Вадим Дамье, Дмитрий Рублев

Кропоткин. Жизнь анархиста

Редактор Павел Руднев

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта А. Казакова

Ассистент редакции М. Короченская

Корректоры И. Астапкина, Н. Витько

Компьютерная верстка А. Фоминов

Арт-директор Ю. Буга

© Вадим Дамье, Дмитрий Рублев, 2022

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2022

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Последнее искушение анархиста

Июль 1917-го. Уже третий год весь мир охвачен войной, в которую втянуто большинство стран Европы. России победы и поражения тех лет уже стоили более семисот тысяч солдатских жизней, не считая более трех миллионов раненых и четырех миллионов пленных. На фронте только что завершилось последнее крупное наступление русской армии. Оно оказалось крайне неудачным. Общие потери составили около шестидесяти тысяч человек. Солдаты совершенно не желали воевать, они требовали возвращения домой, к своим семьям. На улицах столицы России, Петрограда, тоже гремели выстрелы. Сотни тысяч людей вышли на улицы. Над толпами развевались черные флаги анархистов и красные знамена самых радикальных социалистических партий. Демонстранты требовали завершить войну, отказаться от завоевательной политики, вернуть с фронта солдат. Наконец требовали они и отставки утратившего поддержку Временного правительства и передачи власти в руки Советов рабочих, солдатских, матросских и крестьянских депутатов. Именно они, представители, избранные коллективами на заводах и фабриках, в воинских частях, на военных кораблях, пользовались доверием народа. На этих людей возлагали надежды восставшие, занявшие вокзалы, Петропавловскую крепость, редакции крупных газет. Из Кронштадта в Петроград прибыли несколько тысяч вооруженных матросов, готовых вступить в бой с правительственными войсками. Вскоре восстание было подавлено. Большинство в Советах оказалось слишком умеренным и не готовым к взятию власти в свои руки. Кроме того, в Петроград прибыли войска с фронта. Но власть зашаталась. 7 июля 1917 года премьер-министр князь Георгий Евгеньевич Львов уходит в отставку.

Герой нашей книги лично наблюдал за событиями в бурлящем революционном Петрограде. Как вспоминала его племянница Екатерина Половцова, он был молчалив и сдержан[1], не спешил с оценками и внимательно выслушивал всех, кто рассказывал о происходящем. «Петр Алексеевич еще только разбирался, осматривался и больше расспрашивал, чем говорил. ‹…› Было очевидно, что он еще не пришел к определенным выводам, сам еще присматривался к событиям и не мог не заметить необычайной сложности момента»[2], – вспоминала о своих встречах со давним другом Петром старая революционерка Екатерина Брешко-Брешковская, прошедшая тюрьмы, каторгу и ссылки, а теперь ставшая одним из лидеров партии эсеров. «Ну что, как? Все партийные трения – это чистое несчастие. Ты ездила недавно… Расскажи, как в провинции, что говорят крестьяне, рабочие…»[3]

Виделись они как раз в начале июля 1917 года. Совсем недавно, в мае, Петр Алексеевич Кропоткин вернулся в Россию… Возвратился после сорока с лишним лет жизни политического эмигранта, врага всех правительств мира, самого известного анархиста планеты Земля. Люди под черными флагами, вышедшие на улицы Петрограда, были его учениками, воспитанными на его книгах. «Речи бунтовщика», «Хлеб и Воля», «Современная наука и анархия»… Но сейчас между ними пролегла глубокая пропасть. Ученики отреклись от своего учителя, испытав глубокое разочарование в нем. А он, в свою очередь, не поддерживал петроградских анархистов, полагая, что внутренняя рознь в стране чревата военным поражением России и ее союзников, грозящим превратить европейские страны – и в первую очередь любимую им колыбель революций, Францию – в германские колонии. Казалось, патриотизм и германофобия окончательно убили в нем революционера. Как будто подтверждая это, его последователи опубликовали иронический некролог, посвященный смерти Кропоткина как анархиста. Как это нередко бывало и до, и после, революция была отложена им до победы в войне, и его анархизм хотя и не исчез, но на время как будто отошел на второй план. Теперь Кропоткин звал к примирению. «От всей его благодушной и благородной фигуры веяло барством и добродушием, совершенно не вязавшимися с представлением о фанатизме и крайностях анархического учения, и было впечатление, что говорит не в академии, а где-нибудь на дворянском съезде в губернском городе либеральный болтун старичок-помещик»[4], – вспоминал генерал Михаил Александрович Иностранцев, слушавший речь Петра Кропоткина перед офицерами Академии Генерального штаба. «Ведь у нас одна родина, и за нее мы должны стоять и лечь, если нужно, все мы, и правые и левые»[5], – скажет он вскоре на московском Государственном совещании, где ведущие политики, генералы, банкиры и промышленники, общественные деятели собрались для обсуждения политического будущего России.

Анархист, враг государства, отрицающий любую власть, выступает… на Государственном совещании. Все это вызывает недоумение его вчерашних учеников. Тех самых, которые выходят на улицы Петрограда и других городов. И ждут от него ответа на вечный и простой вопрос: «Что делать?» «Мы в душе осудили своего старика за его участие в этом совещании, думая, что он из бывшего учителя революционной анархии превращается в сентиментального старца»[6], – напишет Нестор Иванович Махно, будущий лидер украинских крестьян-повстанцев, выступивших под анархистскими лозунгами, а пока пытающийся строить анархическое общество в одном отдельно взятом городке Гуляйполе. Другие, как Александр Моисеевич Атабекян, старый приятель Кропоткина, призывали с надеждой: «Только социальная революция, дав народу хлеб и вольную общину, вызовет в нем мощный дух самосохранения, самообороны от кровавого нашествия на родную землю чужеземных империалистов. ‹…› Мы должны внести в те смутные попытки общинного самоопределения, которые вспыхивают повсюду от Кронштадта до Ташкента, элемент конкретного организованного строительства общинной жизни на вольных социалистических началах. Кликните клич, разверните наше знамя, учитель!»[7]

Тщетно! Старый учитель устал. Его хотят видеть все: матросы и министры, анархисты и кадеты… Его зазывали на митинги… А он прятался от назойливых посетителей.

Во время Июльского восстания Кропоткин живет на двухэтажной деревянной даче с прекрасным садом, которую ему предоставил голландский посол Генрих Гильзе ван дер Пальс. И здесь не обошлось без иронии истории. «Очень охотно предложу я свою дачу П[етру] А[лексеевичу], которого глубоко уважаю. Лучше ему, чем бы случилось так, как с дачей Дурново и домом Кшесинской, которые были насильственно заняты анархистами»[8], – счел посланник Нидерландского королевства. Великий анархист вдруг стал ангелом-хранителем частной собственности голландского дипломата от посягательств своих учеников… И вот сюда, на Каменный остров, в один из дней после 7 июля, приехал нежданный гость. Это был военный и морской министр Александр Федорович Керенский – бывший депутат Государственной думы, адвокат, самый популярный в те месяцы оратор в России. Именно ему вышедший в отставку Львов передал всю полноту власти и предложил сформировать новое правительство.

