одной стороны, чтобы дело дошло до государя, а с другой стороны, для того, чтобы раз это наименование совершится, то чтобы новая городская дума не пожелала изменить постановление и снова переименовать улицу в улицу моего имени, Витте, так как все жители города Одессы привыкли ее так называть, и боясь, что такая дума, а она явится, как только уничтожится в Одессе черносотенное влияние, не вернулась бы опять к моему имени, и решила переименовать улицу во имя такого великого императора, как Петр, чтобы затем дальнейшее переименование опять в мое имя было невозможно.

Для того чтобы узнать, как же отнесся к этому делу Столыпин, я поинтересовался узнать, как было представлено во всеподданнейшем докладе государю императору постановление Одесской городской думы, т. е. что Столыпин доложил государю о том, что это постановление является актом совершенно необычайным, никогда прежде не имевшим места, и высказал ли он свое мнение по существу, чтобы такое постановление думы оставить без последствий.

Оказалось, что Столыпин, несмотря на переданное мне свое мнение о том, что постановление такое пройти не может, никакого заключения во всеподданнейшем докладе не представил, а прямо представил постановление городской думы на благовоззрение его величества, а его величество почел соответственным утвердить такое постановление.

По этому предмету мне тогда же из Министерства внутренних дел была доставлена следующая справка: когда император Александр III пожелал, чтобы московский генерал-губернатор князь Долгоруков оставил свой пост, вследствие того что князь Долгоруков оказывал особую протекцию евреям – главнейшим образом всемогущему в то время банкиру из евреев, находившемуся в Москве, Полякову, который держал в своих руках не только свою банкирскую контору, но также московский Международный банк и московский Земельный банк, а потому имел весьма сильное влияние на экономическую жизнь города Москвы и Московской губернии, и на место Долгорукова назначил генерал-губернатором великого князя Сергея Александровича, то Московская городская дума, дабы услужиться, тоже сделала постановление о переименовании Долгоруковского переулка, который проходит около дома московского генерал-губернатора, в переулок Великого князя Сергея Александровича. Так как постановление думы касалось великого князя, то оно было представлено на благоусмотрение его величества императора Александра III, и император Александр III, соответственно своему прямому и благородному характеру, постановление это вернул министру внутренних дел с надписью: «Какая подлость».

<…> В марте 1909 года последовало увольнение военного министра Редигера и назначение вместо него начальника генерального штаба Сухомлинова.

То, что Редигер будет уволен, я предвидел ранее, а именно тогда, когда последовало увольнение начальника генерального штаба Палицына и уничтожение этого поста как самостоятельного и подчинение его военному министру. Для меня было ясно, что такой шаг не будет прощен великим князем Николаем Николаевичем и что он со своей стороны отомстит Редигеру при первом удобном случае.

Я уже ранее говорил, что в то время Государственная дума весьма демонстративно занималась военными делами. Господа Гучков, Савич и др. бутафорные военные произносили в Думе весьма критические речи по поводу военного и морского министерства.

В 1909 году при рассматривании военного бюджета на этот год Гучков произнес речь, в которой, между прочим, высказывался о том, что наши командующие войсками военных округов не находятся на высоте своего положения.

Редигер, давая объяснения в Государственной думе по поводу военного бюджета, между прочим, заметил, что действительно между командующими лицами имеются лица, не вполне соответствующие своему назначению, но что это правительству отлично известно и его величество несомненно в свое время дал по этому предмету надлежащие указания. Вот Редигеру было поставлено в упрек то, что как он смел сказать, что между командующими войсками имеются лица несоответствующие. По этому поводу он имел объяснение с его величеством. Его величество поставил ему это в большой упрек и высказал, что после этого ему будет очень трудно оставаться военным министром; поэтому Редигер оставил пост военного министра, и на его место был назначен Сухомлинов.

Редигер представляет собою тип весьма умного, толкового, характерного и энергичного военного генерала, хотя более кабинетного, нежели боевого. Человек он еще полный сил и с большою трудовою способностью.

Генерала Сухомлинова, который состоит военным министром и до настоящего времени, я знаю сравнительно мало, но он мне представляется человеком способным, но довольно поверхностным и легкомысленным и большим любителем женского пола; женат уже на третьей жене, из которых две последние были разведены и, к его несчастью, и третья жена ныне больна, едва ли не смертельной болезнью. Я не думаю, чтобы Сухомлинов был из тех, которые могли бы поставить нашу армию на высоту, подобающую значению Poccии.

По основным законам, по моей инициативе, государю императору в отношении обороны (т. е. военного и морского ведомства) предоставлена не только полная власть верховного управления, но и законодательная в размерах значительно больших, нежели в других областях государственного управления, т. е. в гражданских ведомствах. Когда Столыпин сделал сoup d'etat посредством выборного закона 3 июня, передавшего законодательную власть в руки кучки преимущественно «услужников», самозванно именующихся партией 17 октября, чему способствовал и способствует общий режим произвола, зиждящийся на военных судах и всяких исключительных положениях, и таким образом создалась «столыпинопослушная» Дума, то, по-видимому, установилось такое соглашение, может быть молчаливое соглашение, по которому правительство предоставило вожакам партии 17 октября говорить речи и наводить критику по поводу всего, что касается обороны государства, хотя это не входит в компетенцию законодательных учреждений (Дума и Государственный совет). Взамен же того вожаки эти обязались не касаться и, во всяком случае, не нарушать режима белого террора и полного административного произвола.

Дума установила комиссию обороны, которая с комическим видом компетентности судила и рядила все вопросы обороны, причем из комиссии она исключила всю оппозицию, забывая, что если она сама боялась так называемых левых как могущих действовать в ущерб обороне (хотя история показывает, что кроме самых крайних, когда дело касается обороны, все люди остаются верными сынами своего отечества, если, конечно, в свою очередь отечество признает их за равноправных сынов своих), то ведь может наступить время, когда оппозиция будет иметь громадное большинство (что имело место при Первой и Второй думе до сoup d'etat 3 июня), и тогда это самое большинство может исключить из комиссии обороны всех так называемых правых и вновь испеченную партию националистов и действовать так, как этого большинство ныне боится, т. е. в ущерб обороне государства, иначе говоря, пойдет на самоубийство.

Если это так, то основные законы были правы, что изъяли из ведения законодательных учреждений всю организацию обороны, всю, так сказать, военную часть, предоставив им эту часть лишь постольку, насколько она касается ассигнования денег, т. е. поскольку это касается общего бюджета обороны государства. Но это было сделано по моей инициативе не по соображениям доверия или недоверия к патриотизму выборных законодательных собраний, а по неуверенности в их зрелости, так как они только что рождались под русским солнцем, по необходимости многие вещи, касающиеся обороны государства, не разбалтывать, т. е. по неуверенности в умении новых депутатов, так сказать младенцев, держать язык за зубами, и, наконец, по конструкции выборного закона (как первоначального, так и 3 июня), который исключил из шансов быть выборными тех, которые знают военное дело, т. е. военных специалистов. Между тем созданное после 3 июня положение делало как раз противоположное тому, что имело в виду 17 октября и основные законы. Дума как бы обязалась избегать осуществления нормальной, без которой немыслимо великое государство в XX веке, гражданской свободы, а как бы для отвода глаз и щекотания наболевшего национального самолюбия после позорной Японской войны ее вожакам (вернее, вожакам самозванной партии 17 октября) предоставлено было судить, рядить и болтать по поводу организации обороны, т. е. организации военных сил; одним словом, как бы состоялось между вожаками большинства Думы и Столыпиным такое соглашение: «Вы, вожаки Думы, можете играть себе в солдатики, я вам мешать не буду, тем более что здесь я уже совсем ничего не понимаю, а за то вы мне не мешайте вести кровавую игру виселицами и убийствами под вывеской полевых судов без соблюдения самых элементарных начал правосудия».

Вожаки партии 17 октября ежегодно по поводу бюджета и других вопросов, касающихся обороны государства, говорили речи, в которых критиковали военные порядки, выражали различные общие пожелания и выказывали свой либеральный патриотизм, критикуя действия великих князей.

Такие речи были новы для русской публики, хотя они ничего серьезного не содержали и не могли содержать, но, с одной стороны, выносили на свет божий некоторые разоблачения, приносимые думским деятелям теми или другими обиженными своим начальством чинами, а с другой стороны, касались царских родственников, которых государь постоянно в рескриптах восхвалял как лиц, имеющих громадные заслуги перед отечеством, с выражением своей сердечной любви, благодарности, уважения и преданности.

Новизна этого явления давала обществу надежды, в обществе говорили: «Хотя партия 17 октября до сих пор ничего не сделала, несмотря на то, что от нее зависят весы думских решений, но мы на них надеемся, смотрите, какие смелые и решительные речи их вожаки говорят по поводу военных и морских вопросов. Ай да молодец Гучков; ай да ловко отделал морского министра Звягинцев; смело и со знанием дела говорить Савич».

Но те, которые знали цену этих ораторов и имели понятие о деле, конечно, ничего от этой болтовни не ожидали. Какие это специалисты, откуда они могут знать то, что с такою комическою авторитетностью провозглашают?

О том, что великие князья, занимая высшие военные посты без надлежащих заслуг и подготовки, не неся никакой ответственности, всегда представляли, за некоторыми исключениями, зло, это всем известно. Зло это приняло особо вредные размеры в царствование Николая II, с одной стороны, вследствие характера этого государя, а с другой – потому, что постепенно великие князья в это царствование до катастрофы, разразившейся с Японской войной, забрали в свое безответственное, всегда связанное с особым фаворитизмом управление все отрасли администрации обороны государства. Хотя между ними как исключение попадались великие князья, оказавшие несомненные услуги государству своими просвещенными и благородными взглядами вообще и, в частности, в военном деле.

Что же касается указаний господ думских ораторов по существу, то они могли говорить только с чужого голоса, не имея никакой авторитетности в обсуждаемых вопросах. <…>

<…> В августе месяце я был в Биаррице у моей дочери.

Ход событий за последние годы открыл для меня с очевидностью последствия режима Столыпина. Для меня было ясно, что Столыпин вооружил своими произвольными, жестокими и обманчивыми действиями миллионы людей; никогда прежде ни один из государственных деятелей, погибших от руки революционеров, не имел и сотой части того количества врагов, которых нажил Столыпин. Независимо от сего он потерял уважение всех мало-мальски порядочных людей.

При таком положении вещей для меня было ясно, что со Столыпиным произойдет какая-либо катастрофа и он погибнет, раз он упрямо, во что бы то ни стало желает держаться своего положения ради различных выгод и почета.

Столыпин вооружил против себя не только революционеров и анархистов, т. е. лиц, которые желают беспорядков, но миллионы инородцев; он даже сумел своею двойственною политикою вооружить против себя черносотенцев, после того как эти черносотенцы первые два года его министерства были его главною опорою.

Брат Столыпина, через два года после вступления Столыпина на пост председателя Совета министров, с особенным цинизмом заявил в «Новом времени», что подобно известному выражению Шекспира: «Мавр уходи, ты мне больше не нужен», и его брат также сказал черносотенным организациям, которые были его верными слугами: «Уходите, вы мне больше не нужны».

Благодаря этой атмосфере для всякого мало-мальски благоразумного человека было совершенно очевидно, что Столыпин, уцепившись за свое место, на этом месте и погибнет.

Я был настолько в этом уверен, что когда у меня в Биаррице был Диллон, известный английский корреспондент, который очень часто, по целым месяцам, живет в России и который спросил мое мнение о положении вещей, я ему говорил, что я глубоко убежден в том, что со Столыпиным произойдет какая-нибудь катастрофа, которая несколько изменит положение вещей.

Действительно, 1 сентября в Киеве, при исключительно театральной обстановке, произошло покушение на жизнь Столыпина.

Был торжественный спектакль в присутствии его величества и его августейших дочерей. На этом спектакле была масса знати, все министры. В Столыпина произвел выстрел агент охранного отделения, который, как это ныне говорят газеты, был революционер-анархист. Он произвел выстрел в Столыпина из браунинга в присутствии государя императора. Через несколько дней вследствие полученной раны Столыпин умер.

Конечно, это убийство само по себе возмутительно и не может быть оправдано с точки зрения человеческой, но если оно не может быть оправдано, то оно может быть понятно.

Всякие убийства, с точки зрения человеческих, нравственных принципов, не могут быть оправданы, тем не менее убийства во всех видах постоянно производятся; многие из этих убийств производятся лицами власть имущими. Так, между тысячами и тысячами людей, которые были казнены во время премьерства Столыпина, десятки, а может быть, сотни людей были казнены совершенно зря, иначе говоря, эти люди были убиты властью, которую Столыпин держал в своих руках.

Великий Наполеон сказал: «У государственного человека сердце должно быть в голове», к сожалению, у Столыпина нигде не было сердца – ни в груди, ни в голове.

Убийство Столыпина омрачило все празднества в Киеве. Начерченная программа этих празднеств была исполнена наскоро. Его величество, побывав в Чернигове, уехал в Крым, где пробыл до поздней осени. Он вернулся в Петербург после 6 декабря.

Убийство председателя совета министров Столыпина, может быть, не имело бы места, если бы в свое время не вмешались в дела, совсем до них не касающаяся, великие князья. Ибо после того, как Государственный совет отклонил проект Столыпина о введении земства в западных губерниях, в той форме, в какой этот проект прошел в Государственной думе, когда вследствие этого отклонения Столыпин подал в отставку и поставил его величеству своего рода ультиматум о том, чтобы вопреки основным законам распустить Государственную думу и Государственный совет и ввести земство в западных губерниях по ст<атье> 87, затем вырвал из Государственного совета некоторых членов оного, которых Столыпин признавал за своих врагов; если бы, говорю я, после того как он подал этот ультиматум и заявил, что в противном случае он уйдет в отставку, великие князья не вмешались в дело, то я знаю, что дело кончилось бы следующим образом: государь император, конечно, этого ультиматума не принял бы, а преспокойно сказал бы Столыпину, что если он считает нужным уйти в отставку, то пускай уходит; наверное, Столыпин вышел бы в отставку и был бы жив и в настоящее время и, может быть, со временем мог бы еще играть какую-нибудь роль в государственном правлении. Но великие князья в этом случае вмешались в дело, в особенности два злополучные великие князья Александр и Николай Михайловичи, и главным образом под их влиянием было принято другое решение: был принят невозможный ультиматум Столыпина, невозможный в том смысле, что он совершенно противоречит нашим основным законам и является актом величайшего произвола. Все это кончилось тем, что бедный этот Столыпин так запутался, что и погиб в Киеве от руки охранника.

Могут сказать, что это случайность, что этой случайности могло бы и не быть. Я со своей стороны думаю, что это не есть случайность; что при том режиме, который водворил Столыпин, так или иначе, а дело должно было кончиться его гибелью.

Это могло случиться немного ранее, немного позже, не от руки еврея Богрова, а от руки кого-нибудь другого, но все-таки все вероятности говорили за то, что это так кончится. Но тем не менее, если даже считать, что убийство Столыпина было простой случайностью, то все-таки факт остается фактом.

Если бы за несколько месяцев до его смерти, когда он подал в отставку вследствие непринятия Государственным советом проекта введения земства в западных губерниях, он ушел и великие князья не вмешались в дело, до них не касающееся, то, уйдя в отставку, Столыпин, несомненно, остался бы жив, потому что все те, кто считали, что в деятельности Столыпина есть масса вреда, бросили бы мысль об его насильственном уничтожении, так как раз он вышел бы в отставку, то не мог бы уже более наносить никакого вреда.

После убийства Столыпина со стороны некоторых политических партий последовало муссирование значения этого убийства. Под влиянием этого муссирования его величество оказал целый ряд милостей жене Столыпина. Причем супруга Столыпина вела себя со свойственною ей бестактностью.

Узнав, что муж ее ранен, она приехала в Киев и, как мне рассказывал В. Н. Коковцов, она сказала государю очень глупую фразу. Когда государь вошел в комнату, где уже лежал труп Столыпина, она, как истукан, шагами военного подошла к государю и сказала: «Ваше величество, Сусанины еще не перевелись в России», затем сделала несколько шагов задним ходом и стала на свое место.

Ее театральная походка сопровождалась глупой театральной фразой, ибо я нисколько не сомневаюсь, что Столыпин, если бы он не был председателем Совета министров и жизнь государя была бы в опасности, причем от него зависело бы спасти жизнь государю, Столыпин поступил бы так же, как Сусанин, но так поступили бы десятки и десятки тысяч верноподданных его величества, которые чтут в лице государя не Николая Александровича, но принцип русского царя, тот принцип, при влиятельном значении которого создалась Великая Россия.

Столыпин был человеком с большим темпераментом, человеком храбрым, и, пока ум и душа его не помутились властью, он был человеком честным.

Но в данном случае Столыпин погиб не как Сусанин, а как погибали и погибают сотни государственных деятелей, которые употребляют данную им власть не на пользу государства и народа, но в пользу своего личного положения, а применительно к Столыпину надо сказать: в пользу не столько своего личного положения, как в пользу положения своих многочисленных родственников, из которых многие представляют собою лиц далеко не первой пробы.

Супруга Столыпина вела себя так же бестактно и во время похорон. Под влиянием шумихи, поднятой националистами и приверженцами Столыпина, появился целый ряд статей, в которых говорилось, что исчезновение Столыпина составляет громадное бедствие для России, а вслед затем была открыта подписка на различные памятники, которые чуть ли не по всей России должны быть поставлены в память Столыпина.

Но, конечно, эта совершенно искусственная шумиха скоро улеглась, не прошло еще и полгода, а настроение в России по отношению к Столыпину совершенно изменилось – Россия оценила его по достоинству.

Будучи председателем Совета министров, своим темпераментом, своею храбростью Столыпин принес некоторую дозу пользы, но если эту пользу сравнить с тем вредом, который он нанес, то польза эта окажется микроскопической.

В своем беспутном управлении Столыпин не придерживался никаких принципов, он развратил Poccию, окончательно развратил русскую администрацию, совершенно уничтожил самостоятельность суда, и около себя, в качестве министра юстиции, он держал такого лицемерного и беспринципного человека, как Щегловитов. Столыпин развратил прессу, развратил многие слои общества, наконец, он развратил и уничтожил всякое достоинство Государственной думы, обратив ее в свой департамент.

Я не сомневаюсь в том, что то, на что я указываю, будет впоследствии указано с большею обстоятельностью, с большим хладнокровием, когда этот смрад произвола от страха доносов и наказаний, в котором живет в настоящее время Россия, несколько уничтожится и будет водворена в стране не на словах, а на деле законность, т. е. то, что именуется правовым порядком.

Кстати, я слышал из достоверных источников, что государь не мог простить Столыпину того издевательства, которое он над ним совершил, представив ему свою отставку вместе с кондициями, и хотя тогда его величество эти кондиции принял и отставку вернул, но еще перед выездом в Киев на одном из докладов государь, по окончании доклада, перед уходом Столыпина, сказал ему:

– А для вас, Петр Аркадьевич, я готовлю другое назначение.

Эта фраза весьма поразила Столыпина. Какое это было назначение, я не знаю. Одни говорят, посла, а другие говорят, будто бы наместника на Кавказ.

Во всяком случае, Столыпин, воспользовавшись открытием памятника Александру II, хотел устроить себе в Киеве громадное торжество.

Конечно, перед этим торжеством в газетах появились провокационные слухи, что в Киеве Столыпин получит «графа».

Затем земские учреждения, введенные по ст<атье> 87, должны были благодарить его величество за те благодеяния, которые им сделаны, подразумевая, что эти благодеяния были сделаны именно им, Столыпиным, и совсем забывая, что они были сделаны с полным нарушением и издевательством над основными законами и над конституцией.

Вообще Столыпин любил театральные жесты, громкие фразы, соответственно своей натуре он и погиб в совершенно исключительной театральной обстановке, а именно: в театре на торжественном представлении, в присутствии государя и целой массы сановников.

М. П. фон Бок (Столыпина) Петр Аркадьевич Столыпин. Воспоминания о моем отце. 1884–1911

Продолжение

Глава 30

В один из ближайших после нашего возвращения с Kieler Woche в Берлин дней^1 нас ожидала большая радость. Вдруг совершенно неожиданно открывается дверь в кабинет, где мы оба сидели, и входит папа́. Мы сразу ничего понять не могли и, даже не здороваясь, растерянно смотрели на него.

Когда прошло первое удивление, папа рассказал, что приехал из Штеттина, куда прибыл с детьми на яхте «Алмаз». Государь на это лето, оказывается, предложил папа в виде отдыха совершить более длительное путешествие на большой яхте «Алмаз». Мы слышали неопределенно об этом плане, но точно ничего не знали, так как держалось все в большом секрете, чтобы никто не узнал о присутствии папа на яхте.

Придя в Штеттин, мой отец решил нам сделать сюрприз и неожиданно, как это любил делать его отец, явился к нам. Мы провели с ним хороший день. Он, как ребенок, радовался возможности свободно гулять по улицам, заходить даже с нами в кафе, казался молодым – и был таким веселым, каким я давно его не помнила.

Вся остальная семья была уже в Штеттине на яхте, и вечером того же дня мы с папа поехали туда же и пошли с ними из Штеттина в Гамбург, делая большой круг через датский порт Ниборг.

Присутствие папа на яхте было обставлено большой тайной, и, несмотря на все старания штеттинских портовых властей узнать имя почетного путешественника, им это не удалось. То же было в Ниборге.

Интересен был путь через Кильский канал. С палубы корабля вдруг вместо привычного вида моря разворачиваются перед глазами мирные пейзажи: луга, леса, пасущиеся на пастбищах коровы, – и, так как канал весьма узок, все это проходит от корабля совсем близко. Поражают мосты, переброшенные через канал. Они так высоки, что корабли проходят под ними со своими мачтами.

Инкогнито, позволявшее папа использовать свой отдых, очень радовало его. В портах он съезжал на берег. В Гамбурге посещал театры, осматривал город, ходил по магазинам и был все время в самом радостном настроении.

Но счастье это оказалось кратковременным. Из Гамбурга мой муж был вызван послом в Берлин, где узнал, что император Вильгельм был кем-то оповещен о присутствии на яхте русского премьера и через нашего посла выразил желание непременно с ним свидеться. Вернувшись с этим известием в Гамбург, мой муж передал папа о желании германского императора.

Но папа решительно отклонил это предложение, сказав, что он поставил себе за правило не вмешиваться в иностранную политику России, будучи уже занят выше сил внутренним упорядочением страны, столь расшатанной последними тяжелыми годами. И чтобы избежать возобновления подобного предложения, папа в тот же вечер ушел на «Алмазе» в норвежские фиорды.

Мой отец считал, что свидание его с самым предприимчивым монархом Европы, человеком с на редкость живым характером, способным принимать самые неожиданные решения, могло принести больше вреда, чем пользы.

Императору же Вильгельму очень хотелось познакомиться со знаменитым министром, сила воли и умение которого остановили революцию в России и звезда которого сияла ярким блеском на политическом горизонте.

Узнав об отбытии «Алмаза» из германских вод, император дал распоряжение своему флоту найти яхту. Задача эта великолепно поставленным германским флотом была скоро выполнена, и император Вильгельм пустился на своей яхте «Гогенцоллерн» вслед за «Алмазом». Но мой отец от принятого решения не отказался и систематически избегал во время своего плавания встречи с императором.

Пропутешествовал папа на этот раз долго и в августе, отдохнувший и бодрый, вернулся в Штеттин, куда мы снова выехали свидеться с моими. Наташе тоже морской воздух принес пользу: она порозовела и пополнела, – но ходить ей было все же очень трудно, и мои родители решили по совету докторов отправить ее на зиму в ортопедический институт знаменитого профессора Гессинга, в Гёттинген, куда ее и повезла мама́. Мы же с папа пошли на «Алмазе» в Либаву.

В Либаве произошел забавный случай. В ожидании съезда папа на берег вся полиция была поставлена на ноги, и тревогам и волнениям полицмейстера, очевидно, не было пределов. Все ждали, что папа поедет в город в автомобиле или коляске командира порта. Вместо этого он скромно поехал с нами из порта императора Александра III, где стоял «Алмаз», на трамвае. Мы много гуляли по городу, заходили в магазины, пили чай в кургаузе и уже с темнотой возвращались в трамвае же в порт, где по дороге услышали следующий разговор двух против нас сидящих полицейских:

– Ну, слава богу, день миновал благополучно. Столыпин на берег так-таки и не съехал – теперь и отдохнуть можно.

Папа, смеясь глазами, сделал нам знак молчать, а по приезде на яхту отдал приказ с благодарностью полицеймейстеру за образцовый порядок в городе, который он подробно осмотрел.

Глава 37

В России все, казалось, успокаивалось, жизнь моего отца, по мнению охраны, уже не была все время в такой опасности, и можно было рискнуть ему переселиться из Зимнего дворца на Фонтанку, в дом председателя Совета министров.

Там у них мы и остановились, когда приехали навестить их зимой^2. И в этом доме папа заботливо приготовил нам маленькое собственное помещение с отдельным входом.

В эту зиму Наташа уже выезжала, и для нее давались балы. На одном из этих балов мы присутствовали, и я с упоением танцевала.

Помню в этот год великолепный бал у графини Шереметевой. И тут и там, как на всех петербургских балах, поражало количество блестящих военных мундиров, придающих зале на редкость нарядный вид.

Так радостно было видеть Наташу веселящейся и танцующей, хотя, конечно, и не с легкостью, но все же могущей разделять все удовольствия ее сверстниц. Как мало было надежды, что она и ходить-то сможет, два года тому назад! А теперь она танцевала и ездила даже верхом.

Этим летом мы провели в Пилямонте шесть недель и много видали папа и в Колноберже, и у себя…

В Колноберже была устроена охрана, совсем изменившая внешний знакомый вид нашего родного гнезда.

Стояли там 180 стражников с двумя офицерами. Во дворе за сараем, где еще так недавно лошади с завязанными глазами вертели молотилку, были разбиты палатки и кипела жизнь. Кителя – белые и хаки – виднелись во всей усадьбе. По вечерам среди палаток слышались солдатские песни и звуки гармонии.

Мама с Наташей и Адей были летом в Киссингене, и папа решил более долгое время провести в Колноберже. Переселились туда же и чередующиеся друг с другом чиновники особых поручений и курьеры. Был установлен телеграф и телефон, и то и дело приезжали для докладов то тот, то другой из товарищей министров и другие высшие чины.

Жизнь била в Колноберже ключом, но жизнь настолько отличная от всего того, к чему я в Колноберже привыкла, что меня это оживление не радовало, – перед огромным делом управления Россией отошли на задний план заботы и интересы чисто деревенские. Папа так любил Колноберже, что радовался всякому введенному там новшеству, вроде нового красивого забора вокруг сада, устройства новой молочной или отремонтированных хозяйственных построек, но, конечно, входить во все детали хозяйства он теперь не успевал.

Приезжали старые друзья, и чаще всех отец Антоний из Кейдан. Как всегда, живой, он с интересом расспрашивал папа о всех политических делах.

Мой муж и я с пылом принялись за хозяйство в Пилямонте, что очень радовало папа. Во время своих частых приездов к нам папа с большим интересом осматривал наше хозяйство и наши новые начинания, входил во все подробности и всегда приезжал к нам «сюрпризом». Но папа не подозревал, что минут за десять до его приезда на автомобиле, запыхавшись, приезжали стражники и докладывали нам о выезде моего отца из Колноберже. Мы же, когда мой отец приезжал, делали вид, что ничего не знаем.

Глава 38

<…> Осенью^3 мы были в Петербурге, и я была счастлива видеть папа в таком хорошем настроении. Он был полон впечатлений и воспоминаний о своей поездке по Сибири, совершенной в сентябре с министром земледелия Кривошеиным. Много рассказывал он о богатстве края, его блестящей будущности, огромном размахе всех тамошних начинаний и с убеждением повторял:

– Да, десять лет еще мира и спокойной работы, и Россию будет не узнать.

Глава 39

<…> Этой зимой 1910/11 года мой отец особенно интересовался двумя вопросами: проведением земства в юго-западном крае и проведением новой судостроительной программы, в частности, кредитов на постройку дредноутов. <…>

Но не менее близко к сердцу папа лежал и вопрос о введении земства в юго-западном крае. Дело это было почти так же дорого моему отцу, как и проводимая им хуторская реформа. Он видел будущее величие России как в самоуправлениях, так и в хуторском хозяйстве, и обе эти мысли были взлелеяны моим отцом еще с юношеских лет. Он мечтал о самоуправлении, когда служил в северо-западном крае, но окончательно убедился в целесообразности его во время своего губернаторства в Саратове, где земство играло такую видную роль.

Хотя моему отцу и приходилось вести с саратовским земством непрерывную и очень нелегкую борьбу, он все-таки считал земство необходимым фактором в жизни государства. По его мнению, антагонизм земства и правительства представлял собой лишь уродливое явление смутных 1905–1906 годов, и [он] считал, что эта борьба должна прекратиться по мере оздоровления России.

Одновременное введение земства и в северо-западном крае отец мой считал невозможным, вследствие местных условий. Юго-западный край в крестьянской массе был русским, и, хотя там было много помещиков-поляков, при выборах по куриям это делу не мешало. Не то было в северо-западных губерниях, где крестьяне в большинстве литовцы или поляки, а помещики почти исключительно поляки. Чтобы выйти из этого положения, отец мой решил заселить этот край известным количеством русских крестьян, для чего Крестьянский банк начал покупать помещичьи земли и парцеллировать их между русскими крестьянами. Этим маневром мой отец хотел создать необходимое число русских выборщиков. Папа говорил, что, если провести земство без проведения предварительно этой меры, в результате будет введение польского языка на заседаниях и объединение революционно настроенных против России элементов. Рассчитывал отец на то, что процедура заселения части земли северо-западного края продолжится около трех лет, после чего край будет готов к введению в нем самоуправления. Пока же стояло на очереди проведение земства в юго-западном крае.

С горячим интересом следили мы за ходом этого столь близкого моему отцу дела и по газетам, и по письмам близких.

В Государственной думе законопроект о земстве прошел гладко. Мы радовались исполнению заветного желания папа, считая, что дело это теперь решенное, как вдруг совершенно для всех неожиданно доходит до нас весть о том, что Государственный совет законопроект провалил.

Конечно, ничего другого, как подать в отставку, в данном случае моему отцу не оставалось, что он и сделал.

Все подробности этого дела мы узнали несколько позже лично от моего отца, а в эти тревожные дни, проводимые вдали от моих, мы знали лишь, что папа подал в отставку и что отставка эта, очевидно, принята, раз три дня нет никакого ответа на его прошение. На четвертый день оказалось, что мой отец остается на своем посту, но не успели мы ничего узнать по этому поводу, как получаем телеграмму следующего содержания: «Можете ли принять двоих мужчин? Приедут в своем вагоне». Нетрудно было, конечно, сразу догадаться, что идет речь о папа и об одном из его чиновников особых поручений, всегда его сопровождавшего, и легко, конечно, понять и то, до чего мы были счастливы, что мой отец выбрал именно наш дом^4 для отдыха после пережитой тяжелой недели.

Приготовив возможно уютно комнаты для моего отца, мы поехали встретить его за две станции от нас.

Помню я, как сегодня, как я вошла в вагон папа и какое удивленное (он не ждал нас уже здесь) и радостное лицо он поднял ко мне.

Это были одни из самых счастливых дней, проведенных нами вместе. По дороге до нашей станции мой отец успел подробно рассказать нам обо всем пережитом за последнее время.

Оказывается, уже после того, как законопроект о земстве провалился в Государственном совете, стало известно, что накануне его разбора два крайне правых члена Государственного совета, Трепов и Дурново, были приняты государем, которого они сумели убедить в том, что введение земства в юго-западных губерниях гибельно для России и что депутация от этих губерний, принятая государем, состояла вовсе не из местных уроженцев, а из «столыпинских чиновников», говорящих и действующих по его указаниям.

Не переговорив по этому делу с премьером, государь на вопрос Трепова, как им поступить при голосовании, ответил: «Голосуйте по совести».

Результатом этой аудиенции и был провал законопроекта в Государственном совете, повлекший за собой и прошение об отставке моего отца.

Не получая три дня никакого ответа на поданное прошение, папа считал себя в отставке, как на четвертый день он был вызван в Гатчину вдовствующей императрицей. Об этом свидании мой отец рассказывал с большим волнением, такое глубокое впечатление произвело оно на него.

Входя в кабинет императрицы Марии Федоровны, папа в дверях встретил государя, лицо которого было заплакано и который, не здороваясь с моим отцом, быстро прошел мимо него, утирая слезы платком. Императрица встретила папа исключительно тепло и ласково и сразу начала с того, что стала убедительно просить его остаться на своем посту. Она рассказала моему отцу о разговоре, который у нее только что был с государем.

– Я передала моему сыну, – говорила она, – глубокое мое убеждение в том, что вы один имеете силу и возможность спасти Россию и вывести ее на верный путь.

Государь, находящийся, по ее словам, под влиянием императрицы Александры Федоровны, долго колебался, но теперь согласился с ее доводами.

– Я верю, что убедила его, – кончила императрица свои слова.

В самых трогательных и горячих выражениях императрица умоляла моего отца не колеблясь дать свое согласие, когда государь попросит его взять обратно свое прошение об отставке. Речь ее дышала глубокой любовью к России и такой твердой уверенностью в то, что спасти ее призван мой отец, что вышел он от нее взволнованный, растроганный и поколебленный в своем решении.

Вечером того же дня, или, вернее, ночью, так как было уже два часа после полуночи, моему отцу фельдъегерь привез письмо от государя. Это было удивительное письмо, не письмо даже, а послание в шестнадцать страниц, содержащее как бы исповедь государя во всех делах, в которых он не был с папа достаточно откровенен. Император говорил, что сознает свои ошибки и понимает, что только дружная работа со своим главным помощником может вывести Россию на должную высоту. Государь обещал впредь идти во всем рука об руку с моим отцом и ничего не скрывать от него из правительственных дел. Кончалось письмо просьбой взять прошение об отставке обратно и приехать на следующий день в Царское Село для доклада.

На следующий день на аудиенции в Царском Селе папа дал согласие остаться на своем посту, но поставил условием, чтобы Государственный совет и Государственная дума были бы распущены на три дня и чтобы за это время законопроект о земстве был бы проведен согласно 87-й статье. Государь дал на это согласие и, кроме того, уволил обоих виновников провала законопроекта в Государственном совете в бессрочный отпуск, за границу.

Папа кончил свой рассказ, когда мы подъезжали к нашей станции, и мы были счастливы, когда взволновавшие нас всех воспоминания сменились мирными впечатлениями сельской жизни. Папа еще не знал нашего дома, и мы были особенно рады, что он посещает нас в Довторах. Было это в начале Страстной недели. Накануне было еще холодно, небо было серое, и от еще не оттаявшей земли тянуло сыростью. А к приезду папа вдруг, как по мановению волшебного жезла, картина сразу изменилась.

Засияло солнце. Мигом просушило оно своими горячими лучами землю, защебетали и запели птицы, запахло талой землей, тут и там стали появляться зеленая травка и первые лиловые цветочки.

Это было так неожиданно и так отрадно, что папа, как и мы, вздохнул, казалось, полной грудью и, сидя на балконе или гуляя по саду, любовался ни с чем не сравнимой картиной воскресения природы, забывая на время тяжелую борьбу и труды. <…>

Глава 40

Ранним летом переехали мы в Пилямонт, где намеревались провести два-три месяца, по соседству от Колноберже. Это лето, последнее в жизни папа, все было какое-то другое, чем предыдущие. С детства не видала я папа настолько близким к нам всем, как теперь, и вместе с тем никогда не видала я его таким утомленным.

По-прежнему все нити, управляющие внутренней жизнью огромной Российской империи, сходились в его руках; как и в предшествовавшие годы, разносил день и ночь работающий в Колноберже телеграф распоряжения и приказы на тысячи верст. Но когда я присматривалась ближе к моему отцу, то видела, что тяжесть, лежащая на его плечах, превышает его силы, что он устал, что ему нужен полный отдых. Он, по-видимому, и сам вполне сознавал это, так как все, что мог, из дел сдал перед отъездом из Петербурга^5 В. Н. Коковцову.

Дядя Александр Аркадьевич Столыпин жил это лето в своем имении Бече, лежащем от Колноберже в шестидесяти верстах. Папа собрался его навестить. Поехали и мы с ним в его вагоне и провели вместе у дяди целый день. Этот чудный летний день оказался последним свиданием обоих братьев.

Мы все, веселясь, играя и гуляя, остались в восторге от всегдашнего гостеприимства дяди и тети и были очень далеки от каких-нибудь мрачных предчувствий, но дядя Саша впоследствии рассказывал мне, что папа в этот приезд говорил с ним о своем здоровье, чего он так не любил делать, и сказал ему, что, чувствуя себя крайне утомленным, дал исследовать себя перед отъездом из Петербурга доктору, который ему и сказал, что у него грудная жаба и что сердце его требует полного и длительного отдыха.

– Постараюсь отдохнуть в Колноберже насколько возможно без вреда для дел, а осенью поеду на юг, – говорил папа и прибавил: – Не знаю, могу ли я долго прожить.

В сентябре предполагались в Киеве большие торжества в высочайшем присутствии по случаю открытия памятника Александру II, на которых папа должен был присутствовать, а после них он хотел поехать на короткий срок к моей тетушке, княгине Лопухиной-Демидовой. <…>

Папа много с нами гулял, когда мы приезжали из Пилямонта, и очень охотно беседовал с моим мужем и мною на все интересующие нас темы. Пользуясь этим, я, как в дни детства, обращалась к папа за разъяснением неясных для меня вопросов.

Хотя Распутин в те годы не достиг еще апогея своей печальной славы, но близость его к царской семье тогда уже начинала возбуждать толки и пересуды в обществе. Мне, конечно, было известно, насколько отрицательно отец мой относится к этому человеку, но меня интересовало, неужели нет никакой возможности открыть глаза государю, правильно осветив фигуру «старца»! В этом смысле я и навела раз разговор на эту тему. Услышав имя Распутина, мой отец болезненно сморщился и сказал с глубокой печалью в голосе:

– Ничего сделать нельзя. Я каждый раз, как к этому представляется случай, предостерегаю государя. Но вот что он мне недавно ответил: «Я с вами согласен, Петр Аркадьевич, но пусть будет лучше десять Распутиных, чем одна истерика императрицы». Конечно, все дело в этом. Императрица больна, серьезно больна; она верит, что Распутин один на всем свете может помочь наследнику, и разубедить ее в этом выше человеческих сил. Ведь как трудно вообще с ней говорить. Она если отдается какой-нибудь идее, то уже не отдает себе отчета в том, осуществима она или нет. Недавно она просила меня зайти к ней после доклада у государя и передала свое желание о немедленном открытии целой сети каких-то детских приютов особого типа. На мои возражения, что нельзя такую работу осуществить моментально, императрица сразу пришла в страшное волнение, нервно, со слезами в голосе стала повторять: «Mais comprenez-moi donc, ces malheureux enfants ne peuvent pas attendre; cela doit être arrangev toutev de suite, tout de suite»[58].

Видя, насколько она возбуждена, мне только оставалось ответить: «Je ferai mon possible pour satisfaire le dèsir de Votre Majestè».[59] Ведь ее намерения все самые лучшие, но она действительно больна.

В другой раз папа говорил мне:

– Какая разница между императрицей Александрой Федоровной и ее сестрой. Великая княгиня Елизавета Федоровна – это женщина не только святой жизни, но и женщина поразительно энергичная, логично мыслящая и с выдержкой, доводящая до конца всякое дело. Займется она, например, каким-нибудь брошенным ребенком, так можешь быть уверена, что она не ограничится тем, чтобы отдать его в приют. Она будет следить за его успехами, не забудет его и при выходе из приюта, а будет дальше заботиться о нем и не оставит его своим попечением и когда он кончит учение. Это женщина, перед которой можно преклоняться.

И этим летом, как это бывало всегда с самого моего рождения, посещали Колноберже все наши старые друзья и соседи, но в этот последний год и папа побывал у всех, чего он в предыдущие годы не делал. «Будто хотел со всеми проститься», – говорила впоследствии мама. Он всех посетил, всех обласкал, интересуясь жизнью каждого. Отцу Антонию привез даже в подарок красивую чернильницу из Петербурга. Очень наш батюшка этой чернильнице обрадовался, берег ее как зеницу ока, и это была первая вещь, о которой он подумал, когда надо было при приближении во время войны немцев бежать из Кейдан. Но старенький отец Антоний так растерялся в день, когда надо было ему покинуть дом, в котором он прожил свыше сорока лет, что не нашел лучшего места для «драгоценной» чернильницы, как под креслом в гостиной! Приехав в Петербург, он рассказывал, как ее хорошо запрятал под длинный чехол кресла. А как батюшка наш был по возвращении в Кейданы после войны горько разочарован, не найдя чернильницы!

Мысленно переживая эти последние месяцы жизни моего отца, вспоминаю я один удивительный случай.

Бывал у папа доктор Траугот^6, бывший товарищ папа по университету. Они не видались со студенческих времен и встретились снова в бытность моего отца уже премьером, когда Траугот обратился к папа официально по поводу какого-то дела. Но официальные отношения сразу были отброшены, и этот доктор продолжал бывать в доме в качестве друга.

Приезжаем мы раз в Колноберже, и папа, здороваясь, сразу говорит мне спокойным, самым обыкновенным голосом:

– Знаешь, Траугот умер.

Я спрашиваю:

– Была телеграмма?

На что папа так же спокойно, будто дело идет о самой обыденной вещи, говорит:

– Нет, он сам явился ко мне ночью, сказал, что умер, и просил позаботиться о его жене.

А потом мама рассказывает, что папа ночью разбудил ее и сказал, что Траугот умер.

Вечером того же дня была получена телеграмма с этим же известием. Надо прибавить, что менее суеверного и склонного к каким бы то ни было мистическим переживаниям человека, чем мой отец, трудно было сыскать.

До отъезда в Киев ездил папа раз на несколько дней в Петербург и потом в Ригу на торжества открытия памятника Петру Великому. Из Риги мой отец приехал в восторге и много нам потом рассказывал про этот так понравившийся ему город.

Лето, последнее лето папа, подходило к концу. Мы поехали проститься с ним перед его отъездом в Киев. Перед отъездом мы гуляли по саду, и помню, как мой отец, обратясь к мама, сказал:

– Скоро уезжать, а как мне это тяжело на этот раз, никогда отъезд мне не был так неприятен. Здесь так тихо и хорошо. <…>

Из писем П. А. Столыпина к супруге О. Б. Столыпиной

28 августа 1911 года, Киев

Дорогой мой ангел, всю дорогу я думал о Тебе. В вагоне было страшно душно. В Вильне прицепили вагон с Кассо^1 и Саблером^2. В Киев прибыли в час ночи. Несмотря на отмену официальной встречи, на вокзале кроме властей собралось дворянство и земство всех 3 губерний.

Сегодня с утра меня запрягли: утром митрополичий молебен в соборе о благополучном прибытии их величеств, затем освящение Музея цес<аревича> Алексея, потом прием земских депутаций, которые приехали приветствовать царя. Это, конечно, гвоздь. Их больше 200 человек – магнаты, средние дворяне и крестьяне. Я сказал им маленькую речь. Мне отвечали представители всех 6 губерний. Мое впечатление – общая, заражающая приподнятость, граничащая с энтузиазмом.

Факт, и несомненный, что нашлись люди, русские настоящие люди, которые откликнулись и пошли с воодушевлением на работу. Это отрицали и левые, и кр<айне> правые. Меня вела моя вера, а теперь и слепые прозрели.

Тут холод и дождь, все волнуются, что будет завтра к приезду царя.

Были у меня обе Демидовы – говорят, что Маше лучше и что она меня лихорадочно ждет. Здесь стоят еще у генерал-губ<ернато>ра Кривошеин и вел<икий> кн<язь> Андрей Владимирович (с завтрашнего дня).

Тягостны многолюдные обеды и завтраки.

Целую крепко и нежно, как люблю.

P. S. Сюда приезжает и Олсуфьев, который кому-то говорил, что он пристыжен и кается.

С. Е. Крыжановский

Воспоминания

П. А. Столыпин

Петр Аркадьевич Столыпин был в нашей государственной жизни явлением новым. Он первый сумел найти опору не только в силе власти, но и в мнении страны, увидевшей в нем устроителя жизни и защитника от смуты. В лице его впервые предстал пред обществом вместо привычного типа министра-бюрократа, плывущего по течению в погоне за собственным благополучием, каким их рисовала молва, новый героический образ вождя, двигающего жизнь и увлекающего ее за собою. И эти черты действительно были ему присущи.

Высокий рост, несомненное и всем очевидное мужество, уменье держаться на людях, красно говорить, пустить крылатое слово – все это, в связи с ореолом победителя революции, довершало впечатление и влекло к нему сердца.

Никому из крупных предшественников Столыпина: ни Сипягину^1, ни Плеве^2, ни Дурново нельзя отказать ни в личном мужестве, ни в спокойном достоинстве, с которым они встречали смерть, ежечасно глядевшую в глаза, ни в готовности жертвовать собою ради долга. Дурново к тому же был выше Столыпина и по уму, по заслугам перед Россией, которую спас в 1905 году от участи, постигшей ее в 1917-м. Но ни один из них не умел, подобно Столыпину, облекать свои действия той дымкой идеализма и самоотречения, которая так неотразимо действует на сердца и покоряет их. И кривая русская усмешка, с которой встречалось прежде всякое действие правительства, невольно стала уступать место уважению, почтению и даже восхищению. Драматический темперамент Петра Аркадьевича захватывал восторженные души, чем, быть может, и объясняется обилие женских поклонниц его ораторских талантов. Слушать его ходили в Думу, «как в театр», а актер он был превосходный.

Столыпин был баловень судьбы. Все то, чего другие достигали ценою бесконечных усилий и загубленного здоровья и что приходило к ним слишком поздно, все это досталось ему само собою, и притом во время и в условиях наиболее для него благоприятных. Достигнув власти без труда и борьбы, силою одной лишь удачи и родственных связей, Столыпин всю свою недолгую, но блестящую карьеру чувствовал над собою попечительную руку Провидения. Все складывалось для него как-то особо благоприятно, и даже физические недостатки и несчастия и те шли ему на пользу. Короткое дыхание – следствие воспаления легких и спазм, прерывавший речь, – производили впечатление бурного прилива чувств и сдерживаемой силы, а искривление правой руки – следствие операции костяного мозга, повредившей нерв, – придавало основание слухам о том, что он был ранен на романической дуэли; наконец, взрыв на даче на Аптекарском острове и тяжелое ранение детей, которые как бы пали жертвой его преданности долгу, привлекло к нему со всех сторон широкие симпатии сострадания.

К власти Столыпин пришел в то самое время, когда революция, охватившая окраины, а отчасти и центр России, была уже подавлена энергией П. Н. Дурново, а поднявшаяся против нее волна общественного порыва только еще нарастала. И эта волна сразу вознесла Столыпина на огромную высоту, с которой он и себе и другим казался великаном. И сознание это бодрило и окрыляло его.

Самая смерть застигла его на верху удачи, власти и влияния, в обстановке совершенно исключительной, и как раз накануне дня, когда его положение должно было пойти на убыль. Он был убит в Киеве, матери городов русских, в крае, только что возвращенном им к сознательной национальной жизни и полном благодарных чувств. Он пал от рук предателя-еврея в торжественном собрании, на глазах царя и всей России и, смертельно раненный, благословляющий ослабевшей рукой государя, был вынесен из зала под звуки народного гимна. Вся Россия провожала его до могилы, и погребен он был в ограде Киевской лавры, рядом со старыми борцами за русское великодержавие – Кочубеем и Искрой. Такой смерти и таких похорон не удостоился никто из его предшественников и вообще никто из правительственных лиц России.

А между тем останься он жив – и судьба его была бы, вероятно, иная. Звезда Столыпина клонилась уже к закату. Пять лет тяжелого труда подорвали его здоровье, и под цветущей, казалось, внешностью он в физическом отношении был уже почти развалиной. Ослабление сердца и Брайтова болезнь^3, быстро развиваясь, делали свое губительное дело, и если не дни, то годы его были сочтены. Он тщательно скрывал свое состояние от семьи, но сам не сомневался в близости конца.

С другой стороны, и положение его к тому времени пошатнулось. Смута затихала, а с успокоением ослабевало и то напряжение общественного чувства, которое давало опору Столыпину. Политика его создала немало врагов, а попытка затронуть особое положение дворянства в местном управлении, которую он, правда, не решался довести до конца, подняла против него и такие слои, которые имели большое влияние у престола; приближенные государя открыто его осуждали. Давление, которое Столыпин производил на государя в дни, когда решался вопрос об его отставке, в связи с провалом в Государственном совете закона о земстве в западных губерниях, не могло не оставить осадка горечи и обиды в душе государя. Повышенная же настойчивость, которую он привык проявлять в отношении к верховной власти, укрепляла это настроение. Наконец, и в политике своей Столыпин во многом зашел в тупик и последнее время стал явно выдыхаться.

Предстояло медленное физическое угасание, потеря сил и способности работать, а весьма возможно – и утрата власти и горечь падения. Соперники – и какие соперники! – начинали уже подымать головы из разных углов. Предстояло увидеть, как другой человек сядет на место, которое он привык считать своим, и другая рука, быть может рука ничтожного человека, одним презрительным движением смахнет все то, что он считал делом своей жизни. Для такого самолюбивого человека, как Столыпин, эта мысль была хуже смерти. И потому смерть принесла ему избавление.