В 11 часов вечера великолепный автомобиль министра, взятый из гаража бывшего императора Николая II, затормозил около дома, у подъезда. Одетый в полувоенный френч, который он всегда теперь носил на публике, Керенский, стуча сапогами, быстрым шагом поднялся из вестибюля прямо на второй этаж, в кабинет к Кропоткину. Дверь плотно закрыли, и дальнейший разговор шел с глазу на глаз, без свидетелей. «О чем говорили они, запершись вдвоем, – никто не знал, но чувствовалось в доме какое-то тяжелое напряжение. Какая-то тягость…»[9] – вспоминала Екатерина Половцова. Вскоре дверь кабинета распахнулась, и взбудораженный Керенский, ни проронив ни слова, покинул дом. А затем к своим домашним вышел и Петр Алексеевич. Он был взволнован… Его голос дрожал. «Я сказал ему, чтобы он не забывал, что я – анархист. Не могу же я делить с ними и прикасаться к казенному пирогу»[10], – коротко пояснил Петр Алексеевич. «Оказалось, что Керенский, растревоженный всеми последними событиями, приезжал просить Кропоткина составить новое правительство. И уехал ни с чем»[11], – вспоминала Половцова. Как отметили в комментариях публикаторы воспоминаний Екатерины Половцовой, «выражение «составить правительство» означает, что Керенский просил Кропоткина ни больше ни меньше возглавить новый состав временного правительства и подобрать себе министров»[12].

Предложения занять важные государственные посты поступали ему и раньше, сразу же после свержения монархии в России. Посол в Великобритании… Министр образования… Любой пост в правительстве, какой пожелаете… Искушения сыпались на него одно за другим. Власть, карьера, богатство, успех… Вряд ли хоть один из современных политиков или общественных деятелей России, Украины или любой другой страны на «постсоветском пространстве» устоял был. Слишком велик куш. Да и неужели он был недостоин? Каждый образованный россиянин знал, кто такой Кропоткин. Революционер, философ, талантливый писатель-мемуарист и журналист, географ, геолог, биолог-естествоиспытатель, экономист, этнограф, социолог, историк Великой Французской революции, исследователь истории русской литературы. Ученый-энциклопедист… Почти что русский Ломоносов XX века. Человек, который был моральным авторитетом не только для многих россиян, но и людей со всех континентов земного шара. Вряд ли большинство граждан любой страны мира возражало бы против такого президента или премьер-министра… Николай Иванович Кареев, известный историк, исследователь истории стран Западной Европы, слышал, как во время выступления Петра Кропоткина на Государственном совещании один из слушателей произнес: «Вот кого бы сделать президентом республики»[13].

Но… Ответы Кропоткина всегда были лаконичны и просты. «Я анархист»… Да еще слова о том, что он считает «ремесло чистильщика сапог более честным и полезным»[14]. Это не было страхом перед властью или ответственностью, трусостью перед лицом истории. Петр Алексеевич просто и совершенно естественно для своей натуры следовал собственным убеждениям, и этому не мешали ни княжеский титул, ни аристократическое воспитание, ни блестящее образование, ни сделавшие его всемирно известным научные открытия, ни обширные связи среди политиков…

Искусство оставаться собой, жить по собственным убеждениям, жить полно и ярко. И если надо – плыть против течения. Таким было содержание его жизни. Этот человек родился и рос в аристократических особняках. В его жилах текла кровь смоленских князей из рода Рюрика и гетмана вольных запорожских казаков, казненного по приказу польского короля, подобно знаменитому Тарасу Бульбе из повести Николая Гоголя. Друзья шутили позднее, что у него больше прав на российский престол, чем у правившей династии Романовых. Свой первый отказ от неприемлемого для него мира князь Петр Алексеевич Кропоткин совершил в девятнадцать лет. Выпускник элитного Пажеского корпуса, камер-паж императора Александра II, может рассчитывать на престижную службу в гвардии, при дворе или, уж если он выдающийся интеллектуал, – в Генеральном штабе. Он хорошо знаком с братом императора, великим князем Николаем Николаевичем, который спустя несколько лет даже посетит его в тюрьме. Будущее способно заманить любого – генеральские погоны, посты губернатора, министра… Почему бы и нет? Но первое искушение будущий анархист отклоняет. Он выбирает службу в Амурском казачьем войске, в далекой Сибири. Блеску Санкт-Петербурга, перспективам придворной карьеры он предпочитает знакомство с настоящей Россией, которая далека от столицы и живет своей жизнью, такой не похожей на столичную. Именно здесь, считал молодой офицер, он сможет принести реальную пользу простому народу – далекому от коридоров петербургских дворцов. Его ждет знакомство с красотами Сибири, населяющими ее народами, с местными казаками, сектантами, каторжниками и, наконец, со ссыльными бунтарями: декабристами, социалистами и польскими повстанцами. Его жизнь проходила в путешествиях по горам и тайге, плаваниях по сибирским рекам. Он составляет проекты реформ, которые так и не проводятся в жизнь, осев в папках служебных архивов. Успевает он побывать и разведчиком, не став при этом ни Штирлицем, ни Джеймсом Бондом. Летом 1864 года, тайно, под видом купца, с документами на чужое имя, он пересекает границу с Китаем и путешествует по Северной Маньчжурии, составляя описание пути на Амур через ее территорию. По итогам путешествий он пишет первые научные труды, которые издаются Академией наук в Петербурге.

Но чиновник особых поручений при Забайкальском губернаторе, подающий надежды администратор и военный уходит в отставку в 1866 году. Он не желает участвовать в расправе над ссыльными польскими повстанцами, попытавшимися бежать из Сибири в Китай. Восстание подавлено, а свободолюбивый офицер уезжает в Санкт-Петербург. Здесь Кропоткин решает уйти в научную деятельность. Географические исследования, экспедиция в Финляндию, первые монографии, разработка теории оледенения, открытие «на кончике пера» Земли Франца-Иосифа – все это увлекает целиком бывшего офицера. Его, секретаря Отделения физической географии Императорского Русского географического общества, прочат в секретари всего Общества. Но он и теперь не склонен был остановиться, выбрать карьеру, благополучие, стабильность. Наблюдения за жизнью крестьян, городских рабочих побуждают его к иному выбору. Он уезжает в Швейцарию, где сближается с анархистами и принимает их идеи. А затем была агитация среди петербургских рабочих вместе с другими революционерами и арест, тюрьма и получивший всемирную известность побег. Десятилетия жизни в эмиграции, где он тоже не знает покоя. Беженец из России, он становится одним из подлинных лидеров мирового анархизма и ведущим теоретиком анархистского коммунизма – доктрины о справедливом и гуманном общественном строе, при котором никогда больше один человек не будет обладать властью над другим, не будет господствовать над себе подобными. Теперь ему предстоит знакомство с тюрьмами демократической Европы, которые, как он обнаруживает на собственном опыте, ничуть не человечнее казематов царской России. За этим следуют десятилетия жизни на берегах Альбиона, в Британии, широкая просветительская, теоретическая, лекционная и научная работа. Оттуда, с острова за Ла-Маншем, Кропоткин продолжает помогать и делу российской революции…

Разносторонний ученый, он ставит перед собой поистине грандиозную задачу – создать основы нового научного мировоззрения, которое охватит не только человеческое общество, но и мир природы. Повсюду он ищет и находит элементы свободы, столь противоречащие господствовавшим представлениям о «железно необходимых» законах, которые, как предполагается, движут развитием всего сущего. Гениальные догадки Кропоткина о самоорганизации живого в природе и влиянии окружающей среды на много десятков лет предвосхищают современные теории биологии аутопоэзиса. Горячий приверженец теории эволюции, он не замедлил выступить с резкой критикой догматического дарвинизма, доказывая, что в основе развития видов лежит не внутривидовая борьба и не «вытеснение» слабых особей и видов сильными, а взаимная помощь. Это пробуждает в нем интерес к эволюционным теориям Ламарка, и Петр Алексеевич пытается совместить и синтезировать их с тезисами Дарвина, как это пытаются сделать и многие сегодняшние биологи…

Научные книги и статьи Кропоткина публикуются на множестве языков. Его работы выходят на страницах ведущих научных журналов мира. Экономические воззрения Петра Алексеевича, представления о новых путях технологического развития, о гуманизации производства, об универсальном образовании не только достигают самых отдаленных стран, где никогда не слышали ни слова об анархизме, но и обсуждаются в среде, далекой от любой революционности. Кропоткина можно по праву причислить к мыслителям, которых следует считать предтечами или даже основоположниками теории постиндустриального общества…

На протяжении всей жизни перед этим человеком открывалось великое множество путей для самой блестящей карьеры: военной, административной, научной, политической… Говоря словами украинского философа Григория Сковороды, мир ловил его – но не поймал. Кропоткин всегда оставался верен самому себе: этот долг, долг перед самим собой и своей совестью – вероятно, самый высший долг человека. Недаром всю жизнь Петр Алексеевич работал над грандиозным трудом об этике…

Вспоминал ли свои прежние искушения князь-анархист в тот июльский день 1917 года, когда отказался принять в свои руки власть над огромной страной? Он уже трижды отказался от карьеры ради свободы, ради собственного понимания справедливости. Да, Кропоткин не боялся ответственности, ведь итогом его выбора стали опасности сибирских странствий, а затем – тюрьмы России и Франции. Власть, как кажется многим, дает возможность воплотить в жизнь свои замыслы. Но она была неприемлема для Кропоткина. Почему?

Чтобы понять это, стоит обратиться к его жизни.

При всей целостности его натуры в личности Кропоткина совмещалось, казалось, все самое несовместимое. Знатнейший аристократ самых что ни на есть «голубых кровей», он умел довольствоваться малым, жил скромно, любил физический труд, сам мастерил мебель и с увлечением ухаживал за садом и огородом. Утонченный интеллектуал, знавший почти что обо всем на свете, он держался с людьми без малейшего превосходства, снобизма или высокомерия. Все собеседники позднее отзывались о нем как о человеке чрезвычайно доброжелательном, теплом, радушном, внимательном и очень простом в общении. Годы борьбы, подполья и тюремного заключения, испытания жизни не ожесточили его. Но, несмотря на эту мягкость, Кропоткин был тверд и упорен в своих убеждениях и даже упрям в своих заблуждениях, пусть даже они вступали в противоречие с логикой его же собственных взглядов, как это произошло с его позицией в период Первой мировой войны. Когда он считал, что задеты вещи, принципиальные для него, Петр Алексеевич мог становиться резким и совершенно непримиримым. И однако же вряд ли кто-то смог бы назвать его догматиком. Противник официального брака и защитник анархистской идеи свободной любви, он всю жизнь прожил со своей женой, Софьей Григорьевной, вновь и вновь подтверждая гармоничный и свободно-договорный (как мы бы сказали сегодня, партнерский) характер их отношений…

Неудивительно, что такая многогранность натуры Кропоткина часто не понималась людьми. И современники, и исследователи нередко оценивали его совершенно по-разному, может даже создаться впечатление, что они говорят о совсем разных людях. Односторонний взгляд порождал и порождает до сих пор мифы о Кропоткине, и творцы этих мифов судят нашего героя со своих позиций.

Одни склонны видеть в Кропоткине прекраснодушного пацифиста и едва ли не противника всякого насилия вообще. Человеком «с душой прекрасного белого Христа» называл его английский писатель Оскар Уайльд[15]. Датский литературовед Георг Брандес сравнивал его со Львом Толстым, замечая при этом, что оба они – «идеалисты и оба имеют темперамент реформаторов. Оба по натуре миролюбивые люди, и Кропоткин наиболее миролюбивый из двух, хотя Толстой проповедует постоянно мир и осуждает прибегающих к силе для защиты своих прав, тогда как Кропоткин оправдывает их и поддерживает дружеские отношения с террористами»[16]. А китайский писатель Ба Цзинь, переводивший труды Петра Алексеевича на китайский язык, писал знаменитому историку анархизма Максу Неттлау: «Кропоткин – это истинный пацифист. Я рискну сказать, что, даже когда он держал револьвер, его сердце было полно любви, потому что он никогда не выказывал чувства ненависти к кому-либо и никому не причинял зла»[17].

Наивного идеалиста, по воспоминаниям одного из известных большевиков Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича, видел в Петре Алексеевиче и основатель Советского государства Владимир Ильич Ленин.

Традиция изображать Кропоткина как эдакого доброго дедушку оказалась устойчивой. На рисунке известного канадского писателя и политического карикатуриста Джефа Ольсона он представлен в виде седобородого старца, который мирно расположился в кресле со своей книгой «Взаимопомощь» в руках и, добродушно покуривая трубку, читает ее окружившим его зверям и птицам. Чем не Санта-Клаус, только без красного колпака? Памятник Кропоткину в подмосковном Дмитрове, где он умер, демонстрирует благообразного старика на лавочке. Поговаривали даже, что родственники удалили с этого монумента фигурку кота, расположившегося рядом с Петром Алексеевичем: уж слишком просто и мирно, почти по-деревенски выглядел князь Рюрикович… Между тем «котэ», один из самых популярных мемов сегодняшних соцсетей, в его жизни действительно был… И даже отсидел срок в тюрьме Клерво, в одной камере с Петром Алексеевичем. Дневник наблюдений Кропоткина за своим пушистым сокамерником хранится в одном из архивов.

И все это – о человеке, которого царское правительство считало одним из своих самых страшных врагов. «Кропоткину, в течение десятилетий возглавлявшему могучее течение революционной мысли, разумеется, не могли быть страшны ни кровь, ни творческое разрушение, которое должно было поколебать сверху донизу основания старого общества. Он сам учил во вдохновенных словах, что революция, плод долгих подготовительных восстаний, бунтов, жакерий, должна быть бурной», – свидетельствовал русский анархист Алексей Алексеевич Боровой[18].