Что касается политики Столыпина, то она не была так определенна и цельна, как принято думать, а тем более говорить. Она проходила много колебаний и принципиальных, и практических и в конце концов разменялась на компромиссах.

В Петербург Столыпин приехал без всякой программы, в настроении, приближавшемся к октябризму. Известен был его отказ, в бытность саратовским губернатором, принять меры к правительственной агитации среди крестьян, избранных от этой губернии в члены Первой Государственной думы, и те несколько таинственные обстоятельства, при которых получило огласку в губернии содержание секретного письма, посланного ему по этому поводу П. Н. Дурново через А. А. Лопухина^4.

Первое время своего министерства он был очень скромен, почти робок в непривычном ему столичном служебном мире. Став председателем Совета министров, он старался привлечь к себе общественные элементы, на которые привык опираться в Саратове, хотел видеть в должности управляющего делами Совета общественного деятеля Н. Н. Львова. Отказался он от этой мысли, узнав, что должность эта была значительно понижена в ранге и правах по сравнению с соответствующей ей ранее должностью управляющего делами Комитета министров; предлагать Н. Н. Львову положение чисто бюрократическое он не находил возможным. Затем, после неудачных попыток сговориться с другими общественными деятелями и привлечь их в состав кабинета, особенно же после впечатления, произведенного взрывом на даче, Столыпин повернул направо, а затем под влиянием близких к нему людей склонился к национальной политике и держался этого направления до конца.

В области идей Столыпин не был творцом, да и не имел надобности им быть. Вся первоначальная законодательная программа была получена им в готовом виде в наследство от прошлого. Не приди он к власти, то же самое сделал бы П. Н. Дурново или иной, кто стал бы во главе. Совокупность устроительных мер, которые Столыпин провел осенью 1906 года, в порядке 87 ст<атьи> Основных государственных законов, представляла собою не что иное, как политическую программу князя П. Д. Святополк-Мирского^5, изложенную во всеподданнейшем докладе от 24 ноября 1904 года, которую у него вырвал из рук граф С. Ю. Витте, осуществивший часть ее в укороченном виде, в форме указов 12 декабря того же года. В частности, предусмотренное программой Святополк-Мирского упразднение общины и обращение крестьян в частных собственников, так называемый впоследствии «закон Столыпина», был получен им в готовом виде из рук В. И. Гурко. Многое другое – законопроект об устройстве старообрядческих общин, об обществах и союзах, проект переустройства губернского и уездного управления и полиции Столыпин нашел на своем письменном столе в день вступления в управление Министерством внутренних дел. Оставалось лишь принять или отвергнуть их. И Столыпин принял и, в большей части, провел.

Сохранил он и основной недостаток полученной в наследство программы устроения России – отсутствие в ней мер к усилению защиты государственного строя от посягательств и потрясений. Он полностью разделил в этом отношении ошибку предшествовавших реформаторов (кн<язя> Мирского и гр<афа> Витте), полагавших центр тяжести в удовлетворении общественного мнения и видевших гарантии порядка не столько в организации и усилении власти, сколько в идеях и поддержке общества. Все попытки, не раз возобновлявшиеся, встать на путь органического переустройства аппарата власти успеха не имели. Он боялся пойти вразрез с настроениями в Думе и оттягивал решение; дело это свелось к разработке проекта переустройства полиции, вытекавшего еще из работ комиссии графа А. П. Игнатьева^6 (1904–1905 гг.), да и тот осуществления не получил. В результате по уходе Столыпина Россия осталась при той же архаической и бессильной администрации и при том же несовершенстве средств внутренней охраны, как и в момент его появления на государственном поприще. И даже земельная реформа оказалась построенной на песке, так как не было власти, способной охранить новый порядок и дать ему время подняться на степень действительного оплота государственности.

Полицейская защита порядка в столице империи по-прежнему была в пять раз менее действительна, чем в столице Франции, и в семь раз слабее, чем в столице Англии. В результате при первом порыве революционной бури столица оказалась во власти безоружных почти толп запасных солдат и черни, и в наступившем параличе власти рушился весь государственный строй, а с ним и все результаты земельной реформы. Хуторяне и отрубники были лишены своих владений при молчаливом одобрении масс сельского населения, не успевших еще воспользоваться землеустройством.

То же, что возникло впоследствии как бы из личного почина Столыпина: законы о Финляндии, закон об образовании Холмской губернии, – могут считаться, первый по существу, второй по форме и способам проведения, не только излишними, но и прямо вредными мерами. Впрочем, и тут Столыпин был не самостоятелен, а действовал под давлением обстоятельств. Финляндские законопроекты были выдвинуты группой влиятельных финноедов, образовавшейся в сферах задолго до появления Столыпина у власти. Проект земства в западных губерниях возник в результате настояний национальной группы Государственной думы, на которую Столыпин опирался и которой ядро состояло из русских помещиков Западного края.

Закон о Холмской губернии явился результатом компромисса между планом областного устройства России, выработанным в 1907–1908 г., предполагавшим в будущем возможность автономии Польши и ее государственного отграничения от России, и настояниями холмского духовенства во главе с епископом Евлогием, нашедшим способы заинтересовать этим вопросом государя.

Во многом Столыпин отступил при первом же сопротивлении, угрожавшем его положению у престола, от первоначально усвоенной программы. Наиболее резким примером является судьба проекта преобразования губернского и уездного управления, который был провозглашен очень торжественно, с созывом для сего впервые Совета по делам местного хозяйства – этого, по выражению Столыпина, «преддумия», и от которого он тотчас же отказался, как только столкнулся с оппозицией объединенного дворянства. Нельзя, конечно, и ставить эти колебания в вину человеку, который всю предшествовавшую служебную жизнь провел в кругу местных интересов и отношений и сразу, без всякого перехода, попал в водоворот событий государственного значения, притом в такое смутное и напряженное время. Многое следует отнести и на долю утраты равновесия духа – следствие ослабления здоровья и разочарования в связи с политическими неудачами последнего периода.

Страстная натура Столыпина, склонная всегда к некоторому преувеличению защищаемой темы, и слабость, которую он питал к аплодисментам и к успеху, побуждали его к увлечению выигрышными вопросами, не имевшими действительного государственного значения. Отсюда и острота, которую он придал своей неудаче в деле проведения закона о земстве в Западном крае, и необычайные меры воздействия на своих противников в Государственном совете – П. Н. Дурново и В. Ф. Трепова, – которые он исторг у государя, что в корне испортило его отношения и с Государственным советом, и с Государственной думой.

Но не в идейном творчестве заключалось значение Столыпина. Оно лежало, прежде всего, в области государственной психологии – создания атмосферы, благоприятной правительству и его начинаниям. Блеском своего таланта и обаянием своей личности, умением идеализировать свою деятельность, подымать идеи на пьедестал Столыпин вдохнул жизнь в завещанную прошлым программу устроения России, сумел освоить ее и слить с своею личностью. Он сумел привлечь к своей деятельности доверие общества, втянуть его в орбиту своих мыслей, создать в глухой провинции, вне поля зрения официального Петербурга, новую общественность, ставшую для него опорою. Он первый внес молодость в верхи управления, которые до тех пор были, казалось, уделом отживших свой век стариков. И в этом была его большая и бесспорная государственная заслуга.

Столыпину удалось то, что не удавалось ни одному из его предшественников. Он примирил общество, если не все, то значительную часть его, с режимом. Он показал воочию, что «самодержавная конституционность» вполне совместима с экономической и идейной эволюцией и что нет надобности разрушать старое, чтобы творить новое.

И как бы ни расценивать Столыпина, одно бесспорно: что он работал для будущего России, и не какой-нибудь, а России великой, и немало успел для этого сделать. Он разрушил общинный строй, так много вреда приносивший современной ему России, открыв выход для накопившихся в крестьянстве деятельных сил, и направил их на путь хозяйственного развития и нравственного укрепления. Он разрушил тем и главную преграду – обособленность прав, отделявшую крестьянские массы от слияния с остальными слоями народа в одно национальное целое. Он правильно понимал и значение заселения Сибири и деятельно его поддерживал. На тучном черноземе сибирских полей, где народ наш завершал свой исторический путь на восток, «навстречу солнцу», вдали от отравленных социальной завистью равнин старой России, он стремился вырастить новые, более здоровые поколения борцов за русское великодержавие в тех европейских столкновениях, грозный призрак которых уже надвигался. Он укрепил нравственные устои престола и дал мощный толчок развитию национального сознания.

В лице его сошел в могилу последний крупный борец за русское великодержавие. Со смертью его сила государственной власти России пошла на убыль, а с него покатилась под гору и сама Россия.

А. Ф. Гирс

Смерть Столыпина. Из воспоминаний бывшего киевского губернатора

Утро 1 сентября было особенно хорошим, солнце на безоблачном небе светило ярко, но в воздухе чувствовался живительный осенний холодок. В восьмом часу утра я отправился ко дворцу, чтобы быть при отъезде государя на маневры. После проводов государя ко мне подошел начальник киевского охранного отделения полковник Кулябко и обратился с следующими словами: «Сегодня предстоит тяжелый день; ночью прибыла в Киев женщина, на которую боевой дружиной возложено произвести террористический акт в Киеве; жертвой намечен, по-видимому, председатель Совета министров, но не исключается и попытка цареубийства, а также и покушения на министра народного просвещения Кассо; рано утром я доложил обо всем генерал-губернатору, который уехал с государем на маневры; генерал Трепов заходил к П. А. Столыпину и просил его быть осторожным; я остался в городе, чтобы разыскать и задержать террористку, а генерал Курлов и полковник Спиридович тоже уехали с государем». Мы условились, что полковник Кулябко вышлет за председателем Совета министров закрытый автомобиль, чтобы в пять часов дня отвезти его в Печерск на ипподром, где должен был происходить в высочайшем присутствии смотр потешных. Кулябко передаст шоферу маршрут, чтобы доставить министра туда и обратно кружным путем. По приезде А. П. Столыпина к трибуне я встречу его внизу и провожу в ложу, назначенную для Совета министров и лиц свиты, возле царской; вокруг Кулябко незаметно расположит охрану. Кулябко просил провести министра так, чтобы он не останавливался на лестнице и в узких местах прохода. Я спросил Кулябко, что он предполагает делать, если обнаружить и арестовать террористку не удастся. На это он ответил, что вблизи государя и министров он будет все время держать своего агента-осведомителя, знающего террористку в лицо. По данному этим агентом указанию она будет немедленно схвачена.

До крайности встревоженный всем слышанным, я поехал в городской театр, где заканчивались работы к предстоявшему в тот же вечер парадному спектаклю, и в Печерск на ипподром. Поднимаясь по Институтской улице, я увидел шедшего мне навстречу П. А. Столыпина. Несмотря на сделанное ему генерал-губернатором предостережение, он вышел около 11 часов утра из дома начальника края, в котором жил. Я повернул в ближайшую улицу, незаметно вышел из экипажа и пошел за министром по противоположному тротуару, но П<етр> А<ркадьевич> скоро скрылся в подъезде Государственного банка, где жил министр финансов Коковцов.

В пятом часу дня начался съезд приглашенных на ипподром. На кругу перед трибунами выстроились в шахматном порядке учащиеся школ Киевского учебного округа. Яркое солнце освещало их рубашки, белевшие на темном фоне деревьев. Незадолго до 5 часов прибыл председатель Совета министров, и я встретил его на условленном месте. Выйдя из автомобиля, П. А. Столыпин стал подниматься по лестнице, но встретившие его знакомые задерживали его, и я видел обеспокоенное лицо Кулябки, который делал мне знаки скорее проходить. Мы шли мимо лож, занятых дамами. П<етр> А<ркадьевич> остановился у одной из них, в которой сидела вдова умершего сановника. Здороваясь с ним и смотря на его обвешанный орденами сюртук, она промолвила: «Петр Аркадьевич, что это за крест у вас на груди, точно могильный?» Известная своим злым языком, дама незадолго до того утверждала, что дни Столыпина на посту председателя [Совета] министров сочтены, и она хотела его уколоть, но эти слова, которым я невольно придал другой смысл, больно ударили меня по нервам. Сидевшие в ложе другие дамы испуганно переглянулись, но Столыпин совершенно спокойно ответил: «Этот крест, почти могильный, я получил за труды саратовского местного управления Красного Креста, во главе которого я стоял во время Японской войны».

Затем министр сделал несколько шагов вперед, и я просил его войти в ложу, предназначенную, как я уже сказал, Совету министров и свите. Министр войти в ложу не пожелал и на мой вопрос «Почему?» возразил: «Без приглашения министра двора я сюда войти не могу». С этими словами П. А. Столыпин стал спускаться с трибуны по лестнице, направляясь на площадку перед трибунами, занятую приглашенной публикой. У окружавшего площадку барьера, с правой стороны, министр остановился. Через несколько минут я увидел, что сидевшие кругом в разных местах лица в штатских костюмах поднялись со своих сидений и незаметно стали полукругом, на расстоянии около 20 шагов от нас, по ту и другую сторону барьера. П. А. Столыпин имел вид крайне утомленный. «Скажите, – начал П<етр> А<ркадьевич> свою беседу со мной, – кому принадлежит распоряжение о воспрещении учащимся-евреям участвовать 30 августа наравне с другими в шпалерах во время шествия государя с крестным ходом к месту открытия памятника?» Я ответил, что это распоряжение было сделано попечителем Киевского учебного округа Зиловым, который мотивировал его тем, что процессия имела церковный характер. Он исключил поэтому всех нехристиан, т. е. евреев и магометан. Министр спросил: «Отчего же вы не доложили об этом мне или начальнику края?» Я ответил, что в Киеве находился министр народного просвещения, от которого зависело отменить распоряжение попечителя округа. П. А. Столыпин возразил: «Министр народного просвещения тоже ничего не знал. Произошло то, что государь узнал о случившемся раньше меня. Его величество крайне этим недоволен и повелел мне примерно взыскать с виновного. Подобные распоряжения, которые будут приняты как обида, нанесенная еврейской части населения, нелепы и вредны. Они вызывают в детях национальную рознь и раздражение, что недопустимо, и их последствия ложатся на голову монарха».

В конце сентября попечитель Киевского учебного округа тайный советник Зилов был уволен от службы.

Во время этих слов я услышал, как возле меня что-то щелкнуло, я повернул голову и увидел фотографа, сделавшего снимок со Столыпина. Возле фотографического аппарата стоял человек в штатском сюртуке с резкими чертами лица, смотревший в упор на министра. Я подумал сначала, что это помощник фотографа, но сам фотограф с аппаратом ушел, а он продолжал стоять на том же месте. Заметив находившегося рядом Кулябко, я понял, что этот человек был агентом охранного отделения, и с этого момента он уже не возбуждал во мне беспокойства.

Знакомые начали подходить к П<етру> А<ркадьевичу>, но министр не был на этот раз словоохотлив, и разговор не завязывался. Вскоре он опять остал ся один со мной. Стрелка показывала далеко за пять, но государь против обыкновения сильно запаздывал, а из Святошина сообщили, что он еще не проехал с маневров. Я стал рассказывать о киевских делах. Министр слушал безучастно. Он оживился только, когда я заговорил о ходе землеустроительных работ по расселению на хутора в Уманском уезде – первом в России по количеству расселенных и по площади, охваченной движением, принявшим в целом округе стихийный характер. После минуты раздумья министр сказал: «Если ничто не помешает, я съезжу после отъезда государя на несколько дней в Корсунь, а оттуда проеду посмотреть уманские хутора, но об этом никому не говорите, пока я не переговорю с начальником края». Когда я заговорил о выборах в земство и о достигнутых результатах, министр стал слушать внимательно. Он называл фамилии некоторых лиц и интересовался их характеристикой, а затем сказал следующее: «Государь очень доволен составом земских гласных. Он надеется, что их воодушевление искренно и прочно. Я рад, что уверенность в необходимости распространения земских учреждений на этот край сообщилась государю. Вы увидите, как край расцветет через десять лет. Земство можно было ввести здесь давно, конечно, с нужными ограничениями для польского землевладения. Я заметил также, что та острота, которой сопровождались прения Государственного совета и Думы по вопросу о национальных куриях, не имеет корней на месте. Поляки везде с большим интересом и вполне лояльно отнеслись к выборам. Я сам в свое время много работал с поляками, знаю, что они прекрасные работники, и потому не сомневаюсь, что земская деятельность послужит к общему сближениию».

С опозданием часа на полтора приехал государь с детьми. П<етр> А<ркадьевич> встретил государя внизу и прошел в ложу рядом с царской. Охранявшая министра охрана, в том числе и агент, стоявший у фотографического аппарата, сошла со своих мест и окружила государя, его семью, министров и свиту. Смотр потешных прошел, и разъезд закончился около 8 часов вполне благополучно.

К 9 часам начался съезд приглашенных в театр. На театральной площади и прилегающих улицах стояли сильные наряды полиции, у наружных дверей – полицейские чиновники, получившиe инструкции о тщательной проверке билетов. Еще утром все подвальные помещения и ходы были тщательно осмотрены. В зале, блиставшей огнями и роскошью убранства, собиралось избранное общество. Я лично руководил рассылкой приглашений и распределением мест в театре. Фамилии всех сидевших в театре мне были лично известны, и только 36 мест партера, начиная с 12<-го> ряда, были отправлены в распоряжение заведовавшего охраной генерала Курлова для чинов охраны по его письменному требованию. Кому будут даны эти билеты, я не знал, но мне была известна цель, для которой они были высланы, и этого было достаточно. В кармане сюртука у меня находился план театра и при нем список, на котором было указано, кому какое место было предоставлено.

В 9 часов прибыл государь с дочерьми. К своему креслу, первому от левого прохода, с правой стороны, прошел Столыпин и сел в первом ряду. Рядом с ним налево, по другую сторону прохода, сел генерал-губернатор Трепов, направо – министр двора граф Фредерикс. Государь вышел из аванложи. Взвился занавес, и раздались звуки народного гимна. Играл оркестр, пел хор и вся публика. Патриотический подъем охватил и увлек всех. Шла «Сказка о царе Салтане» в новой, чудесной постановке. Я весь отдался чувству высокого эстетического наслаждения. Мне казалось, что здесь можно быть спокойным: ведь все сидящие в театре известны, а снаружи он хорошо охраняется, и ворваться с улицы никто не может. Кончилось первое действие. Я встал около своего кресла, во втором ряду, за креслом начальника края. К председателю Совета министров подошел ген. Курлов. Я слышал, как министр спрашивал его, задержана ли террористка, и настаивал на скорейшей ликвидации этого дела. Началось второе действие, прослушанное с тем же напряженным вниманием. При самом начале второго акта, когда государь с семьей отошел в глубь аванложи, а П. А. Столыпин встал и, обернувшись спиной к сцене, разговаривал с графом Фредериксом и графом Иосифом Потоцким, я на минуту вышел к подъезду, чтобы сделать какое-то распоряжение. Возвращаясь, я встретил министра финансов Коковцова, пожимавшего руку встречным и говорившего: «Я уезжаю сейчас в Петербург и тороплюсь на поезд». Простившись с министром, я медленно пошел по левому проходу к своему креслу, смотря на стоявшую передо мной фигуру П. А. Столыпина. Я был на линии 6<-го> или 7<-го> ряда, когда меня опередил высокий человек в штатском фраке. На линии второго ряда он внезапно остановился. В то же время в его протянутой руке блеснул револьвер, и я услышал два коротких сухих выстрела, последовавших один за другим. В театре громко говорили, и выстрел слыхали немногие, но когда в зале раздались крики, все взоры устремились на П. А. Столыпина и на несколько секунд все замолкло. П<етр> А<ркадьевич> как будто не сразу понял, что случилось. Он наклонил голову и посмотрел на свой белый сюртук, который с правой стороны, под грудной клеткой, уже заливался кровью. Медленными и уверенными движениями он положил на барьер фуражку и перчатки, расстегнул сюртук и, увидя жилет, густо пропитанный кровью, махнул рукой, как будто желая сказать: «Все кончено!» Затем он грузно опустился в кресло и ясно и отчетливо, голосом, слышным всем, кто находился недалеко от него, произнес: «Счастлив умереть за царя». Увидя государя, вышедшего в ложу и ставшего впереди, он поднял руки и стал делать знаки, чтобы государь отошел. Но государь не двигался и продолжал на том же месте стоять, и Петр Аркадьевич на виду у всех благословил его широким крестом.

Преступник, сделав выстрел, бросился назад, руками расчищая себе путь, но при выходе из партера ему загородили проход. Сбежалась не только молодежь, но и старики, и стали бить его шашками, шпагами и кулаками. Из ложи бэльэтажа выскочил кто то и упал около убийцы. Полковник Спиридович, вышедший во время антракта по службе на улицу и прибежавший в театр, предотвратил едва не происшедший самосуд: он вынул шашку и, объявив, что преступник арестован, заставил всех отойти.

Я все-таки пошел за убийцей в помещение, куда его повели. Он был в изодранном фраке, с оторванным воротничком на крахмальной рубашке, лицо в багрово-синих подтеках, изо рта шла кровь. «Каким образом вы прошли в театр?» – спросил я его. В ответ он вынул из жилетного кармана билет. То было одно из кресел в 18<-м> ряду. Я взял план театра и список и против номера кресла нашел запись: «Отправлено в распоряжение генерала Курлова для чинов охраны». В это время вошел Кулябко, прибежавший с улицы, где он все старался задержать террористку по приметам, сообщенным его осведомителем. Кулябко сразу осунулся, лицо его стало желтым. Хриплым от волнения голосом, с ненавистью глядя на преступника, он произнес: «Это Богров, это он, мерзавец, нас морочил». Всмотревшись в лицо убийцы, я признал в нем человека, который днем стоял у фотографа, и понял роль, сыгранную этим предателем.

Я вышел искать начальника края. Генерал Трепов распоряжался у царской ложи, подготовляя отъезд государя. Он опасался, что выстрел в театре был первым актом более широкого плана и что засады могут быть на улице. Всю площадь перед театром сильными полицейскими нарядами очистили от публики; у подъезда царской ложи было несколько закрытых автомобилей, в один из них поместился государь с дочерьми, в других разместилась свита. Начальник края ехал впереди и, минуя улицы, на которых собрался народ, чтобы видеть проезд царя, привез его во дворец.

Проводив государя до автомобиля, я вернулся в театр. П. А. Столыпина уже вынесли, зал наполовину опустел, но оркестр все продолжал играть гимн. Публика пела «Боже, царя храни» и «Спаси, Господи, люди Твоя», но в охватившем всех энтузиазме чувствовался надрыв, слышался вопль отчаянья, как будто люди сознавали, что пуля, пробившая печень Столыпина, ударила в сердце России. Я распорядился понемногу тушить огни и прекратить музыку.

Когда публика разъехалась, я вошел в комнату, где на диване, с перевязанной раной и в чистой рубашке, с закрытыми глазами, лежал П. А. Столыпин. От окружавших его профессоров, известных киевских врачей, я узнал, что они распорядились отвезти раненого в лечебницу доктора Маковского, что на Мал<ой> Владимирской, и что у подъезда театра уже стоит карета скорой помощи. Я обратился к одному из врачей и спросил его, есть ли надежда на спасение. «Рана очень опасная, – сказал мне доктор, – но смертельна она или нет, сейчас сказать нельзя. Все зависит от того, в какой степени повреждена печень». Когда П<етра> А<ркадьевича>, смертельно бледного, на носилках выносили в карету, он открыл глаза и скорбным, страдающим взглядом смотрел на окружающих.

В то время, когда В. Н. Коковцов находился в приемной, в лечебницу приезжал генерал Курлов. Он стал докладывать В<ладимиру> Н<иколаевичу> по поводу случившегося, но В<ладимир> Н<иколаевич> выслушал его сухо и сделал суровую реплику. Курлов отошел и, заметив меня, сказал: «Всю жизнь я был предан П<етру> А<ркадьевичу>, и вот результат». Он протянул мне руку, и на его глазах заблестели слезы. Всю ночь, до самого рассвета, провел В. Н. Коковцов у изголовья кровати раненого, в беседе с ним. Видя в В<ладимире> Н<иколаевиче> своего естественного заместителя, изнемогавший от раны, Петр Аркадьевич последние силы свои отдал на посвящение его в текущие и сложные вопросы государственной жизни беззаветно любимой им матери-России.

На следующий день государь ездил в Овруч. По выходе из дворца его величество объявил, что желает навестить Столыпина. Царский автомобиль направился на Мал<ую> Владимирскую. При входе в лечебницу государь спросил встретивших его врачей, может ли он видеть Петра Аркадьевича. На это старший врач ответил, что свидание с его величеством взволнует больного и может ухудшить его состояние, о чем он откровенно докладывает по долгу врача и верноподданного. Узнав, что в лечебнице находится только что прибывшая из Ковенского имения супруга П. А. Столыпина – Ольга Борисовна, государь пожелал ее видеть и ненадолго прошел к ней в приемную.

В тот же день по инициативе группы членов Государственной думы из партии националистов и земских гласных края в 2 часа дня во Владимирском соборе Высокопреосвященнейшим Флавианом, митрополитом Киевским и Галицким, соборне с четырьмя епископами было отслужено торжественное молебствие о выздоровлении Столыпина. Собор был переполнен. Собравшиеся истово молились, и многие плакали.

Два последующих дня прошли в тревоге, врачи еще не теряли надежды, но по вопросу о возможности операции и извлечения пули консилиум с участием прибывшего из Петербурга профессора Цейдлера вынес отрицательное решение.

4 сентября вечером здоровье П<етра> А<ркадьевича> сразу ухудшилось, силы стали падать, сердце слабело, и около 10 ч<асов> вечера 5 сентября он тихо скончался.

Весть о кончине Столыпина быстро распространилась по городу, и все подернулось скорбью и печалью. Государь 5 сентября находился в Чернигове. 6 сентября утром он возвратился в Киев на пароходе по Днепру и с пристани, не заезжая во дворец, проехал поклониться праху своего верного слуги, жизнь положившего за Россию. В присутствии государя, вдовы и ближайших лиц свиты у тела Столыпина была отслужена панихида.

«Я хочу быть похороненным там, где найду свою смерть», – говорил П<етр> А<ркадьевич>, предчувствуя свой близкий конец от руки революционера. Указание Столыпина было свято исполнено его близкими, и местом вечного его упокоения была избрана Киево-Печерская лавра.

8 сентября вечером печальная процессия двинулась из лечебницы в Печерск, сопровождаемая многочисленной толпой русских людей. Все было величественно и вместе с тем просто, и это так гармонировало с светлым обликом того, кто безвременно отошел в вечность. 9 сентября утром в Трапезной церкви, заставленной венками с национальными лентами, собралось правительство, представители армии и флота и всех гражданских ведомств, многие члены Государственного совета, центр и почти все правое крыло Государственной думы, а также более сотни крестьян, прибывших из ближайших деревень отдать последний долг почившему. Киевский генерал-губернатор генерал-адъютант Трепов, по повелению уехавшего 7 сентября государя, представлял его особу. Старшие чины Министерства внутренних дел и чины Государственной канцелярии несли дежурство у гроба. После отпевания гроб вынесли и опустили возле церкви, рядом с исторической могилой другого русского патриота, Кочубея.

Сейчас же после смерти Столыпина в той же группе земских гласных и членов Государственной думы из партии националистов возникла мысль о постановке ему памятника в Киеве. Было использовано пребывание в Киеве государя императора и заместителя председателя Совета министров Коковцова, и на всероссийский сбор пожертвований уже 7 сентября утром последовало высочайшее соизволение. Пожертвования потекли столь обильно, что в три дня в одном Киеве была собрана сумма, которая могла покрыть расходы на памятник, – так обаятельна была память Столыпина. Местом постановки памятника была избрана площадь возле городской думы, на Крещатике, а исполнение его поручено итальянскому скульптору Ксименесу, бывшему в Киеве. В 1912 году, ровно через год после смерти П<етра> А<ркадьевича>, памятник был открыт в торжественной обстановке, среди съехавшихся со всех концов России его почитателей. Столыпин был изображен как бы говорящим с думской кафедры, на камне высечены сказанные им слова, ставшие пророческими:

«Вам нужны великие потрясения – нам нужна Великая Россия».

Письмо Николая II матери, императрице Марии Федоровне

10 сентября 1911 г. Севастополь.

Милая, дорогая мама.

Наконец нахожу время написать тебе о нашем путешествии, которое было наполнено самыми разнообразными впечатлениями, и радостными, и грустными.

Начну по порядку.

Последние недели в Петергофе были переполнены: встречи, официальные приемы, две свадьбы и маневры – все это проходило, как кинематограф. Тебе, наверное, описали обе свадьбы – в Петергофе и в Павловске. Потом в Царском Селе я осматривал почти четыре часа подряд очень интересную выставку в память 200-летия Царского, устроенную в парке около Большого дворца и вокруг озера. Наконец, в самый день нашего отъезда я был в Петербурге на спуске «Петропавловска», который был чрезвычайно эффектный и привел меня в такое умиление, что я чуть-чуть не разрыдался, как дитя.

В тот же вечер, 27 августа, мы поехали в Киев, куда прибыли 29-го утром. Встреча там была трогательная, порядок отличный. Сейчас же начались у меня приемы. Из Болгарии был прислан Борис для возложения венка от его отца и народа на памятник папа. Освящение состоялось 30 авг<уста> при хорошей погоде; мы приехали с холодом и дождем. Следующие три дня 31, 1 и 2 сентября я проводил на маневрах и большом параде, а эти вечера были заняты в городе.

Я порядочно уставал, но все шло так хорошо, так гладко, подъем духа поддерживал бодрость, как 1-го вечером в театре произошло пакостное покушение на Столыпина. Ольга и Татьяна были со мною тогда, и мы только что вышли из ложи во время второго антракта, т<ак> к<ак> в театре было очень жарко. В это время мы услышали два звука, похожие на стук падающего предмета; я подумал, что сверху кому-нибудь свалился бинокль на голову, и вбежал в ложу.

Вправо от ложи я увидел кучу офицеров и людей, которые тащили кого-то, несколько дам кричало, а прямо против меня в партере стоял Столыпин. Он медленно повернулся лицом ко мне и благословил воздух левой рукой.

Тут только я заметил, что он побледнел и что у него на кителе и на правой руке кровь. Он тихо сел в кресло и начал расстегивать китель. Фредерикс и проф. Рейн помогали ему.

Ольга и Татьяна вошли за мною в ложу и увидели все, что произошло. Пока Столыпину помогали выйти из театра, в коридоре рядом с нашей комнатой происходил шум, там хотели покончить с убийцей, по-моему – к сожалению, полиция отбила его от публики и увела его в отдельное помещение для первого допроса. Все-таки он сильно помят и с двумя выбитыми зубами. Потом театр опять наполнился, был гимн, и я уехал с дочками в 11 час. Ты можешь себе представить, с какими чувствами!

Аликс ничего не знала, и я ей рассказал о случившемся. Она приняла известие довольно спокойно. На Татьяну оно произвело сильное впечатление, она много плакала, и обе они плохо спали.

Бедный Столыпин сильно страдал в эту ночь, и ему часто впрыскивали морфий. На след<ующий> день, 2 сент<ября>, был великолепный парад войскам на месте окончания маневров – в 50 верстах от Киева, а вечером я уехал в гор. Овруч, на восстановление древнего собора св. Василия XII века.

Вернулся в Киев 3 сент<ября> вечером, заехал в лечебницу, где ле жал Столыпин, видел его жену, кот<орая> меня к нему не пустила. 4 сент<ября> поехал в 1-ю Киевскую гимназию – она праздновала свой 100-летний юбилей. Осматривал с дочерьми военно-исторический и кустарный музей, а вечером пошел на пароходе «Головачев» в Чернигов. В реке было мало воды, ночью сидели на мели минут десять и вследствие всего этого пришли в Чернигов на полтора часа позже. Это небольшой город, но так же красиво расположенный, как Киев. В нем два очень древних собора. Сделал смотр пехотному полку и 2000 потешных, был в дворянском собрании, осмотрел музей и обошел крестьян всей губернии. Поспел на пароход к заходу солнца и поплыл вниз по течению.

6 сент<ября> в 9 час<ов> утра вернулся в Киев. Тут на пристани узнал от Коковцова о кончине Столыпина. Поехал прямо туда, при мне была отслужена панихида. Бедная вдова стояла, как истукан, и не могла плакать; братья ее и Веселкина находились при ней. В 11 час<ов> мы вместе, т. е. Аликс, дети и я, уехали из Киева с трогательными проводами и порядком на улицах до конца. В вагоне для меня был полный отдых. Приехали сюда 7 сент<ября> к дневному чаю. Стоял дивный теплый день. Радость огромная попасть снова на яхту!

На следующий день, 8 сентября, сделал смотр Черноморскому флоту и посетил корабли: «Пантелеймон», «Иоанн Златоуст» и «Евстафий». Последние два – совсем новые. Действительно блестящий вид судов и веселые молодецкие лица команд привели меня в восторг, такая разница с тем, что было недавно. Слава Богу!

Всего на рейде стоит: 6 броненосцев, 2 крейсера, 20 больших миноносцев и 2 транспорта. В этом составе эскадра обошла все Черное море и также заграничные порты.

Тут я отдыхаю хорошо и сплю много, потому что в Киеве сна не хватало: поздно ложился и рано вставал.

Аликс, конечно, тоже устала: она в Киеве много сделала в первый день и кое-кого там видела, в другие дни хотя никуда не выезжала, кроме, конечно, освящения памятника. Она сама находит, что чувствует себя лучше и крепче, нежели два года тому назад, при приезде в Севастополь.

11 сентября.

Утром ездил с детьми к обедне на Братское кладбище, которое теперь приведено в большой порядок благодаря Комитету Севастопольской обороны Сандро и его помощника ген. Зайончковского. Третьего дня был шторм, и как раз попала в него на переходе сюда из Одессы бедная Ирина. Она долго не могла встать утром и приехала к нам перед завтраком зеленая и молчаливая. Позже она развеселилась и уехала в Айтодор на моторе.

Многие из господ ездят в Ливадию и привозят очень приятные известия о новом доме; его находят красивым снаружи, уютным и удобным внутри. Мы придем туда к 20-му, как просил нас архитектор Краснов; раньше не стоит, т<ак> к<ак> Аликс лучше отдохнет на яхте, чем в доме с неустроенными комнатами!

Я нахожусь в переписке с Коковцовым относительно будущего министра внутренних дел. Выбор очень трудный. Надо, чтобы вновь назначаемый знал хорошо полицию, кот<орая> сейчас в ужасном состоянии. Этому условию отвечает государственный секретарь Макаров; он был товарищем при Столыпине и год тому назад составил законопроект о полиции. Я еще думаю о Хвостове, бывшем вологодским губернатором, теперь он в Нижнем. Не знаю, на ком остановиться.

Теперь пора кончать.

Христос с тобою! Крепко обнимаю тебя, моя дорогая мама. Поклон всем.

Сердечно тебя любящий твой

Ники.

В. И. Ленин

Столыпин и революция[60]

Умерщвление обер-вешателя Столыпина совпало с тем моментом, когда целый ряд признаков стал свидетельствовать об окончании первой полосы в истории русской контрреволюции. Поэтому событие 1-го сентября, очень маловажное само по себе, вновь ставит на очередь вопрос первой важности о содержании и значении нашей контрреволюции.

Столыпин был главой правительства контрреволюции около пяти лет, с 1906 по 1911 г. Это – действительно своеобразный и богатый поучительными событиями период.

Политическая биография Столыпина есть точное отражение и выражение условий жизни царской монархии. Столыпин не мог поступить иначе, чем он поступал, при том положении, в котором оказалась при революции монархия.

Погромщик Столыпин подготовил себя к министерской должности именно так, как только и могли готовиться царские губернаторы: истязанием крестьян, устройством погромов, умением прикрывать эту азиатскую «практику» – лоском и фразой, позой и жестами, подделанными под «европейские».

Н. П. Шубинский

Памяти П. А. Столыпина 5 сентября 1911 г

Речь, произнесенная 5 сентября 1913 г. в Центральном комитете «Союза 17 октября» в Москве

‹…›П<етр> А<ркадьевич> был убежденным сторонником народного представительства в России. Он не только не искал умаления его в русской жизни, о чем некоторые мечтали, а может быть, и сейчас мечтают, а, напротив, искренно желал утверждения его и многое сделал в этом смысле. Вначале свести к банкротству наше молодое народное представительство было очень легко: стоило только третье избрание народных представителей предоставить прежнему порядку, чтобы с покойной совестью начать речь о неудавшемся опыте и незрелости страны для представительного строя в ней. Иначе думал П<етр> А<ркадьевич>, положив много усилий, чтобы привлечь в состав депутатов здоровые силы страны. И я сам слышал возгласы удивления от представителей иностранных конституционных держав, что столь трудная реформа, как народное представительство, так быстро наладилась и удалась в России. В Японии, раньше, чем получить устойчивость, парламент был распущен одиннадцать раз к ряду.

В описываемые дни П<етр> А<ркадьевич> был центром правительственной власти; перед ним благоговели; бюрократические сферы подражали ему, стремясь не только усвоить, но даже угадать его мысли и неуклонно следовать им. Его симпатии к народному представительству отражались на всех и на всем, начиная с главарей и кончая мелкими сошками: все драпировалось в симпатию и уважение к народному представительству и к выдающимся выразителям его.

Едва ли есть другая страна в мире, кроме России, где недовольство правительством было бы столь стойким и хроническим. Правительство в России – ответчик за все; даже за то, что делает сама страна внутри себя, в недрах своей духовной и экономической жизни. Пьянство, озорничество, бездельничанье, разврат царят чуть не на каждом шагу. Виновато правительство: или оно «довело», или «не умеет обуздать» и направить на здоровый путь. Начнет правительство принимать меры, призывать к труду, порядку – новые вопли: «тирания», «попрание свобод» и т. д.

Второй мотив недовольства – социальный и экономический строй. Одни рвутся к господству в общественной и политической жизни; другие – к денежным благам; третьи – жаждут земельных обогащений; четвертые – предлагают утопические основы для переустройства жизни, отвергнутые всюду нациями гораздо высшей культуры.

Среди такого брожения и неустойчивости для честолюбцев легко добраться до власти, стоит только поладить с толпой, увлечь ее своими посулами. Первый избирательный кадр народного представительства отлично учел все это и ловко занял большинство скамеек первого русского парламента. Там сразу создалось это партийное большинство. Но из яйца ястреба вы не выведете голубя. Так случилось и с Первой Государственной думой. Ей приходилось платить по дутым векселям, выданным в период смут. Вопросы политического характера скоро отступили на второй план перед материалистическими вожделениями и социалистическими утопиями, разбившими в истории не один конституционный корабль. Если интеллигенты, попавшие на политические подмостки, рвались к власти, то вознесшие их неинтеллигенты жаждали одного – или чужой земли, или материальных компенсаций за проявленную ими удаль. Нарастал и быстро вырос социальный кризис, грозивший крушением для парламента и новыми анархическими бурями. Попробовали распустить Первую думу; получили Вторую, с ослабленным составом интеллигентов и преобладанием анархических или революционных элементов в ней.

В эпоху этой борьбы сначала с уличной смутой, а затем уже с явным посягательством на главные основы государственности правительство, придворные сферы, вся благомыслящая часть русского общества ясно ощутили необходимость в вожде, полном мужественной энергии, веры в себя, способном поднять приспущенное знамя государственности, ободрить здоровые элементы страны, сплотить их вокруг себя и во имя начал здравомыслия и государственной устойчивости дать энергичный отпор трубадурам бунта, перешедшего в насилие, разнузданность и грабежи. Ему предстояла грандиозная задача: сказать мужественные и правдивые слова; возродить уважение к здоровым сторонам жизни – порядку, законности; напомнить о неприкосновенности личности (в буквальном смысле этого слова) и собственности, взамен анархии, насилия, разрушения и захватов, какие нес и проповедовал новый строй и его герои.

Нельзя отрицать, что среди бюрократии и тогда были люди умные и опытные. Но этого было мало; их приемы не возвышались над обычной бюрократической рутиной. Нужен был новый человек, новые слова, новые мысли, которые ответили бы моменту, которые дали бы отпор поднимавшейся анархической волне и мутным ее утопиям. Таким человеком и явился безвременно погибший от злодейской пули П. А. Столыпин.

Когда я впервые увидал П<етра> А<ркадьевича> – он уже был премьер-министром; его окрыляла небывалая слава и исключительный успех. Он действительно сумел сказать требуемые моментом слова, которых ждала от правительства вся благомыслящая Россия. Он пробудил из летаргии внутреннего бессилия правительственную власть, напомнил, что в России господствующей властью является не анархически-революционный поток, а вековые исторические устои страны. Для того чтобы сказать эти слова, чтобы ответить на фантазии, порывы и экзальтации, гремевшие в те дни, – нужен был человек исключительный. Мало было иметь ум, понимать многое и уметь хорошо рассуждать по поводу него; нужен был человек, способный глубоко чувствовать русскую жизнь – ее вековые уклады, способный пробудить такие же чувства в других и вывести на прямой и здоровый путь из тех колебаний и расшатанности, которые в последние десятилетия настойчиво разлагали русскую жизнь. В эти смутные дни П<етр> А<ркадьевич> явил собой здравый смысл, свойственный сильному русскому человеку широкий, ясный ум, могучую энергию, беззаветную готовность отдать всего себя, пожертвовать всем дорогим в жизни для блага родины, для поворота жизни ее от бурь смуты на здоровый путь законности и мирного прогресса. Кто непредубежденный хотя раз видел в эту эпоху П<етра> А<ркадьевича>, тот сразу подпадал под неотразимое влияние его личности, не власти, которую он тогда олицетворял, а именно личности, сиявшей каким-то рыцарским благородством, искренностью и прямотой. Ни капли чиновника, царедворца, честолюбца не чувствовалось в нем, хотя он всегда и везде хранил высокое личное достоинство, свойственное его жизненному типу.

Лишь временами глаза его сурово загорались предвестниками надвигавшейся бури. Стоило заговорить о печальных спутниках смуты – убийствах, грабежах, насилиях, поджогах, – как равновесие сразу покидало его, вы чувствовали гневные порывы его души. Никто, казалось, больше его не печалился о жертвах ужасов и диких, бессмысленных жестокостей той эпохи. Никто сильнее его не негодовал и не был готов стать на борьбу с преступностью.

Весь внешний облик П<етра> А<ркадьевича> как нельзя более соответствовал редким качествам и сторонам его души. Высокий ростом, сухощавый, широкоплечий, он был всегда щеголевато одет в костюм английского покроя. Я никогда не видел его ни в мундире, ни в вицмундире; изредка лишь, в Государственной думе, он бывал в черном обыкновенном сюртуке, выгодно рисовавшем его статную, дышавшую энергией и подвижностью фигуру.

Наружность П<етра> А<ркадьевича>, наверное, памятна многим по многочисленным его портретам. Сниматься он не любил, как и вообще избегал всяких выставок и рисовок. К похвалам, прославлениям он относился всегда очень сдержанно, как бы ощущая неловкость. Все, что делал он, казалось ему лишь скромным выполнением своего жизненного долга. И это отпечатлевалось на его лице. Умные, выразительные глаза в глубоких орбитах смело смотрели на людей, живо отражая волновавшие или занимавшие его настроения и чувства. Крупная характерная голова, с выдавшимся вперед лбом; небольшая, подстриженная, еще темная бородка довольно густо обрамляла его лицо и хорошо очерченные губы. Беседовал он всегда оживленно, с большим вниманием выслушивая и охотно выражая свои мысли. Его приемная была обыкновенно заполнена самыми разнообразными типами. Казалось, чрез них он познавал Россию и ее действительную жизнь. Говорил он вначале отрывисто, особенно во время реплик, пока разговор не увлекал его; когда же разговор переходил на интересовавшую его тему, речь П<етра> А<ркадьевича> делалась живой, увлекательной. Особенно на трибуне, там воодушевление и подъем сразу приходили к нему, и речь его свободно и плавно лилась в могучих аккордах его редкого по выразительности и звучности голоса. В ней сказывался весь его характер, все стороны его духовного образа. Он умел сразу овладеть аудиторией и приковать к себе ее внимание. Речи его, наверное, у многих из вас в памяти. Простота изложения, ясность, глубокое знание предмета были их характерными чертами, как бы далек сам по себе и специален предмет ни был. Все, доступное его вниманию и силам, он прилагал, чтобы изучить и овладеть темой своей речи. Нередко его горячее слово захватывало весь парламент глубиной чувства, искренностью настроения. Часто даже враги его восхищались увлекательной правдивостью его слов, благородством его образа, неотразимой силой его ораторского таланта. Если ораторы, как поэты, родятся, то это был именно «рожденный» оратор, а не созданный только временем и трудом.

Я не могу многого рассказать о прошлой жизни П<етра> А<ркадьевича>, ибо не знал ни его семьи, ни лет прежней его деятельности и службы. Но что слышал, расскажу здесь; быть может, это даст хотя несколько черт для будущего биографа. Отец П<етра> А<ркадьевича> представлял заметную личность в Москве: он был комендантом дворцов. Позже он переехал в Орел, кажется, для командования там корпусом или дивизией, а может быть, наоборот, оттуда приехал в Москву. В Орле сохранились воспоминания о матушке П<етра> А<ркадьевича> как женщине редкого ума. Ее салон привлекал и восхищал всех своим умом и изяществом. Там же, в Орле, прошли годы гимназической жизни П<етра> А<ркадьевича>. Об этой эпохе его жизни сохранились интересные воспоминания. Уже тогда, по рассказам сверстников, П<етр> А<ркадьевич>выделялся силой своего ума и характера. Очевидцы вспоминают, что если бывали в период гимназической жизни П<етра> А<ркадьевича> события, волновавшие гимназию, то там прежде всего интересовались не тем, что думает начальство, а что сказал П<етр> А<ркадьевич> Столыпин – тогда еще юноша и ученик. В нем уже тогда предчувствовали редкую силу характера и твердую, исключительную волю. Слышал я, что П<етр> А<ркадьевич> окончил курс в Петербургском университете; что когда ему минуло 20 лет, у него умер на руках его брат, военный, сраженный пулей дуэлянта. События уже тогда закаляли его характер и душу кровавыми трагедиями жизни. Служебная карьера его не длинна. Председатель съезда в Ковно; затем губернатор там же и, наконец, губернатор в Саратове – очаге смуты 1905 года. Здесь впервые воспрянула редкая мощь и величие его характера. Саратовская губерния еще недавно представляла собой ссыльные места, с старинными дворянскими вотчинами внутри себя и горном разных крестьянских недовольств и брожений. Активная крестьянская смута, раздуваемая пришлыми агитаторами и во многих случаях местными народными учителями, всего решительнее, безжалостнее и жесточе выразилась именно там. Грабежи, поджоги, резня, безжалостные истязания людей и животных прокатились в ту пору широкими волнами разнузданной стихии по всей Саратовской губернии. Острожные бунты, погромы усадеб, разбои, убийства и грабежи требовали большой энергии, находчивости и смелости от начальника края. В этом омуте преступности и бунтов П. А. Столыпин показал себя на высоте государственного долга. Его видели бестрепетным, полным несокрушимой смелости и перед многотысячной бунтующей толпой, и в остроге, охваченном восстанием арестантов. Рассказывают, что, выйдя к дерзко стоявшей вооруженной крестьянской толпе, П<етр> А<ркадьевич> сбросил с себя пальто, крикнув рядом стоящему парню: «Возьми». Тот подхватил пальто; все сразу сняли шапки и заговорили языком отрезвления. В остроге неожиданно перелетевший через его голову кусок железа убил наповал сопровождавшего его казака. И много таких трагических подробностей было в его тогдашней жизни.

Мое первое знакомство с П<етром> А<ркадьевичем> произошло в Государственной думе 3-го созыва, вскоре после ее открытия. Он часто бывал там, чутко прислушиваясь к мыслям и настроениям народных представителей. Наша первая встреча была очень краткой: весь разговор заключался в нескольких отрывочных фразах, какими обыкновенно меняются люди, впервые говорящие между собой. Это был ноябрь 1907 года. В последующее время мне чаще приходилось встречать П<етра> А<ркадьевича> и беседовать с ним на политические темы. Многие из них, как частные беседы, я считал не подлежащими огласке. Но теперь, когда личность покойного перешла в историю, не будет нескромным огласить кое-что из них.

В конце 1907 года еще живы были в памяти трагические события на Аптекарском острове, унесшие десятки жизней, коснувшиеся семьи П<етра> А<ркадьевича> и чудом пощадившие его самого. После них П<етра> А<ркадьевича> берегли; считали необходимым человеком для России; ему отведено было помещение во дворце, многочисленные наряды стражи и чиновников заграждали доступ в его кабинет. Как жаль, что эта заботливость так быстро истощилась!.. Сам П<етр> А<ркадьевич> жил чрезвычайно просто; его рабочий кабинет помещался во втором этаже, как раз над крайним подъездом дворца в сторону Эрмитажа, на Дворцовой площади. Это был обширный зал, ничем не напоминавший кабинет государственного деятеля. У одной из его стен стоял большой диван, над ним телефон. «Днем можете садиться на диван; ночью – это моя постель», – сказал П<етр> А<ркадьевич>, шутливо улыбаясь.