Глава первая

«Воспоминания о детстве, или Скрытая жизнь»

Если бродить по одному из центральных районов Москвы – Хамовникам, который сегодня относится к самым дорогостоящим в столице, то между двумя старинными улицами, Пречистенкой и Остоженкой, можно наткнуться на переулок, который когда-то назывался Штатным. Ветеранам и историкам оппозиционных движений в Советском Союзе он известен тем, что здесь располагается печально известный Институт судебной психиатрии имени В. П. Сербского. Через его палаты суждено было пройти немалому числу противников режима, чье инакомыслие было в годы застоя сочтено за проявление психического заболевания. Нередко здоровые и полные силы люди, пройдя «лечение» в этих серых стенах, выходили из них изможденными, больными и действительно сведенными с ума…

Но не это привлекло в переулок 1 мая 1990 года пеструю группку из примерно ста молодых московских анархистов. Они прошли к ограде, за которой в глубине двора стоит здание под № 26 – красивый, выстроенный в стиле классицизма деревянный особняк начала XIX столетия. Украшенный нарядным портиком с шестью белыми колоннами и покрытый окрашенной в желтый цвет штукатуркой, он двенадцатью большими окнами выходит в переулок. Встав перед металлической оградой, юноши и девушки скандировали: «Верните дом, верните дом!»

В здании с 1972 года размещается дипломатическая миссия, которая именовалась вначале представительством Организации освобождения Палестины, а позднее – посольством Государства Палестина. Что же понадобилось московским анархистам от дипломатов провозглашенного, но так и не созданного пока государства? На каком основании они требовали возвратить им этот старый дом?

Секрет открывался просто: именно в этом доме 27 ноября 1842 года (по принятому до Великой Российской революции «старому стилю») появился на свет, вероятно, самый известный во всем мире анархист – Петр Алексеевич Кропоткин.

Род, к которому ему суждено было принадлежать, мог считать себя одним из самых знатных в России. Строго говоря, в этом отношении он опережал правящую династию империи. Кропоткины, или, как иногда говорили и писали, Крапоткины, являлись потомками полулегендарного варяжского вождя Рюрика, который, если верить древним летописям, в 862 году заложил основы Древнерусского государства. Рюриковичем был и последний великий князь Смоленский, Юрий Святославич, управлявший своими владениями до их аннексии Великим княжеством Литовским в 1404 году. Род Кропоткиных восходил к его племяннику – князю Дмитрию Васильевичу, получившему прозвище «Крапотка» («Кропотка»)[19]. Позднее соратники-революционеры в шутку говорили Петру Алексеевичу, что, как последний прямой потомок Рюриковичей, он имеет больше прав на российский престол, чем правящая династия Романовых[20].

Отец Петра Кропоткина, князь Алексей Петрович (1805–1871), был состоятельным помещиком и имел чин генерал-майора. За участие в Русско-турецкой войне 1828–1829 годов он был награжден орденом Св. Анны и золотой шпагой. Затем он участвовал в подавлении Польского восстания 1830–1831 годов. Алексей Петрович владел имениями в трех губерниях Российской империи, где проживали тысяча двести душ крепостных мужиков с семьями. Мать Петра, Екатерина Николаевна, женщина удивительной красоты и грации, была дочерью генерала Николая Семеновича Сулимы, прославившегося в Отечественной войне 1812 года. Затем он занимал должности генерал-губернатора Восточной (1833–1834) и Западной Сибири (1834–1836). Именно Екатерине Николаевне и принадлежал дом на Штатном. Ее далекий предок, гетман Запорожского войска Иван Михайлович Сулима, был поистине легендарной личностью. Герой казачьих походов против Турции, во время которых казаки освободили многих соотечественников, плененных крымским ханом во время набегов и проданных в рабство, он сам пережил нелегкую судьбу раба. Попав в плен к туркам, долгие годы Иван Сулима провел, прикованный к веслу на галере. Во время одной из турецко-венецианских войн Сулима поднял восстание рабов. Они перебили своих поработителей, захватили корабль и причалили к итальянским берегам. За этот подвиг Иван получил награду от римского папы. В 1634 году, вернувшись из очередного похода на Крымское ханство, гетман Сулима поднял восстание против польской короны. Во главе отряда запорожских казаков он взял штурмом польскую крепость Кодак (Койдак), построенную с целью блокады Запорожской Сечи. Вскоре борца за вольности казачества вероломно схватили предатели из казачьей старшины и выдали королю. 12 декабря 1635 года он был казнен в Варшаве.

Русские князья… украинские казаки… Кто вы, Петр Алексеевич? Русский или украинец? «Я – скиф»… Так нередко он говорил о своем происхождении[21]… Это подтверждает анархист Николай Константинович Лебедев, близкий знакомый Кропоткина и один из первых его биографов[22]. Скифы – древний ираноязычный народ кочевников, в VIII веке до н. э. – IV веке н. э. населявший Северное Причерноморье и создавший Скифское царство в Крыму. Скифы были героями не только исследований историков, но также литературных и философских произведений русских писателей.

Скифом писатель и журналист Роман Борисович Гуль назовет другого великого анархиста – Михаила Александровича Бакунина. В годы Великой Российской революции возникло даже особое литературное течение – скифство. Его приверженцы выражали безграничный духовный максимализм и революционную непримиримость. Александр Александрович Блок, вдохновленный этими идеями, писал:

Мильоны – вас. Нас – тьмы, и тьмы, и тьмы.

Попробуйте, сразитесь с нами!

Да, скифы – мы! Да, азиаты – мы,

С раскосыми и жадными очами![23]

Да, скиф! Пожалуй… Ведь такое определение, пусть даже и в шутку, свидетельствовало о настоящем интернационализме Кропоткина, о его нежелании замыкаться в узких рамках-границах всех существующих народов, наций и государств! Но пока ничего не предвещало, что из сливок высокомерной аристократии вырастет убежденный и страстный революционер, поборник человеческого равенства.

* * *

В здании в Штатном переулке (сегодня он носит имя Кропоткинского) мальчику было суждено прожить недолго. Когда Петру было три с половиной года, его мать умерла, и отец, борясь с печальными воспоминаниями, продал дом. Семья Кропоткиных переехала в новый особняк, в Денежном переулке, который вскоре был переименован в Малый Левшинский. Здесь Кропоткины прожили до середины 1850-х годов. В этом же доме проходит детство Пети Кропоткина. Теперь на этом месте стоит многоэтажный дом. Еще одну из зим семья прожила в одноэтажном доме с мезонином, расположенном в Гагаринском переулке. По иронии судьбы именно в этом здании прошло первое собрание московского кружка «чайковцев» – революционной организации, одним из лидеров которой станет и Петр Кропоткин[24]. Так будущее оставило след в жизни маленького Петра… Метаистория, как сказал бы один наш друг… Совпадение, скажет скептик… И оба окажутся правы по-своему. Затем, в середине 1850-х годов, в пору юности Кропоткина, его семья поселилась в доме № 8 по Малому Власьевскому переулку[25]. К несчастью, до наших времен дом не уцелел. Зато в конце XIX столетия на его месте архитектор Фома Осипович Богданович-Дворжецкий отстроил собственный особняк.