День П<етра> А<ркадьевича>, если он не выезжал, был всегда одинаков. С одиннадцати часов утра начинались доклады и приемы должностных лиц и продолжались до завтрака. С трех часов прием посетителей до 6 час<ов>, с 6 час<ов> прогулка на воздухе; в 7 час<ов> обед. С 8 час<ов> работа, иногда экстренные приемы, и так до 3 час<ов> ночи. Сам П<етр> А<ркадьевич> бывал лишь в Государственной думе, Государственном совете или с обязательными докладами у государя. Зная, какими опасностями грозил каждый выезд его, все охотно посещали его в его тогдашней резиденции.

А. И. Гучков, знакомый еще до созыва 3-й Думы с П<етром> А<ркадьевичем> и пользовавшийся его большими симпатиями, как-то передал мне его приглашение. Поводом к нему послужило избрание меня докладчиком в Государственной думе по реформе местного суда. П<етр> А<ркадьевич> очень симпатизировал этой реформе и хотел ускорить прохождение ее в Государственной думе. С этого и укрепилось наше первое деловое знакомство с покойным. «Меня очень порадовало, – начал он, – внимание Госуд<осударственной> думы к реформе местного суда. В ряду предполагаемых реформ ей принадлежит, несомненно, очень крупное место. Пока у нас не будет аппарата, твердо применяющего законы, издание их явит бесцельную работу. Реформу местного суда, его нормальное устройство правительство кладет в основу всех новых прогрессивных реформ. Как полагаете: сколько времени займет прохождение ее в комиссии? Нельзя ли сделать возможное для ускорения ее?»

Дальнейший разговор касался подробностей законопроекта и скоро перешел на общие вопросы думской жизни. П<етра> А<ркадьевича> тревожила одна тема, тогда поднимавшаяся в Государственной думе: шли разговоры о реформе Государственного банка.

«Меня беспокоят толки эти, – сказал П<етр> А<ркадьевич>, – мне кажутся необходимыми какие-либо перемены там. Между тем в них большая угроза: мы можем потерять В. Н. Коковцова. При реорганизации Государственного банка он не останется на своем посту, а вы понимаете, как он нужен правительству, с его огромным опытом, знаниями, широкой эрудицией. Мы не можем потерять его…»

Позже мне приходилось бывать у П<етра> А<ркадьевича> довольно часто. Иногда я приезжал один; чаще вместе с А. И. Гучковым, так как целью визитов были собеседования на общие вопросы, занимавшие Гос<ударственную> думу, правительство, прессу. К последней П<етр> А<ркадьевич> относился с редким благодушием, терпеливостью, близкими иногда к индифферентизму. Его принцип был таков, что держащий власть подлежит критике и публичной оценке, лишь бы это был суд над его политическою деятельностью и выражающими ее взглядами, а не мелкая травля, злостная болтовня, носящая характер хулиганства. Критику и недовольство лично им он выслушивал спокойно и терпеливо.

О себе, особенностях своей работы он говаривал так: «Мне дается нелегко государственная работа. Иной раз она подавляет своим разнообразием: бездна вопросов, идей, какими необходимо овладевать, чтобы справиться с нею. Я работаю обыкновенно так: читаю документы, книги, справки, веду беседы. Усвоив предмет, я прислушиваюсь к самому себе, к мыслям, настроениям, назревшим во мне и коснувшимся моей совести. Они-то и слагают мое окончательное мнение, которое я и стремлюсь провести в жизнь. Поэтому я нередко затрудняюсь решать что-нибудь сразу, недостаточно вникнув, ибо имею обычай по подписанным мною векселям неуклонно платить…»

Последнее качество было основной чертой его характера. Правдивый везде и всегда, П<етр> А<ркадьевич> или молчал, когда затруднялся ответить, или отклонял немедленный ответ. Но, однажды убедившись, он давал слово, и оно было непоколебимой святыней его совести. Вся натура его была прямолинейная и героическая. Он не знал двойственности, лукавства, утонченной дипломатии.

«Не гожусь я ко многому, – говаривал П<етр> А<ркадьевич>. – Не труды или борьба смущают меня, а атмосфера, окружающая нередко государственных деятелей, разбивающая их энергию или требующая уступок внутри себя».

И действительно, пока жизнь являла угрозы, пока трепетали перед ее взрывами, его могучая личность, полная энергии и героизма, казалась необходимой и вызывала восторг и преклонение.

Любимой из тем П<етра> А<ркадьевича> были разговоры о Госуд<арственной> думе, ее упрочении, работах, планах будущего и ощущаемых неудобствах в ней.

Помню начало апреля 1908 года, когда П<етр> А<ркадьевич> приехал в Думу, встревоженный уходом одновременно нескольких серьезных депутатов, и попросил меня зайти к себе в кабинет. «Как вы объясняете себе, – начинает П<етр> А<ркадьевич>, – уход стольких достойных лиц из членов Государственной думы?» – «Очень просто, – отвечаю я. – Многие не в состоянии жить на десятирублевые диеты. В провинции, на местах, у них семьи; здесь – столичная жизнь. Во время сессии за день активной думской работы депутаты еще кое-что получают, а с лета, почти в течение полугода, – остаются без всяких средств. Просто жить нечем. Знаю таких членов Думы, которые получаемые за день работы 10 руб. отсылают семье, а сами живут сторонним заработком, вроде литературной работы. Дает она – гроши. Можно жертвовать собой, своими силами, но не семьей и ее участью».

Вероятно, с таким же вопросом П<етр> А<ркадьевич> обращался и к другим депутатам. Если в задачи нового избирательного закона входило призвать реальных работников, а не политиканствующих доктринеров, то, конечно, задуманная идея первое время была плохо выполнена. Многие из положительных работников Госуд<арственной> думы жили своим заработком на местах; взятые с мест, они оказались среди больших финансовых затруднений, располагая заработком всего 2000 руб. в год. Занятия политикой при таких условиях являлись доступными или людям богатым, или людям очень бедным, дорожившим и этой суммой, что в одинаковой степени было нежелательно, устраняя главный, наиболее способный к работе элемент среди депутатов.

Вскоре после этой беседы правительство внесло закон о вознаграждении депутатов 4200 руб. в год; закон прошел в обоих палатах без возражений и был принят к исполнению одинаково членами всех фракций – правых, левых и крайних левых.

Без колебания можно сказать, что из среды членов тогдашнего правительства П<етр> А<ркадьевич> был человеком, наиболее и вполне искренно расположенным к народному представительству. Как жизненный тип, П<етр> А<ркадьевич> во что верил, то уж верил искренно и глубоко, что любил – любил горячо и неуклонно. Дума 3-го созыва как бы являлась духовным детищем его души. Он дошел до убеждения, что народное представительство необходимо для блага России; и никто и ничто не могли ни поколебать, ни переубедить его. Я не хочу этим сказать, что он присваивал русскому народному представительству всерешающую роль в народной жизни. Нет, он лишь отводил ему свою сферу, свой круг. В минуты искренних, оживленных бесед вот как высказывался он о роли народного представительства в России: «Мы не сойдемся с вами в этом вопросе. Я не сторонник чистого народоправия. Скажу откровенно, я убежденный монархист. Народное представительство наше – только выразитель части народа, созревшей для политической жизни. Мой идеал – представительная монархия. В таких громадных государствах, как Россия, многие вовсе не подготовлены к политической жизни и требованиям, выдвигаемым ею. Примирить же взаимные интересы в стране – моральные, экономические, духовные – может своим авторитетом во многих случаях только монарх…»

Это нисколько не умаляло его добрых чувств и полных симпатий к Государственной думе. «Сначала насадим, а там будущее покажет, – говорил он, – суждено ли возрасти русскому народному представительству, подняться до высоты или расползтись вширь, а то и вовсе не найти почвы для своей жизни». Но что в правящем государственном механизме необходимейшей его составной частью П<етр> А<ркадьевич> считал народное представительство, – это он открыто говорил и доказывал своими действиями. Он не создавал из представительного строя кумира. Но он искренно и убежденно считал его необходимым фактором нормальной государственной жизни. Впрочем, преклонение перед чем-либо и падание ниц не были и вообще свойством его характера. Все решающим элементом в его жизни были только его убеждения, его совесть. Опираясь на них, он бестрепетно шел вперед. Отсюда его смелость, его всегдашняя готовность к встрече с противником, где бы и кто бы он ни был.

Высокие жизненные типы познаются в дни тяжких житейских испытаний. Были такие дни и у П<етра> А<ркадьевича>: период первых его несогласий и намерение уйти от власти в апреле 1909 года. Возвратившись из Крыма, П<етр> А<ркадьевич> беседовал с рядом симпатичных ему политических деятелей по поводу своего ухода. Эти беседы поражали всех своей спокойной величавостью. Ни капли горечи, ни слова недовольства, жалоб, – только будущее великой державы занимало его, владело его думами, сердечным настроением.

В этих беседах, как нигде, выступали возвышенные, благороднейшие стороны его души: ни слова о себе, о своих несбывшихся ожиданиях и планах. Только одно – неясное будущее русской жизни – волновало его. Как это ни странно, лишь немногие понимали тогда, что уход подобных людей не случайный кризис в бюрократическом механизме, а событие исторической важности, надлом огромной руководящей силы, творившей эпоху в истории русской жизни.

Дважды предполагавшийся уход П<етра> А<ркадьевича> в период 3-й Госуд<аственной> думы из рядов правительства знаменателен двумя эпизодами: рескриптом на его имя, где были сказаны при обращении к нему слова, исполненные огромного значения для народного представительства. Вот их текст:

«Вся деятельность состоящего под председательством вашим Совета министров, заслуживающая полного моего одобрения и направленная к укреплению основных начал незыблемо установленного мною государственного строя, служит мне ручательством успешного выполнения вами и настоящего моего поручения, согласно моим предуказаниям» (Прав<ительственный> вестник, 28 апр. 1909 г.).

Нужно помнить, что в милостивых рескриптах обыкновенно выражаются доверие и сочувствие к мыслям и идеям того, кому адресован рескрипт. Толкователи рескрипта так и понимали его, как выражение полного сочувствия к народному представительству со стороны монарха и одобрения политике П. А. Столыпина.

Не раз П<етр> А<ркадьевич> говорил: «Правительство не поступится ни одной из прерогатив монарха, но и не посягнет ни на какую частицу прав, принадлежащих народному представительству в силу основных законов империи».

Подробности и мотив вторичной просьбы П<етра> А<ркадьевича> об отставке хорошо памятны всем. Это был конфликт с Государственным советом. Распря эта явила собой как бы разлад внутри самого правительства. Под благовидным предлогом – прав верхней палаты не соглашаться с намерениями правительственных законопроектов – была сделана для многих довольно прозрачная попытка нанести удар прогрессивной политике правительства в лице главы его П. А. Столыпина. Чуткий и горячий по натуре, П<етр> А<ркадьевич> смело принял сделанный ему вызов. Его диагноз политического момента был таков: само правительство насадило в Госуд<арственном> совете бывших у власти чиновников, мечтающих о возврате к ней и готовых на каждом шагу завязать борьбу с правительством, прикрываясь преданностью монарху и охранением государственных основ. Теперь наступление на правительство шло не снизу, не из среды народа, а сверху, из недр самого правительства. Сам по себе закон о введении земства в западных губерниях, отклоненный Государственным советом, был в высокой степени симпатичен и вполне справедлив. Столыпин воспылал гневом убежденного в своей правоте человека. Эту вспышку ставили ему в вину, применение 87-й ст<атьи> Осн<овных> зак<онов> в глазах многих сочтено было чуть не за заговор Катилины и сразу создало ему массу врагов. Но Столыпина не страшила вражда в деле, где он был убежден в своей правоте. В боевых вопросах воля его была несокрушима. За него были примеры Запада, где во имя общего блага не раз применялись подобные исключительные меры и приемы. Этим моментом ловко воспользовались его враги, ставшие якобы на защиту народного представительства, которому в действительности никто тогда не грозил. Выступил и Государственный совет с выражением своих симпатий к молодому народному представительству. В этом усмотрели доброе предзнаменование для будущей совместной работы. Сбылось ли оно?

И во внешней политике яркая фигура П<етра> А<ркадьевича> нашла выражение. При нем был заключен союз с Англией. В противовес ранее существовавшему Тройственному союзу был образован новый тройственный союз: Россия – Англия – Франция. Все предвещало величие России в этом триумвирате. Россия имела огромную континентальную армию; у Англии был лучший в мире флот, у Франции – огромные денежные ресурсы. Тогда мы не имели еще больших золотых запасов. В политическом такте П. А. Столыпина была одна ценная черта. Он никогда не поддавался впечатлениям минуты, отдельного эпизода, какими бы захватывающими подробностями они ни были полны. Он жил широкими горизонтами; никогда будущее не ускользало от его напряженного взора. Он старался обнять вещи во всех своих, особенно угрожающих России, подробностях. В этом видели подозрительность, преувеличенные опасения с его стороны. Для истинного политического деятеля такой упрек едва ли был уместен. Кто не умеет угадывать, иной раз предчувствовать будущее, тому лучше не браться за роль руководителя. Лучший политик умело ведет за собой события, а не ждет, пока они нагрянут на него. Если во внутренней политике уместно частое обращение к прошлому, психологии народной жизни, ее былым историческим укладам, то во внешней – взор истинного политического деятеля должен проникновенно стремиться к будущему, к распознанию грядущих событий, какими грозит оно. Вовремя заключенный союз нередко то же, что предупрежденная война; вовремя разгаданный враг – обеспеченная победа. Так говорит история, голос которой всегда мудрее самодовольных филистеров и политических фантазеров.

Описывая политическую деятельность П<етра> А<ркадьевича>, необходимо коснуться его отношения к «аграрному вопросу». В дни смут вопрос этот стоял кровавым призраком в русской жизни. Знаменитые «иллюминации» со всей силой отражали его. Речь о принудительном отчуждении земли была у всех на языке, входила во все программы левых, увлекавших ими фантазию народа. Правительство не могло оставаться безмолвным к этому тревожному вопросу. П<етр> А<ркадьевич> объявил себя сторонником мелкой частной земельной собственности и раскрепощения крестьянства от оков общины. Закон этот доставил ему большую славу. Он внес примирение в данный боевой вопрос и был встречен вполне сочувственно среди народа. Живя отдельными группами, народ тем не менее основным укладом жизни считает индивидуальную собственность. Он желал увеличения землевладения, но вовсе не на социалистических началах при осуществлении его. Идея земельных выделов и земельного обладания на праве полной собственности – вне зависимости от общины – была дорога ему, и он радостно воспринял ее везде, где земля имеет цену и где трудом над ней занимаются крестьяне. Такая позиция П<етра> А<ркадьевича> сразу побудила левые элементы переменить свой недавний фронт. Вчерашние враги общины, сторонники раскрепощения от нее сегодня стали горячими сторонниками той же общины. Да, правду сказать, при тогдашних обстоятельствах, базировавших<ся> на смуте и бунтах, такой поворот был вполне понятен. Община была как раз им с руки, а земельная свобода крестьянина и независимость от общины могли и подождать. Если когда-то военные цели были одним из мотивов для общинных группировок, то теперь иные боевые цели находили в них отличную для себя почву – и левые элементы обрушились с упреками на П<етра> А<ркадьевича>, говоря: его цель не землеустройство, а создание класса мелких собственников, всегда тяготеющих к империализму и, добавим от себя, к законности и порядку в стране. Пример Франции в дни после Великой революции как бы оправдывал их догадку. Оппоненты не хотели считаться с рядом других побудительных причин: психологией народа, тяготеющего к личной, а не общинной собственности, законом о выкупе, провозглашавшем индивидуальную собственность по окончании выкупа, как раз тогда наступившем. Живя в общине, крестьянин перестает надеяться на себя; раб ее, он начинает терять индивидуальные черты личности, подчиняется рутине, перестает дорожить собственностью, заботиться о благоустройстве ее, окруженный какими-то семейноопекунскими началами. Была и другая мысль у П<етра> А<ркадьевича>: не видел он залога народного благополучия только в увеличении размеров крестьянского землевладения, а и в интенсивности у крестьян земельной культуры. Отсюда – широкое развитие агрономических мероприятий и крупные государственные траты на них.

Аграрная реформа была первой работой Гос<ударственной> думы 3-го созыва, согласившейся с принципиальными положениями аграрной политики П<етра> А<ркадьевича> Новый закон внес умиротворение в земельный вопрос и показал, что с правительством возможна не одна борьба, но и совместная законодательная работа для народного представительства.

Рядом с этим П<етр> А<ркадьевич> отлично сознавал, что для культурного прогресса необходимо образование народа, развитие его духовных сил. Но в этом вопросе он бессильно опускал руки. Величина задачи и объем необходимых для нее средств как бы подсекали даже его богатырскую энергию. Он ясно видел, что здесь нужно время, целые периоды, а не один только, хотя бы и полный энергии и смелости, взмах. Помню восхищение П<етра> А<ркадьевича> перед немецкой народной школой, где он бывал в период своего губернаторства в Ковно.

«Школа в Германии, – говорил П<етр> А<ркадьевич>, – великолепна. Школьный учитель там не только учитель детей, но и советник народа по важным вопросам его жизни. Школа развивает там высокий патриотизм, лучшие стороны духа и ума. То ли у нас? Какова была роль сельских учителей в эпоху народной смуты? Кто стоял во главе погромщиков в Саратовской губернии? Где вы найдете нужное число учителей, проникнутых сознанием патриотического долга, с положительными идеалами вместо анархических или революционных бредней? Ведь ни много ни мало – нужен кадр из 150 000 человек! Для их образования – ежегодно десятки миллионов! А мы едва вырвались из внешних займов».

Вторая яркая политическая идея П<етра> А<ркадьевича> был национализм. И здесь одни видели угнетение нерусских народностей; другие – апофеоз справедливости в отношении русской народности. Как всегда, крайности ни к чему не привели, кроме обострений и непримиримости. Первые открыто стояли за распад русского государства; вторые – за цельность его и недопущение принижения русской народности и ее государственного уклада. Для П<етра> А<ркадьевича> Российское государство было единое и нераздельное. Он не стремился к какому-либо династическому господству русского народа над другими, но и не мог перенести уничижения русского народа на почве интернационализма или культурных превосходств. Его симпатии привлекала Германия, сложенная из инородных тел, признающих, однако, неуклонно общеимперский строй, его законы, язык, правовые нормы.

«Прежде всего, Россия пусть будет Российским государством, – говорил П<етр> А<ркадьевич>, – а затем будем толковать о подразделениях и устройствах внутри ее разных народностей – финнах, эстонцах, поляках, хохлах, татарах и т. д. Не будем вытравлять процессов истории и ее несокрушимого уклада».

Каких только не было споров на эту тему. Договаривались до отрицания русского языка как государственного, до правосудия на местных языках и т. п. Здесь Столыпин был непреклонен. В России господствующий язык – русский; везде на окраинах – равноправие русских с туземцами, но – не положение русских как бы иностранцев среди них, ибо окраины – лишь органические части России.

Мы подходим теперь к печальному и последнему моменту жизни этого замечательного человека. Бессмысленное злодеяние отняло его у России; злодеяние, от которого, по словам историков, не защищен никто, даже самые благороднейшие и возвышеннейшие типы всеобщей истории. Человеческие события теряют всякий жизненный смысл там, где они являются игрушками в руках фанатиков или безумцев. Насколько сам Столыпин представлял собой исторический, провиденциальный, как выразился один англичанин, тип, настолько бессмысленно его убийство. Свой исторический подвиг он успел совершить. Выдвинутый тягчайшим моментом нашей исторической жизни, он умел справиться с ним. Это вознесло его на необыкновенную высоту. Для всех невозможным и странным показался бы уход этого исключительного человека в ряды простых статистов или тоскующих резонеров. Рука убийцы как бы избавила его от этих разочарований. Теперь он в ореоле мученичества, достойно увенчавшего его славный жизненный путь. Древние обоготворяли своих героев, и они после этого как бы жили возле них. Мы не знаем этого культа, но память великих людей священна и в наши дни. Какой захватывающей печалью пронеслась весть о трагической смерти П<етра> А<ркадьевича> по всем концам земли русской! Кто не воскликнул тогда: «Он жил и умер героем!» Сам Столыпин пророчески сказал о себе: «Я умру от руки предателя…» Любимый многими безгранично, он имел и массу врагов. Ему не прощали его бесстрашия, его знаменитой фразы: «Не запугаете!», ставшей как бы девизом его мужественной, энергичной политики. Число врагов не смущало его; к нему вполне применимы слова английского генерала Вильсона: «Обыкновенные люди, не имеющие врагов, суть люди ничтожные, лишенные самобытности в мыслях и энергии в действиях».

Можно ли отказать и в том и в другом П<етру> А<ркадьевичу>? Только молодые и сильные народы способны рождать героические стихийные типы, готовые ответить на призыв Родины в печальнейший момент ее истории. П<етр> А<ркадьевич> именно был таким. Русский человек с ног до головы, он горячо любил Россию, великие исторические заветы ее. Еще при жизни он испытал огромную радость – видеть действительный успех его усилий и трудов. Успокоение, возврат к мирному труду, блестящие финансы – были последним утешением его внезапно прервавшейся жизни. Решительно ничто не омрачает ни его жизни, ни его могилы. Среди многих мыслей, какие навевает последняя, есть одно невольное сравнение. В трех шагах от могилы П<етра> А<ркадьевича>, там же, на берегу Днепра, подле старинного храма, – общая могила двух исторических людей – Искры и Кочубея, «посеченных» (обезглавленных), как гласит надпись на памятнике. Оба героически пали от руки предателя, пали за правду, которая воссияла после них. Пал и П<етр> А<ркадьевич> от пули предателя-инородца и также за правду, которую этот деятель принес с собой в русскую жизнь и которая после него сиять не перестанет! Есть вечные истины, понять и сказать которые он сумел и которые надолго переживут его самого…

И на обагренной кровью этой дорогой русскому сердцу могиле, на ее гранитной плите мы начертали бы такие слова:

«Спи с миром, начатое тобой не умрет, потому что оно жизненно и велико!»

Комментарии

М. П. фон Бок (Столыпина)

Петр Аркадьевич Столыпин. Воспоминания о моем отце. 1884–1911

Мария Петровна фон Бок (урожденная Столыпина) (1885–1985) – старшая дочь П. А. Столыпина. Мария (Матя, как ее называли в семье) родилась в Санкт-Петербурге 7 октября 1885 г. Получила домашнее образование. Назначена фрейлиной императрицы Марии Федоровны зимой 1904/05 г. Однако к исполнению обязанностей фрейлины приступила только в начале 1907 г., когда семья переехала в Петербург, – после назначения П. А. Столыпина министром внутренних дел, а затем председателем Совета министров. Повлияли и драматичные события, связанные с взрывом дачи премьер-министра на Аптекарском острове 12 августа 1906 г. и тяжелым ранением дочери Натальи. Мария уделяла много времени уходу за сестрой, оставшейся инвалидом; кроме того, из-за особых мер безопасности ограничивались любые передвижения членов семьи Столыпина.

21 апреля 1908 г. состоялось венчание Марии Столыпиной с Борисом Ивановичем фон Боком. С будущим мужем, капитаном 1-го ранга, лейтенантом яхты «Нева», Мария познакомилась в июне 1907 г., во время небольшого морского путешествия Столыпина с супругой и детьми. После свадьбы Мария вместе с супругом, назначенным российским военно-морским атташе в Германии, проживала в основном в Берлине. В конце 1910 г. Б. И. фон Бок вышел в отставку в звании старшего лейтенанта, и семья поселилась в полученном им в наследство имении Довторы – оно находилось, по совпадению, тоже в Ковенской губернии, как и любимое всеми Столыпиными имение Колноберже. Б. И. фон Бок занимал пост предводителя дворянства Шавельского уезда Ковенской губернии.

После Октябрьского переворота 1917 г. Мария Петровна с мужем покинули Петроград. Вместе с другими членами семьи П. А. Столыпина проживали некоторое время на Украине, в Подольской губернии, в имении князей Щербатовых (дочь П. А. Столыпина Елена (1893–1985) была замужем за князем Владимиром Щербатовым). После прихода красных, разгрома имения и гибели, в том числе, дочери П. А. Столыпина Ольги, Столыпины бежали – им удалось выехать на последнем поезде Красного Креста, направлявшемся в Варшаву. Мария Петровна и ее супруг жили сначала в Германии, а затем в Литве. В 1936 г. они выехали в Японию, в гости к брату Б. И. фон Бока Николаю Ивановичу (священнику, профессору, до революции – посланнику России в Ватикане). В 1939 г., приехав из Японии, семья не смогла возвратиться в Литву, и после начала Второй мировой войны обосновалась в Польше, купив имение «Франческова». В 1945 г., перед приходом советской армии, бежали из Польши и, оказавшись в Австрии, поселились под Зальцбургом. В 1948 г. семья переехала в Америку, в Калифорнию, и проживала в Сан-Франциско. Б. И. фон Бок умер в Сан-Франциско в 1955 г. Мария Петровна участвовала в деятельности Русского культурного центра в Сан-Франциско. Скончалась 20 июня 1985 г., не дожив несколько месяцев до 100-летнего юбилея. Похоронена Мария Петровна рядом с мужем, на Сербском кладбище в Сан-Франциско.

Воспоминания М. П. фон Бок публиковались в 1935–1936 гг. в газете «Возрождение», выходившей в Париже. Отдельным изданием они были выпущены на русском языке в 1953 г., в Нью-Йорке Изд-вом им. Чехова. Фрагменты мемуаров публикуются по книге: Бок М. П. П. А. Столыпин: Воспоминания о моем отце. 1884–1911. М., 2007.

1. В марте 1889 г. П. А. Столыпин был избран ковенским уездным предводителем дворянства, а в апреле 1898 г. назначен ковенским губернским предводителем дворянства.

2. Столыпин Аркадий Дмитриевич (1822–1899) – военный и государственный деятель, генерал-лейтенант, шталмейстер двора, обер-камергер. Участник Крымской (1853–1856 гг.) и Русско-турецкой войны (1877–1878 гг.). В 1878 г. назначен генерал-губернатором Восточной Румелии и Адрианопольского санджака. С 1889 г. член Александровского комитета о раненых. С марта 1892 г. комендант Московского Кремля. Автор «Истории России для народного и солдатского чтения», воспоминаний, статей.

3. Веревкин Петр Владимирович (1862–1946) – государственный деятель, действительный статский советник. В 1882 г. окончил Пажеский корпус. С 1883 г. служил подпоручиком в лейб-гвардии Преображенском полку, затем – в гренадерской артиллерийской бригаде с прикомандированием к лейб-гвардии 1-й артиллерийской бригаде. После выхода в отставку – на государственной службе. В 1901–1904 гг. предводитель дворянства Гродненской губернии. В 1904–1912 гг. губернатор Ковенской губернии. В 1912–1916 гг. губернатор Виленской губернии. В августе – сентябре 1918 г. был арестован ВЧК в Петрограде и находился в тюрьме. После освобождения – в эмиграции в Литве. Умер в Италии.

4. Лишин Виктор Дмитриевич (?–1906) – камергер, статский советник, член Государственного совета. В 1899–1905 гг. гродненский вице-губернатор, почетный мировой судья Гродненского уезда; товарищ председателя гродненского местного управления Российского общества Красного Креста.

5. Оболенский Алексей Васильевич (1877–1969) – чиновник и политик. По окончании в 1898 г. юридического факультета Московского университета поступил на службу в МВД, чиновник особых поручений при виленском генерал-губернаторе, правитель канцелярии гродненского губернатора. С 1903 г. секретарь департамента общих дел МВД. В 1906 г. назначен Столыпиным чиновником особых поручений при министре внутренних дел. Член «Союза 17 октября», член ЦК партии, секретарь петербургского городского комитета. В 1906 г. избран гласным Санкт-Петербургской городской думы. После Октябрьского переворота в эмиграции, проживал в Финляндии, с 1939 г. – в Швеции. Умер в Стокгольме.

6. Имеется в виду младшая дочь П. А. Столыпина – Александра (1897–1987).

7. Олсуфьев Дмитрий Адамович (1862–1937) – граф, общественный и политический деятель. В 1885 г. окончил естественный факультет Московского университета. В 1894–1903 гг. предводитель дворянства Камышинского уезда Саратовской губернии, гласный губернского земского собрания, почетный мировой судья. В 1902–1904 гг. председатель Саратовской губернской земской управы. В 1904–1905 гг. уполномоченный Российского общества Красного Креста на Дальнем Востоке. Участник кружка «Беседа». Осенью 1905 г. участвовал в создании «Союза 17 октября», член ЦК партии. В 1906–1917 г. член Государственного совета по выборам от земского собрания Саратовской губернии. С 1906 г. член Постоянного совета Объединенного дворянства. В 1915 г. один из создателей Прогрессивного блока. Умер в эмиграции в Ницце.

8. Речь идет о событиях 1904 г.

9. Сахаров Виктор Викторович (1848–1905) – военный деятель, генерал-лейтенант, генерал-адъютант. Окончил Николаевскую академию Генерального штаба. Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. С 1898 г. начальник Генерального штаба. В марте 1904 – июне 1905 гг. военный министр. 22 ноября 1905 г. в доме губернатора П. А. Столыпина застрелен членом «Летучего отряда Боевой организации партии социалистов-революционеров» А. А. Биценко.

10. Масленников Александр Михайлович (1858–1950) – присяжный поверенный, общественный и политический деятель. В 1882 г. окончил юридический факультет Санкт-Петербургского университета. Состоял на службе по судебному ведомству уездным судебным следователем. С 1888 г. присяжный поверенный. С 1890 г. избирался в Саратовской губернии гласным уездного и губернского земских собраний, членом Саратовской городской думы. В 1904–1905 гг. член Союза освобождения, участник земских и городских съездов; член конституционно-демократической партии. В 1907 и 1912 гг. избирался депутатом 3-й и 4-й Думы от съезда городских избирателей Саратовской губернии; член фракции кадетов. С 1909 г. входил во фракцию прогрессистов, являлся членом ЦК партии прогрессистов. В 1915–1916 гг. член Прогрессивного блока. После Февральской революции комиссар Временного комитета Государственной думы на Северном и Юго-Западном фронтах. После Октябрьского переворота участник антибольшевистского движения. В эмиграции проживал в Германии, участвовал в монархических съездах, член Высшего монархического совета. С 1935 г. – член правления Союза русских адвокатов за границей. Умер в Париже.

А. А. Столыпин

Средниково: Из семейной хроники

Александр Аркадьевич Столыпин (1863–1925) – младший брат П. А. Столыпина, известный журналист и общественный деятель.

В 1883 г. окончил историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета. С 1890 г. непродолжительное время состоял на службе по Министерству внутренних дел – в Главном тюремном управлении. С начала 1880-х гг. занимался журналистикой, сотрудничал с различными периодическими изданиями. Первоначально увлекался поэтическим творчеством: стихи А. А. Столыпина печатались в журнале «Вестник Европы», в 1889 г. в журнале «Русский вестник» была опубликована поэма «Сандэлло». В 1890-е гг. проживал в основном в своем имении в Саратовской губернии, занимаясь сельским хозяйством. С 1902 г. работал в качестве журналиста и редактора в газете «Санкт-Петербургские ведомости», однако летом 1904 г. был уволен под давлением министра внутренних дел

В. К. Плеве (незадолго до его убийства 15 июля 1904 г.). С середины 1904 г. до 1917 г. один из ведущих сотрудников влиятельной и популярной газеты «Новое время», издававшейся А. С. Сувориным. Участвовал в политической жизни, являясь, в частности, членом ЦК партии «Союз 17 октября». Товарищ председателя, а затем председатель общества «Русское зерно», созданного в 1908 г. по инициативе П. А. Столыпина для пропаганды и внедрения передового западноевропейского опыта в сфере сельского хозяйства. Возглавлял общество «Славянской взаимности». После Октябрьского переворота 1917 г. в эмиграции, жил в Югославии. Скончался 23 ноября 1925 г. в Белграде, похоронен на русском Новом кладбище.

Воспоминания А. А. Столыпина «Средниково: Из семейной хроники» печатаются по тексту публикации в журнале «Столица и усадьба» (1913. № 1).

1. Бартоломео Растрелли не был архитектором усадьбы Средниково; достоверно автор не известен (возможно, им был архитектор И. Е. Старов).

2. Имение было продано в 1869 г. за 75 тыс. рублей купцу Ивану Григорьевичу Фирсанову (1817–1881).

3. Столыпина Мария Аркадьевна (1861–1923).

4. Разница в возрасте составляла семь лет.

Из писем П. А. Столыпина к супруге О. Б. Столыпиной

П. А. Столыпин постоянно вел интенсивную переписку со своей супругой, Ольгой Борисовной (урожденной Нейдгардт) (1859–1944). Праправнучка легендарного полководца А. В. Суворова, Ольга Борисовна являлась фрейлиной императрицы Марии Федоровны (супруги Александра III). В период, когда П. А. Столыпин занимал должность саратовского губернатора, она участвовала в управлении общества Красного Креста, была попечительницей губернских детских приютов, саратовской Андреевской общины сестер милосердия, председательницей комитета саратовского Дамского попечительства о бедных под покровительством императрицы Марии Федоровны. Письма жене представляют собой интересный в политико-психологическом отношении источник, дающий дополнительно ценное представление о личности П. А. Столыпина, о стиле его поведения и укладе жизни семьи, и зачастую могут быть сравнимы по своей информативности с регулярными дневниковыми записями.

Письма публикуются по изданию: Столыпин П. А. Переписка. М., 2004. (*обозначены примечания публикаторов писем в данном издании). При публикации писем сохранены некоторые особенности авторской орфографии и пунктуации.

1. П. А. Столыпин находился в родовом имении Нейдгардтов Чулпановка (Чистопольский уезд Казанской губернии), половину которого в 1899 г., после смерти отца Б. А. Нейдгардта, унаследовала О. Б. Столыпина. Вторая половина имения досталась ее сестре, Анне Борисовне Сазоновой (урожденной Нейдгардт) (1868–1939), – супруге дипломата С. Д. Сазонова, в будущем – министра иностранных дел. П. А. Столыпин занимался изучением дел в Чулпановке и разделом имущества между сестрами вместе с их братом – Алексеем Борисовичем Нейдгардтом (1863–1918), который являлся в это время нижегородским губернским предводителем дворянства и членом Государственного совета.

2. Акшино – родовое имение П. А. Столыпина в Пензенской губернии, которое было получено в качестве наследства его матерью, Натальей Михайловной Горчаковой.

3. Денежниково – родовое имение Нейдгардтов под Москвой.

4. После назначения саратовским губернатором П. А. Столыпин активно занимался подготовкой нового дома к приему всей многочисленной семьи, подробно обсуждая в переписке с супругой всевозможные хозяйственные вопросы.

5. Имеется в виду младшая дочь П. А. Столыпина – Александра, которую в семье называли Арий, Ара.

6. Имеется в виду родившийся 30 июля 1903 г. сын П. А. Столыпина Аркадий (1903–1990) – в будущем журналист и общественный деятель русской эмиграции, один из руководителей Народно-трудового союза российских солидаристов (НТС), редактор информационного агентства «France-Presse», член редакционной коллегии журнала «Посев».

7. Гувернантка-француженка, служившая у Столыпиных.

8. Лакей, длительное время служивший в доме Столыпиных.

9. Подразумевается столовая, работавшая при кулинарной школе, созданной О. Б. Столыпиной в Саратове.

10. Оболенский Николай Дмитриевич (1860–1912) – князь, генерал-майор, флигель-адъютант императора Александра III, в 1904–1909 гг. управляющий кабинетом императора Николая II.

11. Ухтомский Эспер Эсперович (1861–1921) – князь, дипломат, публицист, председатель правления Русско-Китайского банка, издатель газеты «Санкт-Петербургские ведомости».

12. Кнолль Иосиф Грацианович – управляющий канцелярией саратовского губернатора, с декабря 1905 г. по февраль 1907 г. бессарабский губернатор, в 1907–1911 гг. директор канцелярии министра внутренних дел П. А. Столыпина; затем сенатор 1-го Департамента, гофмейстер.

13. Министр финансов В. Н. Коковцов предложил возглавить Крестьянский поземельный банк, и визит П. А. Столыпина в Санкт-Петербурге был связан, прежде всего, с переговорами по этому вопросу.

14. Ватаци Эммануил Александрович (1856–1920) – сувалкинский, ковенский и харьковский губернатор в 1898–1904 гг., товарищ министра внутренних дел в 1905–1906 гг.

15. Подразумевается восстание на броненосце «Князь Потемкин Таврический», стихийно начавшееся 14 июня 1905 г.

16. Имеется в виду Сахаров В. В. См. о нем комментарии к воспоминаниям М. Ф. Бок (Столыпиной) в настоящем издании.

В. И. Гурко

Черты и силуэты прошлого

Владимир Иосифович Гурко (1862–1927) – государственный и общественный деятель, в 1906–1907 гг. товарищ министра внутренних дел в правительствах И. Л. Горемыкина и П. А. Столыпина.

Происходил из известного дворянского рода, среди представителей которого было много видных военных деятелей. Отец, генерал-фельдмаршал И. В. Ромейко-Гурко, – один из прославленных полководцев Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Брат, Василий Иосифович Гурко, сделав успешную военную карьеру, накануне Февральской революции 1917 г. был исполняющим обязанности начальника штаба Верховного главнокомандующего, а затем командовал войсками Западного фронта. В. И. Гурко, выбрав гражданскую карьеру, после окончания в 1885 г. Московского университета поступил на службу по ведомству МВД в Варшавской губернии. Назначенный сначала уездным комиссаром по крестьянским делам, он уверенно продвигался по служебной лестнице и вскоре стал исполняющим должность Варшавского вице-губернатора. В 1895 г., переехав в Петербург, В. И. Гурко поступил на службу в Государственную канцелярию, являлся помощником статс-секретаря департамента экономики. В 1902 г., обратившись с предложением к главе МВД В. К. Плеве, был назначен начальником земского отдела министерства.

В. И. Гурко, зарекомендовавший себя глубоким знатоком аграрного вопроса, разработал программу преобразований, которые легли в основу проведенной П. А. Столыпиным аграрной реформы (в том числе ключевого закона – о выходе крестьян из общины, утвержденного указом 9 ноября 1906 г.). Выступал убежденным сторонником развития народного хозяйства и сферы земельных отношений по либеральному западноевропейскому пути. Приоритетом предлагавшейся экономической политики было создание, прежде всего, стимулов к интенсификации сельского хозяйства, формирование прочного класса средних земельных собственников и появление эффективных фермерских хозяйств. Манифест 26 февраля 1903 г., который, в числе прочего, облегчал выход крестьян из общины, опирался в этой части на разработки сотрудников земского отдела МВД под руководством Гурко.

В 1906 г. В. И. Гурко, занимая должность товарища министра внутренних дел при П. А. Столыпине – в качестве главы МВД, а затем и председателя Совета министров, – руководил фактически всей работой по аграрному вопросу. Особый резонанс получило выступление Гурко в Думе 19 мая 1906 г., посвященное перспективам разрешения аграрных проблем. Это была реакция от имени правительства на адрес, принятый депутатами в ответ на тронную речь Николая II. Представляя в своей речи планы либеральных преобразований для решения крестьянского вопроса, Гурко делал акцент на освобождение крестьян от общинных ограничений и их превращение в полноценных собственников земли. При этом категорически заявлял о недопустимости насильственного отчуждения частных помещичьих земель. Выступление было негативно встречено думским большинством и, в целом, как либеральными, так и социалистическими кругами.

Крест на карьере государственного деятеля поставил скандал вокруг «дела Гурко – Лидваля», разразившийся в конце 1906 г. Гурко был обвинен в нарушениях при заключении контракта с фирмой шведского подданного Леонарда Лидваля на поставку 10 миллионов пудов хлеба в губернии, столкнувшиеся с голодом. Владимир Иосифович намеревался применить «чисто американский прием», передав закупку огромной партии зерна одному поставщику, причем почти неизвестному на рынке. Расчет был на то, что зерно удастся приобрести по более низким ценам, поскольку у собственников не будет возможности выбора между конкурирующими поставщиками. Однако вместо ожидавшейся Гурко экономии для казны возникла проблема: Лидваль, получив аванс 800 тысяч рублей, не выполнил даже на эту сумму обязательства по поставке зерна. П. А. Столыпин, публично демонстрируя свою беспристрастность, дистанцировался от своего заместителя по министерству, более того, по распоряжению Николая II было начато сенатское расследование. Скандальная ситуация, совпав по времени с избирательной кампанией во 2-ю Государственную думу, активно использовалась оппозицией как дополнительный аргумент в разоблачении «безответственной бюрократии», готовой к любым аферам и отдающей столь важные подряды «какому-то ватерклозетному гешефтмахеру». В октябре 1907 г. В. И. Гурко предстал перед судом Особого присутствия Сената по обвинению в превышении власти и «нерадении» и был признан виновным в «самовольном заключении договора… без наведения справок о личности поставщика и без внесения этой сделки на обсуждение особого совещания», что причинило казне убыток в размере более 500 тысяч рублей. Решением суда чиновник отстранялся от должности и лишался на три года права состоять на государственной и общественной службе.

В. И. Гурко, помилованный царем в 1910 г., становится управляющим делами Совета объединенного дворянства. В 1909 г. был избран гласным тверского губернского земства, а в 1912 г. – членом Государственного совета от тверского земства. В годы войны Владимир Иосифович сближается с умеренной либеральной оппозицией, летом 1915 г. выступает одним из авторов программы Прогрессивного блока. Весной 1917 г. участвовал в организации «Союза земельных собственников» и в октябре 1917 г. был избран его представителем во Временный совет Российской республики (Предпарламент). После Октябрьского переворота инициатор создания «Правого центра» и других антибольшевистских организаций, участник белого движения. В эмиграции с 1919 г., проживал в Париже.

Фрагменты воспоминаний В. И. Гурко, вышедших на английском языке в 1939 г., публикуются по первому русскому изданию: Гурко В. И. Черты и силуэты прошлого: Правительство и общественность в царствование Николая II в изображении современника. Под ред. А. И. Рейтблата. М., 2000.

1. Горемыкин Иван Логгинович (1839–1917) – государственный деятель, сенатор, председатель Совета министров в апреле – июле 1906 г. и с января 1914 г. по январь 1916 г. По окончании Училища правоведения служил в Сенате, Министерстве юстиции и Министерстве внутренних дел. В 1884–1891 гг. обер-прокурор второго (крестьянского) департамента Сената. С 1891 г. товарищ министра юстиции. В 1895–1899 гг. министр внутренних дел. С 1899 г. член Государственного совета. В марте 1905 г. назначен председателем Особого совещания о мерах к укреплению крестьянского землевладения. 8 июля 1906 г., одновременно с роспуском 1-й Государственной думы, уволен с должности председателя Совета министров. С 1910 г. статс-секретарь. Во время Февральской революции 1917 г. арестован и до 13 марта находился в Петропавловской крепости, затем проживал с семьей около Сочи; убит 11 декабря 1917 г.

2. См. об А. П. Извольском комментарии к воспоминаниям, которые публикуются в настоящем издании.

3. Ламздорф Владимир Николаевич (1844–1907) – граф, дипломат, государственный деятель. В 1900–1906 гг. министр иностранных дел. Сторонник русско-французского сближения и проведения Россией «умеренной» политики на Дальнем Востоке, союзник С. Ю. Витте в этом вопросе. После ухода в отставку, в мае 1906 г., назначен членом Государственного совета.

4. Звегинцов Николай Александрович (1848–1920) – смоленский губернатор в 1901–1905 гг., с мая 1905 г. по ноябрь 1914 г. лифляндский губернатор.

5. Макаров Александр Александрович (1857–1919) – юрист, государственный деятель. По окончании в 1887 г. Санкт-Петербургского университета со степенью кандидата права служил по судебному ведомству. С 1901 г. прокурор Саратовской судебной палаты. В мае 1906 г. назначен П. А. Столыпиным товарищем министра внутренних дел. С января 1909 г. государственный секретарь. После убийства Столыпина назначен 22 сентября 1911 г. министром внутренних дел (занимал эту должность до декабря 1912 г.). С января 1912 г. член Государственного совета. В июле – декабре 1916 г. министр юстиции. Арестован в дни Февральской революции и до июля 1917 г. содержался в Петропавловской крепости. После Октябрьского переворота арестован, находился в Бутырской тюрьме в Москве и был расстрелян.

6. Курлов Павел Григорьевич (1860–1923) – государственный деятель, генерал-лейтенант, в 1909–1911 гг. товарищ министра внутренних дел. Окончил 2-е военное Константиновское училище, Николаевское кавалерийское училище и Александровскую военно-юридическую академию. С 1890 г. на службе в Министерстве юстиции. В 1899 г. назначен прокурором Вологодского окружного суда, в 1900 г. – товарищем прокурора Московской судебной палаты. С 1903 г. начал службу по ведомству министерства внутренних дел, заняв должность курского вице-губернатора; в 1905–1906 гг. минский губернатор. В апреле – августе 1907 г. исполняющий должность вице-директора Департамента полиции, с октября 1907 г. начальник Главного тюремного управления Министерства юстиции. Назначен в январе 1909 г. товарищем министра внутренних дел, а с марта 1909 г. также командиром Отдельного корпуса жандармов. Уволен с должности после убийства П. А. Столыпина, находился под следствием и рассматривался в широких общественно-политических кругах как один из главных виновников гибели премьер-министра. В 1914 г., после начала войны, возвращен на службу, назначен особо уполномоченным по гражданскому управлению Прибалтикой. В конце 1916 г. занимал должность (без официального назначения) товарища министра внутренних дел и заведующего делами департамента полиции. После Февральской революции задержан и до августа 1917 г. содержался под арестом, освобожден по состоянию здоровья. С августа 1918 г. в эмиграции, проживал в Берлине, участвовал в деятельности монархических организаций.

7. Львов Николай Николаевич (1867–1944) – общественный и политический деятель, депутат 1-й, 3-й и 4-й Государственной думы от Саратовской губернии. По окончании юридического факультета Московского университета с 1892 по 1899 гг. предводитель дворянства Балашовского уезда Саратовской губернии, в 1899–1902 гг. председатель Саратовской губернской земской управы. Участник либерального движения, член кружка «Беседа», «Союза освобождения», «Союза земцев-конституционалистов». В 1905–1906 гг. один из организаторов и член ЦК кадетской партии. После выхода из партии кадетов в 1906 г. участвовал в создании партии мирного обновления, а в 1912 г. – в организации партии прогрессистов. В июне – ноябре 1913 г. товарищ председателя Думы. С августа 1915 г. член Прогрессивного блока. В сентябре 1917 г. член Временного совета Российской республики (Предпарламента). С 1920 г. в эмиграции.

8. Столыпин возглавлял правительство в течение пяти лет.

9. Гейден Петр Александрович (1840–1907) – общественный и политический деятель. С 1870 г. на службе в различных судебных установлениях, в том числе товарищ председателя Санкт-Петербургского окружного суда, член Санкт-Петербургской судебной палаты. С 1886 г. по 1890 г. начальник Канцелярии прошений, на высочайшее имя приносимых. В 1895–1906 гг. президент Вольного экономического общества. В 1905 г. один из основателей «Союза 17 октября». Избран депутатом 1-й Государственной думы от Псковской губернии. Покинув в 1906 г. партию октябристов, участвовал в создании Партии мирного обновления.

10. Кони Анатолий Федорович (1844–1927) – видный юрист, общественный деятель, сенатор, член Государственного совета, почетный академик, литератор.

11. Шванебах Петр Христианович (1848–1908) – государственный деятель, член Государственного совета. С 1867 г. на службе в Министерствах юстиции и финансов. В 1903–1905 гг. товарищ министра земледелия и государственных имуществ. В 1906–1907 гг. государственный контролер, уволен в отставку вследствие разногласий с курсом П. А. Столыпина.

12. Подробнее о Д. Н. Шипове см. в комментариях к его воспоминаниям, публикуемым в настоящем издании.

13. Трепов Дмитрий Федорович (1855–1906) – государственный деятель, генерал-майор, в 1905–1906 гг. одна из влиятельнейших фигур в ближайшем окружении Николая II. С 1896 г. московский обер-полицмейстер. 11 января 1905 г. назначен на должность петербургского генерал-губернатора, учрежденную сразу после событий 9 января в Петербурге, с подчинением ему полиции. В мае 1905 г. назначен также товарищем министра внутренних дел, заведующим полицией и командующим отдельным корпусом жандармов. С 26 октября 1905 г. дворцовый комендант. В июне – начале июля 1906 г. выступал за поиск компромисса с умеренной оппозицией, выдвигая идею создания «кадетского министерства», пользующегося поддержкой большинства Думы, вел переговоры с рядом либеральных деятелей, в том числе с П. Н. Милюковым. 2 сентября 1906 г. внезапно умер из-за заболевания сердца.

14. Путятин Михаил Сергеевич (1861–1938) – князь, генерал-майор свиты императора Николая II. Окончил Морской кадетский корпус и минные офицерские классы. В 1895–1910 гг. штаб-офицер для особых поручений при Управляющем гофмаршальской части Министерства императорского двора, с 1911 г. начальник Царскосельского дворцового управления. Один из учредителей и активных участников «Общества возрождения художественной Руси», член комиссии Музея допетровского искусства и быта, редактор и составитель художественного издания в ознаменование 300-летия царствования династии Романовых, редактор «Летописного и лицевого изборника дома Романовых». В эмиграции – во Франции, жил в Русском доме в Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем.