Дом же в Штатном переулке еще несколько раз менял хозяев. Уже после смерти Петра Алексеевича в 1923 году в нем был открыт музей Кропоткина; средства на него собирали анархисты по всему миру. Вокруг музея группировались немногие анархисты, еще уцелевшие в ходе нараставших большевистских репрессий. В 1939 году музей был закрыт. Под занавес «перестройки» анархисты потребовали историческое здание обратно. В нем можно было возродить музей Кропоткина и создать культурно-агитационный центр возрождавшегося движения.

Как и следовало ожидать, дом не был передан анархистам. Позднее анархистских активистов даже приняли в здании посольства палестинские дипломаты. Те угощали визитеров крепким чаем из маленьких стаканчиков, как это принято на Ближнем Востоке, и убеждали пришедших в том, что они знают, кем был Петр Кропоткин, и уважают его. Так это или нет – в любом случае человеку, который вырос из мальчика, родившегося в особняке на Штатном, вряд ли понравилось бы, что его бывший дом сегодня принадлежит государству – пусть даже иностранному и не вполне существующему. Ведь он отдал борьбе с Государством, учреждением, которое философ Фридрих Ницше назвал когда-то «самым холодным из всех холодных чудовищ», всю свою сознательную жизнь.

Все люди, утверждал знаменитый психолог Зигмунд Фрейд, родом из детства. Отношения в семье, атмосфера родительского дома, первые контакты с окружающими взрослыми и другими детьми не предопределяют дальнейшей судьбы ребенка, но чаще всего накладывают неизгладимый отпечаток на его характер, склонности и интересы. Неудивительно, что смерть матери в апреле 1846 года от туберкулеза стала одним из первых воспоминаний, которые Петр Кропоткин сохранил на всю жизнь. В написанных через полвека мемуарах, «Записках революционера», – авторы еще неоднократно будут ссылаться на эту книгу, откуда можно почерпнуть уникальные сведения о детстве будущего анархиста, – можно почувствовать ту нежность, глубокую любовь и настоящее восхищение, которое испытывал Петр к матери. Он навсегда сохранил в памяти «ее бледное, исхудалое лицо. Ее большие темные глаза. Она глядит на нас и ласково, любовно приглашает нас сесть, предлагает забраться на постель, затем вдруг заливается слезами и начинает кашлять… Нас уводят»[26]. Впоследствии один из его друзей вспоминал, что, несмотря на все невзгоды, в эмиграции Петр сохранил портрет матери, который висел на стене его квартиры[27].

Мать умерла слишком рано для того, чтобы оказать на Кропоткина какое-либо интеллектуальное влияние. К тому времени у нее было уже четверо детей: одиннадцатилетний Николай (1834 – после 1862), десятилетняя Елена (1835–1904), пятилетний Александр (1841–1886) и трехлетний Петр. Лишь много позже сын узнал, что она была человеком художественно одаренным, тонко чувствующим и не чуждым прогрессивным интересам, хранившим, к примеру, копии запрещенных сочинений Рылеева, Ламартина и Байрона[28]. Кое-что из этого настроя ему самому предстояло унаследовать. Но все это будет потом. А пока мальчик ощущал одно: его умершую маму все любили за доброту и понимание. Те, кто работал в доме Кропоткиных, боготворили ее память и во многом ради нее привечали детей. Немка-гувернантка мадам Бурман, по словам Петра Алексеевича, заменила мать ему и его брату Александру и воспитала их. А крестьянки из поместий Кропоткиных не раз говорили сиротам-братьям: «Вырастете ли вы такими добрыми, какой была ваша мать? Она нас жалела, а вы будете жалеть?»[29] Конечно, вряд ли стоит объяснять то, что Петр выбрал стезю революционера только этим взаимным притяжением между ним, еще маленьким сыном знатного князя, и бесправными, забитыми и угнетенными людьми народа. Но какое-то первоначальное зерно, вероятно, уже тогда запало в его душу…

* * *

Когда читаешь комментарии российских интернет-активистов об американском движении Black lives matter, часто сталкиваешься с примитивным противопоставлением «белый – черный» как синонимом понятий «угнетенный – угнетатель». Невольно возникает впечатление полной амнезии исторической памяти. Разные они – что «белые», что «черные». Возможно, кому-то просто приятно осознавать себя «господином», пусть даже кающимся, чем угнетенным, которому каяться-то и не в чем… Ведь и в России было рабство, когда многонациональное крепостное крестьянство (русские, украинцы, белорусы, латыши, литовцы, эстонцы, мордва, марийцы, чуваши, татары) таким же образом угнеталось столь же многонациональным слоем дворян-рабовладельцев, среди которых были русские, поляки, украинцы, немцы, литовцы, грузины, армяне и даже афророссияне – предки уважаемого и любимого нами Александра Сергеевича Пушкина. Так что белый русский крестьянин – родной брат американского «дяди Тома», в отличие от афророссиян Ганнибалов, получивших дворянство и землю с рабами от Петра Первого.

Крепостное право… Рабство, веками отравлявшее жизнь десяткам миллионов наших предков. Вполне сравнимое по масштабам с рабством в Северо-Американских Соединенных Штатах и не так уж сильно отличавшееся от него… Перед отменой крепостного права в Российской империи насчитывалось двадцать три миллиона сто тысяч крепостных крестьян – 37 % от всего населения империи. Они составляли от 50 до 70 % населения в центральных губерниях России, в Белоруссии, Литве, Украине. В нечерноземных губерниях две трети населения были крепостными, в черноземной полосе – около половины всех крестьян, в Среднем Поволжье – треть. Их называли «крещеная собственность». Этих людей можно было не только передавать по наследству, но и продавать, дарить, закладывать, как имущество, в банке, подвергать любым наказаниям (правда, «без увечья»), лишать имущества по желанию помещика. Их проигрывали в карты. На ярмарках, аукционах, базарах распродавали за долги, как и все помещичье имущество. Так, одним из всероссийских центров торговли крепостными рабынями было село, ныне город, Иваново. Сюда их свозили со всей Российской империи, но наибольшим спросом на этой ярмарке пользовались украинки…

Стремясь «оптимизировать» свое хозяйство, помещик частенько по своему произволу подбирал невест для крестьянских парней. Мог перевести детей из одной семьи в другую, но мог и запретить замужество искусной ремесленнице, работавшей в его усадьбе. Объявления о продаже крепостных рабов печатали в газетах. Через запятую можно было увидеть рекламное описание рояля, собаки и рабыни-крестьянки с указанием ее возраста, а также всех прелестей и талантов. Правда, император Александр I запретил объявления о продаже людей. А еще раньше Екатерина II запретила использовать в официальных документах слово «раб». Слишком уж это портило имидж просвещенным реформаторам. Но запреты не страшны – слишком много было формулировок, позволяющих выразить то же самое другими словами…

Явления, которые сейчас называют словом «харассмент», процветали в имениях российских помещиков пышным цветом. Местные органы власти в губерниях неоднократно фиксировали многочисленные изнасилования крепостных девушек и крестьянских жен помещиками. Применялось «право первой ночи». Известны случаи создания дворянами целых гаремов из таких «любовниц поневоле»[30]. В 1845–1857 годах широкую огласку получил судебный процесс помещика Страшинского, уличенного в педофилии. «Благородный дворянин» принуждал к половым отношениям девочек двенадцати – четырнадцати лет; две из них умерли. А некоторые помещики и даже помещицы пытались зарабатывать деньги, принуждая девушек отрабатывать оброк в публичных домах…[31]

В регионах с более плодородными землями, «черноземами», крестьяне большую часть недели должны были отрабатывать барщину, что означало работу в хозяйстве помещика. В наиболее «страдные», удобные для работы времена года барщина могла продолжаться до пяти-шести дней в неделю. Император Павел I попытался сократить число барщинных дней до трех в неделю, но его указ откровенно игнорировали, трактуя как «рекомендательный». В первой половине XIX века среди помещиков начинает распространяться практика перевода крестьян на «месячину». Иными словами, лишенные земли крепостные вынуждены были все рабочее время проводить на земле помещика, превращаясь в обычных плантационных рабов. За это им полагался паек продовольствием, одеждой, обувью и домашней утварью[32].

В «нечерноземных» губерниях, где земли были менее плодородны, а крестьяне зарабатывали кустарно-ремесленным производством или уходили на заработки в город, помещик, подобно пушкинскому Евгению Онегину, заменял «ярем» «барщины старинной оброком легким». Как правило… Правда, если он владел заводом, то мог заставить работать на нем крестьян по правилам той же «месячины».

Ну, легким оброк, как правило, не был. А если крепостной крестьянин занимался коммерцией, то и платил он больше – ведь надо же было барину жить в роскоши, закатывать балы и пиры, швыряться направо и налево деньгами в Париже, дабы содержать любовниц-француженок. О степени же «эффективности» помещичьего хозяйства свидетельствует один только факт: к 1859 году 65 % всех крепостных крестьян были заложены за долги помещиков в кредитных учреждениях.

Ну а если крестьянин, по мнению помещика, работал плохо, его могли сдать вне очереди в рекруты. А это означало двадцать пять лет военной службы и возвращение домой почти что стариком. Но и сама работа на барщине нередко сопровождалась применением пыток. Так, некоторые помещики, направляя крестьян на работу, надевали им на шею рогатки, чтобы они не могли прилечь для отдыха. Рогаткой тогда называли железный ошейник весом от двух до восьми килограммов с торчащими в стороны железными прутьями. Его запирали на замок. Уснуть с рогаткой было невозможно – прутья оставляли кровавые раны на шее и плечах. Бывали случаи, когда помещики, пытаясь принудить крестьян как можно быстрее закончить работу на господском поле, запрещали им пить воду, несмотря на жару. За малейший проступок крестьян подвергали беспощадной порке. Причем бить могли чем угодно: кнутом, плетьми, розгами, арапником, палками, шпицрутенами[33].

Но были наказания еще более жуткие, чем порка. Так, Польские, помещики из Рязанской губернии, наказали одну из крепостных девушек, приковав ее цепью к деревянной колоде, весившей около четырнадцати килограммов. В таком положении она просидела четыре недели, вынужденная прясть нити и питаться только хлебом и водой. Дворяне Рязанской губернии придумали и новое орудие пыток – деревянную «щекобитку». Херсонский помещик Карпов четыре года держал своих крестьян прикованными на цепи. Минская помещица Стоцкая использовала для пыток своих крепостных кипяток, раскаленное железо, кормление дохлыми пиявками. Она же надевала на лицо крепостным женщинам специальную узду под предлогом того, чтобы они не могли пить молоко во время доения коров[34].

Обычным явлением считалась пытка голодом. Так, рязанская помещица Скобелкина наказала свою дворовую девушку за внебрачную сексуальную связь лишением еды на десять суток[35]. Сюда же можно добавить и еще ряд особо «изысканных» методов пыток: подвешивание за ноги и руки на шесте, «уточка» (связывание рук и ног, а потом их продевание на шест), опаливание лучиной волос у женщин «около естества», «ставление на горячую сковороду», «набивание деревянных колодок на шею», сечение «солеными розгами» и «натирание солью» по сеченым местам…[36]

Убийство крепостных тоже было довольно распространенным явлением. Историк Повалишин, изучавший жизнь крепостных крестьян Рязанской губернии 1810–1850-х годов, приводит такие случаи. Помещик Хомуцкий избил до смерти одну из дворовых девушек. Другой местный дворянин, Суханов, тяжко избил прикладом ружья и ногами двенадцатилетнего дворового мальчика за то, что на охоте он не заметил зайца. Через два дня ребенок умер. В 1844 году помещик Одинцов жестоко избил за потерю цыпленка семилетнюю девочку. Через несколько дней она умерла[37]. Детей, беременных женщин, стариков калечили и забивали насмерть… И таких случаев Повалишин приводит довольно много. А что же помещики? Чаще всего наказанием для них было предание церковному покаянию. В лучшем случае имение могло быть забрано в опеку местного дворянства. Но обычно какое-либо наказание следовало в случае вмешательства высокопоставленных чиновников, а то и членов императорской семьи, порой приходивших в ужас от того, что помещики вытворяли с живыми людьми. Помещики, обладавшие деньгами и властью над своими крепостными, имели шансы подкупить чиновников, задобрить или запугать свидетелей из своих крепостных, а то и вовсе отправить их в тюрьму. Даже насильник-педофил Страшинский, несмотря на «подтверждение этих фактов его крепостными трех деревень различных уездов, соседними крестьянами, самими потерпевшими и медицинским освидетельствованием», отделался легким испугом. Сенат, высший судебный орган империи, оставил его дело только «в подозрении»…[38]

Одной из наиболее одиозных личностей, соединившей все негативные черты помещика того времени, был князь Гагарин, владевший землям в Михайловском уезде Рязанской губернии. Занимая крестьян даже по праздникам работой на барском поле, он почти не оставлял им времени трудиться на своей земле. Частые избиения крестьян арапником, плетью, кнутом или палкой были для него обычным делом. Гагарин изнасиловал и принудил к роли своих гаремных наложниц семь крепостных девушек. Держал их взаперти и часто избивал из чувства ревности. В 1816 году ухаживавший за щенятами крепостной крестьянин Михаил Андреев, недоглядевший за щенком, был избит пьяным Гагариным, а затем в раздетом виде посажен на цепь на морозе. При этом конюхи по приказу князя все время избивали слугу арапниками. Затем Гагарин продолжил избиение, окончившееся убийством Андреева[39]. А ведь Гагарины были родственниками Кропоткиных. Знал ли юный Петр эту историю?