15. Бенкендорф Павел Константинович (1853–1921) – граф, генерал-адъютант, генерал от кавалерии, обер-гофмаршал императорского двора, член Императорского яхт-клуба, член Государственного совета. После Февральской революции находился под арестом вместе с Николаем II и его семьей до их отправки в Тобольск по решению Временного правительства. В 1921 г. получил разрешение на выезд из Советской России и эмигрировал в Эстонию, по дороге заболел и умер в Нарве.

16. Имеются в виду указы Николая II: о передаче части свободных удельных земель Крестьянскому банку для продажи крестьянам (от 12 августа 1906 г.), «О предназначении казенных земель к продаже для расширения крестьянского землевладения» (от 27 августа 1906 г.), а также указ от 19 сентября 1906 г. о передаче кабинетских земель в Алтайском крае Главному управлению землеустройства и земледелия для переселения на эти участки крестьян.

17. Владимир Александрович (1847–1909) – великий князь, дядя Николая II, третий сын императора Александра II; генерал от инфантерии, член Государственного совета, сенатор, президент Императорской Академии художеств.

18. Мария Павловна (1854–1920) – великая княгиня, урожденная герцогиня Мекленбург-Шверинская, старшая дочь великого герцога Фридриха Франца II. С 1909 г., после смерти супруга, возглавляла Академию художеств. Скончалась во Франции.

19. Бобринский Алексей Александрович (1852–1927) – крупный землевладелец (более 50 тыс. десятин), председатель Императорской археологической комиссии, сенатор, в 1906–1912 гг. председатель Постоянного совета объединенного дворянства. Депутат 3-й Государственной думы, сложил полномочия в связи с назначением в январе 1912 г. членом Государственного совета (принадлежал к группе правых). В марте – июле 1916 г. товарищ министра внутренних дел, с июля по ноябрь 1916 г. министр земледелия, затем – обер-гофмейстер двора. После Октября 1917 г. в эмиграции, умер в Ницце.

20. Законопроект о введении всеобщего образования был внесен Министерством народного просвещения в 3-ю Думу 1 ноября 1907 г. Рассматривавшийся общим собранием Думы в январе – марте 1911 г. законопроект был утвержден с внесенными депутатами изменениями и дополнениями. Государственный совет также внес изменения в проект и образовал согласительную комиссию. Однако Дума подтвердила свою первоначальную позицию по всем спорным вопросам, и в июне 1912 г. законопроект был отклонен Государственным советом (см.: П. А. Столыпин: Программа реформ: документы и материалы. М., 2011. Т. 2. С. 625–626; 749–750).

21. Лауниц Владимир Федорович фон дер (1856–1906) – государственный деятель, генерал-майор, в 1902–1905 гг. тамбовский губернатор, в 1905–1906 гг. градоначальник Санкт-Петербурга. 21 декабря 1906 г. убит террористом, членом Боевой организации партии эсеров, во время церемонии освящения новой клиники Института экспериментальной медицины.

22. Щегловитов Иван Григорьевич (1861–1918) – государственный деятель, занимал высокие посты на службе по судебному ведомству и в Министерстве юстиции, член Государственного совета, сенатор. В 1906–1915 гг. министр юстиции. В январе – феврале 1917 г. председатель Государственного совета. Эволюционировал от близости к либеральным кругам, связанным с редакцией еженедельника «Право», до крайне правых и реакционных позиций в среде правящей элиты. Арестован 27 февраля 1917 г., содержался в Петропавловской крепости, расстрелян во время «красного террора».

23. Васильчиков Борис Александрович (1860–1931) – князь, государственный и общественный деятель. Выпускник Императорского училища правоведения. В 1890–1902 гг. избирался Новгородским губернским предводителем дворянства. В 1900–1903 гг. псковский губернатор; почетный гражданин Пскова. В 1904–1905 гг. главноуполномоченный Российского общества Красного креста в районе военных действий в Маньчжурии. В 1906–1908 гг. главноуправляющий землеустройством и земледелием в правительстве П. А. Столыпина. Член Государственного совета. В эмиграции с 1920 г., жил в Англии и Франции.

24. В. И. Гурко допускает неточность: Б. А. Васильчиков занимал должность главноуправляющего землеустройством и земледелием с июля 1906 г. по май 1908 г.

25. Кривошеин Александр Васильевич (1857–1921) – государственный деятель, один из главных участников столыпинской аграрной реформы. Окончил Санкт-Петербургский университет со степенью кандидата права. Служил по Министерству юстиции, с 1897 г. – в Земском отделе Министерства внутренних дел, в 1904 г. назначен начальником Переселенческого управления. В 1904–1906 гг. товарищ главноуправляющего землеустройством и земледелием и главноуправляющий ведомством. В 1906–1908 гг. – товарищ министра финансов, управляющий Дворянским и Крестьянским поземельным банками. В мае 1908 г. назначен П. А. Столыпиным главноуправляющим землеустройством и земледелием, занимал должность до октября 1915 г. Член Государственного совета, гофмейстер двора, статс-секретарь. После Октябрьского переворота участвовал в антибольшевистском движении, в мае – октябре 1920 г. по предложению генерала П. Н. Врангеля возглавлял в Крыму Правительство Юга России. В ноябре 1920 г. эвакуировался в Константинополь. Умер в Берлине.

26. Никольский Александр Петрович (1851–1918) – государственный деятель, в 1906 г. исполняющий должность главноуправляющего землеустройством и земледелением. С 1906 г. сенатор, с 1908 г. член Государственного совета, с 1914 г. член комитета финансов.

27. Покровский Николай Николаевич (1865–1930) – государственный деятель, с июля 1906 г. по июнь 1914 г. товарищ министра финансов. С 1914 г. член Государственного совета. В январе – ноябре 1916 г. государственный контролер, с ноября 1916 г. последний министр иностранных дел царской России. После Октября 1917 г. эмигрировал, скончался в Ковно.

28. В массовой печати придавался политически знаковый характер расследованию «махинаций» Гурко, которого безапелляционно объявляли «человеком конченым» для общества: «Именно его, издевавшегося над идеей народного представительства и над депутатами Первой думы, Немезида избрала для того, чтобы раскрыть на самом ярком образчике все духовное убожество, всю нравственную мерзость существа русского бюрократа» (Биржевые ведомости. 1906. 7 января).

Политические спекуляции вокруг «дела Гурко – Лидваля» усиливались, учитывая проходившую кампанию по выборам депутатов 2-й Думы, что признавалось и самой прессой. «Победа общественного мнения» называлась статья в «Петербургском листке» (7 января 1906 г.), в которой подчеркивалась важность публичных разоблачений, поскольку «ничего так не боится наша бюрократия, как голоса свободной печати». Особенно отмечалось, что «сенсационное дело Гурко – Лидваля» возникло «в момент предвыборной агитации, когда общество снова вступило в борьбу с защитниками отживших порядков, доведших страну до нынешнего тяжелого состояния».

29. Подобный эффект влияния на общественное мнение был отчасти достигнут. Судебный процесс над В. И. Гурко представлялся в либеральной печати как прогрессивное явление: «Это судят целую систему, весь старый порядок, при котором любой из видных представителей бюрократии, не сдерживаемый контролем народа, мог принимать самые бесшабашные, самые сумасбродные решения, вроде передачи продовольственного дела, через посредство кафешантанной певички, в руки ватерклозетчика и клубного антрепренера». В самом факте рассмотрения в суде «дела Гурко – Лидваля» усматривали «светлую сторону» – оптимистичный симптом, что происходит все-таки движение к нормам «правового государства»: «…еще какие-нибудь два года тому назад дело, подобное гурковскому, никогда не увидело бы света, а было бы замято и замолчено в тиши канцелярий. Мы еще стоим только на пороге истинно конституционного устройства, но и в этом преддверии общественная атмосфера чище и дышится легче» (Биржевые ведомости. 1907. 24 октября); «Разве дело его (Гурко. – И. А.) не признак нового порядка вещей, того порядка, при котором перед законом равны решительно все, от крестьянина до министра, – пытался делать многообещающие выводы после объявленного приговора публицист популярной газеты. – Нужно быть слепым, чтобы не замечать изменившихся форм общественного быта» (Петербургский листок. 1907. 27 октября).

30. После выборов в 3-ю Государственную думу октябристы имели 154 места из 442 мест.

31. О С. Е. Крыжановском см. комментарии к публикуемому в настоящем издании фрагменту его мемуаров.

32. Балашов Петр Николаевич (1871 – после 1939) – политический деятель, депутат 3-й и 4-й Государственной думы, один из лидеров националистов. Принадлежал к богатой аристократической семье, крупный землевладелец (330 000 десятин в нескольких губерниях). Окончил юридический факультет Санкт-Петербургского университета. С 1900 по 1909 гг. брацлавский уездный предводитель дворянства в Подольской губернии, с 1901 г. камер-юнкер двора. В конце 1905 – начале 1906 гг. участвовал в создании Союза русских избирателей Юго-Западного края. В 1907 г. избран в 3-ю Думу от съезда землевладельцев Подольской губернии, возглавлял фракции и партию умеренно-правых (76 депутатов). С октября 1909 г., после объединения с фракцией националистов, лидер русской национальной фракции. С 1908 г. один из создателей и руководителей Всероссийского национального союза, поддерживавшего политику П. А. Столыпина, в январе 1910 г. избран председателем его Главного совета. В 4-й Думе возглавлял фракцию националистов и умеренно-правых. В августе 1915 г., после раскола фракции, стал лидером ее правого крыла («националисты-балашовцы»), которое отказалось примкнуть к Прогрессивному блоку. После Февральской революции активной роли в политике не играл, участвовал в Государственном совещании в Москве 12–15 августа 1917 г., подвергся аресту после выступления Л. Г. Корнилова. В эмиграции проживал во Франции, позже в Марокко.

33. Бобринский Владимир Алексеевич (1867–1927) – граф, политический и общественный деятель, депутат 2-й, 3-й и 4-й Государственной думы. Сын министра путей сообщения А. П. Бобринского; землевладелец, собственник сахарного завода. Обучался в Московском университете (покинул после первого курса из-за участия в студенческих волнениях), затем в Париже и Эдинбурге. В 1895–1898 гг. председатель Богородицкой уездной земской управы в Тульской губернии. За публикацию в газетах письма с критикой состояния дел в губернии получил высочайший выговор и не был утвержден после переизбрания председателем управы. С 1904 г. уездный предводитель дворянства. В 1907 г. избран от Тульской губернии депутатом 2-й Думы; был переизбран в Думу двух следующих созывов. Входил во фракцию октябристов во 2-й Думе, затем один из лидеров фракции и партии умеренно-правых в 3-й Думе и фракции умеренно-правых и националистов в 4-й Думе. Один из лидеров неославянского движения, создал в 1907 г. Галицко-русское благотворительное общество, участвовал в славянском конгрессе в Праге в 1908 г., поддерживал за счет личных средств русскую прессу в Австро-Венгрии. С июля 1914 по июнь 1915 г. добровольно находился на военной службе: корнет лейб-гвардии Гусарского полка, ординарец командующего VIII корпусом генерала Р. Д. Радко-Дмитриева. В августе 1915 г. создал фракцию «прогрессивных националистов», примкнувшую к Прогрессивному блоку. С ноября 1916 г. товарищ председателя Думы. В 1918–1919 гг. участвовал в Белом движении. В эмиграции жил в Париже, являлся сотрудником канцелярии великого князя Кирилла Владимировича.

34. Дурново Петр Николаевич (1843–1915) – государственный деятель, с 1900 г. товарищ министра внутренних дел, с октября 1905 по апрель 1906 г. министр внутренних дел в правительстве С. Ю. Витте; после увольнения в отставку назначен членом Государственного совета, один из лидеров группы правых.

35. Трепов Александр Федорович (1862–1928) – камергер, егермейстер двора, с 1906 г. сенатор, с 1914 г. член Государственного совета. С октября 1915 г. управляющий и министр путей сообщения, в ноябре – декабре 1916 г. председатель Совета министров, за требование удалить из Петрограда Г. Е. Распутина уволен в отставку. Участник Белого движения: находился в Финляндии, в 1918–1919 гг. возглавлял в Гельсингфорсе Особый комитет по делам русских в Финляндии. Умер в Ницце.

36. Законопроект, вызвавший политический кризис, касался введения земства в шести губерниях Западного края.

А. П. Извольский

Воспоминания

Александр Петрович Извольский (1856–1919) – видный российский дипломат и государственный деятель, в 1906–1910 гг. министр иностранных дел.

В 1875 г., окончив Александровский лицей, поступил на службу в Министерство иностранных дел. Начал работу в канцелярии МИДа, затем продолжил службу на Балканах под началом посла России в Турции А. Б. Лобанова-Ростовского, которого считал своим учителем; являлся первым секретарем российских миссий в Румынии и Вашингтоне. В 1894–1905 гг. возглавлял российские дипломатические представительства в Ватикане, Сербии, Баварии, Японии и Дании.

А. П. Извольский был сторонником проведения либеральных реформ и укрепления конституционного строя, полагая, что переход к нему предопределен Манифестом 17 октября 1905 г. Выступал за сотрудничество с Государственной думой и создание коалиционного правительства, включающего лидеров либерального движения и популярных общественных деятелей. «Протеже Марии Федоровны, либерал и „европеец“, кандидат на пост в кадетском министерстве, назначенный вместо скромного Ламздорфа, чтоб разговаривать с Первой думой…» – характеризовал дипломата лидер партии кадетов П. Н. Милюков. Извольский умел производить благоприятное впечатление на первых лиц государств и руководителей внешнеполитических ведомств, придавая особое значение личному, в том числе неформальному, общению с ними. И хотя некоторые собеседники «отмечали позерство Извольского, но не отрицали блестящего характера его бесед – скорее салонного, чем профессионального характера, – и признавали начитанность и широкие взгляды министра. Всем своим обликом Извольский напоминал культурного русского „барина“, с показными, положительными и отрицательными, чертами этого типа» (Милюков П. Н. Воспоминания. М., 1991. С. 305, 344).

Внешнеполитический курс А. П. Извольский, будучи сторонником европейской ориентации, выстраивал, исходя из понимания, что Россия одновременно не может вести активную политику на Дальнем Востоке, в Европе, на Балканах и в Средней Азии. Считал, что его задача в качестве министра иностранных дел – обеспечить России длительное, как минимум в течение 10 лет, мирное сосуществование со всеми ведущими державами, избегая конфликтов и обострения имеющихся противоречий. Выступая за мирное урегулирование спорных международных вопросов, Извольский сыграл ключевую роль в заключении в 1907 г. русско-английской конвенции, ставшей, фактически, общеполитическим соглашением – переходом к сотрудничеству после почти вековой конфронтации. Уровень общеполитической конвенции имело и русско-японское соглашение, подписанное также в 1907 г. Однако неудачей обернулись усилия Извольского в одном из важнейших направлений – добиться для России свободы плавания через проливы. Русско-австрийское соглашение, заключенное по итогам переговоров с министром иностранных дел Австро-Венгрии А. фон Эренталем в замке Бухлау в сентябре 1908 г., обернулось серьезным внешнеполитическим обострением во время «боснийского кризиса». России пришлось подтвердить в марте 1909 г. согласие на аннексию Боснии и Герцеговины Австро-Венгрией (она была поддержана Германией, выдвинувшей, по сути, ультиматум). Россия при этом не получила компенсации, касающейся, в первую очередь, проливов, более того, столкнулась в этом вопросе с весьма прохладным отношением Англии и Франции. В широких общественных и политических кругах (от правых до кадетов) политика Извольского подвергалась резкой критике и оценивалась как «дипломатическая Цусима», унизительная для престижа России. Следствием ослабления позиций Извольского при дворе и явно негативного отношения общественного мнения явилась его отставка. В сентябре 1910 г. на пост главы МИДа был назначен С. Д. Сазонов, пользовавшийся в том числе и полным доверием премьер-министра (Сазонов был женат на А. Б. Нейдгардт – сестре супруги П. А. Столыпина).

С 1910 г. А. П. Извольский – посол России во Франции; с 1909 г. и вплоть до 1917 г. назначался членом Государственного совета. На посту посла во Франции экс-министр способствовал укреплению русско-французского союза и Тройственного согласия. Продолжал занимать должность посла и после Февральской революции, при Временном правительстве, тем не менее в мае 1917 г. вышел в отставку. Оставшись во Франции, работал над мемуарами, после Октября 1917 г. выступал в поддержку военной интервенции. Умер в Париже.

Выдержки из воспоминаний, изданных в 1920 г. на английском языке, публикуются по изданию: Извольский А. П. Воспоминания. Пер. А. Сперанского. Пг.; М., 1924.

1. Итоговая редакция ответного адреса рассматривалась и была одобрена депутатами на общем заседании Думы в ночь с 4 на 5 мая 1906 г.

2. Петрункевич Иван Ильич (1843–1928) – либеральный политический и общественный деятель, депутат 1-й Государственной думы. Окончил юридический факультет Санкт-Петербургского университета. С конца 1870-х гг. участник земского движения в Черниговской губернии, за общественную деятельность и пропаганду либеральных идей подвергался высылке. В 1886–1904 гг. губернский и уездный гласный в Тверской губернии. В 1903 г. участвовал в учредительном съезде Союза освобождения, председатель союза в 1904–1905 гг.; один из создателей Союза земцев-конституционалистов. В январе 1904 г. вместе с другими земскими деятелями выслан из Твери за «антиправительственную деятельность». После возвращения осенью 1904 г. из ссылки участвовал в земских съездах. Один из основателей конституционно-демократический партии, член ЦК в 1905–1917 гг., с 1915 г. почетный председатель партии. Депутат 1-й Думы. За подписание Выборгского воззвания осужден на три месяца лишения свободы. В 1908–1917 гг. издатель газеты «Речь». С 1919 г. в эмиграции, жил во Франции, Швейцарии, Чехословакии.

3. Родичев Федор Измайлович (1854–1933) – известный общественный и политический деятель, один из лидеров партии кадетов, депутат 1-й, 2-й, 3-й и 4-й Государственной думы. Окончил естественное отделение физико-математического факультета и юридический факультет Санкт-Петербургского университета. В 1879–1891 гг. предводитель дворянства Весьегонского уезда Тверской губернии, в 1991 г. избран, но не утвержден председателем Тверской губернской земской управы. С 1895 г. по 1904 г. был лишен избирательного права за принятый Тверским земством адрес с требованием конституции. С 1898 г. присяжный поверенный, занимался адвокатской практикой, в 1901 г. был выслан из Петербурга за политическую неблагонадежность. Активный участник земских съездов в 1904–1905 гг., член Союза освобождения и Союза земцев-конституционалистов. Участвовал в создании конституционно-демократической партии, член ЦК с 1906 г. Избирался в Думу всех четырех созывов, считался одним из наиболее ярких парламентских ораторов. В 1915–1917 гг. член Прогрессивного блока. С марта по май 1917 г. комиссар Временного правительства по делам Финляндии, противник ее отделения от России. В августе 1917 г. участвовал в Государственном совещании, в октябре 1917 г. входил во Временный совет Российской республики (Предпарламент), в ноябре 1917 г. избран в Учредительное собрание. Участвовал в антибольшевистском движении. С 1919 г. в эмиграции, с 1922 г. проживал в Лозанне.

4. Бирилев Алексей Алексеевич (1844–1915) – адмирал, член Государственного совета, в 1905–1907 гг. военно-морской министр.

5. А. П. Извольский допускает неточность: правительство запрашивало 50 млн рублей – ассигнование «на выдачу пособий населению пострадавших от неурожая губерний». Законопроект, поступивший в Думу 19 июня, был утвержден 26 июня – с сокращением размера ассигнования до 15 млн рублей.

6. Н. Н. Львов был избран в Думу, являясь членом ЦК партии кадетов. Однако, считая тактику кадетов излишне радикальной, вышел из ее думской фракции и в июле 1906 г. стал одним из создателей Партии мирного обновления.

7. Аудиенция, упомянутая А. П. Извольским, состоялась в субботу 24 июня 1906 г.

8. Имеется в виду Львов Георгий Евгеньевич (1861–1925) – князь, известный земский деятель, депутат 1-й Государственной думы. По окончании юридического факультета Московского университета возвратился в Тульскую губернию, занимался хозяйством в имении матери и земской работой. Гласный Тульской губернской земской управы, с 1900 г. ее председатель. В 1904 г. как главноуполномоченный 19 земских управ отправился в Маньчжурию во главе земских врачебно-продовольственных отрядов. В 1906 г. выбран в Думу от Тульской губернии при поддержке кадетов и октябристов; в Думе формально входил во фракцию кадетов, но держался «надпартийно», тяготея к группе умеренных либералов во главе с графом П. А. Гейденом, создавших партию мирного обновления. После роспуска 1-й Думы, приняв участие в совещании в Выборге, отказался подписывать воззвание, вскоре отошел от партии кадетов и не смог избраться во 2-ю Думу. В 1914 г., после вступления России в войну, возглавил Всероссийский земский союз помощи больным и раненым воинам, а с 1915 г. также Главный комитет земского и городского союзов («Земгор»). В 1916 – начале 1917 гг. один из активных деятелей либеральной оппозиции, в списках кандидатов Прогрессивного блока в «ответственное министерство» претендент на пост премьер-министра или министра внутренних дел. С 2 марта по 7 июля 1917 г. председатель Временного правительства и глава МВД. В эмиграции проживал во Франции, возглавлял Российский земско-городской комитет, помогавший русским беженцам во всех странах Европы. Скончался в Париже.

9. Ермолов Алексей Сергеевич (1847–1917) – государственный и общественный деятель, ученый-агроном, в 1894–1905 гг. министр государственных имуществ, с 1905 г. член Государственного совета (председатель бюро группы центра). В 1905–1906 гг. выступал в поддержку либеральных преобразований государственного строя, поддерживал мероприятия столыпинской аграрной реформы. Автор многочисленных работ по вопросам агрохимии, проблемам сельского хозяйства и аграрной политики, развития народного хозяйства, образования, туризма. Почетный член Санкт-Петербургской академии наук, член-корреспондент Французской академии наук. В 1911 г. возглавил Русско-итальянскую торговую палату, с 1912 г. председатель Всероссийской сельскохозяйственной палаты, в 1913 г. избран председателем комиссии по охранению памятников природы при Русском географическом обществе.

10. Подробнее о Д. Н. Шипове см. в комментариях к его воспоминаниям, публикуемым в настоящем издании.

11. Описываемые события относятся к 7 июля (по старому стилю) 1906 г.

12. Никольсон Артур (1849–1928) – английский дипломат, с 1916 г. барон Карнок. В 1906–1910 гг. посол в России, в 1910–1916 гг. заместитель министра иностранных дел.

13. См. комментарии к мемуарам П. Н. Милюкова.

14. Кэмпбелл-Баннерман Генри (1836–1908) – английский политический деятель, в 1905–1908 гг. премьер-министр.

15. Извольский Петр Петрович (1863–1928) – государственный деятель, в 1905–1906 г. товарищ министра народного просвещения, с июля 1906 г. обер-прокурор Священного синода, с февраля 1909 г. член Государственного совета.

16. Предложение Д. Ф. Трепова о создании кадетского кабинета было отклонено Николаем II до роспуска Думы, очевидно, еще в конце июня 1906 г. (См.: Коковцов В. Н. Из моего прошлого: Воспоминания, 1903–1919 гг. М., 1992. Кн.1. С. 175–178; Милюков П. Н. Воспоминания. М., 1991. С. 252–255).

17. Покушение на П. А. Столыпина – взрыв дачи на Аптекарском острове – произошло в субботу 12 (25) августа 1906 г.

18. Павлов Евгений Васильевич (1845–1916) – лейб-хирург, известный ученый-медик, профессор.

19. Мациевич Лев Макарович (1877–1910) – российский авиатор, капитан. Полет с П. А. Столыпиным состоялся 21 сентября 1910 г.

20. Л. М. Мациевич погиб 24 сентября, через три дня после полета с премьер-министром.

21. Инициатива создания военно-полевых судов принадлежала Николаю II, категорически потребовавшему принять самые жесткие меры против революционного террора. Решение об учреждении военно-полевых судов Совет министров принял на заседании 17 августа 1906 г., а 19 августа соответствующие протоколы были утверждены царем. Действие указа о военно-полевых судах завершилось в апреле 1907 г. – П. А. Столыпин не стал вносить закон на утверждение 2-й Думы. За время существования военно-полевых судов вынесено более 1000 смертных приговоров.

22. Философов Дмитрий Александрович (1861–1907) – государственный деятель, в 1905–1906 гг. государственный контролер, в 1906–1907 гг. министр торговли и промышленности.

М. П. фон Бок (Столыпина) Петр Аркадьевич Столыпин. Воспоминания о моем отце 1884–1911. (Продолжение)

1. Сын П. А. Столыпина Аркадий Петрович Столыпин (1903–1990).

2. Наталья Петровна Столыпина (1891–1949).

3. Сазонова Анна Борисовна (урожд. Нейдгардт; 1868–1939) – сестра О. Б. Столыпиной, супруги П. А. Столыпина; жена С. Д. Сазонова, известного дипломата, в 1910–1916 гг. министра иностранных дел.

4. Офросимова Мария Аркадьевна (1861–1923).

Д. Н. Шипов

Воспоминания и думы о пережитом

Дмитрий Николаевич Шипов (1851–1920) – видный деятель земского движения, один из лидеров умеренного течения в среде российской либеральной политической элиты, активный участник общественно-политической жизни в 1904–1907 гг.

Родился в семье можайского уездного предводителя дворянства отставного гвардейского полковника Н. П. Шипова. В 1877 г., окончив юридический факультет Санкт-Петербургского университета, возвратился в родовое имение Ботово Волоколамского уезда Московской губернии. Активно включившись в общественную жизнь, был вскоре избран уездным земским гласным, исполнял также обязанности мирового судьи. В 1891 г. избран председателем Волоколамской уездной земской управы. С 1893 г. по 1904 г. председатель Московской губернской земской управы.

Д. Н. Шипов снискал известность и авторитет принципиального земского деятеля, противника посягательств администрации на права земства. Сторонник постепенных преобразований, он пытался совместить в своем мировоззрении либерализм и установки раннего славянофильства. Абсолютизм, ставший результатом реформ Петра I, Шипов противопоставлял идее подлинного самодержавия, в основе которого видел моральную связь между государем и народом. Изначально она достигалась в том числе благодаря созыву Земских соборов, но затем эта связь была прервана появлением бюрократического «средостения», которое нарушило традиционный характер взаимоотношений царя и населения. Поэтому ключевой идеей своей общественно-политической деятельности Шипов считал задачу восстановления моральной сущности самодержавия – путем привлечения к государственному управлению выборных представителей народа. По инициативе Шипова как председателя Московской губернской земской управы впервые начали созываться совещания председателей уездных земских управ – отдаленное подобие «парламентского» представительства на уровне губернии. Участвовал с 1900 г. в деятельности кружка «Беседа», объединявшего земских и общественных деятелей, полулегально собиравшихся на частных квартирах для обсуждения актуальных для общества и страны вопросов. Шипов выступал за созыв народного представительства в форме Земского собора. Хотя первоначально предлагал ограничиться привлечением выборных представителей общественных учреждений в состав комиссий при Государственном совете – для обсуждения законопроектов. Это требование было одним из пунктов программы преобразований, разработанной Шиповым по поручению «Беседы».

В феврале 1904 г. Шипов, избранный в очередной раз председателем Московской губернской земской управы, не был утвержден министром внутренних дел В. К. Плеве – вследствие недовольства властей его оппозиционным настроем. Однако вскоре, после убийства Плеве и наступления «оттепели» – «весны Святополк-Мирского», – Шипов вновь активно включился в общественную деятельность как один из признанных общероссийских лидеров земского движения. Шипов был единогласно избран председателем земского съезда, полулегально проходившего 6–8 ноября 1904 г. в Москве. Впрочем, при обсуждении программной резолюции съезда Шипов и его единомышленники, настроенные более консервативно, остались в меньшинстве – у земских деятелей преобладали более радикальные конституционные требования.

После издания Манифеста 17 октября 1905 г. Шипов стал, по собственному выражению, «конституционалистом по приказу его величества». Председатель Совета министров С. Ю. Витте уже 19 октября 1905 г. пригласил Дмитрия Николаевича занять в новом составе правительства должность государственного контролера. Не возражая принципиально против этого предложения, Шипов, однако, указывал Витте: «Правительству необходимо доверие общества не по отношению к вопросу о правильном расходовании государственных средств; нужно, чтобы общество было уверено, что старый строй государственного управления уступил бесповоротно место новому строю, возвещенному 17 октября, а для создания такой уверенности необходимо привлечь в состав правительства представителей различных общественных кругов». При этом, подчеркивая свою принадлежность «к правому крылу земского съезда в ноябре 1904 года, к его меньшинству», он обращал внимание, что теперь он не входит «в состав съездов земских и городских деятелей по несогласию с принятым ими направлением». Поэтому, как утверждал Шипов, его «единоличное вступление в кабинет не может иметь значения» и необходимо приглашение в правительство также и представителей более влиятельного в общественных кругах левого либерального направления, что обеспечит «атмосферу доверия» и большую поддержку кабинету Витте. (Шипов Д. Н. Воспоминания и думы о пережитом. М., 1918. С. 334–335). В конечном счете Шипов, как и другие деятели, отказался от вхождения в правительство, не обнаружив у себя соответствующей «уверенности». Результатом политической дифференциации земского и либерального движения осенью 1905 г. стало создание конституционно-демократической партии и более умеренной партии «Союз 17 октября» (октябристов) – Шипов был одним из ее учредителей и первым председателем.

Публикуемые фрагменты воспоминаний Шипова посвящены его участию в переговорах, которые П. А. Столыпин вел с общественными деятелями в середине июля 1906 г. Воспоминания не только детально передают ход переговоров, раскрывая мотивы их участников и сопутствующие политические интриги. Мемуары Шипова наглядно представляют политико-психологический настрой оппозиционной либеральной элиты и причины, почему в очередной раз (как и в случае переговоров с С. Ю. Витте) оказалось невозможным вступление в правительство авторитетных общественных деятелей.

Вскоре после этих событий, в ноябре 1906 г., Шипов вышел из партии октябристов. Причиной стало принципиальное несогласие с курсом А. И. Гучкова, фактического лидера партии, на безоговорочную поддержку жестких мер правительства (в том числе введения военно-полевых судов). Созданная при участии Шипова партия мирного обновления, декларирующая «осуждение произвола и насилия, от кого бы они ни исходили», не смогла приобрести сколько-нибудь заметного влияния и занять свою «нишу» в партийно-политическом спектре. Шипов не был избран в 3-ю Думу и продолжал заниматься земской работой в московском губернском земстве и в качестве гласного Московской городской думы. В Государственном совете, являясь его выборным членом в 1906–1909 гг., активной роли не играл. Окончательно разочаровавшись в политической деятельности, Шипов сложил полномочия гласного городской думы. В феврале 1911 г. по предложению крупнейшего сахарозаводчика М. И. Терещенко занял должность управляющего Товарищества братьев Терещенко (с окладом 30 тысяч рублей в год) и переехал в Киев.

Весной 1918 г., завершив в своем имении в Ботове работу над воспоминаниями, Шипов возвратился в Москву и включился в работу созданных либеральными деятелями антибольшевистских организаций, в том числе Всероссийского национального центра. Арестованный ВЧК, находился в Бутырской тюрьме в августе – сентябре 1919 г.; повторно был арестован в октябре 1919 г. Умер от воспаления легких в тюремной больнице14 января 1920 г. (Подробнее о судьбе Д. Н. Шипова после Октября 1917-го см.: Шелохаев С. В. Дмитрий Николаевич Шипов // Российские либералы: сб. ст. М., 2001. С. 459–466.).

Выдержки из воспоминаний Д. Н. Шипова публикуются по изданию: Шипов Д. Н. Воспоминания и думы о пережитом. М., 1918.

1. Стахович Михаил Александрович (1861–1923) – общественный и политический деятель, один из основателей партии октябристов, депутат 1-й и 2-й Государственной думы. Выпускник Училища правоведения. В 1895–1907 гг. орловский губернский предводитель дворянства. Участник кружка «Беседа». Член ЦК партии «Союз 17 октября». После роспуска 1-й Государственной думы отказался от подписания Выборгского воззвания. Летом 1906 г. участвовал в создании Партии мирного обновления. В 1912–1914 гг. член ЦК партии прогрессистов. В 1907–1917 гг. избранный от Орловского земства член Государственного совета. В марте – сентябре 1917 г. финляндский генерал-губернатор, затем назначен Временным правительством послом России в Испании. После Октябрьского переворота остался в эмиграции, проживал во Франции.

2. «Национальная гостиница» (именовалась также «Националь»), открывшаяся в 1903 г., располагалась в центре Москвы, на углу Тверской и Моховой улиц.

3. Имеется в виду Совет объединенного дворянства.

4. Д. Н. Шипов допускает неточность: закон был проведен по ст. 87 во время специально объявленного перерыва в заседаниях Думы и Государственного совета 12–14 марта 1911 г.

П. Н. Милюков

Воспоминания

Павел Николаевич Милюков (1859–1943) – одна из ключевых фигур общественно-политической жизни России начала XX столетия, известный историк, видный деятель либерального движения, лидер партии кадетов, глава ее парламентской фракции в 3-й и 4-й Государственной думе, министр иностранных дел во Временном правительстве.

По окончании в 1882 г. историко-филологического факультета Московского университета был оставлен для продолжения научной работы и подготовки магистерской диссертации на кафедре русской истории, возглавляемой В. О. Ключевским. С 1886 г. приват-доцент, ведет активную преподавательскую работу, становится популярным в Москве лектором, членом Общества истории и древностей российских, Московского археологического общества и других объединений. В 1892 г. защитил магистерскую диссертацию «Государственное хозяйство России в первой четверти XVIII столетия и реформы Петра Великого», опубликованную отдельной книгой. В 1895 г. уволен из университета по политическим причинам – после цикла лекций об истории общественного движения XVIII и XIX вв. – и выслан на два года в Рязань. В 1897–1899 гг. проживал в Болгарии, возглавлял непродолжительное время кафедру русской истории Софийского высшего училища, занимался изучением балканского вопроса. Возвратившись в Россию, сблизился с литераторами и общественными деятелями, объединявшимися вокруг редакции журнала «Русское богатство». В январе – июне 1901 г. провел полгода в тюрьме за участие в политическом собрании памяти П. Л. Лаврова; по обвинению в антиправительственной агитации находился в заключении также в октябре – декабре 1902 г. В этот период П. Н. Милюков стал одним из идеологов российского либерализма, участвовал в деятельности Союза освобождения и редакции журнала «Освобождение». Летом 1903 г. и в ноябре – декабре 1904 г. выступал в Америке с курсами лекций о русской истории и современной политической ситуации.

В апреле 1905 г., досрочно возвратившись в Россию, П. Н. Милюков активно включился в общественную жизнь. Участвовал в создании Союза союзов и был избран его председателем, возглавлял Союз писателей и ученых, играл заметную роль в проведении съезда земских и городских организаций в сентябре 1905 г. Один из организаторов и идеологов конституционно-демократической партии, созданной на учредительном съезде 12–17 октября 1905 г., член ЦК и фактический лидер партии; с 1907 г. председатель ЦК партии. «Упорный в достижении целей и с твердой волей, он, однако, обладал той необходимой гибкостью, которая давала ему возможность руководить партией не путем духовного насилия, а внутренним авторитетом, – характеризовал П. Н. Милюкова член ЦК партии князь В. А. Оболенский. – То обстоятельство, что он, благодаря им же задуманной конструкции партии, оказался в ее политическом центре, в положении как бы арбитра между ее правым и левым крыльями, еще более упрочивало его незыблемое положение ее бессменного лидера» (Оболенский В. А. Милюков как политик // П. Н. Милюков: Сборник материалов по чествованию его семидесятилетия, 1859–1929. Париж, [1930]. С. 103). С февраля 1906 г. П. Н. Милюков – бессменный соредактор популярной ежедневной газеты «Речь», автор редакционных передовиц практически в каждом номере.

Публикуемые в книге фрагменты воспоминаний посвящены драматичным политическим событиям во время существования 1-й и 2-й Государственной думы и попыткам переговоров представителей власти с лидерами либерального движения. Несмотря на то что Милюков не смог стать депутатом двух первых Дум из-за формального несоответствия квартирного ценза избирательным требованиям, по сути, именно он возглавлял фракцию кадетов и, как отмечали современники, «дирижировал Думой из буфета». Милюков, воспринимавшийся властью как одна из наиболее влиятельных фигур либеральной оппозиции (и руководитель ведущей оппозиционной партии, насчитывавшей по всей стране около 100 тысяч зарегистрированных членов), в июне 1906 г. соглашался вступать в контакты и с дворцовым комендантом Д. Ф. Треповым, и с министром внутренних дел П. А. Столыпиным. В центре обсуждений было участие в правительстве, в различных конфигурациях, лидеров кадетов и оппозиционного думского большинства.

Примечательно, что П. Н. Милюков и тогда, в 1906 г., и позднее, даже незадолго до смерти, при работе над «Воспоминаниями» (то есть уже после появления дополнительных свидетельств современников), был убежден в серьезности намерений Трепова повлиять на Николая II – предлагая вместо роспуска 1-й Думы создание «кадетского министерства». Напротив, переговоры Столыпина с либеральными деятелями он рассматривал как составляющую политики «заговора» против народного представительства, по-прежнему не веря в искренность его желания сформировать «коалиционное правительство». Более того, во многом с вмешательством Столыпина связывал Милюков то, что царь в итоге отклонил предложение Трепова о создании кабинета из представителей кадетской партии, имевшей большинство в 1-й Думе. Что же касается приглашения Столыпиным либеральных политиков в правительство, то Павел Николаевич считал этот сценарий нереалистичным. Причина кроется не столько в «интеллигентском максимализме», предопределявшем недостаточную «сговорчивость» либеральных деятелей, сколько в целом в непоследовательности власти, в ее неготовности на практике к соглашению и сотрудничеству даже с умеренными общественными кругами.

«„Соотношение сил“ в пользу старого было прочнее и постояннее быстротечной революционной конъюнктуры. Однако же и основанная на этом соотношении сил политика Столыпина могла лишь отсрочить революцию на десять лет, причем эта отсрочка сопровождалась чрезвычайным углублением революционного процесса, – отмечал Милюков в мемуарно-публицистической книге „Три попытки (К истории русского лже-конституционализма)“. – Только государственное предвидение могло предупредить надвигающуюся катастрофу. В рядах общественности это предвидение вовсе не было такой уже редкостью… Но эти предостережения натолкнулись на такую толщу непонимания и закоренелых предрассудков, которая не вполне пробита в этих слоях даже и теперь, после двух революций. В придворных кругах полное незнание русской общественности создавало такие грубые ошибки перспективы, при которых самая элементарная интрига царедворца легко одерживала верх над государственной проницательностью. Вот почему и серьезный компромисс был невозможен, а несерьезный – бесполезен. Общественность тщетно указывала на мели и подводные камни на пути государственного корабля. „Кормчий“ (так называли Столыпина) слишком мало верил в силу нового и слишком полагался на силу старого, чтобы вовремя заметить опасность. Он думал, что, в самом деле, его только „пугают“, и ответил своим знаменитым: „Не запугаете“. Многие тогда увлеклись красотой позы и поверили в убежденность оратора. Я не поверил и тогда же ответил Столыпину в печати: „Не обманете“».

В годы Первой мировой войны П. Н. Милюков – один из инициаторов создания и идеолог оппозиционного Прогрессивного блока в Думе и Государственном совете. В знаменитом выступлении в Думе 1 ноября 1916 г., постоянно задавая вопрос: «глупость или измена?», – он подвергал власть сокрушительной критике за политику, препятствующую победоносному завершению войны, и обвинял высокопоставленных сановников во влияниях «темных сил» и, по сути, в национальном предательстве. Речь Милюкова, вызвавшая колоссальный общественный резонанс, задавала общий стиль политической риторики оппозиционных выступлений в последующие месяцы, вплоть до Февраля 1917-го. В дни Февральской революции Милюков – член Временного комитета Государственной думы. В первом составе Временного правительства в марте – апреле 1917 г. в качестве министра иностранных дел последовательно проводил курс на выполнение Россией союзнических обязательств и энергичное продолжение участия в войне. После ухода в отставку во время спровоцированного большевиками «апрельского кризиса», предлогом к которому стало обращение Временного правительства к союзникам («нота Милюкова»), продолжал активно участвовать в политической жизни. Милюков выступал за решительную борьбу с большевизмом и анархией, поддерживал идеи установления «твердой власти», что связывалось летом 1917 г. с именем генерала Л. Г. Корнилова.

После Октябрьского переворота участвовал в организации антибольшевистских сил, в формировании Добровольческой армии. В 1918 г. неожиданно сделал ставку на сотрудничество с германскими войсками, оккупировавшими Украину, ради свержения советской власти. В ноябре 1918 г. участвовал в Ясском совещании союзников и представителей различных антибольшевистских организаций, выступал за интервенцию стран Антанты против Советской России. В 1920 г., разочаровавшись в перспективах вооруженной борьбы с советской властью, предложил «новую тактику» для антибольшевистских сил, вызвавшую бурные споры в среде эмиграции и фактический раскол в кадетской партии. С 1920 г. проживал в Париже. С марта 1921 г. по июнь 1940 г. главный редактор ежедневной газеты «Последние новости», выходившей в Париже. Опубликовал ряд научных и публицистических книг и статей, посвященных истории России, событиям революции и гражданской войны, международным отношениям, русской культуре и литературе и т. д. Летом 1940 г. выехал в свободную от немецкой оккупации часть Франции, проживал сначала в Виши, затем в Монпелье, с апреля 1941 г. и до своей кончины – в небольшом городке Экс-ле-Бен на границе с Швейцарией.

Фрагменты воспоминаний, опубликованные впервые в Нью-Йорке в 1955 г., печатаются по тексту: Милюков П. Н. Воспоминания. М., 1991.

1. Имеется в виду декларация правительства – она стала ответом на принятый депутатами адрес, с которым 1-я Дума обратилась к Николаю II. Лидеры оппозиции первоначально планировали, что адрес будет вручен лично царю думской депутацией во главе с С. А. Муромцевым. Этот шаг рассматривался как элемент парламентской традиции, характерной для других стран, являющихся конституционными монархиями. Но Верховная власть, демонстративно отказав депутатам в аудиенции, недвусмысленно подчеркнула, что намерена взаимодействовать с народным представительством исключительно через правительство. Подобный политически знаковый шаг лишь дополнительно усилил оппозиционный настрой депутатов.

2. Ковалевский Максим Максимович (1851–1916) – известный ученый-правовед, историк и социолог, депутат 1-й Государственной думы, в 1907–1916 гг. избирался в Государственный совет от академической курии. Окончил юридический факультет Харьковского университета, защитил магистерскую и докторскую диссертации; с 1877 г. преподавал в Московском университете, с 1880 г. ординарный профессор. В 1887 г. в связи с «политической неблагонадежностью» уволен из университета. Научную и преподавательскую деятельность продолжил за границей – являлся вице-председателем и председателем Международного института социологии, создал в Париже Высшую школу общественных наук для русских политических эмигрантов и др. Возвратившись в 1905 г. в Россию, участвовал в либеральном общественном движении, в 1906 г. организовал и возглавил партию демократических реформ и выпускал газету «Страна». С 1909 г. один из редакторов журнала «Вестник Европы». В 1906–1916 гг. профессор Санкт-Петербургского университета, в 1910–1914 гг. президент Вольного экономического общества, с 1914 г. академик Академии наук.

3. Куманин Лев Константинович (1869–1920) – заведующий «министерским павильоном» в Таврическом дворце, с 1907 г. чиновник особых поручений при министре внутренних дел, с 1910 г. по 1917 г. чиновник особых поручений при председателе Совета министров.

4. Фредерикс Владимир Борисович (1838–1927) – барон, генерал-адъютант, в 1897–1917 гг. возглавлял Министерство двора, являлся командующим Императорской главной квартирой, с 1905 г. ежегодно назначался членом Государственного совета; в 1913 г. возведен в графское достоинство.

5. Встреча состоялась 16 июня 1906 г. (см.: Чернявский Г. И., Дубова Л. Л. Милюков. М., 2015. С. 203).

6. Ресторан «Кюба» располагался на Большой Морской улице, д. 16.

7. Имеется ввиду статья «Мысли Д. Ф. Трепова о к. д. министерстве» (см.: Милюков П. Н. Год борьбы: Публицистическая хроника, 1905–1906. СПб., 1907. С. 495–499). Примечательно, что в статье П. Н. Милюков особое внимание уделял опровержению обвинений в «хамелеонстве» партии кадетов, которую в некоторых общественных кругах подозревали в готовности принести в жертву свои программные политические принципы ради прихода к власти. «Никакая большая политическая партия не может отказываться от власти, если обстоятельства призывают ее на чреду государственного служения, – отмечал Милюков. – <…> Эту жертву партия готова принесть, но под одним условием: не отказываться от своей внутренней сущности и у власти остаться тем, чем она была у избирательных ящиков… Высокие волны общественных бурь перекатывались влево за партию народной свободы, и общественное настроение отливало далеко направо; партия сперва служила основой освободительного движения, потом одно время очутилась в левых рядах; теперь она считается чуть ли не правой. Но все эти перемены только мнимые; это только последствия устойчивости партии. То, что невнимательные наблюдатели считают ее „хамелеонством“, есть только следствие ее постоянства».

8. Гессен Иосиф Владимирович (1866–1943) – юрист, издатель, публицист, общественный и политический деятель, член ЦК партии кадетов. С 1898 г. редактор либерального журнала и газеты «Право». Участвовал в создании «Союза освобождения». Один из организаторов партии кадетов, был избран во 2-ю Государственную думу от Санкт-Петербургской губернии. В 1906–1917 гг. соредактор (вместе с П. Н. Милюковым) газеты «Речь». В эмиграции с 1919 г. – в Финляндии, затем в Германии. С 1920 г. издавал в Берлине газету «Руль» (совместно с В. Д. Набоковым и А. И. Каминкой). В 1921–1937 гг. опубликовал 22 тома документального сборника «Архив русской революции», содержащего ценнейшие свидетельства многочисленных участников исторических событий периода Первой мировой войны, революции 1917 г. и Гражданской войны. С 1936 г. жил в Париже, в 1941 г. переехал в США. Умер в Нью-Йорке.

9. Кузьмин-Караваев Владимир Дмитриевич (1859–1927) – юрист, генерал-майор, профессор Александровской военно-юридической академии, публицист, известный общественный и политический деятель, депутат 1-й и 2-й Государственной думы.

10. Потоцкий Иосиф Альфредович (1862–1922) – граф, крупный польский землевладелец, путешественник, депутат 1-й Государственной думы от Волынской губернии.

11. Винавер Максим Моисеевич (1863–1926) – юрист, присяжный поверенный, общественный и политический деятель, редактор журнала «Вестник права», один из основателей и лидеров партии кадетов, член ЦК партии с 1905 г., депутат 1-й Государственной думы. За подписание Выборгского воззвания приговорен в 1907 г. к 3-месячному тюремному заключению. В 1917 г. назначен Временным правительством сенатором; товарищ председателя фракции кадетов во Временном совете Российской республики (Предпарламенте), избран депутатом Учредительного собрания. В 1919 г. министр внешних сношений в Крымском краевом правительстве. С 1919 г. в эмиграции, проживал во Франции. Один из основателей газеты «Последние новости», создатель и редактор журнала «Еврейская трибуна», инициатор создания при Сорбонне Русского университета.

12. Головин Федор Алексеевич (1867–1937) – общественный и политический деятель, с 1904 г. председатель Московской губернской земской управы, один из основателей партии кадетов и член ее ЦК, депутат и председатель 2-й Государственной думы. Депутат 3-й Думы в 1907–1910 гг. (досрочно сложил полномочия, занявшись коммерцией). В марте 1917 г. назначен Временным правительством комиссаром над бывшим Министерством императорского двора и уделов. В 1921 г. член Всероссийского комитета помощи голодающим, работал в советских учреждениях. Репрессирован.

13. Подробнее о В. А. Маклакове см. комментарии к его воспоминаниям, опубликованным в настоящем издании.

14. Столыпин Александр Аркадьевич (1863–1925) – младший брат П. А. Столыпина, известный журналист. В 1883 г. окончил историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета. С 1890 г. непродолжительное время состоял на службе по Министерству внутренних дел. С 1880-х годов занимался журналистикой, сотрудничал со многими периодическими изданиями. С 1902 г. сотрудник и редактор «Санкт-Петербургских ведомостей», был уволен по требованию главы МВД В. К. Плеве. С 1904 г. один из ведущих сотрудников газеты «Новое время». Член ЦК партии «Союз 17 октября». В эмиграции проживал в Югославии, умер в Белграде.