Крестьяне фактически были лишены даже права жаловаться на своих помещиков. В 1767 году императрица Екатерина II ввела за любые подобные жалобы битье кнутом и отправку на каторжные работы[40]. Согласно «Уложению о наказаниях» 1845 года (пункт 1909) за любую подачу жалобы на помещика полагалось пятьдесят ударов розгами[41].

Очень красочное описание повседневности крепостного рабства оставили русские писатели XIX века. Они написали свою «Хижину дяди Тома» для русских Ивана и Марьи. Стоит только обратиться к таким произведениям, как «Путешествие из Петербурга в Москву» Александра Николаевича Радищева, «Дубровский» Александра Сергеевича Пушкина, «Пошехонская старина» Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина, «Записки охотника» Ивана Сергеевича Тургенева, «Сорока-воровка» и «Кто виноват?» Александра Ивановича Герцена, «Антон-Горемыка» Дмитрия Васильевича Григоровича, стихи и поэмы Николая Алексеевича Некрасова… Многие из этих книг прочитал и Кропоткин…

Да уж, перечитав эти книги и внимательно изучив факты, не устаешь удивляться, какими все-таки гуманными оказались русские крестьяне по отношению к своим бывшим хозяевам. Ведь не было в России массовой резни дворян бывшими крепостными и их потомками – ни в 1905-м, ни в 1917-м. Но волей-неволей начинаешь понимать причины массового погрома дворянских усадеб в годы русских революций начала ХХ века. Как только стало возможно, крестьяне безо всякого сожаления расстались с «Россией, которую мы потеряли». Той самой, где «вальсами Шуберта» и «хрустом французской булки» «упоительными вечерами» наслаждались совсем другие люди, в том числе и те, кто калечил, убивал, насиловал крестьянских сестер и матерей. Поэтому пожары дворянских усадеб для крестьян были всего лишь… праздничной иллюминацией.

И факт этой иллюминации, со всеми историческими реалиями, очень точно отметил гениальный русский поэт Александр Блок, имение которого потомки крепостных крестьян тоже разнесли вдребезги: «Почему гадят в любезных сердцу барских усадьбах? – Потому, что там насиловали и пороли девок: не у того барина, так у соседа. Почему валят столетние парки? – Потому, что сто лет под их развесистыми липами и кленами господа показывали свою власть: тыкали в нос нищему – мошной, а дураку – образованностью. Все – так. Я знаю, что говорю. Конем этого не объедешь. Замалчивать этого нет возможности; а все, однако, замалчивают. Я не сомневаюсь ни в чьем личном благородстве, ни в чьей личной скорби; но ведь за прошлое – отвечаем мы? Мы – звенья единой цепи. Или на нас не лежат грехи отцов? – Если этого не чувствуют все, то эти должны чувствовать "лучшие"…»[42]

Но эти «лучшие» тоже были. Благодаря им появились «кающиеся дворяне», желавшие вернуть долг своих предков крестьянам. Среди них будет и Петр Кропоткин…

* * *

На всю жизнь Петр Кропоткин запомнил сцену из детства: отец распорядился дать крепостному Макару, дворовому слуге и настройщику инструментов домашнего оркестра, сто розог, чтобы проучить «хамово отродье». Маленький Петя, увидев наказанного, расплакался. «После обеда я выбегаю, нагоняю Макара в темном коридоре и хочу поцеловать его руку; но он вырывает ее и говорит не то с упреком, не то вопросительно:

– Оставь меня; небось, когда вырастешь, и ты такой же будешь?

– Нет, нет, никогда!»[43] – воскликнул мальчик.

Вторым фактором, который, безусловно, оказал воздействие на формирование настроя и характера мальчика, были тяжелые отношения с отцом, «типичным николаевским офицером» и помещиком (хотя и не слишком жестоким с крестьянами), заядлым картежником, человеком авторитарным и консервативным. Настоящий барин, высокомерный со своими крепостными, он проявлял ревностную готовность услужить начальству. Так, в 1857 году разразился настоящий скандал. Стремясь угодить своему корпусному командиру, генералу от инфантерии Николаю Ивановичу Гартунгу, Алексей Петрович, выполняя его просьбу, перевел в разряд «неспособных» солдата, который служил у Гартунга управляющим. Отца Кропоткина обвинили в служебном злоупотреблении, ему удалось уладить дело лишь благодаря связям и хлопотам его второй жены. После этого он и сумел выйти в отставку в чине генерал-майора.

Первые годы отец мало занимался своими детьми, а когда те подросли и стали искать своих путей в жизни, столкновение характеров переросло в острейший конфликт. Судя по воспоминаниям, родитель воплощал в себе как раз то, чего повзрослевший Петр Алексеевич не переносил.

А вторая жена отца, Елизавета Марковна, дочь адмирала Черноморского флота Карандино, отнюдь не способствовала взаимопониманию между отцом и детьми от его предыдущего брака. Овдовевший сорокатрехлетний Алексей Петрович женился на ней, когда Петру было шесть лет. Мачеха удалила из нового дома все, что могло напоминать о ее предшественнице, и порвала связи с ее родней. Формально она проявляла к детям положенное отношение, но на самом деле их не любила и настраивала отца против них. Когда Александр и Петр подросли и учились в Петербурге, княгиня перехватывала у слуг и вскрывала их письма, жаловалась мужу на вольнодумство юношей, возмущалась их интересами и религиозными исканиями и настаивала на том, чтобы они избегали общения со старшей сестрой Еленой и ее мужем, чиновником Военного министерства, Николаем Павловичем Кравченко, так как в их доме «много говорят вольного»[44]. Пасынки платили жене отца стойкой неприязнью: в переписке между собой они называли ее «не любезной, а проклятой мачехой», «подлой бабой», «дрянью» и «пугачихой»[45]. Ну а Елена в этой ситуации стала альтернативным образом идеальной женщины, противостоявшей мачехе. Петр боготворил Елену, как вспоминала позднее ее дочь, Екатерина Половцова, «считал ее совершеннейшей женщиной». Более того – идеалом женщины. Однажды он даже произнес: «Если бы ты не была моей сестрой, Ленок, то я был бы влюблен в тебя как в женщину»[46].

Чтение «подлой бабой» их писем – одна из наиболее частых тем в переписке между Александром и Петром Кропоткиными в то время, когда младший из них учился в Пажеском корпусе… Эта ситуация заставляет братьев хитрить, осторожнее выражать свои мысли, использовать для переписки адреса третьих лиц. Например, упомянутого Николая Кравченко. В общем, если революционером Петя Кропоткин еще не был, то навыки конспирации и подпольной борьбы он усвоил уже в пятнадцатилетнем возрасте. Так, братья использовали для переписки специальный трафарет. Прикладываешь его на текст – и сразу выделены нужные слова. Складываешь их во фразы, предложения и понимаешь, о чем хотели сказать. Этот способ переписки братья пытались использовать и в начале 1860-х годов, во время службы Петра в Сибири[47], когда тот писал откровенно о начальстве.