15. Зурабов Аршак Герасимович (1873–1919) – депутат 2-й Государственной думы от Тифлиса. Член РСДРП, с 1903 г. большевик, в 1906 г. перешел к меньшевикам. 16 апреля 1906 г. на закрытом заседании Думы при обсуждении вопроса о численности новобранцев выступил с речью, которая была воспринята правительством как оскорбительная для армии. Выступление дополнительно обострило взаимоотношения между властью и Думой (председателю Думы Ф. А. Головину пришлось приносить извинения П. А. Столыпину и военному министру А. Ф. Редигеру). Арестован 3 июня 1907 г., в день роспуска 2-й Думы, вместе с другими депутатами социал-демократической фракции; осужден на пять лет каторжных работ, после побега проживал в Швейцарии. Возвратился в Россию после Февральской революции, являлся членом исполкома Петроградского совета рабочих депутатов, с сентября 1917 г. член Временного совета Российской республики (Предпарламента). Избран депутатом Учредительного собрания. В 1918 г. уехал в Грузию, затем выслан в Армению. Умер от тифа.

16. Озол Иван Петрович (1878–1968) – член ЦК Латышской социал-демократической рабочей партии, депутат 2-й Государственной думы от Риги. 5 мая 1907 г. на квартире, которая снималась на его имя, был проведен обыск по делу о якобы организованном социал-демократами «военном заговоре» и участии в нем депутатов Думы. После роспуска Думы эмигрировал в США.

17. Челноков Михаил Васильевич (1863–1935) – видный земский деятель Московской губернии, гласный Московской городской думы, один из лидеров партии кадетов, депутат 2-й, 3-й и 4-й Государственной думы. С октября 1914 г. главноуполномоченный Всероссийского союза городов. В ноябре 1914 – марте 1917 гг. московский городской голова. После Октябрьского переворота участник антибольшевистской борьбы. Умер в эмиграции в Сербии.

А. В. Тыркова-Вильямс

На путях к свободе

Ариадна Владимировна Тыркова (Тыркова-Вильямс) (1869–1962) – общественный и политический деятель, известная журналистка и писательница, член ЦК партии кадетов. Родилась в Петербурге в старинной семье новгородских помещиков, которым принадлежало имение Вергежи на берегу Волхова. Отец, выпускник Училища правоведения, служил в Министерстве финансов, имел чин действительного статского советника. По окончании петербургской гимназии княгини А. А. Оболенской поступила в 1889 г. на математическое отделение Высших женских курсов. После развода с мужем, инженером-кораблестроителем А. Н. Борманом, осталась одна с двумя маленькими детьми практически без средств к существованию. «Я была к этому не подготовлена, не представляла себе трудностей, которыми жизнь часто встречает новичков, – признавала А. В. Тыркова в воспоминаниях, которые писала во время Второй мировой войны. – У меня не было профессии. К счастью, я сразу схватилась за журналистику, сделала писательство своим ремеслом, которому и до сих пор служу. Это позже сблизило меня с деятельной оппозицией. Но вначале я чувствовала себя на новой дороге очень одинокой, тем более что я еще не видела перед собой общественных задач».

С 1897 г. Тыркова стала активно публиковаться – сначала в газете «Северный край», выходившей в Ярославле, и екатеринославском «Приднепровском крае», затем в петербургской периодической печати. Вскоре сблизилась с представителями либерального движения, в частности с князем Д. И. Шаховским, – соредактором газеты «Северный край», одним из основателей Союза освобождения, в будущем деятелем партии кадетов и депутатом Государственной думы. В ноябре 1903 г., нелегально провозя из Финляндии несколько сот экземпляров журнала «Освобождение», издававшегося в Германии П. Б. Струве, была задержана на пограничной станции Белоостров и помещена в Дом предварительного заключения. В апреле 1904 г. суд приговорил Тыркову к 2,5 годам тюрьмы и лишению всех прав состояния. Освобожденная под залог по состоянию здоровья, она нелегально выехала в Финляндию, затем в Швецию и оттуда – в Германию, в Штутгарт, где располагалась редакция журнала «Освобождение». Полтора года, проведенные в эмиграции, одним из главных интеллектуальных центров которой было «Освобождение», прочно сблизили Тыркову с лидерами либерального движения. Здесь же она познакомилась со специальным корреспондентом английской газеты Times Гарольдом Вильямсом, за которого в 1906 году вышла замуж.

Тыркова возвратилась в Россию вскоре после Манифеста 17 октября 1905 г., когда последовал указ об амнистии за политические преступления. Вступив в ноябре 1905 г. в только что созданную конституционно-демократическую партию, она уже в апреле 1906 г., на III Съезде партии, накануне созыва Государственной думы, была избрана членом ЦК – и оставалась единственной женщиной в руководстве партии вплоть до 1917 г. В партии Тыркова по своим идеологическим установкам и политико-психологическому стилю находилась на правом, «либерально-консервативном» фланге.

Ариадна Владимировна активно сотрудничала со многими газетами и журналами, являлась парламентским корреспондентом, внимательно наблюдая за политической жизнью в Таврическом дворце и за его пределами, участвовала в женском феминистском движении. Помимо различных политических деятелей гостями в квартире А. В. Тырковой и Г. Вильямса были многие знаменитые представители культурной элиты – Д. С. Мережковский, З. И. Гиппиус, А. А. Блок, И. А. Бунин, В. В. Розанов, М. А. Волошин, А. Белый, А. А. Ахматова, А. Н. Толстой и другие. Публиковала рассказы, повести, романы, и выходившие отдельными изданиями, и печатавшиеся, в частности, в журналах «Нива», «Русская мысль», «Вестник Европы». Кроме того, Тыркова организовала и возглавляла кадетское бюро печати. «Работа моя сводилась к тому, что я циркулярно рассылала из Петербурга в провинциальные газеты статьи по разным вопросам, – вспоминала Ариадна Владимировна. – Изредка их писали партийные генералы, чаще рядовые члены партии или беспартийные журналисты. Это был трудолюбивый, но тихий уголок моей шумной партийной жизни. Но как один из способов распыления либеральных идей по огромной империи бюро было полезной выдумкой, и я бессменно и охотно им руководила несколько лет, до самой войны 1914 г.».

В годы Первой мировой войны Тыркова убежденно придерживалась позиции «война до победного конца», участвовала в деятельности Всероссийского союза городов, занималась организацией санитарных отрядов и посещала районы боевых действий. После Февральской революции, продолжая работу в кадетской партии, была избрана в Петроградскую городскую думу, возглавляла в ней кадетскую фракцию, входила в состав Временного совета Российской республики (Предпарламента). Летом и осенью 1917 г. выступала за объединение всех «государственно мыслящих» сил в либеральном и демократическом лагере для борьбы с революционной анархией и большевизмом.

После Октябрьского переворота выпустила несколько номеров антибольшевистской газеты «Борьба», пыталась участвовать в подпольной деятельности в Москве. В марте 1918 г. выехала с Г. Вильямсом в Англию. Вместе с П. Б. Струве, П. Н. Милюковым и М. И. Ростовцевым создала Комитет освобождения России, призванный информировать зарубежную общественность о происходящем в России. Весной 1919 г. опубликовала на английском языке книгу о событиях русской революции «От свободы к Брест-Литовску» («From Freedom to Brest-Litovsk»). В 1919 г. возвратилась в Россию вместе с Г. Вильямсом, аккредитованным как корреспондент английских газет при штабе армии генерала А. И. Деникина, занималась пропагандистской работой в «Осведомительно-агитационном отделении». После поражения Вооруженных сил Юга России возвратилась в Англию, проживала в Лондоне. В течение 20 лет руководила Обществом помощи русским беженцам. Плодотворно занималась литературной деятельностью – публиковалась в ведущих газетах и журналах русского зарубежья («Руль», «Слово», «Возрождение», «Русская мысль» и др.), сотрудничала с английскими и американскими изданиями. Среди опубликованных книг выделяется фундаментальная двухтомная биография А. С. Пушкина. Во время Второй мировой войны проживала во Франции, как британская подданная была в 1943 г. интернирована немцами. В 1951 г. переехала в США вместе с семьей сына – жила в Нью-Йорке, затем в Вашингтоне. Участвовала в создании Российского политического комитета. Продолжала начатую во время войны работу над мемуарами, которые были изданы тремя отдельными книгами в 1950-х гг. Скончалась в Вашингтоне.

Фрагменты воспоминаний публикуются по изданию: Тыркова-Вильямс А. В. На путях к свободе. М., 2007.

1. Эффектно произнесенные в Таврическом дворце слова «Не запугаете», превратившиеся сразу в одно из крылатых высказываний П. А. Столыпина, – финальный аккорд выступления 6 марта 1907 г. во 2-й Государственной думе. Председатель Совета министров, обратившись сначала к депутатам с программным выступлением о деятельности правительства в период «междумья», предлагаемых законопроектах и планируемых преобразованиях, был вынужден во второй раз подняться на трибуну после резких выступлений оппозиционных депутатов. «Я скажу, что правительство будет приветствовать всякое открытое разоблачение какого-либо неустройства, каких-либо злоупотреблений, – заявлял Столыпин. – В тех странах, где еще не выработано определенных правовых норм, центр тяжести, центр власти лежит не в установлениях, а в людях. Людям, господа, свойственно и ошибаться, и увлекаться, и злоупотреблять властью. Пусть эти злоупотребления будут разоблачаемы, пусть они будут судимы и осуждаемы, но иначе должно правительство относиться к нападкам, ведущим к созданию настроения, в атмосфере которого должно готовиться открытое выступление. Эти нападки рассчитаны на то, чтобы вызвать у правительства, у власти паралич и воли, и мысли, все они сводятся к двум словам, обращенным к власти: „Руки вверх“. На эти два слова, господа, правительство с полным спокойствием, с сознанием своей правоты может ответить только двумя словами: „Не запугаете“. (Аплодисменты справа.)». (Столыпин П. А. Нам нужна Великая Россия! Полное собрание речей П. А. Столыпина в Государственной думе и Государственном совете. 1906–1911 гг. М., 2011. С. 68–69.).

2. А. В. Тыркова-Вильямс цитирует выступление П. А. Столыпина 13 марта 1907 г. о временных законах, изданных в период между 1-й и 2-й Думами. В связи с законом о военно-полевых судах, проведенным по ст. 87 Основных законов, премьер-министр призывал депутатов выступить с осуждением революционного террора: «Мы хотим верить, что от вас, господа, услышим слово умиротворения, что вы прекратите кровавое безумие». Тем временем, как обещал Столыпин, правительство ограничит применение «сурового закона» только «исключительными случаями самых дерзновенных преступлений», а затем этот закон «падет», поскольку не будет внесен на утверждение законодательных учреждений. «Господа, в ваших руках успокоение России, которая, конечно, сумеет отличить кровь, о которой так много здесь говорилось, кровь на руках палачей от крови на руках добросовестных врачей, применяющих самые чрезвычайные, может быть, меры с одним только упованием, с одной надеждой, с одной верой – исцелить трудного больного. (Аплодисменты справа.)». (Там же. С. 82).

3. И. В. Гессен вспоминал, что эта встреча с главой правительства, состоявшаяся в Зимнем дворце в конце мая, продолжалась 4 часа, до половины второго ночи. Столыпин, убеждая кадетов выступить с осуждением террора, подчеркивал, что «свобода действий отведена ему лишь для подавления революции», в своей же деятельности правительство намерено руководствоваться законами и принципами права. «Я вышел из дворца с тяжелым чувством», – констатировал Гессен. (Гессен И. В. В двух веках: Жизненный отчет // Архив русской революции. Берлин, 1937. Т. 22. С. 245–247.)

4. Булгаков Сергей Николаевич (1871–1944) – экономист, общественный деятель, депутат 2-й Государственной думы, выдающийся философ, священник. В 1894 г. окончил юридический факультет Московского университета, преподавал политэкономию. В 1901 г. защитил магистерскую диссертацию «Капитализм и земледелие», изданную в двух томах; профессор кафедры политической экономии Киевского политехнического университета. Последователь философии В. С. Соловьева. С 1904 г. участвовал в деятельности Союза освобождения. В 1907 г. – депутат 2-й Думы. В 1906–1918 гг. профессор Московского коммерческого института. Активный участник общественной жизни, автор многочисленных книг и статей по вопросам культуры, религии, общественно-политической мысли, оригинальных собственных философских работ. В 1917–1918 гг. участвовал в деятельности Всероссийского Поместного собора Православной Церкви, в 1918 г. принял священство. В 1922 г. выслан из Советской России вместе с другими деятелями культуры и науки. В эмиграции – в Чехословакии и Франции, участвовал в создании в 1925 г. в Париже Православного богословского института, являясь до конца жизни его инспектором и профессором. Умер в Париже.

5. 2 июня 1907 г.

6. Церетели Ираклий Георгиевич (1881–1959) – российский и грузинский политический деятель. Происходил из старинного обедневшего дворянского рода, сын известного грузинского писателя, публициста и общественного деятеля Г. Е. Церетели. В 1900 г. поступил на юридический факультет Московского университета. В 1901–1903 гг. в ссылке в Восточной Сибири за участие в студенческом движении. Возвратившись на Кавказ, вступил в РСДРП, член Тифлисского комитета, после раскола на II съезде партии в 1903 г. меньшевик, главный редактор журнала «Квали» («Борозда»). Весной 1904 г., опасаясь ареста, уехал в Берлин, учился в университете. В 1905 г. возвратился в Грузию. В 1907 г. избран депутатом 2-й Думы, председатель социал-демократической фракции. В июне 1907 г., после роспуска Думы, арестован и осужден на 5 лет каторги, которую в связи с заболеванием туберкулезом заменили на 6 лет тюрьмы в Иркутской губернии с последующим поселением в Восточной Сибири. В марте 1917 г. возвратился в Петроград, избран членом Исполкома Петроградского совета; выступал как «революционный оборонец» за продолжение войны вместе с союзниками, укрепление армии и наведение порядка в тылу. В мае – июле 1917 г. министр почт и телеграфов в коалиционном Временном правительстве, с 8 по 24 июля 1917 г. являлся также министром внутренних дел. 6 сентября 1917 г., как и другие члены меньшевистско-эсеровского Президиума Петроградского совета, сложил полномочия после принятия Советом большевистской резолюции о власти. В сентябре 1917 г. участник Демократического совещания, один из инициаторов создания Временного совета Российской республики (Предпарламента). Избран депутатом Учредительного собрания, выступал на его единственном заседании 5 января. В 1918–1919 гг. активно участвовал в политической жизни Грузии, один из основателей Грузинской республики, с февраля 1919 г. по апрель 1920 г. представлял ее на Версальской и Сан-Ремской конференциях. С 1921 г., после вступления в Грузию Красной армии, эмигрировал – проживал во Франции. По окончании в 1931 г. юридического факультета Сорбонны занимался юридической практикой. С 1940 г. жил в США, умер в Нью-Йорке.

7. Шингарев Андрей Иванович (1869–1918) – политический деятель, один из лидеров партии кадетов, депутат 2-й, 3-й и 4-й Государственной думы, министр Временного правительства. Окончил естественное отделение физико-математического факультета и медицинский факультет Московского университета. С 1895 г. земский врач в Воронежской губернии, уездный и губернский гласный. В 1901 г. опубликовал книгу «Вымирающая деревня», в 1905–1907 гг. редактор кадетской газеты «Воронежское слово», автор статей в газетах «Речь», «Русские ведомости» и др. Возглавлял Воронежский комитет партии эсеров, с 1908 г. член ЦК партии. С 1907 г. по 1917 г. депутат Думы трех созывов. В 1915 г. избран председателем думской военно-морской комиссии. После Февральской революции министр земледелия в первом составе Временного правительства, с 5 мая по 2 июля 1917 г. министр финансов, инициатор и активный пропагандист «Займа Свободы». В октябре 1917 г. участник Временного совета Российской республики (Предпарламента). 28 ноября 1917 г. арестован большевиками, содержался в Петропавловской крепости. В ночь с 6 на 7 января 1918 г., после перевода в Мариинскую больницу, зверски убит красногвардейцами и матросами.

8. Точные слова П. А. Столыпина: «Им нужны великие потрясения, нам нужна Великая Россия!» – были произнесены в Думе 10 мая 1907 г. Этой фразой, ставшей одним из самых знаменитых высказываний премьер-министра, он завершил речь по принципиально значимому вопросу аграрной реформы – «Об устройстве быта крестьян и о праве собственности» (см.: Столыпин П. А. Нам нужна Великая Россия! С. 92–104).

9. Инцидент произошел на заседании 3-й Думы 17 ноября 1907 г. Ф. И. Родичев, обличая репрессивные методы борьбы с «эксцессами революции», обвинил власть в том, что «только одно средство видели, один палладиум в том, что г. Пуришкевич называет муравьевским воротником и что его потомки назовут, быть может, столыпинским галстуком…» (Государственная дума. Третий созыв: Стенографические отчеты. 1907–1908 гг. Сессия первая. СПб., 1908. Ч. 1. Стб. 396).

10. С требованием «удовлетворения» по поручению Столыпина явились двое министров – государственный контролер П. А. Харитонов и министр народного просвещения П. М. Кауфман. Извинения были принесены Родичевым лично Столыпину в присутствии председателя Думы Н. А. Хомякова и министров, находившихся в Таврическом дворце.

С. С. Окрейц

Аудиенция у П. А. Столыпина и катастрофа 12 августа

Станислав Станиславович Окрейц (псевдоним – Орлицкий) (1836–1922) – журналист, писатель, издатель.

Родился в небогатой дворянской семье. Детство провел в Петербурге, но после смерти отца, служившего окружным начальником государственных имуществ, был вынужден отказаться от планов поступления в Морской кадетский корпус и переехать к родственникам в Витебскую губернию. По окончании в 1856 г. Витебской гимназии учился в Горы-Горецком земледельческом институте, служил в могилевской Палате государственных имуществ и библиотекарем в виленской Публичной библиотеке. С 1868 г., переехав в Петербург, занимался журналистикой и издательской деятельностью.

В 1870 г. приобрел журнал «Дешевая библиотека», стремясь превратить его в солидный «толстый» литературный журнал, но в 1874 г. из-за проблем с цензурой был вынужден отказаться от издания. С 1880 г. выпускал в Петербурге журнал «Луч», а в 1890–1896 гг. издавал под этим же названием газету. Определяя направление этих изданий как «благоразумно-либеральное» и «патриотическое», С. С. Окрейц придерживался весьма консервативных взглядов, обличая не только «нигилизм» и «революцию» в широком понимании, но и «жидовство», в этих явлениях усматривая основную угрозу для России. В либеральных литературных и журналистских кругах считался достаточно одиозной фигурой, часто высмеивался критиками и фельетонистами, в том числе становился объектом сатиры в рассказах А. П. Чехова, именовавшего его Юдофоб Юдофобовичем. В начале 1900-х г. жил в Москве, редактировал некоторое время «Журнал общества счетоводов» и, бедствуя, в течение года работал сидельцем в винной лавке. Возвратившись в Петербург, сотрудничал в «Петербургской газете» и газете «Свет», в 1903–1904 гг. издавал журнал «Речь» (рассматривая его как преемника журнала «Луч»). В 1911–1915 гг. являлся редактором газеты «Орловская жизнь». Исследователи биографии и творчества С. С. Окрейца высказывают предположение, что, возможно, эта редакторская должность была получена по рекомендации П. А. Столыпина (см.: Русские писатели. 1800–1917: биографический словарь. 1999.Т. 4. М.-СПб. С. 416), к которому наряду с другими высокопоставленными чиновниками он обращался за поддержкой для издания «правого органа». После Февральской революции 1917 г. переехал в Витебск, а в 1919 г. поселился в Черниговской губернии, на хуторе под городом Борзна, проживая до своей смерти в богадельне. За долгие годы литературной деятельности С. С. Окрейц опубликовал более 10 романов в различных жанрах (в том числе «бытовые», исторические, детективные и др.), большое количество рассказов и очерков, многочисленные воспоминания.

Очерк С. С. Окрейца «Аудиенция у П. А. Столыпина и катастрофа 12 августа» воспроизводится по публикации в журнале «Исторический вестник» (1913. № 3).

А. П. Столыпин

В Елагинском дворце

Аркадий Петрович Столыпин (1903–1990) – единственный сын П. А. Столыпина; в эмиграции известный журналист и общественный деятель.

Родился в имени Колноберже в Ковенской губернии. Эмигрировал из России вместе с другими членами семьи П. А. Столыпина в 1920 г. Проживая за границей, в Риме, завершил среднее образование и получил аттестат зрелости. Поступив в 1924 г. во французскую военную школу в Сен-Сире, был вынужден прервать обучение в связи с болезнью. Работал банковским служащим. В 1930 году женился на дочери бывшего посла Франции в России Жоржа Луи – Франсуазе-Грации Паз Луи. С 1935 г. принимал участие в деятельности Народно-трудового союза российских солидаристов (НТС), в 1942–1949 гг. председатель отдела НТС во Франции. Во время Второй мировой войны активно занимался политической деятельностью в НТС, в том числе подпольной работой, и в 1944 г. был арестован оккупационными властями.

В послевоенный период профессионально занимался журналистикой. В 1950–1969 гг. работал редактором информационного агентства «FrancePresse». С 1969 г. являлся членом редакционной коллегии издаваемого во Франкфурте-на-Майне журнала «Посев» – печатного органа НТС. Длительное время возглавлял в НТС Высший суд. Опубликовал ряд книг, в том числе сборник материалов о П. А. Столыпине, книги «Монголия между Москвой и Пекином», «Поставщики ГУЛАГа», очерки об истории НТС и русской эмиграции «На службе России», многочисленные публицистические статьи и очерки в зарубежной и русской эмигрантской печати. Скончался в Париже 11 декабря 1990 г. Похоронен на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа.

Очерк А. П. Столыпина «В Елагинском дворце» воспроизводится по публикации в журнале «Грани» (1983. № 129).

1. Дворец построен в 1780-х гг. для государственного деятеля и литератора И. П. Елагина – владельца острова, получившего также наименование Елагина. В начале XIX в. Александр I выкупил остров для своей матери, императрицы Марии Федоровны, и в 1818–1822 гг. дворец был перестроен К. И. Росси в стиле позднего классицизма. До 1917 г. Елагинский дворец являлся одной из летних резиденций императорской семьи. После революции во дворце располагался Музей истории культуры и быта, а после его закрытия в 1930 г. – филиал Института растениеводства Академии наук. Разрушенный в 1942 г. Елагинский дворец был реставрирован в 1952–1960 гг. и функционировал как однодневная база отдыха с выставочными залами на первом этаже. В 1987 г. дворцу был возвращен статус музея.

2. В ночь со 2 на 3 июня 1907 г. П. А. Столыпин принял неофициальную делегацию представителей кадетской партии – В. А. Маклакова, П. Б. Струве, С. Н. Булгакова, М. В. Челнокова, – безуспешно пытавшихся убедить премьер-министра отказаться от роспуска Думы.

3. 12 августа 1906 г. в результате взрыва служебной дачи премьер-министра на Аптекарском острове были ранены в том числе и дети Столыпина – сын Аркадий и дочь Наталья.

4. Белосельский-Белозерский Сергей Сергеевич (1895–1878) – штаб-ротмистр, участник Первой мировой войны и Белого движения. В эмиграции проживал в Финляндии, Англии, Франции, США; в 1945 г. создал Русско-Американский союз защиты и помощи русским вне СССР, возглавлял Российский антикоммунистический центр (с 1950 г. – Всероссийский комитет освобождения).

П. А. Тверской

К историческим материалам о покойном П. А. Столыпине

Петр Алексеевич Дементьев (Тверской) (1850–1919) – либеральный общественный деятель, литератор и журналист, видный представитель русской эмиграции в Америке, коммерсант.

Родился в старинной дворянской семье, владевшей несколькими имениями в Тверской и Новгородской губерниях. Оставшись в пятилетнем возрасте сиротой, воспитывался дядей и опекуном А. А. Калитеевским, предводителем дворянства Весьегонского уезда Тверской губернии. В 1860–1867 гг. обучался в Петербурге в 3-й гимназии в Соляном переулке, одной из лучших классических гимназий столицы, и в Первом реальном училище. В 17 лет поступил на службу в лейб-гвардии Гатчинский егерский полк. В 1870 г., женившись, вышел в отставку в чине штабс-капитана. Возвратившись в свое имение в Весьегонском уезде, занимался не только хозяйством, но и общественной деятельностью, считаясь представителем либерального направления. В 1873 г. Петр Алексеевич был избран предводителем дворянства Весьегонского уезда, а также председателем земской управы, кроме того, с 1875 г. являлся почетным мировым судьей и председателем съезда мировых судей. Однако в 1878 г., разочаровавшись в земской работе, ушел в отставку со всех должностей, а неудачные результаты хозяйственной деятельности привели к разорению, что вынудило его продать имения и переехать в Петербург.

В 1881 г. решил уехать в США – повлияли на это и изменившаяся после убийства Александра II ситуация в стране, и, возможно, подозрения о неких связях Дементьева с народовольческим движением. Вспоминая, что «из самого розового оптимиста в ранней юности <…> постепенно сделался самым мрачным пессимистом», он воспринимал переезд в Америку как «последнее прибежище»: «В моих планах было стать обыкновенным фермером, обрабатывать самому землю и таким образом, через тяжелую физическую работу, достичь возрождения своей натуры, находившейся в глубоком духовном упадке». Вместе с женой и четырьмя дочерьми Петр Алексеевич, приняв имя Питер Деменс, обосновался во Флориде. В небольшом поселении Лонгвуд он приобрел участок апельсиновой рощи и 1/3 долю лесопилки, которую вскоре выкупил. В течение трех лет создал крупный лесопромышленный и строительно-подрядный бизнес, процветавший благодаря активной застройке Лонгвуда. Более того, когда поселок получил статус города, Деменс был избран его первым мэром. Вскоре занялся поставкой шпал для строительства небольшой железной дороги Orange Belt Railroad, а после разорения компании, строившей дорогу, стал ее владельцем. Посчитав железнодорожное строительство с освоением прилегающих территорий выгодным бизнесом, Деменс получил разрешение на строительство продолжения магистрали. Линия протяженностью 150 миль должна была пересечь Флориду с востока на запад, от реки Сент-Джонс до Мексиканского залива. В июне 1888 г. первый поезд достиг берега полуострова Пинеллас у бухты Тампа в Мексиканском заливе, и здесь был основан поселок, названный в честь российской столицы Санкт-Петербургом. Деменс, опираясь на исследования врачей о целебных климатических условиях полуострова Пинеллас, мечтал, что поселок превратится в прекрасный «мировой город здоровья», привлекательный для отдыха, с крупнейшим морским портом.

В 1889 г. по настоянию врачей Деменс покинул Флориду с ее влажным и жарким климатом и поселился в Калифорнии, в Лос-Анджелесе. Поправившись, Деменс с новыми силами включился в бизнес, превратившись в весьма богатого и влиятельного человека в Калифорнии. Он вновь занялся, но уже в гораздо больших масштабах, деревообрабатывающим бизнесом, стал акционером нескольких банков и железной дороги, совладельцем концерна по продаже сельскохозяйственной продукции, компании по производству мыльного порошка для бритья и т. д.

В 1890-е г., проживая в Америке, Петр Алексеевич вновь начал проявлять интерес к общественно-политической жизни в России, а также увлекся литературной и журналистской деятельностью под псевдонимом П. А. Тверской. Публиковался в русских либеральных журналах «Вестник Европы» и «Неделя», а также в американской периодике, переводил на русский язык сочинения американских писателей и русских – на английский. Особой популярностью пользовались очерки об американской жизни и истории страны, изданные отдельными книгами (Очерки Северо-Американских Соединенных Штатов. СПб., 1895; Очерки истории Соединенных Штатов Америки. СПб., 1904). Посетив летом 1896 г. Россию, Петр Алексеевич возвратился в Америку, настроенный резко оппозиционно в отношении существующего в России режима, критически оценивая и личность Николая II. В 1897 г. начал издавать за свой счет политический журнал «Современник», выходивший в Лондоне. В опубликованном в журнале обращении «К русскому царю» Дементьев объявлял: «Свержение самодержавия в России – это только вопрос времени». В конце 1890-х гг. поддерживал сектантское движение духоборов, отделившихся от Русской Православной Церкви и не признававших царской власти, за что в России они подвергались преследованиям. Пытался организовать переселение духоборов, проживавших в тяжелых условиях в Канаде, в Калифорнию, помогал приобрести землю, рассчитывая, что они смогут превратиться в процветающих фермеров. Но эти усилия встретили противодействие со стороны и самих лидеров духоборов, и покровительствующего им Л. Н. Толстого, при этом переселившиеся все же духоборы не сумели адаптироваться к американской жизни и возвратились в Канаду. Об этом этапе своей общественной деятельности Дементьев рассказал в книгах «Духоборческая эпопея» и «Новые главы духоборческой эпопеи», вышедших в Петербурге в 1900 и 1901 гг. В 1890–1900-е гг., проживая в Америке, поддерживал переписку с широким кругом общественных и политических деятелей в России и за рубежом, включая Л. Н. Толстого, В. Г. Короленко, П. Л. Лаврова, К. П. Победоносцева.

Взволнованный событиями революции 1905 г., Дементьев, договорившись о сотрудничестве с руководством «American Associated Press», в конце 1906 г. приехал в Россию. В качестве корреспондента издательства встречался, в частности, с П. А. Столыпиным. Интервью с председателем Совета министров, о котором он рассказал в публикуемых в настоящем издании воспоминаниях, состоялось, очевидно, в первой половине февраля 1907 г., незадолго до открытия 2-й Государственной думы. Во время пребывания в России в 1907 г. Петр Алексеевич рассчитывал всерьез включиться в российскую политическую жизнь. Он даже финансировал издававшуюся в 1906–1907 гг. либеральную оппозиционную газету «Страна», одним из редакторов которой был М. М. Ковалевский.

В Америку П. А. Дементьев возвратился, видимо, в начале 1908 г., после нескольких месяцев работы парламентским корреспондентом газеты «Слово» в 3-й Думе, – разочарованный «третьеиюньским режимом» и усиливающейся реакцией. В дальнейшем он уже не покидал Америку, проживая около Лос-Анджелеса, на своем ранчо Alta Loma. Продолжал заниматься бизнесом, публиковался в российской и американской печати; в годы войны постоянно печатал статьи о военных действиях русской армии и о России в газете «Los Angeles Times». Встретив с восторгом Февральскую революцию, категорически осудил Октябрьский переворот. Скончался 21 января 1919 г. в своем доме. В 1979 г. в центре города Санкт-Петербурга во Флориде был установлен памятный знак в честь основателя города Питера Деменса – П. А. Дементьева.

Мемуарный очерк П. А. Дементьева печатается по изданию: Тверской П. А. К историческим материалам о покойном П. А. Столыпине // Вестник Европы. 1912. № 4.

1. Булыгин Александр Григорьевич (1851–1919) – государственный деятель, министр внутренних дел в 1905 г., член Государственного совета. По окончании в 1871 г. Училища правоведения служил по судебному ведомству следователем, затем младшим чиновником по особым поручениям при саратовском губернаторе. В 1879–1881 гг. инспектор Главного тюремного управления. В 1881–1888 гг. предводитель дворянства Зарайского уезда Рязанской губернии. С 1886 г. занимал последовательно посты тамбовского и калужского вице-губернатора. С 1893 г. по 1900 г. московский губернатор. В 1902 г. назначен помощником московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича; с января 1905 г. член Государственного совета. С 20 января по 22 октября 1905 г. министр внутренних дел; в соответствии с рескриптом Николая II от 18 февраля 1905 г. возглавлял особую комиссию по выработке положения о законосовещательной Государственной думе (получившей наименование «Булыгинская дума»). После отставки оставался членом Государственного совета по назначению, входил в группу правых. В 1912 г. возглавил Комитет для устройства празднования 300-летия царствования дома Романовых. В 1913 г. получил звание статс-секретаря его величества. В ноябре 1913 г. назначен главноуправляющим Собственной Его Императорского Величества канцелярии по учреждениям императрицы Марии Федоровны. В ноябре 1916 г. удостоен придворного чина обер-шенк (распорядитель дворцовыми запасами вин, кофе, чая и других напитков). После Февральской революции жил в своем имении в Рязанской губернии. Расстрелян по приговору губернской ЧК.

2. Федоров Михаил Михайлович (1859–1949) – государственный и общественный деятель, экономист, редактор и издатель. Окончив физикоматематический факультет Санкт-Петербургского университета, с 1882 г. служил в Министерстве внутренних дел. С 1884 г. чиновник особых поручений в Министерстве финансов, с 1891 г. являлся одновременно редактором издававшихся министерством «Вестника финансов, промышленности и торговли» и «Ежегодника Министерства финансов». С 1893 г. издавал «Торгово-промышленную газету», с 1897 г. – «Русское экономическое обозрение». Автор большого количества научных и публицистических работ по вопросам экономической и финансовой политики. В 1902 г. создал торгово-телеграфное агентство, преобразованное в 1904 г. в Петербургское телеграфное агентство. С 1903 г. управляющий отделом торговли и промышленности Министерства финансов, в ноябре 1905 г. назначен товарищем министра торговли и промышленности. С февраля по май 1906 г. управляющий Министерством торговли и промышленности в правительстве С. Ю. Витте; подал в отставку, отказавшись занять пост министра в правительстве И. Л. Горемыкина. В 1906–1909 гг. издавал либеральную газету «Слово». Занимал управленческие должности в обществе Красного Креста, в Центральном кооперативном объединении, во время Первой мировой войны участвовал в деятельности Всероссийского земского и городского союзов.

После Октября 1917 г. участник антибольшевистского движения, член Национального центра, входил в Особое совещание при главнокомандующем Вооруженными силами Юга России А. И. Деникине. С 1920 г. в эмиграции во Франции, занимался общественной, просветительской и издательской деятельностью. Умер в Париже.

3. П. А. Дементьев (Тверской) говорит о состоявшемся 13 ноября 1907 г. обсуждении приветственного «всеподданнейшего адреса» Николаю II от имени Государственной думы с выражением благодарности за «дарованное» народное представительство. В ходе прений развернулась дискуссия о сущности государственного строя, «обновленного Манифестом 17 октября» – является ли он теперь конституционным или остается самодержавным. Правые, настаивая на употреблении в тексте понятия «самодержавный», требовали добавить в начало адреса обращение: «Его императорскому величеству государю императору и самодержцу Всероссийскому». Но эта поправка была отклонена 212 голосами против 146. Текст адреса был принят большинством, образованным, главным образом, голосами депутатов фракций октябристов и кадетов. Несмотря на отсутствие в адресе прямого упоминания об установившемся после 17 октября 1905 года конституционном строе, он стал политически знаковой декларацией. Либеральное думское большинство (центр и умеренные левые) показали, что трактуют «представительный образ правления» (расплывчатый термин, которым предпочитали оперировать власти) как новый и исключительно конституционный строй. Политическую позицию А. И. Гучкова мемуарист выразил неточно. Лидер октябристов, выступая в защиту предлагавшегося либералами текста адреса, четко заявлял, что возглавляемая им партия рассматривает Манифест 17 октября как «добровольный акт отречения монарха от прав неограниченности»: «Для нас несомненно, что тот государственный переворот, который был совершен нашим монархом, является установлением конституционного строя в нашем отечестве».

Из переписки Л. Н. Толстого с П. А. Столыпиным

Л. Н. Толстой познакомился и подружился с А. Д. Столыпиным (1822–1899), отцом П. А. Столыпина, в 1855 г. в ходе Севастопольской компании во время Крымской войны. Вскоре при содействии Толстого в журнале «Современник» (№ 7 за 1855 г.) был опубликован очерк Столыпина «Ночная вылазка в Севастополе. Рассказ участвовавшего в ней». Толстой и Столыпин поддерживали отношения и в дальнейшем. Впрочем, судя по всему, в последние годы жизни А. Д. Столыпина, когда он занимал должность коменданта московского Кремлевского дворца, оказавшись заметной фигурой в придворных верхах, особо близких отношений между ними не было. К духовным исканиям писателя А. Д. Столыпин относился иронически, в свою очередь, отсутствие Толстого на его похоронах с обидой было воспринято семьей Столыпиных.

Толстой, знавший с детских лет сыновей А. Д. Столыпина – Петра и Александра, после назначения П. А. Столыпина министром внутренних дел стал с интересом следить за его деятельностью. Убежденный в необходимости ликвидации права земельной собственности – главной несправедливости современного общества, вызывающей и «революционные ужасы», – Толстой считал ошибочным курс на проведение аграрной реформы, которая, напротив, должна укреплять институт частной собственности на землю, расширяя слой крестьян-землевладельцев и разрушая общину. В итоге к середине июля 1907 г. Лев Николаевич пришел к решению обратиться к Столыпину с письмом, чтобы не только высказать свое несогласие с проводимой политикой, но и попытаться привлечь внимание главы правительства к теории «единого налога» американского экономиста и проповедника Генри Джорджа (1839–1897). Толстой, длительное время увлеченный этой концепцией и много сделавший для ее популяризации в России, считал, что осуществление учения о «едином налоге» может привести к уничтожению частной собственности на землю, и прежде всего крупного землевладения. И, очевидно, поначалу Лев Николаевич испытывал некоторые надежды («один шанс из тысячи»), что правительству под силу провести эти меры, в том числе благодаря энергии лично Столыпина, которого он называл «смелым, честным, благородным» человеком. Одновременно, стремясь повлиять на правительственную деятельность, Толстой несколько раз обращался к П. А. Столыпину и его брату Александру – известному журналисту и сотруднику газеты «Новое время» – с просьбами о помощи своим единомышленникам и знакомым, подвергающимся преследованиям властей.

Впрочем, полноценного диалога и взаимопонимания между Толстым и Столыпиным так и не установилось – слишком глубокими были различия во взглядах как на пути решения аграрного вопроса, так и на общеполитический курс (Лев Николаевич, как известно, был горячим противником применения смертной казни и, в целом, «репрессивного» курса власти при достижении «успокоения»). М. П. Бок, вспоминая об обращениях Толстого к П. А. Столыпину «как к сыну своего друга», отмечала: «То он упрекал его в излишней строгости, то давал советы, то просил за кого-нибудь. Рассказывая об этих письмах, мой отец лишь руками разводил, говоря, что отказывается понять, как человек, которому дана была прозорливость Толстого, его знание души человеческой и глубокое понимание жизни, как мог этот гений лепетать детски-беспомощные фразы этих якобы «политических» писем. Папа еще прибавлял, до чего ему тяжело не иметь возможности удовлетворить Льва Николаевича, но исполнение его просьб почти всегда должно было повести за собой неминуемое зло» (Бок М. П. Воспоминания о моем отце. 1884–1911. М., 2007. С. 31).

1. Текст письма печатается по изданию: Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений и писем: в 90 т. Т. 77. М., 1956. С. 164–170.

2. Имеется в виду созыв Третьей Государственной думы, назначенный на 1 ноября 1907 г., после роспуска 3 июня 1907 г. Второй думы и утверждения Николаем II нового избирательного закона.

3. Л. Н. Толстой подразумевал своего секретаря В. Г. Черткова, участвовавшего в переписке письма.

4. Генри Дж. Общественные задачи / пер. с англ. C. Д. Николаева; предисл. Л. Н. Толстого. М.: Посредник, 1907.

5. Толстой Л. Н. Письмо к крестьянину о земле. М.: Посредник, 1905.

6. Встреча Столыпина с С. Д. Николаевым, как указывают авторы комментариев к письмам Л. Н. Толстого в Полном собрании сочинений и писем, так и не состоялась.

7. Письмо публикуется по изданию: Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений и писем. Т. 77. С. 180–182.

8. Л. Н. Толстой 23 июля 1907 г., не завершив еще письма П. А. Столыпину, был вынужден обратиться со срочной просьбой к его брату А. А. Столыпину. Он просил похлопотать о судьбе арестованного полицией Авраама Васильевича Юшко (1867–1918) – саратовского ветеринара, считавшегося последователем взглядов выдающегося писателя. Лев Николаевич писал в записке к А. А. Столыпину: «Не можете ли вы, любезный Александр Аркадьевич, помочь через вашего брата одному очень жалкому больному человеку и его семейству <…> Человек этот был очень близким мне по взглядам, по вере человеком, но, живя в Саратове, он, как кажется, увлекся крестьянским союзом и навлек на себя преследование властей. Не только не думаю, но вполне уверен, что он не может быть опасен. Знаю, что благодаря тому, что ваш брат – министр, вам, вероятно, приходится получать много таких же, как эта, просьб и испытывать неприятность отказа. Но, может быть, я буду счастливее. Очень, очень буду вам благодарен, если сделаете, что можете. Дружески жму вам руку» (Толстой Л. Н. Указ. соч. Т. 77. С. 163–164.) 24 августа Толстой получил ответ от А. А. Столыпина, в котором он наконец сообщал «благоприятную весть о Юшко», сетуя при этом, что «все эти дела вершатся так медленно». К письму прилагалась «записка для памяти» министра внутренних дел П. А. Столыпина, датированная 20 августа: «Юшко приказано из тюрьмы выпустить. Дальнейшее покажет дознание». (Литературное наследство. М., 1939. Т. 37–38. С. 325–326.)

9. Письмо П. А. Столыпина печатается по книге: Лев Николаевич Толстой: Юбилейный сборник. М.; Л., 1928. С. 91–92.

10. Л. Н. Толстой в октябре 1907 г. обращался к П. А. Столыпину с просьбой содействовать освобождению из тюрьмы одного из своих последователей – помещика Екатеринославской и Харьковской губерний Александра Михайловича Бодянского (1842–1916). Он был привлечен к ответственности за опубликованную им книгу о духоборах (Духоборцы: Сборник рассказов, писем, документов и статей по религиозным вопросам. Харьков, 1907), тираж которой был конфискован.

11. Приговоренный в начале февраля 1908 г. к 6-месячному тюремному заключению А. М. Бодянский с декабря 1908 г. в течение двух с половиной месяцев отбывал наказание в тюрьме.

12. Печатается по изданию: Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений и писем. М., 1956. Т. 78. С. 41–45.

13. Зачеркнуто: к<отор>ую вы бы пытались восстановить.

14. Это письмо, продиктованное секретарю, осталось незавершенным и не было отправлено П. А. Столыпину. Печатается по изданию: Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений и писем. М., 1955. Т. 80. С. 79–81.

15. Имеется в виду указ Николая II от 9 ноября 1906 г. о выходе крестьян из общины, являвшийся одним из ключевых элементов столыпинской аграрной реформы.

В. А. Маклаков

Вторая Государственная дума: (Воспоминания современника)

Василий Алексеевич Маклаков (1869–1957) – известный адвокат, политический и общественный деятель, видный деятель партии кадетов, один из наиболее ярких ораторов во 2-й, 3-й и 4-й Государственной думе.

Родился в семье московского профессора-офтальмолога. В 1887 г. поступил на естественный факультет Московского университета; активно участвовал в студенческой общественной жизни и был исключен из университета без объяснения причин. Затем вновь поступил в университет, но теперь на историко-филологический факультет, где учился у знаменитых профессоров В. О. Ключевского и П. Г. Виноградова. Завершив обучение в 1894 г., отказался продолжать научную карьеру историка и решил вступить на юридическое поприще, посвятив себя адвокатуре. В. А. Маклаков в течение года прошел весь курс юридического факультета и, успешно сдав экстерном экзамены, получил диплом юриста.

Решение стать адвокатом было осознанным, в нем проявился «вкус к общественности», характерный для В. А. Маклакова со студенческих лет. В адвокатуре он видел реальную возможность противостоять произволу власти, нарушающей существующие законы, пусть и не совершенные, и защищать права личности. Адвокатскую деятельность Маклаков воспринимал не только как источник надежного заработка (что стало особенно важно для многочисленной семьи Маклаковых после кончины в 1894 г. отца), но и как общественную миссию. Маклаков вспоминал, что имевшийся у него даже небольшой жизненный опыт убеждал, «что главным злом русской жизни является безнаказанное господство в ней „произвола“, беззащитность человека против „усмотрения“ власти и отсутствие правовых оснований для защиты себя»: «Право… есть норма. Основанная на принципе одинакового порядка для всех. В торжестве „права“ над „волей“ сущность прогресса. В служении этому – назначение адвокатуры». Либеральное мировоззрение Маклакова сформировалось еще в юности, в том числе благодаря общественной среде, с которой была связана жизнь семьи, способствовало этому и общение с друзьями отца – либерально настроенными интеллигентами, деятелями земского и городского самоуправления. Василий Алексеевич, остававшийся на протяжении всей жизни убежденным «франкофилом», еще в студенческие годы увлекся Французской революцией, восхищался принесенным ею торжеством либеральных ценностей права и гражданских свобод. Причем политическим кумиром у него был Мирабо – эта фигура привлекала стилем политического поведения, способностью «сговариваться с властью» и проводить законодательным путем реформы, стремясь противостоять крайностям, попыткам революционного разрушения всех устоев и т. д. И речи Мирабо станут образцом глубины политического мышления и ораторского мастерства для Маклакова – адвоката, а затем и думского «златоуста».

С 1896 г. В. А. Маклаков – помощник присяжного поверенного, работал сначала с А. Р. Ледницким, позднее со знаменитым адвокатом Ф. Н. Плевако, а в 1901 г. стал присяжным поверенным. Очень быстро Маклаков превратился в известного и популярного адвоката, участвуя в многочисленных процессах по общественно-значимым, политическим, вероисповедным делам. В начале 1900-х гг. он сблизился с земским движением, стал секретарем кружка «Беседа», сотрудничал с журналом «Освобождение». Особенно тесные взаимоотношения сложились у него с редактором журнала и одним из идеологов российского либерализма П. Б. Струве. Участвуя в создании в октябре 1905 г. конституционно-демократической партии, Маклаков был избран членом ЦК (этот статус он сохранит до 1917 г.). В кадетской партии его привлекала нацеленность на мирный путь достижения реформ, который она указывала «обывателю»: «Партия приносила веру в возможность конституционного обновления России. Рядом с пафосом революции, который многих отталкивал и частично уже успел провалиться (вооруженное восстание в декабре 1905 г.), кадетская партия внушала… пафос конституции, избирательного бюллетеня, парламентских вотумов». В качестве представителя партии кадетов Маклаков в 1907 г. был избран от Москвы во 2-ю Государственную думу, и депутатом он оставался вплоть до 1917 г., переизбираясь в Думы двух следующих созывов.

Маклаков изначально занимал в кадетской партии и думской фракции особое положение, считаясь среди кадетских лидеров самым правым (полушутливо он и сам называл себя «черносотенным» депутатом). Позднее, в эмиграции, особенно в воспоминаниях 1930–1940-х гг., он будет подвергать безжалостной критике политический курс руководства партии в годы «думской монархии», определяемый главным образом П. Н. Милюковым. Маклаков обвинял «официозное» руководство партии за излишний радикализм, заигрывание с левыми, неспособность и нежелание к поиску компромиссов с властью во имя проведения реформ и предотвращения революции с ее непредсказуемыми последствиями. В свою очередь, политическое поведение Маклакова в период его думской деятельности 1907–1917 гг. предопределялось убежденностью (не доходившей, однако, до открытого разрыва с большинством партийного руководства), что после Манифеста 17 октября и издания Основных законов в России появилась «настоящая конституция». В этом было принципиальное отличие позиции Маклакова от «официальной» идеологии партии, оценивавшей Основные законы как «лжеконституцию» и считавшей необходимой дальнейшую борьбу за изменение государственного строя, введение «четыреххвостки» для выборов в Думу, упразднение наполовину избираемого Государственного совета как верхней палаты, установление парламентской ответственности правительства и т. д. Василий Алексеевич полагал, напротив, что «Конституция 1906 года – и в этом громадное ее преимущество перед хвалеными „освобожденскою“ и „земскою“ конституциями … была построена на принципе разделения властей и их равновесия». Поэтому она оптимальна для текущих политических реалий, позволяя проводить необходимую для страны программу реформ. Впрочем, для этого либералы должны стремиться к компромиссу с «исторической властью» – следует, отмежевываясь от левого радикализма, использовать все возможности для конструктивного сотрудничества с правительством и наиболее «здоровыми» представителями бюрократии.

Отношение к фигуре П. А. Столыпина было у Маклакова неоднозначным, что отразилось и в воспоминаниях «Вторая Государственная дума», фрагменты которых публикуются в настоящем издании. Столыпина он воспринимал, в принципе, как выдающего государственного деятеля, осознававшего необходимость преобразований. Петр Аркадьевич принял Конституцию и выступал как искренний проводник идеи «правового порядка» и «представительного строя» (по крайней мере на начальном этапе своей деятельности на посту премьер-министра). Возобладавшее у Николая II и его окружения решение, с которым связал себя и Столыпин, – о роспуске 2-й Думы и изменении избирательного закона («государственный переворот» 3 июня 1907 г.) – Маклаков считал особенно досадной и непростительной ошибкой, поскольку как раз к этому времени наметился переход Думы к достаточно «деловой работе» и появлялся шанс на конструктивное взаимодействие с правительством. И не случайно он оказался одним из четырех умеренных либеральных депутатов, попытавшихся в последний момент перед роспуском Думы, в ночь на 3 июня, отговорить Столыпина от этого решения. Василий Алексеевич полагал, что «третьеиюньский переворот» был ударом по Конституции, продемонстрировав «знакомую претензию верховной власти всегда считать себя выше закона, т. е. удар по основному принципу „правового порядка“, который правительство собиралось вводить». В итоге этот шаг, с одной стороны, вновь «сдвинул влево конституционные элементы», а с другой – «охладил реформаторскую готовность умеренных партий и двинул их вправо», вместо поиска соглашения с либеральной оппозицией (как прообраза будущего Прогрессивного блока 1915–1917 гг.).

«Но самый главный удар роспуском Думы Столыпин нанес себе самому. Здесь поистине была Немезида, – полагал Маклаков. – 2-я Дума Столыпину недостаточно помогала и этим повредила себе. Но когда в угоду правым он от нее отказался, то этим он ослабил себя. Он это скоро увидел. Хотя 3-я Дума вначале превозносила его, но это продолжалось недолго. Ее новое большинство ценило в нем не то, что было его местом в истории, не сторонника конституции и правового порядка, а то, чем он напоминал старый режим… Чтобы сохранить свой истинный облик, Столыпин должен был бы уйти в тот момент. Но он себя с актом 3 июня связал. И никто не уходит во время победы. Он пытался бороться с правыми, но должен был во многом им уступать, увольнять своих либеральных сотрудников, сохранять старые институты, вроде земских начальников… С правых скамей восстали даже против его любимого детища – крестьянских законов. После 2-й Думы настоящего Столыпина мы больше уже не увидим. Трагическая смерть не только спасла его от опалы, но и сохранила его репутацию» (Маклаков В. А. Вторая Государственная дума: (Воспоминания современника). 20 февраля – 2 июня 1907 г. London, 1991. С. 255–256).

Маклаков, будучи депутатом трех Дум, запомнился как один из самых блестящих ораторов. Выступал он в том числе и с наиболее сильными речами, критиковавшими политику Столыпина и нарушения законности в действиях властей (о военно-полевых судах, о «деле Азефа» и политической провокации, в связи с принятием по статье 87 закона о введении земства в Западном крае и др.). Главным адвокатским триумфом Маклакова стал оправдательный приговор, вынесенный присяжными на процессе М. Бейлиса, обвиненного в ритуальном убийстве, – это дело с явной антисемитской направленностью, инспирированное властями на самом высоком уровне, вызывало колоссальный общественный резонанс. В годы Первой мировой войны Маклаков – один из лидеров Прогрессивного блока, участвовал в работе Всероссийского земского союза. Понимая опасность революции во время войны, Маклаков считал, что избежать этого можно с помощью «дворцового переворота». Одобрял Василий Алексеевич и убийство Г. Е. Распутина – он был посвящен заговорщиками в планы, давал им советы и даже предоставил возможное орудие убийства…

В марте 1917 г., при формировании Временного правительства, Маклаков не получил в нем портфеля министра юстиции, хотя ранее фигурировал в списках оппозиции как кандидат на этот пост. Некоторое время он возглавлял Юридическое совещание при Временном правительстве, занимавшееся в том числе подготовкой положения о выборах в Учредительное собрание. Участвовал в Москве в Совещании общественных деятелей 8–10 августа и выступал на Государственном совещании, призывая к объединению все государственно настроенные политические силы. Относясь скептически к деятельности Временного правительства и его способности преодолеть нараставший кризис, не переоценивая роли будущего Учредительного собрания, Маклаков охотно принял в октябре 1917 г. предложение стать послом России во Франции. Об Октябрьском перевороте он узнал по приезде в Париж, явившись 26 октября к министру иностранных дел Франции для вручения верительных грамот. Последующие 40 лет жизни Маклаков провел почти полностью во Франции. Благодаря своему авторитету и связям в правительственных кругах он играл значительную роль в жизни «русского Парижа» – возглавлял Эмигрантский комитет, Центральный офис по делам русских беженцев при французском МИДе и другие общественные организации. Публиковался в русской зарубежной печати, работал над воспоминаниями, которые сначала печатались отдельными фрагментами, составив в итоге четыре книги, – они были изданы еще при жизни автора. Василий Алексеевич скончался на 89-м году жизни, находясь на лечении в Бадене.

Публикуемые в этой книге выдержки из воспоминаний воспроизводятся по изданию: Маклаков В. А. Вторая Государственная дума: (Воспоминания современника). 20 февраля – 2 июня 1907 г. London, 1991.

1. Имеется в виду Богров Дмитрий (Мордко) Григорьевич (1887–1911) – убийца П. А. Столыпина, совершивший покушение на него в киевском городском театре 1 сентября 1911 г. Помощник присяжного поверенного; участник революционных организаций с 1906 г., сотрудничавший с киевским охранным отделением.

2. Азеф Евно Фишелевич (1869–1918) – секретный агент Департамента полиции с 1892 г.; один из создателей партии социалистов-революционеров, с 1903 г. возглавлял Боевую организацию партии эсеров. Участвовал в подготовке около 30 террористических актов, в том числе убийства министра внутренних дел В. К. Плеве, великого князя Сергея Александровича и др. В 1908 г. разоблачен известным журналистом и историком революционного движения, издателем журнала «Былое» В. Л. Бурцевым. Приговорен ЦК партии эсеров к смерти, но успел скрыться. Проживал в Германии, занимался биржевой деятельностью, был арестован в 1915 г. как русский шпион. После освобождения в декабре 1917 г. – на службе в Министерстве иностранных дел Германии. Скончался от заболевания почек в клинике в Берлине.

3. Манифест Николая II о роспуске 1-й Государственной думы был опубликован 9 июля 1906 г.

4. Речь идет о 2-й Государственной думе, просуществовавшей 103 дня – с 20 февраля по 2 июня 1907 г.

5. Дубровин Александр Иванович (1855–1921) – детский врач, общественный деятель крайне правого, «черносотенного» направления. В 1905 г. создал Союз русского народа, являлся председателем его Главного совета, издатель и редактор газеты «Русское знамя». В 1911 г., после раскола в Союзе русского народа, организатор и пожизненный председатель Всероссийского дубровинского союза русского народа. В марте – октябре 1917 г. содержался под арестом в Трубецком бастионе Петропавловской крепости по обвинению в участии в политических убийствах и покушениях на жизнь депутатов Думы М. Я. Герценштейна, Г. Б. Иоллоса, А. Л. Караваева, а также бывшего председателя Совета министров С. Ю. Витте. С декабря 1917 г. жил в Москве, работал врачом в 1-й Лефортовской советской амбулатории. В октябре 1920 г. арестован ВЧК и приговорен к расстрелу.

6. Котляревский Сергей Андреевич (1873–1939) – историк, правовед, общественный деятель, депутат 1-й Государственной думы. В 1894 г. окончил историко-филологический факультет Московского университета, защитил магистерскую и докторскую диссертации, с 1899 г. приват-доцент кафедры всеобщей истории. Участник кружка «Беседа», член Союза земцев-конституционалистов и Союза освобождения, сотрудничал с журналом «Освобождение». В 1905 г. участвовал в создании конституционно-демократической партии, избран членом ЦК. Депутат 1-й Думы, осужден за подписание Выборгского воззвания на 3 месяца тюремного заключения. В 1907 г., закончив экстерном юридический факультет Московского университета, защитил магистерскую, а в 1909 г. докторскую диссертацию по государственному праву, получил звание профессора. В 1908–1917 гг. читал лекции по истории Франции и международных отношений на Высших женских курсах в Москве. Активно публиковался в периодической печати. После Февральской революции член-учредитель «Лиги русской культуры», комиссар Временного правительства по инославным и иноверным исповеданиям, с июля 1917 г. товарищ обер-прокурора Синода и товарищ министра вероисповеданий. После Октября 1917-го участвовал в деятельности антибольшевистских организаций «Тактический центр», «Совет общественных деятелей». В 1920 г. арестован ВЧК и приговорен к 5 годам условного заключения. Занимался научной деятельностью в сфере финансового права, местного хозяйства, международных отношений, работал в журнале «Советское право», в Институте советского права, юрисконсультом наркомата юстиции, консультантом в структурах Академии наук. Репрессирован.

7. Речь идет о выступлении В. А. Маклакова 12 марта 1907 г., посвященном проблеме военно-полевых судов. Примечательно, что на следующий день П. А. Столыпин, выступая в Думе, признавал, что согласен с доводами юридического характера, нашедшими яркое выражение в речи Маклакова: «Если бы я начал ему возражать, то, несомненно, мне пришлось бы вступить с ним в юридический спор. Я должен был бы стать защитником военно-полевых судов, как судебного, как юридического института. Но в этой плоскости мышления я думаю, что я ни с г. Маклаковым, ни с другими ораторами, отстаивающими тот же принцип, – я думаю, я с ними не разошелся бы. Трудно возражать тонкому юристу, талантливо отстаивающему доктрину» (Столыпин П. А. Нам нужна Великая Россия!.. С. 79). Маклаков основной акцент делал на критику военно-полевых судов как «учреждения глубоко антигосударственного»: «Есть два государственных устоя: закон, как общее правило, для всех обязательное, и суд как защитник этого закона. Когда целы эти начала – закон и суд, – стоит крепко и сама государственность. И их вы должны защищать, вы, хранители государственности. А вы подорвали закон, вы обесценили суд, подкопались под самые основы государства – и все это сделали для охранения государственности» (Маклаков В. А. Вторая Государственная дума. С. 108–109). Столыпин, напротив, попытался в другой плоскости защищать свою позицию. С позиций «государственной необходимости», в «состоянии необходимой обороны», он доказывал право власти на применение и такого крайнего средства, как военно-полевые суды: «Государство может, государство обязано, когда оно находится в опасности, принимать самые строгие, самые исключительные законы, чтобы оградить себя от распада. Это было, это есть, это будет всегда и неизменно. Этот принцип в природе человека, он в природе самого государства» (Столыпин П. А. Указ. соч. С. 79–80).

8. Кизеветтер Александр Александрович (1866–1933) – историк, политический деятель, депутат 2-й Государственной думы. В 1888 г. окончил историко-филологический факультет Московского университета, был учеником В. О. Ключевского; активно занимался преподавательской деятельностью. В 1903 г. защитил магистерскую диссертацию по истории России XVIII столетия, в 1909 г. – докторскую диссертацию о Городовом положении Екатерины II. С 1904 г. член Союза освобождения, с 1905 г. входил в партию кадетов, в 1906 г. избран членом ЦК. Депутат 2-й Думы от Москвы. В 1911 г., протестуя против нарушения властями университетской автономии, покинул Московский университет; преподавал на Высших женских курсах, в Университете Шанявского, в Коммерческом институте. После Октябрьского переворота подвергался арестам; в 1922 г. выслан из Советской России. В эмиграции с 1923 г., проживал в Праге, профессор истории в Карловом университете и других учебных заведениях, один из учредителей и председатель Русского исторического общества.

9. Мандельштам Михаил Львович (1866–1939) – известный адвокат, общественный деятель, член ЦК партии кадетов, автор книги «1905 год в политических процессах. Записки защитника» (М., 1931).

В. Н. Коковцов

Из моего прошлого. Воспоминания. 1903—919 гг.

Владимир Николаевич Коковцов (1853—1943) – видный государственный деятель, министр финансов в 1904–1905 гг. и в 1906–1911 гг. в правительствах И. Л. Горемыкина и П. А. Столыпина; с сентября 1911 г. по январь 1914 г. возглавлял Совет министров, сохраняя должность министра финансов.

В 1872 г., по окончании Училища правоведения, поступил на юридический факультет Санкт-Петербургского университета. Предполагал, что будет специализироваться на вопросах государственного права и заниматься научной деятельностью. Но после внезапной смерти отца (он служил в Корпусе инженеров путей сообщения, имел чин подполковника) был вынужден поступить на государственную службу.

В. Н. Коковцов прошел большой служебный путь, получив ценный профессиональный опыт в различных сферах государственного управления, экономики и финансов. С марта 1873 г. служил в Министерстве юстиции, начав с должности младшего помощника столоначальника. В 1879–1890 гг. на службе в Главном тюремном управлении Министерства внутренних дел (инспектор, помощник начальника управления), участвовал в кардинальных преобразованиях этого ведомства под руководством К. К. Грота. С 1890 г. по 1896 г. чиновник Государственной канцелярии, занимал в том числе должности статс-секретаря департамента государственной экономии и товарища (заместителя) государственного секретаря. Коковцов писал: «…эти годы дали мне возможность близко изучить вопросы бюджета и государственного хозяйства и подготовили меня к следующим шести годам, с 1896 по 1902 год, которые я провел в должности товарища министра финансов, в бытность министром графа Витте». В феврале 1904 г., после двухлетнего периода службы в качестве государственного секретаря, Владимир Николаевич возвратился в Министерство финансов – заняв пост министра. Но в октябре 1905 г., при формировании С. Ю. Витте нового состава правительства, Коковцов был уволен от этой должности и назначен членом Государственного совета. Вновь министром финансов он стал 26 апреля 1906 г. – в кабинете И. Л. Горемыкина, сменившего Витте на посту премьера. Кресло министра финансов Коковцов сохранил и после назначения П. А. Столыпина 8 июля 1906 г. главой правительства.

Современники относили Коковцова к «просвещенным бюрократам». Отмечалось глубокое знание всех нюансов российского бюджета и финансовой политики. Особо отмечалось отсутствие каких-либо темных пятен и скандалов, пагубных для репутации. Например, лидер партии кадетов П. Н. Милюков, несмотря на несколько саркастические оценки личности Коковцова, стремившегося внешне быть вне «большой политики», характеризовал его как «аккуратного и добросовестного бюрократа» в правящих верхах: «Там он охранял казенный сундук от посторонних покушений, в том числе царских. И все мы соглашались с его репутацией „честного бухгалтера“» (Милюков П. Н. Воспоминания. С. 250).

Коковцов отличался конструктивностью и корректностью в отношениях с депутатами Думы, выделяясь на фоне других министров. Ежегодно при рассмотрении бюджетной росписи, растягивавшейся на несколько недель, он оказывался в центре общественного внимания – как главный публичный представитель власти по этим вопросам. «Коковцов не обладал выдающимися дарованиями Столыпина. Не было у него внушительной красоты, сановитой уверенности премьера, – отмечала А. В. Тыркова-Вильямс. – Маленький, седенький, борода лопаточкой, голос глуховатый, однообразный, но неутомимый Коковцов мог говорить час, два, три, ровно, без интонаций, без переходов. Нас, журналистов, он приводил в отчаяние, в ярость… Коковцов журчал и журчал, как ручеек, но в этом журчании сказывалось доскональное знание всех подробностей сложного бюджета Российской империи». Основным оппонентом правительства при рассмотрении в Думе бюджета выступал А. И. Шингарев, представлявший фракцию кадетов, – и его полемика с Коковцовым начиная с 1907 г., превратилась в своего рода традиционный парламентский ритуал. «У него была отличная память, и, возражая Шингареву, министр мог доставать из разных уголков прихода и расхода нужные ему цифры. Когда между ними разгоралась полемика, слушатели сразу оживали. Коковцов не горячился, не волновался… Коковцов, который был много старше своего оппонента, поворачивался в его сторону и с особой, дружественной снисходительной усмешкой начинал уклеивать и отчитывать любимого противника. Это их обоих забавляло. В этой игре даже внешняя деревянность Коковцова смягчалась. В их схватках не было едкой враждебности, сгущавшейся около думской трибуны, когда в министерской ложе появлялся Столыпин» (Тыркова А. В. На путях к свободе. London, 1990. С. 378–379).

Назначение Коковцова преемником Столыпина выглядело ожидаемым и логичным. Владимир Николаевич старался следовать совету Николая II «не заслонять» его, в чем он упрекал (даже посмертно!) Столыпина. Однако Коковцов, не склонный к эффектным публичным выступлениям с яркими изречениями, становящимися сразу крылатыми фразами, следовал, в целом, экономическому курсу правительства времен Столыпина – не инициируя при этом каких-либо новых значительных преобразований. Политически Коковцов оставался «надпартийным», не располагая в Думе сколько-нибудь прочной поддержкой (в отличие от Столыпина, опиравшегося на партию октябристов, а позднее – на более управляемую партию националистов). Коковцов не симпатизировал проявлениям «воинствующего национализма», особенно заметным в политике Столыпина последних лет, и стремился их нивелировать. Возглавляя в течение почти трех лет правительство, он подвергался более сильным, чем его предшественник, нападкам со стороны правых и откровенно «черносотенных» сил. Они видели в Коковцове «либерала» и сторонника «парламентаризма», слишком лояльного к Думе и склонного к сотрудничеству с ней, и стремились дискредитировать в глазах Николая II и его ближайшего окружения. Отставкой Коковцова 30 января 1914 г. завершились интриги против него со стороны разнообразных сил, руководствовавшихся своими мотивами. Это и крайне правые политические организации, и «темные силы», в том числе связанные с Г. Е. Распутиным (против влияний которого выступал Владимир Николаевич), и такие деятели, как главноуправляющий землеустройством и земледелием А. В. Кривошеин, глава Министерства внутренних дел Н. А. Маклаков, экс-премьер С. Ю. Витте. На посту председателя совета министров Коковцов, по официальной версии ушедший в отставку якобы по «настойчивой просьбе» в связи с расстроенным здоровьем (как сообщалось в рескрипте Николая II), был заменен 74-летним И. Л. Горемыкиным. В письме Коковцову царь сообщал, что «быстрый ход внутренней жизни и поразительный подъем экономических сил страны требуют принятия ряда решительных и серьезнейших мер, с чем может справиться только свежий человек».

Коковцов, одновременно с увольнением возведенный в графское достоинство, оставался членом Государственного совета и сенатором. В декабре 1915 г. был назначен председателем 2-го департамента Государственного совета. После Февральской революции проживал в Петрограде и в своем имении в Новгородской губернии. Планам отъезда за границу, во Францию, при содействии Временного правительства, помешал Октябрьский переворот. В июне 1918 г. был арестован Петроградской ЧК и содержался под арестом. Нелегально выехал через финскую границу в ноябре 1918 г. В эмиграции жил во Франции, являлся председателем International Bank of Commerce. Работал над воспоминаниями во второй половине 1920-х – начале 1930-х гг. Умер в Париже.

Фрагменты из мемуаров В. Н. Коковцова, опубликованных в двух томах в 1933 г. в Париже воспроизводятся по изданию: Коковцов В. Н. Из моего прошлого: Воспоминания: 1903–1919 гг.: в 2 кн. М., 1992.

1. Имеется в виду покушение на П. А. Столыпина, совершенное 12 августа 1906 г. на занимаемой премьер-министром даче на Аптекарском острове.

2. В этот день, 22 марта 1907 г., В. Н. Коковцов в последний раз присутствовал во 2-й Думе, выступая в прениях при рассмотрении бюджета на 1907 г.

3. 17 апреля 1907 г. депутаты Думы единогласно, по инициативе левых фракций, приняли законопроект об отмене военно-полевых судов. Этот шаг носил политически демонстративный характер, не имея практического значения. Закон о военно-полевых судах, утвержденный Николаем II в порядке статьи 87, и так прекращал свое действие 20 апреля 1907 г., поскольку правительство решило не вносить его на утверждение Думы. Столыпин сообщил об этом 13 марта, выступая в прениях в Думе, при этом он предложил депутатам произнести «слово умиротворения», осудив революционный террор: «Мы верим, что вы скажете то слово, которое заставит нас всех стать не на разрушение исторического здания России, а на пересоздание, переустройство его и украшение» (Столыпин П. А. Нам нужна Великая Россия!.. С. 82).

4. 7 мая 1907 г. 33 правых депутата внесли запрос министру внутренних дел относительно слухов о раскрытии заговора с целью покушения на жизнь Николая II, великого князя Николая Николаевича и П. А. Столыпина. Депутаты всех левых фракций (социал-демократы, социалисты-революционеры, народные социалисты и трудовики) в этом заседании не участвовали, ожидая, что Дума может принять решение об осуждении «заговорщиков». П. А. Столыпин, выступив в этот же день после внесения запроса, утверждал, что не было ничего «незакономерного» в действиях полиции, которая провела 5 мая обыск в квартире депутата, члена социал-демократической фракции И. П. Озола, – здесь оказались и другие депутаты, которые и были задержаны. «Я должен сказать, что кроме ограждения депутатской неприкосновенности на нас, на носителях власти, лежит еще другая ответственность – ограждение общественной безопасности, – заявлял премьер-министр. – Долг этот свой мы сознаем и исполним его до конца…» (Столыпин П. А. Нам нужна Великая Россия!.. С. 90–91).

5. Депутат А. Г. Зурабов выступил вечером 16 апреля на закрытом заседании Думы, посвященном обсуждению вопроса о численности новобранцев.

6. Очевидно, В. Н. Коковцов подразумевает весьма резкое обсуждение в Думе 10 мая земельного вопроса и выступление в полемике с левыми П. А. Столыпина.

7. Это заседание состоялось 16 апреля.

8. Имеется в виду указ 9 ноября 1906 г. об облегчении выхода крестьян из общины, ставший ключевым законом столыпинской аграрной реформы.

9. Именно эту речь на заседании 10 мая П. А. Столыпин завершил знаменитой фразой: «Им нужны великие потрясения, нам нужна Великая Россия!» (Столыпин П. А. Нам нужна Великая Россия!.. С. 104). На памятнике Столыпину она была воспроизведена в измененном виде.

10. Камышанский Петр Константинович (1862–1910) – судебный и государственный деятель. С 1902 г. товарищ председателя Петербургского окружного суда; с 1904 г. товарищ прокурора Петербургской судебной палаты; в 1905–1909 гг. прокурор Петербургской судебной палаты. В 1909–1910 гг. вятский губернатор.

11. Имеется ввиду Шорникова Екатерина Николаевна (1883–?) – участница социал-демократическом движении в Казани, затем в Петербурге; с 1906 г. агент Департамента полиции (псевдоним – Казанская) и одновременно делопроизводитель Военной организации РСДРП. Информировала Департамент полиции и предоставила копию «Наказа воинских частей петербургского гарнизона в социал-демократическую фракцию Государственной думы», составленного социал-демократом В. С. Войтинским. В ходе обыска на квартире депутата И. П. Озола, которую посетила солдатская делегация (о планируемом визите охранке сообщила Шорникова), полиции в действительности не удалось захватить экземпляр «наказа», и в дальнейших следственных действиях использовалась другая копия «наказа».

12. П. А. Столыпин был полностью в курсе ситуации с подготовкой «наказа» и планируемой передачей документа солдатской делегацией в социал-демократическую фракцию Думы. Как свидетельствует начальник петербургского охранного отделения А. В. Герасимов, узнав от Е. Н. Шорниковой о собрании в общежитии Политехнического института 29 апреля, на котором было решено послать в Думу делегацию от имени социал-демократической военной организации, составив «наказ» для вручения, он сообщил об этом премьеру. «Так как я имел от Столыпина прямое указание никаких арестов членов Государственной думы и никаких обысков в связи с ними не предпринимать без его разрешения (он не хотел напрасно раздражать Государственную думу), то я при первом же очередном докладе сообщил Столыпину о предстоящем появлении в социал-демократической фракции Государственной думы делегации солдат Петербургского гарнизона, – вспоминал Герасимов. – Прежде чем принять решение, Столыпин пожелал ознакомиться с тем «наказом», который будет вручен членам Государственной думы от лица солдат, и Шорникова, участвовавшая в подготовке солдатской делегации, смогла доставить копию этого «наказа». Ознакомившись с текстом, Столыпин заявил, что такая солдатская делегация ни в коем случае допущена быть не может и что должны быть произведены аресты, хотя бы это и повлекло за собой конфликт с Государственной думой. Он потребовал, чтобы аресты были произведены в тот момент, когда солдатская делегация явится в социал-демократическую фракцию, чтобы, так сказать, депутаты были схвачены на месте преступления». И далее на совещании Столыпина с прокурором Петербургской судебной палаты П. К. Камышанским и министром юстиции И. Г. Щегловитовым было решено предъявить Думе требование о выдаче социал-демократических депутатов для суда, причем «Столыпин рассчитывал именно на несогласие Государственной думы» и собирался использовать отказ как предлог для ее роспуска (Герасимов А. В. На лезвии с террористами. Paris, 1995. С. 110–111).

13. Вечером 2 июля П. А. Столыпина посетили четыре депутата Думы, относящихся к умеренной части фракции кадетов, – В. А. Маклаков, П. Б. Струве, М. В. Челноков и С. Н. Булгаков.

14. Мигулин Петр Петрович (1870–1948) – экономист и государственный деятель. Окончил юридический факультет Харьковского университета. Получил в 1899 и 1900 гг. степени магистра и доктора за двухтомный труд «Русский государственный кредит». В 1907–1908 гг. член совета главноуправляющего землеустройством и земледелием. С 1914 г. член совета министра финансов. С 1909 г. издавал в Петербурге журналы «Экономист России» и «Новый экономист». Профессор финансового права в Санкт-Петербургском университете. Автор многочисленных работ по кредитноденежной, бюджетной, аграрной политике, вопросам экономики, внешней торговли, железнодорожного строительства и др. После революции 1917 г. проживал в эмиграции во Франции.

15. 3-я Государственная дума открылась 1 ноября 1907 г.

16. В. Н. Коковцов допускает неточность: И. К. Григорович был назначен морским министром только в марте 1911 г., а с февраля 1909 г. он являлся товарищем морского министра.

Григорович Иван Константинович (1853–1930) – военный и государственный деятель. Участник Русско-японской войны. С 1905 г. начальник штаба Черноморского флота и портов Черного моря. В 1906–1908 гг. – командир порта императора Александра III в Либаве, в 1908–1909 гг. командир Кронштадтского порта и военный губернатор Кронштадта. С февраля 1909 г. назначен товарищем морского министра, с марта 1911 г. военный министр, произведен в адмиралы. В 1914 г. назначен членом Государственного совета с оставлением в должности министра. После Февральской революции 1917 г. отстранен от должности, работал в Морской исторической комиссии, позднее был старшим архивариусом Морского архива. В 1924 г. выехал на лечение во Францию и не возвратился в Советскую Россию. Умер в Ментоне.

17. Колчак Александр Васильевич (1874–1920) – адмирал, ученый-гидрограф, полярный исследователь, военный и политический деятель. Участвовал в Русско-японской войне. Один из организаторов Петербургского военно-морского кружка, позже его председатель. В 1906 г. участвовал в создании Морского генерального штаба, занимал пост заведующего отделением русской статистики. Эксперт комиссии по обороне в 3-й Государственной думе. Во время Первой мировой войны прошел путь от командира полудивизиона миноносцев до командующего Черноморским флотом. В июне 1917 г. покинул должность командующего Черноморским флотом. В июле 1917 г. направлен Временным правительством с военной миссией в Великобританию и США. Участник Белого движения с осени 1918 г., военный министр Совета министров Уфимской директории. 18 ноября 1918 г. в результате переворота провозглашен Верховным правителем России и Верховным главнокомандующим русскими армиями. 15 января 1920 г. арестован военнослужащими Чехословацкого корпуса и передан местным властям. Расстрелян в ночь с 6 на 7 февраля 1920 г. по постановлению большевистского Иркутского военно-революционного комитета.

18. Это заседание Государственного совета состоялось 19 марта 1909 г.

19. Нейдгардтцы – неофициальное название группы правого центра в Государственном совете, которую возглавлял Алексей Борисович Нейдгардт (1863–1918), брат О. Б. Столыпиной.

20. Акимов Михаил Григорьевич (1847–1914) – судебный и государственный деятель. Окончил юридический факультет Московского университета. С 1999 г. сенатор Уголовного кассационного департамента. В декабре 1905 – апреле 1906 гг. министр юстиции, после отставки назначен членом Государственного совета. С 10 апреля 1907 г. и до кончины 9 августа 1914 г. председатель Государственного совета

21. Здесь рассказывается о событиях 1910 г.

22. Заседание состоялось 4 марта 1911 г.

23. Указом Николая II от 11 марта 1911 г. занятия Государственной думы и Государственного совета прерывались на три дня – с 12 по 14 марта.

24. Кассо Лев Аристидович (1865–1914) – доктор гражданского права, профессор Московского университета, с 1908 г. директор Лицея в память цесаревича Николая, в 1911–1914 гг. министр народного просвещения.

25. Дорлиак Лев (Лео) Фабианович (1875–1914) – чиновник министерства финансов, надворный советник. В 1900 г., по окончании юридического факультета Санкт-Петербургского университета, поступил на службу в Министерство финансов. С 1904 г. чиновник для особых поручений при министре финансов. С 1906 г. занимал должность вице-директора Государственного банка. С 1908 г. секретарь управления при министре финансов В. Н. Коковцове. Скоропостижно скончался 2 января 1914 г.

26. Трепов Федор Федорович (1854–1938) – военный и государственный деятель, генерал-адъютант, сенатор, член Государственного совета, с 1908 по 1914 гг. киевский, подольский и волынский генерал-губернатор.

27. Так в тексте: В. Н. Коковцов называет убийцу Столыпина вместо Богрова – Багровым.

28. Дедюлин Владимир Александрович (1858–1913) – в 1906–1913 гг. дворцовый комендант; генерал от кавалерии. Окончил Пажеский корпус. В 1903–1905 гг. начальник штаба Отдельного корпуса жандармов. С 17 января 1905 г. петербургский градоначальник. Оказывал поддержку Союзу русского народа. С 31 декабря 1906 г. командующий Отдельным корпусом жандармов. 3 сентября 1906 г., после смерти Д. Ф. Трепова, назначен дворцовым комендантом, входил в ближайшее окружение Николая II. Противник Г. Е. Распутина. Скоропостижно скончался от разрыва сердца (по другим сведениям – грудной жабы).

29. Нейдгардт Ольга Борисовна (1859–1944) – жена П. А. Столыпина.

30. Встреча состоялась днем 2 сентября.

31. Хвостов Алексей Николаевич (1872–1918) – государственный деятель. Выпускник Александровского лицея. С 1893 г. на службе в Министерстве юстиции. С марта 1904 г. минский вице-губернатор, с октября 1904 г. тульский вице-губернатор. В июне 1906 г. назначен вологодским губернатором, с августа 1910 г. нижегородский губернатор. Имел репутацию деятеля, связанного с Г. Е. Распутиным. В 1912 г. ушел в отставку после избрания депутатом 4-й Государственной думы. Возглавлял фракцию правых в Думе. В сентябре 1915 – марте 1916 гг. министр внутренних дел. Уволен в связи с попыткой организовать устранение Распутина. В дни Февральской революции арестован, содержался в Петропавловской крепости; оставался под арестом и после Октябрьского переворота. В августе 1918 г. переведен в Москву и после начала «красного террора» расстрелян как заложник.

32. Письмо было написано В. Н. Коковцовым 10 сентября.

Александр Иванович Гучков рассказывает…

Александр Иванович Гучков (1862–1936) – известный и влиятельный политик и представитель деловых кругов, лидер партии «Союз 17 октября» и руководитель ее фракции в 3-й Государственной думе, председатель Думы в 1910–1911 гг., министр в первом составе Временного правительства в марте – апреле 1917 г.

Происходил из знаменитой московской купеческой семьи. В 1885 г. окончил историко-филологический факультет Московского университета. Прослужив год рядовым в 1-м лейб-гвардии Екатеринославском полку, уволился в запас в чине прапорщика и продолжил обучение – слушал лекции в Берлинском и Гейдельбергском университетах, готовился к защите магистерской диссертации, посвященной творчеству Гомера. Однако научной карьере предпочел более активную практическую, общественно-значимую деятельность. С 1886 г. неоднократно избирался почетным мировым судьей. В 1892–1893 гг. чиновник особых поручений при нижегородском губернаторе, заведовал продовольственным и благотворительным делом во время голода. В 1893 г. и 1896 г. избирался членом московской городской управы, с 1897 г. гласный Московской городской думы. Увлекающаяся, деятельная натура Гучкова, не чуждого и некоторой склонности к приключенческим «предприятиям», проявилась в многочисленных путешествиях – по Тибету, Маньчжурии, Китаю, Монголии, Средней Азии. В 1900 г. отправился волонтером в Южную Африку воевать на стороне буров с английской армией, был ранен и попал в плен. В 1903 г. в Македонии сражался против турок. В марте 1904 г. в качестве помощника главноуполномоченного Российского общества Красного Креста выехал в зону боевых действий в Маньчжурии, а после поражения русской армии в Мукденском сражении отказался эвакуироваться, оставшись с несколькими тысячами раненых воинов в занятом японцами городе.

В мае 1905 г., с триумфом возвратившись в Москву, активно включился в общественно-политическую жизнь. Участвовал в съездах земских и городских деятелей, занимая позиции на правом фланге либерального движения. В октябре – ноябре 1905 г. стал одни из создателей партии «Союз 17 октября» и автором ее программы, избран членом ЦК партии, а с 1906 г. являлся фактическим лидером октябристов. Несмотря на неудачу переговоров с П. А. Столыпиным в июле 1906 г. о вступлении в правительство (министром торговли и промышленности), Гучков поддерживал проводимый премьером политический курс и программу реформ. «Либерал-консерватор» и государственник по своему политическому мировоззрению, Гучков ратовал за конструктивное сотрудничество умеренных общественных сил с властью ради проведения либеральных реформ и укрепления конституционного строя. В мае 1907 г. Гучков, не сумевший избраться ни в 1-ю Государственную думу, ни во 2-ю Думу вследствие своей «правизны», был выбран при поддержке Столыпина членом Государственного совета – как представитель промышленности и торговли. Но уже в октябре 1907 г. сложил полномочия члена верхней палаты в связи с избранием в Москве в 3-ю Думу.

Гучков в 3-й Думе – одна из ключевых фигур «большой политики», лидер самой многочисленной фракции октябристов, составлявшей основу проправительственного большинства. Возглавлял комиссию по государственной обороне. Несмотря на поддержку политики Столыпина и лично фигуры премьер-министра, в 1908 г. начал выступать с резкими разоблачениями недостатков в руководстве армии и флота, злоупотреблений и непрофессионализма высшего офицерства и даже призывал устранить традиционное участие в военных делах малокомпетентных великих князей. С 1909 г. Гучков все чаще критиковал «незакономерные» действия властей и, указывая на наступившее в стране «успокоение», требовал от правительства возврата к активному осуществлению либеральной программы реформ и укрепления гражданских свобод, в соответствии с принципами Манифеста 17 октября. «Мы, господа, ждем» – этой фразой, обращенной к правительству, лидер думского большинства завершил выступление 22 февраля 1910 г. по смете Министерства внутренних дел. Подобное заявление было воспринято как предупреждение и, в целом, политически знаковый симптом намечающихся изменений в позиции Гучкова.

В марте 1910 г., после отставки председателя Думы октябриста Н. А. Хомякова, Гучков был избран спикером. Решение Гучкова выдвинуть свою кандидатуру вызвало удивление и недоумение соратников, считавших, что в качестве лидера фракции и парламентского большинства он может играть более значимую роль. Однако Александр Иванович руководствовался вполне определенными мотивами, и, по признанию секретаря фракции Н. В. Савича, отговаривать его было бесполезно: «Он верил в свою звезду, в свое уменье ладить с людьми, подчинять их своему влиянию. Было ясно, что пост председателя Государственной думы ему нужен для того, чтобы иметь возможность подойти к государю, постараться путем личного воздействия на последнего разбить лед между царем и народным представительством, завоевать личное доверие государя и получить таким путем влияние на внутреннюю политику. С этими надеждами у него были связаны отнюдь не личные, карьерные расчеты, прежде всего он хотел устранить то междустение, кое все еще существовало между царем и народным представительством, а также противодействовать тем силам, кои вели тогда подкоп и против нас, и против Столыпина». Впрочем, складывавшиеся доброжелательные взаимоотношения Гучкова и Николая II оказались в одночасье разрушены: председатель Думы нечаянно разгласил конфиденциальные детали очередной встречи с государем, которые попали в печать. Аудиенции с царем приобрели редкий и формальный характер, что было воспринято Гучковым как провал своей политической миссии и личная обида. «Мало-помалу Гучков начал видеть в государе, в личных свойствах его характера основную помеху благополучию страны, – отмечал Н. В. Савич. – Он стал явно тяготиться ролью председателя Думы, искать предлог отказаться от этого почетного поста» (Савич Н. В. Воспоминания. СПб.; Дюссельдорф, 1993. С. 80–82). Поводом к отставке в марте 1911 г. стало несогласие с предпринятым Столыпиным шагом для проведения закона о земстве в западных губерниях по статье 87 Основных законов – с роспуском на три дня Думы и Государственного совета.

После убийства Столыпина, которое Гучков воспринял как окончательное крушение надежд на продолжение реформ, он занимал все более критическую позицию по отношению к власти, перейдя фактически в оппозицию. Инициировав думский запрос в связи с гибелью Столыпина, лидер октябристов выступил 16 октября 1911 г. с резкой речью, заявляя не только о «несостоятельности нашей политической полиции», практикующей методы провокации и нуждающейся в кардинальной «чистке», но и поднимал вопрос о вероятном политическом убийстве премьера: «Есть ли это простое служебное нарушение долга, неряшество, бездействие власти или за этим скрывается нечто хуже – сознательное попустительство, желание устранить человека, который стал уже неудобен?» (А. И. Гучков в Третьей Государственной думе (1907–1912 гг.): (Сборник речей). СПб., 1912. С. 158–168).

Александр Иванович первым начал обличать с думской трибуны влияние Г. Е. Распутина и «темных сил», подвергать сокрушительной критике военного министра В. А. Сухомлинова за неудовлетворительную работу по укреплению мощи армии, разоблачать шпионскую деятельность людей из ближайшего окружения министра («дело Мясоедова»). Следствием громких разоблачений, превративших Гучкова, по сути, в личного врага Николая II и императрицы Александры Федоровны, стало противодействие властей переизбранию лидера октябристов осенью 1912 г. в 4-ю Думу и, в целом, поражение партии на выборах (на его взгляд, фальсифицированных). В ноябре 1913 г., на конференции октябристов, Гучков заявил о провале попыток реформирования царского режима на либеральных принципах и приближении революции. Он констатировал «возрождение реакции» «среди всех тех, кого новый политический строй выбросил за борт», усиление влияния «безответственных, внеправительственных и сверхправительственных… и антиправительственных течений, органически связанных с формами русского абсолютизма». Главным практическим выводом он объявлял необходимость перехода либералов в открытую оппозицию бездарной власти: «Историческая драма, которую мы переживаем, заключается в том, что мы вынуждены отстаивать монархию против монарха, церковь против церковной иерархии, армию против ее вождей, авторитет правительственной власти – против носителей этой власти» (Гучков А. И. Речи по вопросам государственной обороны и общей политике: 1908–1917. Пг., 1917. С. 98–112).

После вступления России в войну, в августе 1914 г., Гучков отправился на фронт в качестве особоуполномоченного Красного Креста, занимался организацией госпиталей и снабжением их всем необходимым. Летом 1915 г. возглавил Центральный военно-промышленный комитет (ЦВПК), созданный по инициативе представителей промышленных и финансовых кругов (в том числе и Гучкова). В сентябре 1915 г. избран в Государственный совет от торгово-промышленной курии и стал одним из лидеров оппозиционного Прогрессивного блока. В конце 1916 – начале 1917 гг. занимался организацией «дворцового переворота», целью которого было отречение Николая II в пользу наследника, царевича Алексея, при регентстве великого князя Михаила Александровича. В дни Февральской революции активный участник событий в Петрограде. 2 марта, выехав в Псков как представитель Временного комитета Государственной думы вместе с депутатом В. В. Шульгиным, получил отречение Николая II от престола.

В первом составе Временного правительства Гучков занимал пост военного и морского министра. 30 апреля подал в отставку – убедившись после «апрельского кризиса» в бессилии власти и неготовности к жестким шагам по наведению порядка. В мае 1917 г. вернулся к руководству ЦВПК, возглавил созданное по его инициативе вместе с влиятельными представителями делового мира Общество экономического возрождения России. Средства, собиравшиеся обществом для поддержки умеренных буржуазных кандидатов на выборах в Учредительное собрание, были направлены также Верховному главнокомандующему Л. Г. Корнилову для организации борьбы с Петроградским советом. В сентябре 1917 г., после поражения так называемого «корниловского мятежа», Гучков выехал в Москву, а накануне Октябрьского переворота – в Кисловодск. Участвовал в Белом движении и поддерживал создание Добровольческой армии. В начале 1919 г. по поручению А. И. Деникина направился в Западную Европу для организации помощи Белому движению. В эмиграции проживал в Париже. Оставался сторонником продолжения борьбы с большевистским режимом. Участвовал в политической жизни русского зарубежья – входил в руководство Красного Креста, возглавлял Русский парламентский комитет. Заболев в 1935 г. (рак кишечника), после тяжелой операции скончался 14 февраля 1936 г. в Париже.

Публикуемые воспоминания А. И. Гучкова – это стенограммы его бесед с Н. А. Базили, который в начале 1930-х гг. интервьюировал многих видных политических и государственных деятелей, собираясь написать книгу по истории императорской России (включая революцию 1917 г.). Записи бесед с Гучковым были частично и с редакторскими правками напечатаны в 1936 г. в газете «Последние новости», выходившей в Париже. Полный текст стенограмм, хранящихся в архиве Гуверовского института войны, революции и мира Стэнфордского университета, опубликован в книге «Александр Иванович Гучков рассказывает…» (М., 1993), и его фрагменты воспроизводятся по данному изданию.

1. Базили Николай Александрович (1883–1963) – дипломат, банковский деятель, историк. С 1903 г., по окончании Императорского Александровского лицея, на дипломатической службе. В 1907 г. старший секретарь российской делегации на Второй Гаагской конференции мира. В 1908–1911 гг. второй секретарь российского посольства в Париже. В 1912–1916 гг. вице-директор канцелярии министерства иностранных дел. В 1916–1917 г. директор дипломатической канцелярии при верховном главнокомандующем, член Совета Министерства иностранных дел. 1 марта 1917 г. по поручению начальника штаба Верховного главнокомандующего генерала М. В. Алексеева вместе с генералом А. С. Лукомским составил проект манифеста Николая II об отречении от престола. После Февральской революции советник российского посольства в Париже. В 1918–1919 гг. участвовал в создании и деятельности Русского политического совещания, стремившегося объединить все антибольшевистские силы. В 1922–1939 гг. занимался банковской деятельностью в Париже. Собирал и изучал материалы по истории России. В 1937 г. опубликовал на русском языке книгу «Россия под советской властью», вскоре изданную также на английском, французском и итальянском языках (удостоена премии Французской академии наук). После начала Второй мировой войны выехал в США, служил в банке National City Bank of New York, с 1942 г. и до конца 1950-х гг. работал в представительстве банка в Монтевидео (Уругвай). В последние годы жизни работал над воспоминаниями «Дипломат российской империи. 1903–1917», опубликованные в 1973 г. на английском языке в США. Умер в Калифорнии.

2. Очевидно, имеется в виду роспуск 1-й Государственной думы.

3. Ксюнин Алексей Иванович (1880/1882?–1938) – журналист и общественный деятель. Работал в газетах «Петербургский листок», «Новое время, «Вечернее время»; член правления Товарищества А. С. Суворина «Новое время». Автор книг «Что такое Государственная дума?» (СПб., 1907), «Уход Толстого» (СПб., 1911), «Конец смуты и народные герои (Минин, кн. Пожарский и Сусанин)» (СПб., 1911). Во время Первой мировой войны военный корреспондент, награжден двумя Георгиевскими крестами; опубликовал книгу «Народ на войне. (Из записок воен<ного> корреспондента)» (Пг., 1916). С 1918 г. в эмиграции в Югославии. В 1921–1922 гг. издавал в Белграде газету «Возрождение». С 1925 г. член-основатель Союза русских писателей и журналистов в Югославии, с 1926 г. – его председатель. В 1926–1927 гг. соредактор газеты «Россия». Автор книги «От Николая II до Ленина» (1927). В течение почти трех десятилетий сотрудничал с А. И. Гучковым, в 1930-е гг. собирал для него материалы об СССР. Узнав о предательстве генерала Н. В. Скоблина, работавшего на НКВД, застрелился.

4. Встреча состоялась 16 июля 1906 г.

5. Председатель Совета министров С. Ю. Витте предлагал А. И. Гучкову аналогичную должность во время переговоров с общественными деятелями в октябре – ноябре 1905 г.

6. Засулич Вера Ивановна (1849–1919) – деятель революционного движения, народница. Прославилась тем, что 24 января 1878 г. стреляла в петербургского градоначальника Ф. Ф. Трепова, по приказу которого был высечен розгами политический заключенный. 31 марта 1878 г. была оправдана судом присяжных под председательством А. Ф. Кони. С 1883 г. участвовала в создании группы «Освобождение труда». С 1900 г. член редакции социал-демократической газеты «Искра» и журнала «Заря». С 1903 г., после раскола РСДРП на II Съезде партии, один из лидеров меньшевизма. Возвратилась в Россию после издания Манифеста 17 октября 1905 г. Занималась литературной деятельностью. Во время Первой мировой войны придерживалась «оборонческих» взглядов. В марте 1917 г. вошла в группу Г. В. Плеханова «Единство», находилась среди социал-демократов на правом фланге. Октябрьскую революцию осуждала как «контрреволюционный» переворот. Умерла в Петрограде.

7. Виноградов Павел Гаврилович (1854–1925) – историк-медиевист, правовед. В 1875 г. окончил историко-филологический факультет Московского университета. Специализировался на изучении социальной истории стран Западной Европы в эпоху Средневековья. В 1880 г. защитил магистерскую диссертацию «Происхождение феодальных отношений в Лангобардской Италии», в 1887 г. – докторскую диссертацию «Исследования по социальной истории Англии в Средние века». С 1881 г. доцент кафедры всеобщей истории Московского университета, с 1884 г. экстраординарный профессор, с 1889 г. ординарный профессор. В 1897–1902 г. гласный Московской городской думы. Осенью 1901 г., во время студенческих волнений, возглавил созданную профессурой комиссию для посредничества между администрацией университета и студентами, что вызвало конфликт с министром народного просвещения П. С. Ванновским. После отставки в декабре 1901 г. уехал в Англию. С 1903 г. профессор кафедры сравнительного правоведения Оксфордского университета. С 1908 г. по 1911 г. во время осеннего семестра возвращался в Россию и преподавал также в Московском университете – в качестве сверхштатного профессора. В 1911 г. окончательно покинул Московский университет в знак протеста против правительственной политики в отношении высшей школы, увольнения ректора и проректора университета. В 1917 г. удостоен в Англии звания рыцаря, с 1918 г. британский подданный.

8. Ванновский Петр Сергеевич (1822–1904) – военный и государственный деятель, генерал от инфантерии; с 1881 г. по 1898 г. военный министр, в 1901–1902 гг. министр народного просвещения; член Государственного совета.

9. 21 июля 1906 г., на следующий день после приема Н. Н. Львова и А. И. Гучкова, Николай II, узнав об их отказе войти в правительство, писал матери, императрице Марии Федоровне: «У них собственное мнение выше патриотизма вместе с ненужною скромностью и боязнью скомпрометироваться. Придется и без них обойтись» (Красный архив. 1927. Т. 22. С. 192–193).

А П. А. Столыпину царь написал: «Они не люди дела, т. е. государственного управления… Поэтому приходится отказаться от старания привлечь их в Совет министров. Надо искать ближе» (Красный архив. 1924. Т. 5. С. 102).

10. А. И. Гучков допускает неточность: описываемые переговоры с П. А. Столыпиным и аудиенция у Николая II происходили в июле 1906 г., после роспуска 1-й Думы.

11. Новый избирательный закон был издан 3 июня 1907 г., одновременно с роспуском 2-й Думы.

12. Гучков Николай Иванович (1860–1935) – предприниматель, общественный деятель и политик, в 1905–1912 гг. московский городской голова. Окончил юридический факультет Московского университета. С 1893 г. избирался гласным Московской городской думы. Осенью 1905 г. участвовал в создании партии «Союз 17 октября», член ЦК партии. 17 ноября 1905 г., после отставки В. М. Голицына, избран московским городской головой, был переизбран в январе 1909 г. и занимал должность головы до декабря 1912 г. Отказавшись вновь выставлять кандидатуру на выборах, оставался гласным городской думы. В 1913–1917 гг. председатель совета и правления Русско-Американской торговой палаты. Участвовал в создании и деятельности московского Красного Креста. Во время войны участвовал в организации Всероссийского союза городов, член Главного комитета Всероссийского земского союза, представитель Московской городской думы в Центральном военно-промышленном комитете. После Октябрьского переворота выехал на юг, состоял уполномоченным Российского общества Красного креста, Земского и Городского союзов и других организаций при правительствах А. И. Деникина и П. Н. Врангеля. С 1920 г. в эмиграции во Франции. Умер в Париже.

13. Редигер Александр Федорович (1853–1920) – военный и государственный деятель, профессор Академии Генерального штаба, автор многочисленных трудов. С 1898 г. начальник канцелярии Военного министерства. С июня 1905 г. по март 1909 г. военный министр. Уволен в отставку Николаем II из-за неудовольства выступлением в Государственной думе, в котором он фактически согласился с критической оценкой А. И. Гучковым профессионального уровня командного состава армии. Член Государственного совета с 1905 г. Скончался в Севастополе.

14. Хомяков Николай Алексеевич (1850–1925) – общественный и государственный деятель, председатель 3-й Государственной думы с ноября 1907 г. по март 1910 г. Окончил юридический факультет Московского университета. В 1880–1895 гг. уездный и губернский предводитель дворянства Смоленской губернии. С 1894 г. член Сельскохозяйственного совета при Министерстве земледелия и государственных имуществ, с 1896 по 1901 гг. директор Департамента земледелия министерства. Один из основателей и лидеров партии октябристов. В 1906 г. избран членом Государственного совета от дворянских обществ Смоленской губернии. Избирался депутатом 2-й, 3-й и 4-й Думы. После Октябрьского переворота участвовал в Белом движении, руководил деятельностью Общества Красного Креста в Добровольческой армии и Вооруженных силах Юга России. Умер в эмиграции в Югославии, в городе Дубровник.

15. Упомянутое выступление А. И. Гучкова о смете Военного министерства на 1908 г. состоялось 27 мая 1908 г. (см.: А. И. Гучков в Третьей Государственной думе: (1907–1912 гг.): (Сборник речей). СПб., 1912. С. 50–72).

16. Встреча британского короля Эдуарда VII и императора Николая II на рейде Ревельского порта произошла 27–28 мая 1908 г.

17. Сухомлинов Владимир Александрович (1848–1926) – военный и государственный деятель. В 1874 г. окончил Академию Генерального штаба. Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. С 1899 г. начальник штаба Киевского военного округа, с 1902 г. помощник командующего войсками округа, с 1904 г. командующий войсками округа и одновременно с октября 1905 г. киевский, подольский и волынский генерал-губернатор. С декабря 1908 г. начальник Генерального штаба. В марте 1909 г. назначен военным министром; с декабря 1911 г. являлся также членом Государственного совета. В июне 1915 г. уволен с должности министра в связи с крайне негативным отношением широких общественных кругов, считавших Сухомлинова виновником неудовлетворительной подготовки армии к войне и военных неудач. В марте 1916 г. уволен от службы, в апреле 1916 г. арестован и находился под следствием по обвинению в должностных преступлениях. В октябре 1916 г. по ходатайству Г. Е. Распутина переведен из Петропавловской крепости под домашний арест. Во время Февральской революции арестован, предан суду и приговорен к пожизненной каторге. В мае 1918 г. амнистирован и выехал в Финляндию, затем в Германию. Умер в Берлине.

18. Труфанов Сергей Михайлович (в монашестве Илиодор) (1880–1952) – иеромонах, авантюрист, участник деятельности Союза русского народа; союзник Г. Е. Распутина, а затем его враг; в 1912 г. по постановлению Священного синода лишен сана и расстрижен. В 1917 г. выпустил разоблачительную книгу «Святой черт» с множеством недостоверных сведений о Распутине и царской семье. В 1918–1922 гг. жил в Царицыне, сотрудничал с ВЧК, создал секту «Вечного мира», обращался с предложением к В. И. Ленину о создании «Живой Христовой церкви», призванной примирить верующих с большевизмом. В 1922 г. покинул Советскую Россию. Проживал в США, стал баптистом, участвовал в различных сектах; в конце жизни работал швейцаром в небольшом отеле.

19. Трепов Федор Федорович (1854–1938) – генерал-адъютант, в 1908–1914 гг. киевский, подольский и волынский генерал-губернатор, член Государственного совета.

20. Спиридович Александр Иванович (1873–1952) – генерал-майор Отдельного корпуса жандармов, в 1902–1905 гг. начальник Киевского охранного отделения, с 1906 г. начальник дворцовой охранной агентуры; в 1916 г. назначен ялтинским градоначальником.

21. Кулябко Николай Николаевич (1873–1920) – полковник Отдельного корпуса жандармов; был женат на сестре генерала А. И. Спиридовича. В 1907–1911 гг. начальник Киевского охранного отделения. После убийства П. А. Столыпина привлечен к следствию в качестве обвиняемого в преступном превышении власти и бездействии. Вскоре арестован по обвинению в служебном подлоге и растрате казенных средств, выделявшихся на «охрану». Приговорен к 16 месяцам тюрьмы, но по Высочайшему повелению Николая II срок заключения был сокращен до 4 месяцев. Работал в Киеве агентом по продаже швейных машинок.

22. Веригин Митрофан Николаевич (1878–1920) – чиновник Департамента полиции с 1898 г., с 1906 г. секретарь директора Департамента полиции, чиновник особых поручений при министре внутренних дел, с 1910 г. исполняющий обязанности вице-директора Департамента полиции. Привлечен к расследованию после убийства П. А. Столыпина и уволен со службы с лишением придворного звания камер-юнкера.

23. Трусевич Максимилиан Иванович (1863–?) – в 1904–1906 гг. товарищ прокурора Петербургской судебной палаты, в 1906–1909 гг. директор Департамента полиции, сенатор. В 1911–1912 г. проводил сенаторскую ревизию Киевского охранного отделения, расследуя обстоятельства убийства П. А. Столыпина. С января 1917 г. член Государственного совета. В дни Февральской революции арестован, содержался в Петропавловской крепости, но вскоре был освобожден. С 1918 г. проживал в Сочи, занимался портновским ремеслом на дому. В феврале 1921 г. арестован, отправлен в Москву и заключен в Бутырскую тюрьму.

24. Шульгин Василий Витальевич (1878–1976) – политический деятель, депутат 2-й, 3-й и 4-й Государственной думы. 2 марта 1917 г. вместе с А. И. Гучковым присутствовал в Пскове при подписании отречения Николая II. После Октябрьской революции в эмиграции. В 1945–1956 гг. находился в заключении в СССР, затем проживал во Владимире.

25. Нилов Константин Дмитриевич (1856–1919) – адмирал, флаг-капитан, один из ближайших к Николаю II людей в свите; расстрелян большевиками.

26. Воейков Владимир Николаевич (1868–1947) – генерал-майор свиты Николая II, в 1913–1917 гг. дворцовый комендант.

27. Шварц Александр Николаевич (1848–1915) – профессор классической филологии, с 1907 г. член Государственного совета, в 1908–1910 гг. министр народного просвещения.

28. Анреп Василий Константинович, фон (1852–1927) – профессор медицины, член ЦК партии «Союз 17 октября», депутат 3-й Государственной думы от Санкт-Петербурга.

А. В. Герасимов

На лезвии с террористами

Александр Васильевич Герасимов (1861–1944) – видный деятель политической полиции, начальник Петербургского охранного отделения в 1905–1909 гг., генерал-лейтенант.

Окончил Харьковское реальное училище и Чугуевское пехотное юнкерское училище. С 1883 г. на военной службе в чине прапорщика в 61-м Резервном пехотном батальоне. В ноябре 1889 г. добился перевода в корпус жандармов. Начал службу в чине поручика адъютантом в Самарском губернском жандармском управлении, с 1891 г. занимал аналогичную должность в Харьковском губернском жандармском управлении. С 1894 г. помощник начальника Харьковского жандармского управления. В 1902 г., после создания Харьковского охранного отделения, назначен его первым начальником (являясь на тот момент ротмистром). В 1903 г. за успешную работу Герасимов досрочно произведен в чин подполковника.

В начале февраля 1905 г. Герасимов был вызван в столицу по предложению директора Департамента полиции А. А. Лопухина, с которым был знаком со времени его службы прокурором Харьковской судебной палаты, и получил предложение возглавить Петербургское охранное отделение. Кандидатура Герасимова была уже предварительно одобрена генерал-майором Д. Ф. Треповым, петербургским генерал-губернатором с практически «диктаторскими» полномочиями. «Чрезвычайные происшествия последних дней требуют и чрезвычайных мероприятий. Трепов нашел Петербургское охранное отделение в состоянии, которое ему абсолютно не понравилось. Он хочет совершенно преобразовать это ведомство. Для выполнения этой задачи ему требуются особенно способные люди. Я предложил ему вас. Из всех знакомых мне жандармских офицеров вы кажетесь мне единственно подходящим, – пояснял А. А. Лопухин. – <…> я бы на вашем месте не решился сказать: нет… Он решил вас назначить и ежедневно по телефону справляется, когда вы здесь будете. Завтра утром в десять часов ваш прием у него. Если вы отклоните его предложение, можете считать свою карьеру законченной». Получив две недели на передачу дел и перевоз семьи в Петербург, 17 февраля Герасимов вступил в должность начальника Петербургского охранного отделения.

Герасимов тотчас развернул активную деятельность по наведению порядка в охранном отделении, особое значение придавал изменению подходов к работе с тайной внутренней агентурой в революционных партиях. Проведя чистку в рядах секретных сотрудников, Герасимов взял в свои руки работу с ключевыми агентами в центральных структурах революционных организаций. Их эффективные действия он считал залогом предотвращения террористических актов (эта задача была поставлена перед Герасимовым как первоочередная!) и постепенного подавления революционного движения. Особенно дорожил Герасимов работой Е. Ф. Азефа, которого называл «лучшим из своих сотрудников». При этом начальник Петербургского охранного отделения обладал информацией о реальной роли Азефа в партии социалистов-революционеров – в качестве члена ЦК и руководителя Боевой организации. Считая, что рамки допустимого использования «центральной агентуры», официально признававшиеся Департаментом полиции, недостаточны и связывают руки в деле политического сыска, Герасимов обосновывал и внедрял иную систему. Не только допустимо, но и целесообразно, чтобы секретные агенты лично вступали в центральные организации революционных партий и активно участвовали в их деятельности, информируя охранное отделение и влияя на их деятельность под контролем и по указаниям охранки. Герасимов специально оберегал от арестов центры революционных организаций, в которых на руководящих позициях имеется надежная агентура. Он был убежден, что эффективнее контролировать таким путем действия революционеров, чем разрушать революционные центры массовыми арестами, рискуя лишиться информации и, главное, возможности парализовать их деятельность в самых вредных направлениях.

«В своем законченном виде, логически додуманном до конца, это была настоящая полицейская утопия: все центры всех революционных организаций должны были бы существовать как бы посаженные под стеклянные колпаки; каждый шаг их известен полиции, которая решает, что одно проявление их деятельности, с ее точки зрения менее опасное, она допустит; другое, более вредное, пресечет в корне; одному из членов организации дозволит писать прокламации и выступать с речами на митингах, так как он менее талантлив и его выступления производят меньше впечатления, а другого, более даровитого, посадит в тюрьму», – характеризовал «систему Герасимова» известный историк русской эмиграции Б. И. Николаевский, изучавший деятельность тайной политической полиции в России конца XIX – начала ХХ в. Подобные методы работы секретной агентуры в революционных организациях делали еще более зыбкой грань между осведомительной работой и фактически политической провокацией. Тем не менее П. А. Столыпин уже вскоре после назначения на пост министра внутренних дел оценил достоинства новой системы работы охранки и, поддержав Герасимова, «замкнул» на себя руководство его деятельностью.

«Герасимов получил такие права и приобрел такое влияние, которого ни раньше, ни позднее не имел ни один из начальников охранного отделения в Петербурге, – отмечал Б. И. Николаевский, основываясь в том числе и на рассказах самого Герасимова (с ним он много общался в Берлине, работая над книгой об Азефе, опубликованной в 1931 г.). – Департамент полиции был оттеснен на второй план. Ни о каком контроле с его стороны над Герасимовым не могло быть и речи. Герасимов делал все, что хотел, и диктовал свою волю департаменту. Вся центральная агентура, то есть все секретные сотрудники, которых полиция имела в центральных организациях революционных партий, перешла в его руки… Охранное отделение в Петербурге на время стало фактическим центром всего политического розыска в империи, и Столыпин был единственным, кому был на деле подчинен начальник этого отделения: Герасимов регулярно делал ему устные доклады обо всем, что представляло мало-мальски значительный интерес в области политического розыска… Особенно подробно Герасимов должен был сообщать обо всем, что охранному отделению становилось известным из области внутренней жизни центральных организаций революционных партий: жизнью этих последних Столыпин весьма интересовался и за нею внимательно следил. С подобной же полнотою его приходилось информировать относительно внутренней жизни левых фракций Государственной думы» (Николаевский Б. И. История одного предателя: Террористы и политическая полиция. М., 1991. С. 164–168).

Свидетельства высокой оценки деятельности Герасимова – получение в 1905 г. «вне правил» чина полковника, а в 1907 г. – чина генерал-майора; среди наград – ордена Святого Владимира 3-й степени и Святого Станислава 1-й степени. Однако карьера Герасимова как руководителя политического сыска, находившегося на пике влияния и служебной славы, оборвалась весной 1909 г. Получив согласие Столыпина, Герасимов удалился в четырехмесячный отпуск – ссылаясь на то, что за четыре года руководства Петербургским охранным отделением ни разу не был в отпуске и подорвал здоровье. Впрочем, уход в отпуск последовал вскоре после разоблачения провокаторской деятельности Азефа в партии эсеров, что сопровождалось и резонансным обсуждением в Думе. Столыпину пришлось взять под свою защиту Азефа как ценного секретного сотрудника и, отвергая использование приемов провокации, отстаивать право правительства задействовать агентуру в революционных организациях в интересах государственной безопасности. В то же время проводились служебные расследования в отношении Герасимова, касающиеся взаимоотношений охранки и Азефа. Расследовались также загадочные обстоятельства убийства агентом-провокатором полковника С. Г. Карпова – преемника Герасимова на посту начальника Петербургского охранного отделения. Если бы не личное покровительство Столыпина, то результатом проверок, а также интриг со стороны влиятельных придворных кругов, могло стать предание Герасимова военному суду. В итоге, возвратившись из отпуска, Герасимов не получил обещанного Столыпиным места товарища министра внутренних дел (он был вынужден согласиться с назначением на эту должность П. Г. Курлова). С осени 1909 г. Герасимов – генерал для особых поручений при министре внутренних дел. Первоначально получал отдельные задания и направлялся в командировки для инспектирования охранных отделений. В частности, Герасимовым была отмечена слабая работа Киевского охранного отделения под руководством подполковника Н. Н. Кулябко (в том числе «ненормальная» постановка дела при работе с секретной агентурой). Но затем в течение почти двух лет, вплоть до убийства Столыпина, по распоряжению Курлова он был практически отстранен «от каких бы то ни было служебных обязанностей». Подав рапорт об увольнении, в январе 1914 г. Герасимов получил чин генерал-лейтенанта и ушел в отставку с мундиром и пенсией.

В дни Февральской революции Герасимов был арестован и содержался 10 дней в «министерском павильоне», а затем в «Крестах». Освобожденный по ходатайству В. Л. Бурцева, он вскоре вновь был задержан по распоряжению Чрезвычайной следственной комиссии и помещен в Трубецкой бастион Петропавловской крепости. После Октябрьского переворота освобожден и в мае 1918 г., предупрежденный о предстоящих арестах одним из своих знакомых, находящихся на службе у большевиков, выехал на Украину. В эмиграции проживал в Берлине. Работал над воспоминаниями, которые в 1933 г. начали частично публиковаться в русскоязычной печати в Харбине и Нью-Йорке, а в 1934 г. были изданы отдельной книгой на немецком и французском языках. Занимался бухгалтерскими делами в мастерской дамского платья, принадлежавшей супруге. Активного участия в общественной жизни русского зарубежья не принимал, тем не менее производил впечатление хорошо знакомого с текущей политикой, умного и интересного собеседника. Р. Б. Гуль, познакомившийся с Герасимовым в 1920-х годах в Берлине, в одном из русских пансионов, вспоминал: «Среди обедавших я невольно обратил внимание на пожилого, с проседью, крепкого человека, с заклиненной седоватой бородкой, по-военному выправленного так, что если бы обедавшие и не обращались к нему ваше превосходительство, я сразу бы определил его как военного. Штатский костюм сидел на нем, как мундир. Но генерал привлек мое внимание не внешностью, а суждениями. Разговоры за столом шли, конечно, о политике. К его превосходительству обращались с вопросами. И всегда все, что говорил этот генерал, было умно, остро, было видно, что генерал политически весьма ориентирован и со своим мнением. По войнам (мировой и гражданским) я знавал русский генералитет, и надо честно сказать, что наши генералы в подавляющем большинстве были политически невежественны (в противоположность иностранным военным)…» (Гуль Р. Б. Я унес Россию: Апология эмиграции. М., 2001. Т. 1. Россия в Германии. С. 152). Герасимов похоронен в пригороде Берлина, на русском православном кладбище в Тегеле.

Фрагменты воспоминаний А. В. Герасимова публикуются по первому изданию, вышедшему на русском языке в 1985 г. в Париже, в издательстве YMCA-PRESS: Герасимов А. В. На лезвии с террористами. Paris, 1985.

1. Савинков Борис Викторович (1879–1925) – политический деятель, один из лидеров партии социалистов-революционеров, литератор. Родился в семье товарища прокурора военного окружного суда в Варшаве. В 1899 г. отчислен с юридического факультета Петербургского университета за участие в студенческом движении. С 1900 г. один из лидеров социал-демократических групп «Социалист» и «Рабочее знамя». В 1901 г. арестован и выслан в Вологду. В 1903 г., бежав из ссылки, выехал в Женеву, вступил в партию эсеров и вскоре стал заместителем руководителя Боевой организации. Организатор покушений на В. К. Плеве, великого князя Сергея Александровича и других терактов. С 1909 г., после разоблачения Азефа, возглавлял Боевую организацию (до ее роспуска в 1911 г.), пытаясь возродить «центральный террор». Проживал в Париже, занимался литературной деятельностью, поддерживал близкие отношения с З. Н. Гиппиус и Д. С. Мережковским. В 1909 г. завершил работу над книгой «Воспоминания террориста», опубликовал повесть «Конь бледный», в 1912 г. – роман «То, чего не было». С 1914 г. военный корреспондент во Франции ряда российских газет. В апреле 1917 г. возвратился в Петроград. В мае назначен А. Ф. Керенским комиссаром Временного правительства в 7-й армии Юго-Западного фронта. С июня комиссар Юго-Западного фронта, поддерживал выдвижение Л. Г. Корнилова на пост Верховного главнокомандующего. В июле-августе 1917 г. управляющий военным министерством, участвовал в переговорах с Корниловым, в дни «корниловского мятежа» военный губернатор и исполняющий обязанности командующего войсками Петроградского округа. 31 августа уволен со всех должностей под давлением лидеров социалистических партий, подозревавших Савинкова в «двойной игре». После Октябрьского переворота 1917 г. активный участник антибольшевистской борьбы. С января 1920 г. в Варшаве, создатель Русского политического комитета и вооруженных формирований («русская народная армия»), участвовавших в войне Польши и Советской России; издавал вместе с Д. С. Мережковским газету «За свободу!». В 1921 г. создал и возглавлял «Информационное бюро», занимавшееся сбором военных сведений на территории Советской России, и «Народный союз защиты Родины и Свободы» – он готовил вооруженные отряды и диверсионные группы для заброски на советскую территорию. В октябре 1921 г., после заключения мира с Советской Россией, был вынужден покинуть Польшу. Проживал в Париже, опубликовал в 1923 г. повесть «Конь вороной», отразившую опыт участия в антибольшевистской борьбе в 1920–1921 гг. В результате проведенной ГПУ операции «Синдикат-2» перешел польско-советскую границу и был арестован в Минске 15 августа 1924 г. 29 августа Военной коллегией Верховного Суда СССР приговорен к смертной казни, замененной десятью годами тюрьмы. Опубликовал открытое письмо «Почему я признал Советскую власть» и другие обращения к эмиграции. 7 мая 1925 г., по официальной версии, покончил жизнь самоубийством, выбросившись с пятого этажа здания на Лубянке.

2. Первое заседание Думы и предшествующий ее открытию прием Николаем II депутатов в Зимнем дворце состоялся 27 апреля 1906 г.

3. Рачковский Петр Иванович (1853–1910) – влиятельный деятель политического сыска. С 1885 г. заведующий заграничной агентурой Департамента полиции, в 1902 г. уволен В. К. Плеве по подозрению в должностных злоупотреблениях. По одной из версий, действуя через Е. Ф. Азефа как агента Департамента полиции, был причастен к организации убийства В. К. Плеве. В начале 1905 г. возвратился на службу при поддержке Д. Ф. Трепова, назначен вице-директором Департамента полиции. Одиозную известность Рачковскому принесло в том числе разоблачение его роли при выпуске и распространении погромных прокламаций сотрудниками Департамента полиции после издания Манифеста 17 октября 1905 г. Под влиянием П. А. Столыпина летом 1906 г. отстранен от дел и уволен со службы.

4. Им. в виду Бертгольдт Г. П., с 1908 г. помощник заведующего охраной Таврического дворца с 1914 г. исполняющий должность заведующего дворцом.

5. Дедюлин Владимир Александрович (1858–1913) – военный и государственный деятель, генерал от инфантерии. В 1903–1905 гг. начальник штаба Отдельного корпуса жандармов. В январе-декабре 1905 г. петербургский градоначальник; активно поддерживал деятельность Союза русского народа. 31 декабря 1905 г. назначен командиром Отдельного корпуса жандармов. С сентября 1906 г. дворцовый комендант.

6. Зильберберг Лев Иванович (1880–1907) – деятель партии социалистов-революционеров, с 1905 г. член ее Боевой организации, в феврале 1907 г. арестован по обвинению в организации убийства В. Ф. фон дер Лауница и приговорен военно-полевым судом к смертной казни.

7. Ольденбургский Петр Александрович (1868–1924) – в первом браке женат на великой княгине Ольге Александровне, младшей дочери императора Александра III и сестре Николая II; генерал-майор Свиты.

8. Думбадзе Иван Антонович (1851–1916) – генерал-майор Свиты, с октября 1906 г. до августа 1916 г. градоначальник Ялты.

9. Покушение произошло 26 февраля 1907 г. – с балкона одной из дач в коляску проезжавшего мимо Думбадзе была брошена бомба, легко ранившая градоначальника. Покушение совершил член «Летучего боевого отряда партии социалистов-революционеров южной области», который сразу же застрелился. Владелец и жильцы уничтоженной со всем имуществом дачи предъявили иск к Думбадзе на 60 тыс. руб., но по распоряжению П. А. Столыпина эти требования были удовлетворены во внесудебном порядке, за счет бюджетных ассигнований на «непредвиденные расходы».

10. Юскевич-Красковский Николай Максимович – один из создателей Союза русского народа и его «боевых дружин». В 1909 г. арестован финским судом и осужден за участие в организации убийства депутата 1-й Думы М. Я. Герценштейна, но затем помилован Николаем II. С 1910 г. активный деятель Русского народного союза имени Михаила Архангела, член правления и товарищ председателя 1-го Российского экономического рабочего союза, секретарь редколлегии журнала «Прямой путь», активный участник антисемитских пропагандистских компаний. После Февральской революции арестован Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства, содержался в «Крестах».

11. Герценштейн Михаил Яковлевич (1859–1906) – известный экономист, либеральный публицист, профессор Московского университета. С 1904 г. гласный Московской городской думы. Участник съездов земских и городских деятелей в 1904–1905 гг. С октября 1905 г. член конституционно-демократической партии, возглавлял в партии аграрную комиссию. Избран депутатом 1-й Государственной думы от Москвы. Активно участвовал в работе думской аграрной комиссии, выступал по аграрному вопросу, в соответствии с установками партии кадетов высказывался за принудительное отчуждение частных помещичьих земель и передачу их в аренду крестьянам. Вечером 18 июля 1906 г. убит в Териоках черносотенцами.

12. Анастасия (Стана) Николаевна (1868–1935) – урожденная принцесса черногорская, в первом браке замужем за герцогом Георгием Максимилиановичем Лейхтенбергским (с 1889 г.), во втором браке (с 1907 г.) супруга великого князя Николая Николаевича (1856–1929).

13. Милица Николаевна (1866–1951) – принцесса черногорская, с 1889 г. замужем за великим князем Петром Николаевичем (1864–1931).

14. Вырубова (урожденная Танеева) Анна Александровна (1884–1964) – дочь главноуправляющего императорской канцелярией А. С. Танеева, с 1904 г. фрейлина императрицы Александры Федоровны и ее близкая подруга. После Февральской революции неоднократно арестовывалась, содержалась в Петропавловской крепости. В январе 1921 г. выехала из Петрограда в Финляндию. В 1922 г. опубликовала в Париже воспоминания «Страницы из моей жизни». В 1923 г. в Смоленском скиту Валаамского монастыря приняла постриг под именем Марии. Проживала в Выборге, с 1940 г. – в Хельсинки.

15. Распутин скрывался во дворце великого князя Петра Николаевича и великой княгини Милицы Николаевны. Очевидно, имеется в виду дворец в усадьбе Знаменка, в Петергофе.

16. Климович Евгений Константинович (1871–1932) – в 1905 г. Виленский полицмейстер, в 1906–1907 гг. начальник Московского охранного отделения и помощник Московского губернатора. В 1908–1909 гг. заведующий особым отделом Департамента полиции, в феврале – сентябре 1916 г. директор Департамента полиции; генерал-лейтенант, сенатор. В 1920 г. начальник Особого отдела (контрразведки) Штаба главнокомандующего Вооруженными силами Юга России П. Н. Врангеля. В эмиграции проживал в Югославии.

С. Ю. Витте

Воспоминания

Сергей Юльевич Витте (1849–1915) – выдающийся российский государственный деятель, министр финансов в 1892–1903 гг., председатель Комитета министров в 1903–1906 гг. и Совета министров в октябре 1905 – апреле 1906 гг.

Родился в Тифлисе. Отец, Ю. Ф. Витте, происходивший из семьи обрусевших «балтийских немцев», выходцев из Голландии, являлся директором Департамента государственных имуществ на Кавказе. В 1870 г. окончил со степенью кандидата физико-математический факультет Новороссийского университета в Одессе. Поступив в 1871 г. на службу в канцелярию Новороссийского и Бессарабского генерал-губернатора, работал в управлении казенной Одесской железной дороги, начав изучение железнодорожного дела с самых низших ступеней. С 1878 г. начальник эксплуатационного отдела Общества Юго-Западных железных дорог в Петербурге, в 1880 г. – начальник службы эксплуатации в администрации Общества в Киеве, а в 1886 г. назначен на важнейший пост управляющего Юго-Западными железными дорогами. В 1889 г., возвратившись на государственную службу, возглавил Департамент железнодорожных дел в Министерстве финансов. В качестве министра путей сообщения (в феврале – августе 1892 г.) провел реформу железнодорожных тарифов.

Занимая с августа 1892 г. ключевой пост министра финансов, в течение 11 лет руководил, по сути, всей экономической политикой государства. С. Ю. Витте осуществлял программу ускоренного индустриального развития страны и привлечения иностранных инвестиций в промышленность, стимулировал масштабное железнодорожное строительство, провел денежную реформу с переходом к «золотому рублю», установил винную монополию. Выступая с середины 1890-х гг. против поддержки общинного землевладения, добился отмены части анахроничных ограничений для крестьян (круговой поруки, телесных наказаний), способствовал облегчению условий переселения, получения кредитов и т. д. С должности министра финансов уволен в августе 1903 г. под влиянием консервативных дворянско-придворных кругов (в том числе, после столкновения с «безобразовской шайкой» в связи с разногласиями по дальневосточной политике), назначен на должность председателя Комитета министров с незначительными полномочиями и членом Государственного совета. Однако именно С. Ю. Витте летом 1905 г., по указанию Николая II, возглавил делегацию на переговорах с Японией в США и заключил на максимально выгодных для России условиях Портсмутский мирный договор; в благодарность за это был удостоен графского титула.

В условиях нараставших революционных выступлений и всеобщей политической стачки С. Ю. Витте добился от Николая II утверждения 17 октября 1905 г. Манифеста «Об усовершенствовании государственного порядка», который обеспечил переход к конституционной монархии, введение гражданских свобод и либерализацию в целом политического строя. 20 октября 1905 г. назначен председателем реформированного Совета министров. Правительством под руководством С. Ю. Витте разработан и осуществлен ряд важных мер в контексте Манифеста 17 октября, направленных на укрепление «обновленного строя», в частности, подготовлен и утвержден измененный избирательный закон, законы об «учреждении» Государственной думы и Государственного совета, новые Основные законы, которые стали фактически российской конституцией. Уволен царем в отставку с поста премьер-министра 22 апреля 1906 г., накануне созыва Государственной думы. В последующие годы, оставаясь членом Государственного совета, реального политического влияния не имел, но пытался различными путями добиться возвращения на вершину власти. С. Ю. Витте скончался в Петрограде 28 февраля 1915 г. и похоронен в Александро-Невской лавре.

Фрагменты мемуаров С. Ю. Витте публикуются по изданию: Витте С. Ю. Воспоминания. Т. 3. М., 1960.

1. Рейнбот Анатолий Анатольевич (1868–1918) – московский градоначальник в 1906–1907 гг., генерал-майор свиты Николая II. Выпускник Александровского кадетского корпуса, Михайловского артиллерийского училища и Николаевской академии. Ландс-секретарь и исполняющий должность губернатора Нюландской губернии в Великом княжестве Финляндском в 1903–1905 гг., с ноября 1905 г. по январь 1906 г. – исполняющий должность губернатора Казанской губернии. Занимая с 7 января 1906 г. должность московского градоначальника, был уличен в финансовых злоупотреблениях и в ноябре 1908 г. уволен от службы. В 1911 г. Особым присутствием Сената приговорен к лишению прав состояния и году тюремного заключения, но вскоре помилован. В апреле 1914 г. возвратился на военную службу в чине генерал-майора. После начала мировой войны, сменив фамилию на Резвой, занимал руководящие должности в командовании Северо-Западного фронта, с июля 1916 г. по апрель 1917 г. – командующий 40-й пехотной дивизии, затем – в резерве чинов при штабе Одесского военного округа. Убит большевиками.

2. Дубасов Федор Васильевич (1845–1912) – видный военный и морской деятель, генерал-адъютант, адмирал, московский генерал-губернатор в 1905–1906 гг. Окончил Морской корпус и гидрографическое отделение Николаевской Морской академии. Герой Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Зачислен флигель-адъютантом в свиту императора. В 1892–1897 гг. – российский морской агент в Германии. В 1897–1899 гг. – командующий Тихоокеанской эскадрой. В 1901–1905 гг. – председатель Морского технического комитета. С ноября 1905 г. по июль 1906 г. – московский генерал-губернатор, успешно руководил подавлением декабрьского вооруженного восстания. 23 апреля 1906 г. после богослужения в Большом Успенском соборе в коляску генерал-губернатора террористом-эсером была брошена бомба, в результате покушения Дубасов получил ранение ноги, а его адъютант был убит. С 1906 г. – член Государственного совета. Активно участвовал в создании в 1910–1911 гг. в Петербурге, на Ново-Адмиралтейском острове, храма Спаса-на-Водах в память моряков, погибших в Цусимском сражении.

3. Мин Георгий Александрович (1855–1906) – командующий лейб-гвардии Семеновского полка. С 1874 г. начал службу вольноопределяющимся в Семеновском полку. Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. В декабре 1904 г. назначен командующим Семеновским полком. В декабре 1905 г. энергично участвовал в жестоком подавлении вооруженного восстания в Москве и, заслужив одобрение Николая II, в апреле 1906 г. был произведен в генерал-майоры с зачислением в свиту. 13 августа 1906 г. на станции Новый Петергоф, в присутствии жены и дочери, убит эсеркой З. В. Коноплянниковой четырьмя выстрелами в спину.

4. Павлов Владимир Петрович (1851–1906) – Главный военный прокурор и начальник Главного Военно-судного управления России в 1905–1906 гг., генерал-лейтенант. Выпускник Павловского военного училища и Военно-юридической академии. С 1884 г. – военный прокурор Харьковского военно-окружного суда. В 1894–1905 гг. – военный прокурор Петербургского военно-окружного суда. Один из инициаторов принятия закона о военно-полевых судах, жесткое применение которого обеспечивал, занимая с 14 августа 1905 г. должности Главного военного прокурора и начальника Главного Военно-судного управления. Убит 27 декабря 1906 г. эсером-террористом.

5. 1906 г.

6. 1907 г.

7. 1907 г.

8. Дворянская улица в Одессе была переименована в улицу Витте 21 мая 1902 г.

9. Толмачев Иван Николаевич (1861–1931) – одесский градоначальник в 1907–1914 гг., генерал-лейтенант.

10. Постановление Одесской городской думы «О переименовании в установленном порядке улицы Витте в улицу Петра Великого в честь 200-летия Полтавской битвы» было принято 19 июня 1909 г.

М. П. фон Бок (Столыпина)

Петр Аркадьевич Столыпин. Воспоминания о моем отце. 1884–1911. (Продолжение)

1. Описываемые в этой главе события, связанные с путешествием П. А. Столыпина в Европу на императорской яхте «Алмаз», относятся к периоду июля – начала августа 1908 г. М. П. Столыпина находилась в это время в Берлине, вместе с супругом Б. И. фон Боком, военно-морским атташе России в Германии.

2. М. П. Столыпина вспоминает период зимы 1910 г.

3. 1910 г.

4. Речь идет о доме в имении Довторы в Ковенской губернии, которое получил в наследство в ноябре 1910 г. Б. И. фон Бок. В конце 1910 г. он вышел в запас, и супруги переехали в это новое имение.

5. П. А. Столыпин 6 июня 1911 г. отбыл в отпуск, проведенный в Колноберже.

6. Имеется в виду Трауготт Николай Яковлевич – лейб-медик двора вдовствующей императрицы Марии Федоровны.

Из писем П. А. Столыпина к супруге О. Б. Столыпиной

(Письмо от 28 августа 1911 г.)

1. Кассо Лев Аристидович (1865–1914) – министр народного просвещения в 1911–1914 гг., доктор гражданского права, профессор Московского университета.

2. Саблер Владимир Карлович (1847–1929) – обер-прокурор Святейшего Синода в 1911–1915 гг., сенатор, член Государственного совета.

С. Е. Крыжановский

Воспоминания

Сергей Ефимович Крыжановский (1862–1935) – государственный деятель, разработчик важнейших проектов государственных преобразований в России в начале ХХ в., товарищ (заместитель) министра внутренних дел в 1906–1911 гг. и ближайший сотрудник П. А. Столыпина.

Родился в Киеве, в семье известного педагога Е. М. Крыжановского – преподавателя Киевской духовной академии, затем директора 1-й русской гимназии в Варшаве, члена учебного комитета при Святейшем Синоде, действительного статского советника. В 1880 г. поступил в Московский университет, на математический факультет, но вскоре перешел на юридический факультет, а в 1881 г. перевелся в Петербургский университет. В студенческие годы участвовал в демократических кружках народнической направленности, поддерживал дружеские отношения с представителями оппозиционной интеллигенции, в том числе с будущими деятелями кадетской партии (С. Ф. Ольденбургом, В. И. Вернадским, И. М. Гревсом, Д. И. Шаховским и др.). Подвергался наказаниям за участие в студенческих демонстрациях. И позднее, уже после окончания университета, привлекался в 1887 г. по делу об участии в нелегальном издании В. В. Водовозовым книги немецкого профессора-либерала А. Туна «История революционного движения в России».

В 1885 г. Крыжановский, окончив юридический факультет Санкт-Петербургского университета со степенью кандидата, начал службу по ведомству Министерства юстиции. Назначался кандидатом на судебные должности при Петербургском окружном суде и служил на различных должностях следователем в Санкт-Петербурге. С 1891 г. по 1896 г. последовательно занимал должности (в среднем по два года) товарища прокурора Великолукского, Рижского и Петербургского окружных судов. В 1896 г. Крыжановский перешел на службу в Министерство внутренних дел, возглавив земское отделение хозяйственного департамента министерства – в этом качестве курировал деятельность органов местного самоуправления, занимался вопросами развития местного хозяйства. С 1899 г. чиновник для особых поручений при министре внутренних дел с правами вице-директора хозяйственного департамента, а в 1901 г. получил пост вице-директора департамента. В 1903 г. Крыжановский назначен помощником начальника Главного управления по делам местного хозяйства Министерства внутренних дел – новой структуры, проект которой был им разработан по поручению В. К. Плеве (в этой должности, с перерывом на один месяц в 1905 г., он оставался до апреля 1906 г.). Крыжановский предлагал также создать при Главном управлении совет по делам местного хозяйства с участием представителей земств и городского самоуправления, но тогда этот проект не был осуществлен.

В ноябре 1904 г. по поручению князя П. Д. Святополк-Мирского, сменившего на посту главы Министерства внутренних дел погибшего В. К. Плеве, Крыжановский готовил проект Всеподданнейшего доклада министра с программой либеральных реформ – в духе объявленного Святополк-Мирским нового курса на «доверие» между властью и общественностью. Министр предложил Крыжановскому, который уже зарекомендовал себя не только высококвалифицированным юристом и администратором, но и сторонником умеренного обновления государственного строя, выразить в докладе «приемлемый для правительства максимум пожеланий, высказывавшихся в обществе в смысле освобождения личности от государственной опеки и расширения участия населения в делах управления». Как вспоминал Сергей Ефимович, Святополк-Мирский говорил «о необходимости пойти навстречу пожеланиям умеренной части оппозиции и сделать уступки, которые совместимы с сохранением существующего государственного строя и способны были бы оторвать либеральные элементы общества от революционных. На первом плане он ставил меры к укреплению законности, как отвечавшие с внешней стороны требованиям об установлении правового строя…» При этом, как инструктировал министр, программу преобразований следовало облечь в такую языковую форму, которая не раздражала бы Николая II: «…он неоднократно упоминал о необходимости избегать всего, что могло бы подать повод к неправильному истолкованию его намерений, и избегать слов, которых не любил государь. К числу последних он относил и ходячий термин «интеллигенция», который, по его словам, государь не любил еще по преемству от императора Александра III и который поэтому следовало заменять каким-либо другим выражением. Приказано было также не касаться без крайности сословного строя, и в особенности дворянства и земских начальников». «Поручение было трудное, но интересное, – вспоминал не без гордости Крыжановский. – Я был молод и наивен, а потому принялся за дело с особым увлечением. Весь вечер пробродил я по набережной Невы, размышляя, с какого конца приступить к делу, чувствуя себя едва ли не новым Сперанским». (Крыжановский С. Е. Воспоминания: из бумаг С. Е. Крыжановского, последнего государственного секретаря Российской империи. Берлин, [1938]. С. 16–19). Подготовленный Крыжановским доклад стал основой Указа Николая II от 12 декабря 1904 г. «О предначертаниях к усовершенствованию государственного порядка». Святополк-Мирским было одобрено предложение Крыжановского о включении в состав Государственного совета выборных представителей губернских земских собраний и городских дум, что предполагало введение элементов законосовещательного представительства. Однако этот принципиально значимый пункт был вычеркнут царем при подписании указа.

С марта 1905 г. Крыжановский – один из главных разработчиков законопроектов, предусматривавших создание законосовещательного представительства. Учреждение Государственной думы и Положение о выборах были утверждены царем 6 августа 1905 г., получив неофициальное наименование «Булыгинская дума» (в честь министра внутренних дел А. Г. Булыгина, назначенного вместо Святополк-Мирского). После издания Манифеста 17 октября 1905 г., с учетом содержащихся в нем обещаний, Крыжановский подготовил измененный вариант избирательного закона, предусматривающий, в частности, расширение избирательных прав и создание рабочей курии (дополнительно к трем ранее намеченным: для частных землевладельцев, городских собственников и крестьян). Крыжановский разработал также утвержденные 20 февраля 1906 г. новые законы об учреждении Государственной думы и Государственного совета, который преобразовывался в верхнюю палату (состоящую наполовину из выборных представителей различных элитных групп).

2 апреля 1906 г. Крыжановский занял пост товарища министра внутренних дел. Назначенный при министре внутренних дел П. Н. Дурново, он сохранил эту должность и после прихода П. А. Столыпина в Министерство внутренних дел (26 апреля 1906 г.), а затем и на пост председателя Совета министров. Столыпин высоко ценил профессиональные качества Крыжановского, который пользовался его полным доверием. Именно Крыжановскому была поручена подготовка нового избирательного закона, утвержденного 3 июня 1907 г. вместе с указом о роспуске 2-й Думы. Учитывая опыт двух первых составов народного представительства, с которыми правительству не удалось установить конструктивного взаимодействия, новый избирательный закон был заведомо «запрограммирован» на обеспечение лояльного власти состава Думы – за счет увеличения присутствия крупных земельных собственников и городских имущих слоев. Крыжановский был назначен и основным куратором выборов в 3-ю Думу по линии Министерства внутренних дел (возглавлял «Особое делопроизводство»). Отвечая за формирование нужного власти состава депутатов, он энергично задействовал «административный ресурс» (в том числе распоряжался значительным секретным фондом для повсеместной поддержки определенных кандидатов).

Крыжановский признавал, что издание Николаем II избирательного закона 3 июня 1907 г., сразу объявленного оппозиционной общественностью «государственным переворотом», было нарушением Основных законов. Тем не менее Сергей Ефимович считал это «формальным противоречием», оправданным соображениями политической целесообразности: «Производить новые выборы на прежних основаниях значило ввергать страну лишний раз в лихорадку без всякой надежды получить Думу, способную к производительной работе… Оставалось одно: прикрыть отдушину, закупорить ее в надежде, что огонь притухнет и даст время принять меры к подсечению его корней и к укреплению правительственного аппарата. Вырвать Государственную думу из рук революционеров, слить ее с историческими учреждениями, вдвинуть в систему государственного управления – вот какая задача ставилась перед верховной властью и правительством» (Крыжановский С. Е. Указ. соч. С. 114–115, 117).

Вплоть до гибели П. А. Столыпина Крыжановский оставался его ближайшим сотрудником – в должности товарища министра внутренних дел; в 1907 г., с сохранением этого поста, он был назначен также сенатором и получил чин тайного советника. Среди проектов преобразований, разработкой которых занимался Крыжановский, одобрявший в целом политический курс Столыпина, были проекты реформировании системы местного управления, преобразования губернского и уездного управления, создания Холмского края. С 1909 г. Крыжановский являлся фактическим руководителем совета по делам местного хозяйства (который был задуман, но так и не создан еще при В. К. Плеве).

В сентябре 1911 г., после убийства Столыпина, Крыжановский некоторое время оставался управляющим министерством, однако Николай II категорически отверг предложение В. Н. Коковцова о логичном, казалось бы, назначении Сергея Ефимовича министром. «Серый кардинал», по сути, во времена Столыпина, благодаря своим деловым качествам, он был достаточно влиятельным чиновником МВД и при его предшественниках – П. Н. Дурново, А. Г. Булыгине, П. Д. Святополк-Мирском, В. К. Плеве. Либеральный консерватор и «просвещенный бюрократ», Крыжановский не являлся ставленником каких-либо придворных группировок и политических сил. Но главным препятствием к назначению главой Министерства внутренних дел было отсутствие доверия Николая II. Царь, очевидно, сомневался в его достаточной личной преданности и верности принципам самодержавия, преувеличивая степень близости к П. Д. Святополк-Мирскому и С. Ю. Витте во время разработки проектов либеральных преобразований в 1904–1906 гг. Неудачей завершились попытки вновь выдвинуть Крыжановского на пост министра внутренних дел в годы войны, в условиях нарастающего внутриполитического кризиса (с такой инициативой выступал, в частности, в 1915 г. председатель Совета министров И. Л. Горемыкин). Ослабляло шансы и весьма негативное отношение Крыжановского к влияниям «темных сил», особенно Г. Е. Распутина, – его удаление из Царского Села и Петрограда он ставил одним из условий своего назначения.

С октября 1911 г. и до Февральской революции Крыжановский занимал высокий пост государственного секретаря – один из наиболее престижных в иерархии самодержавной России, не позволяющий при этом играть самостоятельную политическую и управленческую роль в аппарате власти. В 1916 г. был удостоен звания статс-секретаря, а с 1 января 1917 г. назначен членом Государственного совета. Во время Февральской революции непродолжительное время находился под арестом, в марте 1917 г. подал в отставку и проживал в основном в Финляндии. В июле 1918 г. переехал в Киев, входил в Совет государственного объединения. В 1919 г. находился в Одессе, затем выехал в Константинополь. С 1920 г. жил в Париже. В 1921–1925 гг. редактировал исторический альманах «Русская летопись», был одним из учредителей и председателем Союза ревнителей памяти императора Николая II. Занимался юридическими консультациями и мелкой коммерцией. Скончался в Париже.

Воспоминания С. Е. Крыжановского, которые остались незавершенными, были опубликованы в Берлине уже после его смерти, в 1938 г. Фрагменты мемуаров печатаются по изданию: Крыжановский С. Е. Воспоминания: из бумаг С. Е. Крыжановского, последнего государственного секретаря Российской империи. СПб., 2009.

1. Сипягин Дмитрий Сергеевич (1853–1902) – государственный деятель, с 1900 г. по 1902 г. министр внутренних дел. После окончания в 1876 г. юридического факультета Санкт-Петербургского университета на службе в Министерстве внутренних дел. С 1881 г. волоколамский уездный предводитель дворянства, затем московский губернский предводитель дворянства. С 1886 г. харьковский вице-губернатор. В 1888 г. назначен курляндским губернатором, с 1891 г. московским губернатором. С 1893 г. товарищ министра государственных имуществ. В 1894 г. назначен товарищем министра внутренних дел. С 1895 г. главноуправляющий собственной Его Императорского Величества канцелярии по принятию прошений. С октября 1899 г. управляющий Министерством внутренних дел, в феврале 1900 г. утвержден в должности министра. Проводил жесткую репрессивную политику в отношении студенческих, рабочих, крестьянских выступлений. Убит в Мариинском дворце – здании Государственного совета – С. В. Балмашовым, членом Боевой организации партии эсеров.

2. Плеве Вячеслав Константинович (1846–1904) – государственный деятель, в 1902–1904 гг. – министр внутренних дел. С 1867 г., по окончании юридического факультета Московского университета, поступил на службу по Министерству юстиции. Занимал судебные должности при прокуроре Московского окружного суда, являлся товарищем прокурора при Владимирском и Тульском окружных судах, товарищем прокурора в Вологде, товарищем прокурора судебной палаты в Варшаве. С 1879 г. прокурор Санкт-Петербургской судебной палаты. В 1881 г. назначен директором Департамента полиции, в 1885 г. товарищем министра внутренних дел. С 1894 г. государственный секретарь, главноуправляющий кодификационной частью при Государственном совете. В 1899–1902 гг. министр статс-секретарь Великого княжества Финляндского, сторонник политики русификации княжества и ограничения прав автономии. С 4 апреля 1902 г., после убийства Д. С. Сипягина, назначен министром внутренних дел и шефом отдельного корпуса жандармов. Один из главных инициаторов и идеологов усиления репрессивного курса в отношении различных слоев общества, ограничения деятельности земств и преследования многих земских деятелей. Считал, что война с Японией вызовет патриотический подъем и будет способствовать ослаблению оппозиционных и революционных выступлений. 15 июля 1904 г. убит около Варшавского вокзала бомбой эсера Е. С. Сазонова.

3. Брайтова болезнь – название, употреблявшееся тогда в медицине для обозначения ряда заболеваний почек, которые сейчас определяются, в частности, как нефрит и нефроз. Термин связан с именем английского врача Ричарда Брайта, исследовавшего в первой половине XIX в. почечные болезни с симптомами присутствия в моче белка и явлениями водянки.

4. П. А. Столыпин во время выборов в 1-ю Думу отказался выполнить указание министра внутренних дел П. Н. Дурново о необходимости оказывать давление на избранных от Саратовской губернии крестьян-депутатов – чтобы в Петербурге они останавливались в особом «общежитии», устроенном полковником М. М. Ерогиным. Скандально известное общежитие, которое сразу стало объектом насмешек и получило название «ерогинские живопырни», было организовано при поддержке Министерства внутренних дел в расчете, что крестьяне-депутаты сразу будут попадать под опеку полиции и наиболее консервативных членов Думы. Подобный способ «охранения» от левых политических влияний крестьянских избранников (на которых, как известно, власть собиралась сделать ставку, уповая на традиционный монархизм и консервативность крестьянской массы), Столыпину показался недостойным. «План был несколько наивный, ибо неизбежная огласка его должна была немедленно же парализовать действия Ерогина, – вспоминал С. Е. Крыжановский. – <…> Ерогинские квартиры, собравшие все же некоторое количество членов Думы из крестьян, скоро получили известность, посыпались насмешки в печати, стишки, сам Ерогин оказался малопригодным для политического руководства. И они скоро заглохли». (Крыжановский С. Е. Воспоминания… С. 77, 79).

5. Святополк-Мирский Петр Дмитриевич (1857–1914) – князь, государственный и военный деятель, министр внутренних дел с августа 1904 г. по январь 1905 г. Выпускник Пажеского корпуса. Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., флигель-адъютант Александра II. В 1881 г. окончил Николаевскую академию Генерального штаба. С 1886 г. начальник штаба 3-й гренадерской дивизии. В 1893 г. вышел в отставку; генерал-майор. В 1894 г. избран Харьковским уездным предводителем дворянства. В 1895 г. назначен пензенским губернатором, с 1897 г. – екатеринославским губернатором. В апреле 1900 г. назначен командующим Отдельным корпусом жандармов, а в мае 1900 г. также занял должность товарища министра внутренних дел. В 1902 г., после назначения министром В. К. Плеве, не разделяя проводимый им репрессивный курс, подал в отставку. С сентября 1902 г. виленский, ковенский и гродненский генерал-губернатор, проявил себя как «либеральный» администратор, стремившийся поддерживать доброжелательные взаимоотношения с местными общественными кругами. С 26 августа 1904 г. заменил убитого В. К. Плеве на посту министра внутренних дел; получил чин генерал-адъютанта. 16 сентября 1904 г., в речи перед сотрудниками Министерства внутренних дел при вступлении в должность, заявил о намерении положить в основу своего курса «искренно благожелательное и искренно доверчивое отношение к общественным и сословным учреждениям и к населению вообще» как условие «взаимного доверия», необходимого для «прочного успеха в деле устроения государства». «Весна Святополк-Мирского» ознаменовалась послаблением цензурных ограничений для печати, возвращением из ссылок многих «неблагонадежных» лиц, отказом от массовых политических репрессий. По инициативе Святополк-Мирского была подготовлена программа умеренных либеральных преобразований, нашедшая отражение в указе 12 декабря 1904 г. о мерах по усовершенствованию государственного порядка. После отказа Николая II включить в указ принципиально важный пункт о привлечении в Государственный совет «выборных представителей от общественных представителей» заявил о намерении подать в отставку. Либеральную политику «эпохи доверия» Николай II и придворное окружение считало причиной усиления оппозиционных выступлений и событий 9 января 1905 г. в Петербурге. Уволен от должности министра 18 января 1905 г. После отставки политической и общественной деятельностью не занимался, проживал в основном в родовом имении в Харьковской губернии. В апреле 1913 г. получил чин генерала от кавалерии. Скончался 16 мая 1914 г.

6. Игнатьев Алексей Павлович (1842–1906) – граф, государственный и военный деятель, генерал-адъютант, член Государственного совета. Окончил Пажеский корпус и Николаевскую академию Генерального штаба. С 1875 г. генерал-майор Свиты. В 1885–1889 гг. иркутский генерал-губернатор, с 1889 г. киевский генерал-губернатор. С 1896 г. член Государственного совета. В 1905 г. председатель Особых совещаний по пересмотру исключительных положений о охране государственного порядка и по делам о веротерпимости. Участвуя в июле 1905 г. в совещании в Петергофе под председательством Николая II по проекту создания Государственной думы («Булыгинская дума»), выступал против созыва законосовещательного представительства. Занимал крайне консервативные позиции в кругах высшей бюрократии, являясь оппонентом С. Ю. Витте, противник любых политических уступок общественности и проектов либеральных преобразований государственного строя. Член Русского собрания. 9 декабря 1906 г., участвуя как гласный в работе тверского губернского земского собрания, в перерыве заседания убит членом Боевой организации партии эсеров.

А. Ф. Гирс

Смерть Столыпина. Из воспоминаний бывшего киевского губернатора

Алексей Федорович Гирс (1871–1958) – государственный и общественный деятель, киевский губернатор в 1908–1912 гг.; действительный статский советник, камергер.

Происходил из старинного шведского дворянского рода. По окончании в 1891 г. Пажеского корпуса в течение 10 лет служил в лейб-гвардии Преображенском полку, имел чин штабс-капитана. После выхода в отставку являлся уездным предводителем дворянства в Ковенской и Минской губерниях. В 1906–1908 гг. вице-губернатор Эстляндской губернии. В 1908–1912 гг. киевский губернатор. С ноября 1912 по апрель 1915 г. занимал должность минского губернатора. Затем, вплоть до Февральской революции 1917 г., нижегородский губернатор. В этот период губернаторская деятельность А. Ф. Гирса ознаменовалась открытием в Нижнем Новгороде университета (образованного на базе эвакуированного Варшавского политехнического института), активной организацией благотворительной помощи беженцам, проведением «мининских торжеств» в мае 1916 г. – масштабной патриотической акции в честь Кузьмы Минина.

В дни Февральской революции, 2 марта 1917 г., А. Ф. Гирс был арестован, но вскоре освобожден и по-прежнему жил в Нижнем Новгороде. После Октябрьского переворота был арестован большевиками и осенью 1918 г. приговорен к расстрелу, однако сумел спастись и бежал в Эстонию. С 1924 г. проживал во Франции. Активно участвовал в деятельности различных общественных организаций. В частности, являлся членом комитета Общества взаимных кредитов, председателем ревизионной комиссии Союза дворян, членом правлений Союза ревнителей памяти Императора Николая II, Союза инвалидов и Общества охранения русских культурных ценностей, возглавлял попечительский комитет Национальной организации витязей. Почетный член Союза преображенцев – созданного в начале 1920-х гг. объединения офицеров лейб-гвардии Преображенского полка в эмиграции, а с 1949 г. пожизненный (второй) председатель Союза. В начале 1950-х гг. входил в юбилейный комитет по организации празднования 250-летия Санкт-Петербурга. В эмиграции в журнале «Часовой» публиковал мемуарные очерки. В последние годы проживал в Русском доме. Умер в Париже и похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

Публикуемый в настоящем издании мемуарный очерк А. Ф. Гирса «Смерть Столыпина. Из воспоминаний бывшего киевского губернатора», датированный 18 января 1927 г., впервые был издан в книге: Столыпин А. П. П. А. Столыпин. Париж, 1927. Приложение[61].

Письмо Николая II матери, императрице Марии Федоровне

Печатается по: Красный архив. 1929. № 4 (35). С. 209–211.

Н. П. Шубинский

Памяти П. А. Столыпина

Николай Петрович Шубинский (1853–1921) – известный российский адвокат и либеральный политический деятель, депутат 3-й и 4-й Государственной думы.

Родился в Киеве, в семье потомственных дворян Тверской губернии. В 1875 г. окончил юридический факультет Московского университета со степенью кандидата прав. Юридическую карьеру начал помощником присяжного поверенного у знаменитого адвоката Ф. Н. Плевако. В 1870– 1880-е гг., участвуя в качестве присяжного поверенного во многих громких политических и уголовных процессах, приобрел широкую известность в среде интеллигенции и авторитет в профессиональных кругах. Считался одним из лучших в России судебных ораторов. В 1877 г. женился на начинающей актрисе Малого театра в Москве Марии Николаевне Ермоловой (1853–1928). Шубинскому принадлежали родовые имения в Тверской и Рязанской губерниях (около 1500 десятин); кроме того, он был крупным коннозаводчиком. В 1889 г. Шубинский и Ермолова приобрели в Москве, на Тверском бульваре, особняк, ставший популярным местом встреч видных представителей московской культурной элиты.

Шубинский неоднократно избирался гласным уездного и губернского земства в Тверской губернии, а с 1911 г. – предводителем дворянства Кашинского уезда. С 1900 г. Шубинский – гласный московской Городской думы. Один из основателей и идеологов партии «Союз 17 октября». В 1907 г. и 1912 г. избирался от Тверской губернии членом Государственной думы 3-го и 4-го созывов; входил во фракцию октябристов, а после ее раскола, с начала 1914 г., – в группу беспартийных. В сентябре 1915 г. вступил во фракцию центра; являлся членом прогрессивного блока. В Государственной думе активно участвовал в работе различных комиссий, в том числе возглавлял в различное время комиссии по судебным реформам, по печати, был товарищем (заместителем) председателя нескольких комиссий. После Октябрьского переворота 1917 г. уехал из Москвы на юг России, проживал в Ростове-на-Дону и в Ялте, затем эмигрировал и жил в Константинополе.

Текст выступления Н. П. Шубинского, посвященного П. А. Столыпину, публикуется по изданию: Шубинский Н. П. Памяти П. А. Столыпина. Речь, произнесенная 5 сентября 1913 г. в Центральном комитете Союза 17 октября в Москве. М., 1913.

Указатель имен

Аврех А. Я. 75–76

Азеф Е. Ф. («Иван Николаевич»), 289, 309, 399, 409–412, 414, 550–551, 571–572, 574–575

Акимов М. Г. 347, 351, 359, 441, 560

Александр I 539

Александр II 11, 42, 362, 452, 462, 513, 586

Александр III, 163, 268, 305, 357–358, 444–445, 456, 482, 507–508, 540, 559, 575, 582

Александр Михайлович (Сандро), великий князь 66, 450, 484

Александра Федоровна, императрица, супруга Николая II 8, 65, 68, 133, 156, 358, 369, 379, 423–428, 460, 462–463, 483–484, 564, 576

Алексеев М. В. 565

Алексей, цесаревич 226, 465, 564

Алексинский Г. А. 235

Анастасия, великая княжна 449

Анастасия (Стана) Николаевна, великая княгиня 269, 424, 576 д'Ангулем, герцог 180 д'Ангулем, герцогиня 180

Андрей Владимирович, великий князь 465

Аннушка 104

Аносов, саратовский помещик 111

Антоний, священник из Кейдан 457, 463–464

Анреп В. К., фон 391, 570

Аплечеев А. В. 120

Арбенев В. Н. 115

Арсеньева (урожд. Столыпина) Е. А. 10, 102

Архипов И. Л. 5–76

Архипова Р. Э. 73

Афанасьева, жена Г. Е. Афанасьева 365

Афанасьев Г. Е. 363, 365

Ахматова А. А. 533

Багров – см. Богров Д. Г.

Базили Н. А. 372, 373, 377, 381–382, 384, 386–390, 392–393, 565

Балашов П. Н. 378, 516

Балмашов С. В. 585

Бартельсен А. 114

Бейлис М. 550

Белецкий С. П. 126

Белосельский-Белозерский С. С. 270, 540

Белый А. 533

Беляков, председатель губернской управы 138

Бенкендорф П. К. 133, 368, 513

Бернсдорф А., фон 181–182

Бертгольдт (Бергольд) Г. П. 402, 575

Бехлер, доктор 86

Бирилев А. А. 203, 520

Бисмарк Отто, фон 158, 287, 309, 388

Биценко А. А. 18, 505

Блок А. А. 533

Бобринский А. А. 135, 513–514

Бобринский А. П. 516

Бобринский В. А. 149, 378, 516–517

Богдановская, знакомая семейства Столыпиных 116

Бодянский А. М. 297, 546–547

Богров (Мордко) Д. Г. 24, 69, 268, 304, 364–365, 367, 387, 429, 450, 467, 477–478, 483, 501, 551

Бок Б. И., фон 455, 457, 462, 503–504, 580

Бок (урожд. Столыпина) М. П., фон 12–13, 15, 17–18, 73, 79–101, 106–107, 111, 117, 153, 184–195, 272, 454–464, 503–504, 508, 522, 545, 580

Бок Н. И., фон 504

Борис, князь Тырновский (Борис III) 482

Борман А. Н. 532

Боткин Е. С. 368

Брайт Ричард 585

Бреверн, чиновник особых поручений, 110

Брук Г. Я. 262

Букарь, знакомая семейства Столыпиных 115

Булгак М. М. 114

Булгаков С. Н. 244, 246–247, 317–318, 323, 536, 540, 558

Булыгин А. Г. 113, 118, 275, 441, 543, 582, 584

Бунин И. А. 533

Бурбоны 180

Бурцев В. Л. 551, 573

Валишевский К. Ф. 80

Ванновский П. С. 375, 566–567

Васильчиков Б. А. 111, 141–142, 170, 340, 514

Васильчиков, знакомый семейства Столыпиных 120

Ватаци Э. А. 112–113, 508

Вацлав, слуга 107

Веселкина О. 109, 483

Вебер С. Ф. 340

Вейс, чиновник особых поручений 87

Вера Ивановна, дочь купца Фирсанова 102

Веревкин П. В. 86, 504

Веригин М. Н. 69, 383, 386, 569

Вернадский В. И. 581

Вик (фрау), хозяйка пансиона 85

Вильгельм I, немецкий император 388

Вильгельм II, немецкий император 165, 455

Вильсон Роберт Томас 501

Вильямс Гарольд 243, 533–534

Винавер М. М. 31, 234, 531

Виноградов П. Г. 211, 375, 547, 566

Витте С. Ю. 5, 20–21, 23, 32, 34, 39, 45, 101, 124, 144, 155, 160, 170, 199, 220–221, 239, 253, 275, 277, 304–307, 309, 314, 374, 392, 400, 417–419, 430–453, 469, 511, 517, 524, 543, 552, 554, 556, 566, 577–578, 584, 587

Витте Ю. Ф. 305, 577

Владимир Александрович, великий князь 135, 421, 513

Власов, саратовский доктор 95

Водовозов В. В. 581

Воейков В. Н. 389–390, 570

Войтинский В. С. 558

Волконская Елизавета, княгиня 268

Волошин М. А. 533

Воронцов-Дашко в И. И.

Врангель П. Н. 515, 567, 577

Вырубова А. А. 424–425, 427, 576

Гаврюша, знакомый семейства Столыпиных 115

Гагарины, князья 91

Гальперина Б. Д. 73

Ганна, дочь фрау Вик 85

Гасман А. Г. 143

Гейден П. А. 110, 130–131, 171, 196–197, 200, 204, 206–212, 217, 373, 375, 512, 521

Герасимов А. В. 395–429, 558, 570–574

Герасимов Осип (Иосиф) Петрович 136

Гербель С. Н. 443

Гермоген (Долганёв Г. Е.), епископ Саратовский 108

Герценштейн М. Я. 222, 417, 552, 576

Гессен И. В. 21, 74, 224, 232, 234, 244, 313, 324, 530, 535

Гессинг, профессор 456

Гиппиус З. И. 533, 574

Гирс А. Ф. 473–481, 587–588

Глебов Ю. Н. 394

Голицын В. М. 567

Голованов, чиновник особых поручений 126

Головин Ф. А. 45–46, 234, 313, 316, 321–322, 334, 531

Голубев, полковник, адъютант принца Ольденбургского 270

Гомер 561

Гончаров С. С. 359

Гордин Я. А. 73

Горемыкин И. Л. 5, 20–24, 30, 32, 35, 44, 122–125, 128–129, 131–132, 152–167, 171, 184–185, 188, 217–218, 220, 222, 232–233, 241, 275, 328, 372, 400–403, 405–407, 430–432, 436, 439, 441, 508, 510–511, 543, 554, 556, 584

Горчаков А. М. 10

Горчаков М. Д. 10

Горчакова Н. М. – см. Столыпина (урожд. Горчакова) Наталья Михайловна Горький А. М. 44, 242

Гревс И. М. 581

Григорович И. К. 343–344, 349, 389, 448, 559

Грозный Иоанн 99

Грот К. К. 554

Гуль Р. Б. 573

Гунет 112

Гурко Василий Иосифович 508

Гурко Владимир Иосифович 35, 37, 39, 56, 75, 122–151, 218, 226, 233, 393, 469, 508–510, 514–516

Гурьев, редактор газеты «Русское государство» 254

Гучков А. И. 8, 33–35, 57, 65, 67–68, 74, 76, 196–197, 200, 209, 211, 290, 371–394, 408, 420, 442, 445, 448, 493, 524, 544, 561–569

Гучков Н. И. 379, 567

Г-це, репортер 264, 267

Давыдов П. 112

Дарлиак Л. Ф. 363

Дедюлин В. А. 365, 386, 409, 418, 560, 575

Деказ Эли, герцог 180

Деменс Питер – см. Дементьев П. А.

Дементьев (Дементий), швейцар 256, 259–260, 264, 267

Дементьев П. А. (Тверской) 274–291, 340, 540–542, 544

Демидовы, знакомые семейства Столыпиных 465

Деникин А. И. 534, 544, 564, 567

Джордж Генри 293–294, 296, 299, 545–546

Диллон, английский корреспондент 449

Долгоруков В. А. 444

Долгоруков П. Д.

Долженков В. И. 229

Дорлиак Л. Ф. 364, 560

Достоевский Ф. М. 52

Дубасов Ф. В. 431, 579

Дубенский, знакомый семейства Столыпиных 116

Дубова Л. Л. 530

Дубровин А. И. 312, 418–422, 552

Думбадзе И. А., 289, 415–416, 575–576

Дурново П. Н. 5, 20, 22, 66, 132, 150–151, 154, 259, 285, 345, 347, 352, 354, 357, 359, 384, 400–401, 459, 461, 466–469, 471, 517, 583–585

Дякин В. С. 75

Евлогий, епископ 470

Езерский Ф. В. 258–259

Екатерина Великая 190, 319, 553

Елагин И. П. 539

Еланский, капитан 271

Елена, матушка 114

Елизавета, служанка 108

Елизавета Федоровна, великая княгиня 463

Ермолов А. С. 163, 221, 521

Ермолова М. Н. 589

Ерогин М. М. 585–586

Есаулов, адъютант П. А. Столыпина 363

Ефремов И. Н. 378

Зайончковский А. М. 484

Замысловский Г. Г. 378

Замятин А. Н. 177–178, 256–257, 259, 261, 265, 267

Засядко Д. И. 118

Засулич В. И. 375, 566

Звегинцов Н. А. 125, 511

Звягинцев А. Г. 448

Зерен, управляющий отделением Крестьянского банка 94

Зилов П. А. 457

Зильберберг Л. И. 412, 414, 575

Зубатов С. В. 398

Зурабов А. Г. 46, 239, 332, 334–335, 531–532, 557

Зырянов П. Н. 53, 55, 73, 75–76

Зюсмейер, садовник 268

Игнатьев А. П. 470, 587

Игнатьева, сестра А. Д. Столыпина 103

Извольский А. П. 22, 27–28, 74, 122, 155–183, 203, 217, 222, 224–225, 227, 229–230, 278, 313, 327, 329, 511, 517–520

Извольский П. П. 170, 521

Изгоев А. С. 50, 57, 75–76

Илиодор (Труфанов С. М.), иеромонах 66, 68, 382–383, 385, 568

Иоллос Г. Б. 552

Ирина, дочь великого князя Александра Михайловича 484

Искра Иван 467, 501

Кабытов П. С. 73–74, 76

Казимир, слуга 80, 87, 107, 110–111

Калитеевский А. А. 540

Каминка А. И. 530

Камышанский П. К. 289, 321, 336, 557–558

Караваев А. Л. 552

Карпов С. Г. 416, 572

Кассо Л. А. 362, 465, 473, 475, 560, 580

Катковы 91

Кауфман П. М. 136, 390, 537

Кемпе П. А. 146

Керенский А. Ф. 574

Кизеветтер А. А. 322, 553

Киндяковы, помещики 114

Кирилл Владимирович, великий князь 517

Клейнмихель М. Э. 231

Климович Е. К. 428, 576

Ключевский В. О. 228, 526, 547, 553

Кнолли 115

Кнолль И. Г. 111–112, 118–119, 508

Кнолль И. И. 126

Ковалевский М. М. 213, 217, 529, 542

Коковцов В. Н. 20–23, 27, 30–31, 35, 63, 66, 68–69, 74, 112, 137–138, 142, 144, 151, 160, 189, 203, 217–218, 220–223, 225–226, 232–233, 248, 326–371, 388, 451, 462, 474, 477, 479–480, 483–484, 493, 508, 521, 554–557, 559–561, 584

Кокуева, заведующая Убежищем св. Хрисанфа 109

Колчак А. В. 344, 559 Кольцов А. В. 264

Кони А. Ф. 34, 130, 204, 206, 211, 375, 512, 566

Коноплянникова З. В. 579

Конт Огюст 10

Корбутовские, знакомые семейства Столыпиных 111

Корбутовский, предводитель дворянства Камышинского уезда 115

Корнилов Л. Г. 516, 528, 564, 574

Короленко В. Г. 542

Косич А. И. 118

Котляревский С. А. 313–314, 552

Кочубей Василий 467, 480, 501

Краснов Н. П. 484

Кривошеин А. В. 142, 148, 382, 389, 457, 465, 514–515, 556

Кропоткина М. (Маруся), подруга М. П. фон Бок (Столыпиной) 190

Кропоткины, князья 91

Кропотов Г. С. 116 Крыжановский Е. М. 580

Крыжановский С. Е. 22, 39, 44–45, 47, 64, 74–76, 148, 236, 260, 329, 357, 367,

419, 443, 466–472, 516, 580–584, 586

Ксименес Этторе 481 Ксюнин А. И. 373, 565

Кудрявцев Е. («Адмирал») 414

Кузьмин-Караваев В. Д. 222, 230, 530

Кулябко Н. Н. 69, 383, 386, 473–475, 479, 569, 573

Куманин Л. К. 218, 360, 529–530

Курлов П. Г. 69, 126, 363, 366–367, 383, 386, 428–429, 473, 476–479, 511–512, 573

Кушелев, родственник А. Д. Столыпина 81–82

Кэмпбелл-Баннерман Генри, британский премьер-министр 168, 521

Лавров П. Л. 526, 542

Ламарк, английский корреспондент 219

Ламздорф В. Н. 123–124, 511

Лауниц В. Ф., фон дер 138, 412–413, 416–417, 514, 575

Ледницкий А. Р. 263, 548

Лейкина, знакомая семейства Столыпиных 116

Лейхтенбергский Г. М. 576

Ленин В. И. 486, 566, 569

Лермонтов М. Ю. 10, 102–103, 260

Лидваль Э.-Л. 145, 509–510, 515–516

Лина 104

Лишин В. Д. 86, 504

Лобанов-Ростовский А. Б. 518

Лопухин А. А. 112–113, 468, 570

Лопухин С. А. 204

Лопухина-Демидова О. В. 462

Луи Жорж 539

Лукомский А. С. 565

Лукьянов С. М. 66

Лыкошин А. И. 126, 367

Львов В. Н. 372

Львов, член Саратовской городской управы 112

Львов Г. Е. 33, 162, 171, 197–198, 200–201, 203–208, 210–211, 214, 231, 278, 392–393, 520–521

Львов Н. Н. 28, 33–35, 126, 130, 161–162, 196–197, 200, 206–209, 211, 222, 227, 278, 372–374, 376–378, 469, 512, 520, 567

Людовик XVIII 180

Лютостанский И. И. 258

Макаров А. А. 94, 126, 198, 314, 370, 484, 511

Маклаков В. А. 22, 27, 35, 50–51, 74–75, 235–236, 240, 244–248, 304–325, 531, 539, 547–552, 556, 558

Маклаков Н. А. 59

Маковский И. С. 366, 368, 479

Максимович К. К. 153

Мандельштам М. Л. 322, 553

Мануйлов А. А. 204

Мария, великая княжна 449

Мария Павловна, великая княгиня, супруга великого князя Владимира Александровича 135

Мария (Марья) Петровна – см. Бок (урожд. Столыпина) М. П., фон

Мария Федоровна, императрица, супруга Павла I 12, 539

Мария Федоровна, императрица, супруга Александра III, мать императора Николая II 20, 34, 66, 268–269, 357, 390, 460, 482–485, 503, 507, 518, 543, 567, 580, 588

Марков Н. Е. (Марков 2-й) 378

Масленников А. М. 98, 505–506

Матулька (Матя) – см. Бок (урожд. Столыпина) М. П., фон

Мациевич Л. М. 178–179, 522

Мациевский – см. Мациевич Л. М.

Мережковский Д. С. 533, 574

Мещерский В. П. 358

Мигулин П. П. 340, 558

Микулин Д. Д. 116

Миклашевский, предводитель дворянства Екатеринославской губернии 109

Милица Николаевна, великая княгиня 269, 424, 427, 576

Милюков П. Н. 22, 28–29, 74, 164, 167–173, 217–240, 242, 244–245, 247–248, 251, 304, 321–322, 325, 342, 381, 404, 420, 513, 518, 521, 526–530, 534, 549, 554–555

Мин Г. А. 432, 579

Минин Кузьма 565

Мирабо 548

Михаил Александрович, великий князь 564

Мордвинов Н. С. 10

Мосолов А. А. 219, 223, 233

Муничка, знакомый А. А. Столыпина 112, 114

Муравьев М. Н. 262

Муромцев С. А. 28–31, 162–163, 168, 186, 219, 221–222, 229, 234, 529

Мыльникова, помощница смотрительницы Убежища св. Хрисанфа 109

Мясоедов С. Н. 563

Набоков В. Д. 23, 28, 74, 222, 530

Наполеон Бонапарт 449

Нейдгардт, братья 483

Нейдгардт А. Б. 104–106, 108, 115, 386, 507, 519, 560

Нейдгардт Б. А. 12, 507

Нейдгардт М. А. 108–109

Нейдгардт О. Б. – см. Столыпина (урожд. Нейдгардт) Ольга Борисовна

Нессельроде А. Д. 111

Николаев С. Д. 296, 298, 301, 546

Николаевский Б. И. 571–572

Николай I 141, 262, 269–270

Николай I, князь Черногорский 424

Николай II 5–9, 16, 19–21, 23–24, 26–30, 32–34, 36–40, 45–47, 57, 61, 63–71, 76, 110, 113, 120, 123–126, 131–133, 135, 139–140, 148–153, 155, 157, 159, 161–169, 171–173, 180, 184–185, 187–188, 190–191, 194, 200, 203–208, 210, 213, 215, 218–228, 232–233, 235, 239, 241, 244, 247, 256, 268, 271, 278, 285, 295, 300, 305, 307, 310–312, 317, 327–328, 330–333, 335–336, 338–339, 342, 344, 347–350, 352–362, 364–371, 376–379, 381, 383–386, 388–390, 392, 403–409, 414–416, 418, 421–426, 428–432, 435, 439, 443–444, 446–454, 459–463, 465, 467–468, 470–471, 473, 475–480, 482–485, 497, 508–510, 512–513, 521–522, 527, 529, 541, 543–544, 547, 549, 551, 555–557, 560, 562–570, 575–576, 568–579, 582–584, 586–588

Николай Михайлович, великий князь 30, 66, 218, 450

Николай Николаевич, великий князь 379–380, 424, 445, 557, 576

Никольский А. П. 144, 515

Никольсон Артур (барон Карнок) 165, 521

Нилов К. Д. 389, 569

Нитров, начальник двора великого князя Владимира Александровича 176

Новицкий И. И. 340

Нольде Э. Ю. 139

Оболенская А. А. 532

Оболенский А. В. 86, 96, 98, 505

Оболенский А. Д. 21, 114, 443

Оболенский В. А. 22, 31, 74, 526–527

Оболенский Н. Д. (Котя) 21, 45, 110, 508

Оболенские 21

Ознобишин А. А. 116

Озол И. П. 239, 336–337, 441, 532, 557–558

Окрейц С. С. (Орлицкий) 253–267, 538

Олсуфьев Д. А. 91, 93, 111, 114, 465, 505

Ольга, великая княжна 449, 478, 482–483

Ольга Александровна, великая княгиня 575

Ольга Борисовна – см. Столыпина (урожд. Нейдгардт) Ольга Борисовна Ольденбург С. С. 76

Ольденбург С. Ф. 581

Ольденбургский Петр, принц 270, 412–413, 575

Орлов В. Н.

Орлова-Давыдова А. Е. 187 Офросимова М. А., 194, 522

Павлов В. П. 435, 437–438, 579

Павлов Е. В. 177, 522

Паз Луи Франсуаза-Грация 539

Палицын Ф. Ф. 445

Паперацев 116

Пестель П. И. 10

Петерсон Н. Л. 139

Петр I 390, 443–444, 464, 523, 526, 579

Петр Николаевич, великий князь 424, 427, 576

Петрово-Соловово В. М. 290

Петрункевич И. И. 28, 156, 219, 222, 231, 237, 519

Плевако Ф. Н. 290, 548, 589

Плеве В. К. 14, 16, 86, 111, 144, 199, 466, 506, 509, 523, 531, 551, 574–575, 581, 583–586

Плеханов Г. В. 566

Победоносцев К. П. 542

Пожарский Дмитрий 565

Пожигайло П. А. 76

Покровский Н. Н. 144, 340, 515

Поливанов А. А. 344

Поливанов, предводитель дворянства 138

Поляков, банкир 444

Потоцкий И. А. 231–232, 477, 531

Прокопович С. Н. 308

Пуанкаре Раймон, премьер-министр Франции 389

Пугачев Емельян 267

Пуришкевич В. М. 239, 322, 378, 537

Путятин М. С. 133, 513

Пушкин Е. А. 112

Пушкин А. С. 268, 534

Радко-Дмитриев Р. Д. 517

Разин Стенька 95

Распутин Г. Е. 65, 382, 385, 424–428, 462–463, 517, 550, 556, 560–561, 563, 568, 576, 584

Растрелли Бартоломео 102, 506

Рачковский П. И. 400–403, 575

Редигер А. Ф., 160, 203, 335, 379, 381, 445, 531, 567–568

Рейн, профессор 483

Рейнбот А. А. 431, 442, 578

Рейтблат А. И. 510

Родичев Ф. И., 156, 235, 248–251, 309, 520, 537

Розанов В. В. 533

Романовы 70, 465, 476, 484, 513, 543, 568

Ромейко-Гурко И. В. 508

Росси К. И. 539

Ростовцев М. И. 534

Саблер В. К. 465, 580

Савинков Б. В. («Павел Иванович») 387, 399, 411, 574–575

Савич Н. В. 445, 448, 562–563

Сазонов Е. С. 585

Сазонов С. Д. 389, 507, 519, 522

Сазонова (урожд. Нейдгардт) А. Б. 507, 522

Самарин Ф. Д. 34

Салиас-де-Турменир М. А., графиня, мать В. И. Гурко 139

Сахаров В. В. 18, 97–98, 120–121, 505, 508

С. А-ч, корреспондент 325

Святополк-Мирский П. Д. 15–16, 39, 89, 469, 523, 581–582, 584, 586–587

Сеид-Асфендиар, хан Хивинский 272

Сейид Мир Мухаммед Алим-хан, эмир Бухарский 272

Семен, знакомый А. А. Столыпина 112

Семенов-Тянь-Шанский П. П. 141

Сергей Александрович, великий князь 444, 543, 551, 574

Сипягин Д. С. 14, 86, 153, 199, 466, 584–585

Скоблин Н. В. 566

Соловьев В. С. 536

Сперанский А. 519

Сперанский М. М. 10, 582

Спиридович А. И. 69, 383, 386, 473, 478, 569

Станислав, повар 81

Станислав Понятовский, польский король 15, 87

Стахович М. А. 196–197, 200, 206–208, 373, 525

Степанов С. А. 73, 75

Стишинский А. С. 33, 130, 160, 167, 227, 285

Столыпин Александр Аркадьевич 10–11, 65, 105, 108, 110–111, 113, 208, 239, 296–297, 374, 449, 462, 506, 531, 545–546

Столыпин Алексей Аркадьевич (Монго) 10, 103

Столыпин Алексей Емельянович 10

Столыпин Аркадий Алексеевич 10

Столыпин Аркадий Дмитриевич 10–11, 81, 84, 405, 491, 504, 544–545

Столыпин Аркадий Петрович (Адя) 12, 36, 48, 90–92, 106, 115–116, 118, 138, 176–177, 187, 189–190, 261, 268–273, 440, 457, 507, 522, 539–540, 588

Столыпин Дмитрий Алексеевич 10

Столыпин Дмитрий Аркадьевич 10, 103

Столыпин Михаил Аркальевич 10–11, 102, 491

Столыпина Александра Петровна (Арий, Ара) 12, 84, 89, 106, 187, 272, 505, 507

Солыпина (урожд. Мордвинова) Вера Николаевна 10

Столыпина Елена Петровна 12, 84, 106, 187, 272, 503

Столыпина Мария Аркадьевна 10, 102, 506

Столыпина Мария Петровна – см. Бок (урожд. Столыпина) М. П., фон

Столыпина (урожд. Горчакова) Наталья Михайловна 10, 84, 491, 507

Столыпина Наталья Петровна 12, 36, 84, 89, 106, 138, 176–177, 187, 189–191, 272–273, 440, 455–457, 503, 522, 540

Столыпина (урожд. Нейдгардт) Ольга Борисовна 6, 12–13, 17–18, 20, 79–87, 91–93, 96, 99, 104–121, 152–154, 187, 191, 269–271, 366, 368, 412–413, 440, 451, 456–457, 463–465, 479, 483–484, 503, 507–508, 519, 522, 560, 580

Столыпина Ольга Петровна (Олёчек) 12, 81, 84, 106, 187, 272–273, 503

Столыпины 9, 13, 15, 80–82, 85–92, 94, 96, 454, 456, 459, 461–464, 503– 504

Стремоухов А. М. 111

Струве П. Б. 7, 73, 240, 244–247, 312–313, 317–318, 323–324, 533–534, 540, 548, 558

Суворин А. С. 239, 312, 506, 565

Суворов А. В. 12, 507

Сусанин Иван 369, 451, 565

Сухомлинов В. А. 362, 365, 382, 445–446, 563, 568

Танеев А. С. 370, 576

Татьяна, великая княжна 449, 478, 482–483

Тверской П. А. – см. Дементьев П. А.

Терещенко М. И. 525

Терновский, доктор 111

Тимашев С. И. 63

Тимирязев В. И. 204

Ткаченко, наездник 270

Толмачев И. Н. 289, 443

Толстой А. Н. 533

Толстой И. И. 45, 50, 75

Толстой Д. А. 199

Толстой Л. Н. 11, 80, 93, 160, 292–303, 542, 544–547

Тотлебен, граф 97

Трауготт Н. Я. 464, 580

Трепов А. Ф. 150–151, 222–223, 316, 517

Трепов В. Ф. 66, 223, 352, 354, 357, 359, 384, 459–461, 471

Трепов Д. Ф. 21, 25, 28–29, 131–133, 165, 170–173, 218–225, 233, 400, 403–405, 407–409, 418, 431, 439–440, 512–513, 521, 527, 530, 560, 570, 575

Трепов Ф. Ф. 363, 366, 368, 383, 473, 477–478, 480, 560, 566, 569

Трубецкой Е. Н. 204

Трусевич М. И. 69, 198, 384, 386, 569

Труфанов С. М. – см. Илиодор

Тун А. 581

Тыркова А. В. – см. Тыркова-Вильямс А. В.

Тыркова-Вильямс А. В. 44, 75, 241–252, 532–535, 555

Ульрих 114

Унтербергер П. Ф. 117

Урусов С. Д. 24–27

Урусов Н. П. 87

Успенский Глеб 256

Устинов, саратовский землевладелец 95

Ухтомский Э. Э. 11, 508

Фадеева Е. А. 305

Фадеевы 305

Федоров М. М. 204, 289, 543

Федоров, жандармский офицер 256–259, 261, 267

Фердинанд I, король Румынии 389

Фердинанд I, царь Болгарии 482

Философов Д. А. 181, 325, 522

Фирсанов И. Г. 102, 506

Флавиан, митрополит 479

Фредерикс В. Б. 30, 117–118, 203, 218, 222–223, 233, 341–342, 352, 359, 368–370, 405, 409, 477, 483, 530

Фридрих Франц II, герцог Мекленбург-Шверинский 513

Харизоменова, знакомая семейства Столыпиных 114–115

Харитонов П. А. 537

Хвостов А. Н. 369, 485, 560

Херзе, портной 117

Ховен, барон 114

Хомяков Н. А., 289, 380, 537, 562, 568

Хомяков А. С.

Царева Е. В. 73

Цейдлер Г. Ф. 481

Церетели Г. Е. 536

Церетели И. Г. 346, 536–537

Цинк, управляющий имением 104

Чарторийский, князь 87

Чегодаева, руководительница в Убежище св. Хрисанфа 109

Челноков М. В. 240, 244, 246–247, 313, 317, 321–324, 532, 540, 558

Чернявский Г. И. 530

Чертков В. Г. 546

Чехов А. П. 538

Чхеидзе Н. С. 391

Шан-Гирей (урожд. Верзилина) Э. А. 103

Шанявский А. Л. 553

Шауфус Н. К. 203

Шаховской Д. И. 533, 581

Шаховской И. Н. 11

Шванебах П. Х. 33, 130–131, 144, 160, 162, 179–180, 512

Шварц А. Н. 391–392, 570

Шелохаев С. В. 525

Шекспир У. 449

Шервашидзе Г. Д. 357

Шереметева, графиня 456

Шидловский С. И. 67, 76

Шингарев А. И. 248, 537, 555

Шипов Д. Н. 28–30, 33, 74, 131, 162, 196–216, 222, 227–229, 277–278, 373, 392, 408, 512, 521, 522–525

Шипов Н. П. 523

Ширинский – см. Ширинский-Шихматов А. А.

Ширинский-Шихматов А. А. 33, 130, 133, 160, 167, 170, 227

Шихматов А. А. – см. Ширинский-Шихматов А. А.

Шорникова Е. Н. («Казанская») 337, 557–558

Шорникова Мария – см. Шорникова Е. Н.

Штейн, доктор 108

Штраухман 87

Шубинский Н. П. 487–502, 588–589

Шульгин В. В. 387, 564, 569

Шульц А. А. 104, 106

Шульц В. Ф. 178

Щегловитов И. Г. 22, 33, 35, 60, 139, 143–144, 179–180, 207, 248, 437, 453, 514, 558

Щербатов В. А. 503

Щербатовы, князья 503

Щипа 105

Эдуарда VII, король Великобритании 389, 568

Эренталь А., фон 160, 518

Юскевич-Красковский Н. М. 417, 576

Юсупова З. Н. 268

Юшко А. В. 296, 546

Яковлев, сотрудник Петербургского охранного отделения 41

Duc de Berry, 180

Henri, портной 153

Mr. Conger, представитель «Associated Press» в Петербурге 274

Sandy (m-lle), гувернантка 107

Stone Melville, генеральный директор «Associated Press» 274–275

Примечания

1

Здесь и далее знаком * обозначены подстрочные примечания, арабской цифрой – примечания к вступительной статье (см. с 73–76), а также комментарии, расположенные в конце настоящего издания.

2

«Бог – надежда моя» (лат.).

3

Было очень любезно со стороны Коти Оболенского устроить дело с императором. Император сказал ему, что был бы очень рад подвезти меня и вновь увидеться со мною (франц.).

4

Прекрасная Елена (франц.).

5

Во имя истории вы должны отказаться, вы принадлежите истории (франц.).

6

И делает хорошую мину при плохой игре (франц.).

7

Это такая удача, что он находится поблизости (франц.).

8

Способ сосуществования (лат.).

9

Предоставлять свободу действия (франц.).

10

Умерший и воскресший на другой день (франц.).

11

Outsider (англ.) – посторонний.

12

Снискание расположения (лат.).

13

Bluff (франц.) – блеф.

14

Счастливый (лат.).

15

Обычай говорить откровенно (франц.).

16

Отцовская власть (лат.).

17

Мысленно я упрекал Столыпина, упрекаю его и доселе, лишь за одно, а именно, что он не пожелал лично появиться на суде и там публично дать свои свидетельские показания, а потребовал, чтобы суд в полном составе явился к нему в Каменноостровский дворец, в котором он в то время жил, и там, при закрытых дверях, дал свои показания, предпослав им пышный дифирамб моей деятельности. Самый вызов не свидетеля в суд, а суда к свидетелю, хотя закон на это давал право лицам, состоящим в определенном чине или классе должности, был фактом беспримерным и свидетельствовал о том, до какой бесцеремонности дошел Столыпин уже год спустя после своего назначения главой правительства, о чем я в дальнейшем скажу несколько слов. Мне казалось, что обязанность Столыпина, не по отношению ко мне, а в интересах защиты престижа власти, состояла в том, чтобы присутствовать на суде с самого начала и, таким образом, вполне выяснить для самого себя, виноват ли я в чем-либо или нет, и в зависимости от создавшегося у него убеждения либо призвать на меня все громы и кары правосудия, либо, наоборот, указать на то, что правительство не остановилось перед преданием суду одного из своих ставленников, коль скоро появилось у общественности подозрение в законности его действий, но оно же считает долгом, по выяснении истинных обстоятельств дела, защищать своих слуг от клеветы и грязи, которые, преследуя все ту же цель – развенчать в общественном мнении власть, столь недобросовестно нагромождала оппозиция.

Не могу я при этом не упомянуть про странное, чтобы не сказать более, вчинение мне в вину обер-прокурором Сената Кемпе моего стремления понизить цену на хлеб, приобретаемый казной для голодающего населения, что привело к тому, что цена на зерно вообще понизилась на рынке. Действительно, сделка с Лидвалем, равно как все остальные заключенные мною сделки, благополучно исполненные, были заключены по цене ниже биржевых. Вменение в вину представителю государственной власти, обязанному беречь интересы казны, его старания заключать торговые сделки на выгодных для казны условиях, равно как признание, что понижение цен на зерно на рынке в голодный год не отвечает интересам населения, достойны фигурировать в юмористическом журнале. Я должен, однако, сказать, что оно было лишь отражением того неудовольствия, которое я вызвал мерами, направленными к понижению цен на зерно, как в хлеботорговых, так и в землевладельческих кругах, вследствие чего я оказался под перекрестным огнем. Негодовала на меня оппозиция по вышеприведенным причинам. Недовольны были мною и критиковали мои действия и беспринципные хлеботорговцы, и определенно правые земледельческие круги. <…> (Примеч. авт.)

18

Государственный переворот (франц.).

19

Формула категорического отказа (от лат. «не можем»).

20

Букв.: акт насилия (франц.).

21

Хорошо, господа, выражаясь языком мадам де Севинье, которая поведала дочери о тайной женитьбе Людовика XIV, скажу вам так: черта с два и даже черта с три вы угадаете, что происходит, но все же попытайтесь (франц.).

22

Неожиданный поворот, эффектный ход (франц.).

23

Король умер, да здравствует король! (франц.)

24

Странно сказать (лат.).

25

Термин английского права, которым обозначается основная гарантия личной свободы.

26

Букв.: большая Сибирь и малая Сибирь (нем.).

27

Ненависть, неприязнь (лат.).

28

17 июля, когда кн. Г. Е. Львов и я говорили о предоставлении общественным деятелям половины мест в кабинете, П. А. Столыпин отозвался так: «В таком случае у вас может получиться большинство», – а из дальнейших слов можно было понять, что он имел в виду А. П. Извольского. (Примеч. авт.)

29

См. сборник постановлений, изданных в порядке ст. 87 Основных законов. 2-е изд. С.-Пб. 1907. (Примеч. авт.)

30

Исповедание веры (франц.).

31

Гессен И. В. В двух веках // Архив русской революции. Берлин, 1937. Т. 22. (Примеч. ред.)

32

Непременное условие (лат.).

33

Образ жизни (лат.).

34

Государственный переворот (франц.).

35

На последнем заседании Второй думы обсуждался законопроект о местном суде. (Примеч. ред.)

36

О мертвых – ничего, кроме правды (лат.).

37

Я последовал потом этому совету, беседовал с графом Витте и имею его версию. (Примеч. авт.)

38

Считаю необходимым заметить, что Д. Н. Шипов в беседе со мной впоследствии по этому предмету категорически отрицал что-либо подобное этому свидетельству Столыпина. (Примеч. авт.)

39

Букв.: государство в государстве (лат.).

40

Неверный шаг, ошибка (франц.).

41

(Быть) в курсе (какого-либо дела) (франц.).

42

Entourage (франц.) – окружение.

43

Из-за леса деревьев не видать (нем.). Немецкая пословица; точный текст: Man sieht den Wald vorlauter Bäumen nicht.

44

Предубеждение, предрассудок (франц.).

45

Отократия (автократия; греч.) – самодержавие.

46

Прекрасная роль (франц.).

47

Человек незнатного происхождения, добившийся доступа в аристократическую среду (франц.).

48

Неравный брак, брак между людьми различного социального положения (франц.).

49

Так было Столыпиным сказано, и так записана эта фраза в стенографическом отчете. Но на памятнике ее переделали в странное обращение: «Вам нужны великие потрясения [и т. д.]». Текст речи 10 мая слова «вам» и по содержанию не допускает. (Примеч. авт.)

50

В своей книге «Власть и общественность» (т. 2) я рассказал, как на учредительном съезде к.-д. партии на меня набросились за то, что я осмелился высказать, что политическая партия должна уметь себя видеть на месте правительства и рассуждать, как правительство. Это значит, объяснял мне тогда С. Н. Прокопович, рассуждать «применительно к подлости». Мы должны быть «защитниками народа» против власти. Интересно не это; это происходило в сумасшедшее время. Интересно то, что уже здесь, в эмиграции, в 30-х годах, Милюков печатно в этом разномыслии принял его сторону против меня. Если это не только «политика», то это показывает власть старых переживаний. (Примеч. авт.)

51

См. об этом 3-ю главу этой книги. (Примеч. авт.)

52

См.: Витте С. Ю. Воспоминания. Берлин. 1921.

53

А. С. Суворин не поверил подлинности такой телеграммы и отказался в «Новом времени» ее напечатать. (Примеч. авт.)

54

Вот образчик этой кампании, которая была оглашена П. Б. Струве в его бюджетной речи 23 марта; «Русское знамя» в номере 65 писало: «Да будет ведомо Столыпину, что русский православный народ только смеется над его словами: „Не запугаете“. Когда-нибудь настанет время, и время это наступит очень скоро, когда мы не позволим дурманить русских граждан обещаниями заморской конституции, кадетскими бреднями. Нет, все говорит за то, что настала пора покончить все политические счеты с нынешним Столыпинским министерством». Вот в чем государь видел пример законности и порядка. (Примеч. авт.)

55

«Но веря в любовь к Родине и государственный разум народа нашего, мы усматриваем причину двукратного неуспеха деятельности Государственной думы в том, что по новизне дела и несовершенству избирательного закона законодательное учреждение это пополнялось членами, не являвшимися настоящими выразителями нужд и желаний народных. <…>

Все эти изменения в порядке выборов не могут быть проведены обычным законодательным путем через ту Государственную думу, состав коей признан нами неудовлетворительным вследствие несовершенства самого способа избрания ее членов. Только власти, даровавшей первый избирательный закон, исторической власти русского царя, довлеет право отменить оный и заменить его новым» (Примеч. авт.).

56

Сразу же, немедленно (лат.).

57

Так было написано в 1942 году, когда книга подготовлялась к печати. П. Струве успел еще при жизни эту главу прочитать. Но теперь, когда книга выходит в свет, я один остался в живых. (Примеч. авт.)

58

Но поймите меня, несчастные дети не могут ждать. Это должно быть сделано немедленно, немедленно (франц.).

59

Я сделаю все возможное, чтобы удовлетворить желание вашего величества (франц.).

60

Полный текст статьи В. И. Ленина, посвященной убийству Столыпина, см.: Ленин В. И. Полное собрание сочинений: В 55 т. М., 1967–1975. Т. 20. С. 324–333.

61

В несколько иной редакции этот текст опубликован в журнале «Часовой». 1953. №№ 328 и 330. Рукописи воспоминаний А. Ф. Гирса хранятся в Бахметьевском архиве Колумбийского университета в Нью-Йорке.

Content

И. Л. Архипов
Петр Аркадьевич Столыпин

И. Л. Архипов Реформатор между революцией и реакцией

Орел, змея, подкова

Губернаторские уроки

Новое лицо власти

Политический выход

«Премьер-джентльмен»

Реформаторская премьера

Либеральный арсенал

Слово и дело власти

Ключевая ставка

Реформаторское «чистилище»

«Стабильность» или реакционный триумф?

Расплата за миф

Примечания

П. А. Столыпин

М. П. фон Бок (Столыпина) Петр Аркадьевич Столыпин. Воспоминания о моем отце. 1884–1911 Фрагменты

Часть первая

Часть вторая

А. А. Столыпин Средниково: из семейной хроники

Из писем П. А. Столыпина к супруге О. Б. Столыпиной

В. И. Гурко Черты и силуэты прошлого

Первое министерство И. Л. Горемыкина и Государственная дума первого созыва (23 апреля – 9 июня 1906 г.)

Министерство Столыпина. Вторая и Третья Государственные думы (9 июня 1906 г. – 11 сентября 1911 г.)

Из писем П. А. Столыпина к супруге О. Б. Столыпиной

А. П. Извольский Воспоминания

Первая дума

Кабинет Горемыкина

Столыпин и кадеты

Терроризм

М. П. фон Бок (Столыпина) Петр Аркадьевич Столыпин. Воспоминания о моем отце. 1884–1911 Продолжение

Часть третья

Д. Н. Шипов Воспоминания и думы о пережитом

Глава XIV Приглашение П. А. Столыпиным общественных деятелей принять участие в реформируемом им после роспуска Первой Государственной думы министерстве

II

П. Н. Милюков Воспоминания

Конфликт между министрами вне Думы («Министерство доверия» или роспуск?)

Развязка двух конфликтов (Роспуск Первой думы)

Кадеты во Второй думе

А. В. Тыркова-Вильямс На путях к свободе

Революция продолжается

Дума за работой

Окрейц С. С Аудиенция у П. А. Столыпина и катастрофа 12 августа

А. П. Столыпин В Елагинском дворце1

П. А. Тверской К историческим материалам о покойном П. А. Столыпине

Из переписки Л. Н. Толстого с П. А. Столыпиным

В. А. Маклаков Вторая Государственная Дума (Воспоминания современника)

Глава I Смысл роспуска Первой думы и политическая программа Столыпина

Глава XV Причины роспуска Думы4

В. Н. Коковцов Из моего прошлого. Воспоминания. 1903–1919 гг

Часть третья Государственная дума первого и второго созыва 1906–1907

Часть четвертая От открытия Государственной думы третьего созыва до убийства Столыпина

Александр Иванович Гучков рассказывает…

А. В. Герасимов На лезвии с террористами

Глава 8. Наш враг

Глава 11. В дни Первой Государственной думы

Глава 12. Новые вспышки террора

Глава 13. Убийство фон дер Лауница

Глава 21. Успокоение страны

Глава 22. Террористы справа

Глава 23. Темные силы

Глава 24. Заговор против меня

Глава 25. На покое

С. Ю. Витте Воспоминания

Том 3 (17 октября 1905–1911). Царствование Николая II

М. П. фон Бок (Столыпина) Петр Аркадьевич Столыпин. Воспоминания о моем отце. 1884–1911 Продолжение

Из писем П. А. Столыпина к супруге О. Б. Столыпиной

С. Е. Крыжановский Воспоминания

П. А. Столыпин

А. Ф. Гирс Смерть Столыпина. Из воспоминаний бывшего киевского губернатора

Письмо Николая II матери, императрице Марии Федоровне

В. И. Ленин Столыпин и революция

Н. П. Шубинский Памяти П. А. Столыпина 5 сентября 1911 г

Комментарии

Указатель имен

Примечания