Одно из своих литературных произведений, написанных в пятнадцатилетнем возрасте, Петр назовет «Воспоминания о детстве, или Скрытая жизнь»[48]! Случайно ли это? Вряд ли… Ощущение «скрытой жизни» прослеживается не только в переписке братьев, но и в отношениях с отцом. Петр в большей мере проявляет скрытность и неоднократно предлагает Александру осторожную и тонкую стратегию сопротивления родителям, не лишенную манипулятивных моментов. Покаяться, сделать шаги к примирению с отцом, быть вежливым и дипломатичным в общении с ним. Но при этом он советует брату сохранять чувство собственного достоинства, а при попытке отца распускать руки – давать сдачи. Главное – иметь деньги для учебы, окончить корпус и получить офицерское звание. А дальше? А дальше – свободная жизнь взрослого человека, независимого от родителей…

В то же время на каникулах во время учебы в Пажеском корпусе Петя уже использует открытые формы борьбы. Он дискутирует с мачехой о целесообразности тех или иных правил поведения дома. Или же ведет с отцом вежливый спор о поведении брата Саши, пытаясь смягчить отцовскую ненависть. Это первые уроки политической гибкости в его жизни. Обо всех этих разговорах Петр тут же сообщает Александру Кропоткину. Петр Кропоткин даже планировал прочитать отцу и мачехе рецензию, которую Николай Алексеевич Добролюбов, литературный критик, пропагандист социалистических идей, друг Николая Гавриловича Чернышевского, написал на книгу Николая Ивановича Пирогова «Вопросы жизни»[49]. Пирогов, всемирно известный хирург, впервые применивший наркоз при операциях в полевых условиях, отважно работавший в Севастополе, осажденном в 1854–1856 годах англичанами, французами и турками, в конце 1850-х годов решил откровенно высказаться о проблемах воспитания. Сама эпоха Великих реформ, ставшая и временем великих ожиданий, очень располагала к этому. Хирург протестовал против произвола родителей, безгранично распоряжающихся жизнью детей, ругал современную школу за отсутствие связи с запросами современного общества. А главное, призывал родителей и педагогов воспитывать детей высоконравственными личностями, готовыми посвятить жизнь служению общественному благу. Нетрудно представить, чем бы закончились «пироговские чтения» в семействе Кропоткиных. Но ни самой акции протеста, ни репрессий за нее не последовало. Политическая гибкость и конспиративность снова восторжествовали.

Итак, почти классическая семейная мизансцена: рано умершая обожаемая мать, холодный и суровый отец и нелюбящая мачеха. В такой атмосфере может вырасти испорченный и озлобленный человек с исковерканным характером. А может – бунтарь, которому тесно в давящих рамках семьи и который стремится в большой и широкий окружающий мир, не боясь конфликта со своим окружением и своей средой. Случилось второе.

Американский историк Мартин Миллер, который десятилетиями изучал жизнь и творчество Кропоткина, отмечал, что позднейший анархизм стал для Петра Алексеевича своего рода логическим продолжением впечатлений детства, наполненных столкновениями с проявлением деспотической власти в разных ее формах и видах. Все это подготовило Петра к восприятию анархистских идей. Его подсознательно тянуло к поиску путей и средств разрешения собственных психологических проблем, порожденных эмоциональным разочарованием в личностях, олицетворявших власть[50].

Ранняя смерть матери обрекла мальчика на уязвимое состояние эмоционального сиротства. Мачеха с самого начала выступила в роли носителя деспотической авторитарной власти, изгнав из быта все, что напоминало о матери Петра, включая дом, слуг и контакты с родней. С психологической точки зрения мальчик столкнулся с двумя контрастирующими образами матери: настоящей, родной, которая символизировала для него отсутствие власти и любовь, – и приемной, ставшей самым ранним олицетворением диктата и отсутствия любви[51].

Настоящим носителем авторитарной власти для Петра явился отец с его знатной спесью, барством, военными замашками в быту, презрением ко всем нижестоящим и униженной готовностью раболепствовать перед начальниками. Маленькому Кропоткину предстояло воочию познакомиться с проявлениями обеих сторон авторитарного характера – садистской и мазохистской. В своих мемуарах Петр Алексеевич упоминает о самых разных эпизодах, которые врезались ему в память. Вот его и брата маленьких приводят утром здороваться с отцом и мачехой, заставляют униженно целовать им руки. Вот отец приказывает наказать слуг. Вот он издает подробнейшие инструкции домашним, как им надлежит себя вести по дороге из дома в поместье, и отдает распоряжения крестьянам, больше напоминающие военные приказы и команды. А вот он трепещет перед фельдъегерем, привезшим императорский приказ, или посылает жену просить за себя, чтобы уладить скандал, грозящий ему отставкой… Еще одной стороной авторитарного деспотизма отца была его скупость: у маленького Пети не было собственных игрушек, а в годы учебы ему приходилось страдать от того, что из дома присылали на жизнь сущие копейки, так что порой было даже не на что купить книги[52].

С другой стороны, симпатии Кропоткина к народу, к простому и обычному человеку, которые не оставляли его на протяжении всей жизни, тоже уходят корнями глубоко в детство, детские и подростковые эмоциональные переживания. Одни из самых ранних его воспоминаний связаны с домашними слугами, их жалостью и любовью к нему, столь резко контрастировавшей с безразличием и нелюбовью со стороны отца и мачехи. Между ним и слугами установилась прочная связь. Тем более что они напоминали ему об ушедшей любимой матери. «Слуги были единственным облегчением от террора семейного авторитаризма, с которым он сталкивался ежедневно. В любой момент, за любой акт непослушания Петр мог быть наказан отцом, матерью и воспитателями. Напротив… крестьяне стали его защитниками и источником эмоциональной безопасности». Но и сам он с детства ощущал ожидания, возлагаемые на него крестьянами: «…он воспринимался слугами как альтернатива угнетательскому авторитаризму его отца»[53]. В отцовском поместье в Никольском мальчик также общался с крестьянами, заходил в гости к семье кормилицы, которая принимала его с огромным радушием, несмотря на крайнюю бедность. Детские воспоминания породили у Кропоткина даже скорее идиллическое представление о крестьянстве: «Немногие знают, как много доброты таится в сердце русского крестьянина, несмотря на то что века сурового гнета, по-видимому, должны были бы озлобить его»[54], – писал позднее Петр Алексеевич. Эти чувства привели затем Кропоткина в ряды революционеров-народников, сторонников освобождения крестьянской общины из-под ига государства. Впрочем, история крестьянских бунтов и Российской революции продемонстрировала, что «народ» может быть разным и по-разному себя вести, а озлобления и гнева за столетия накопилось все же предостаточно…

Старшие дети Алексея Петровича к моменту второй женитьбы отца уже, что называется, вылетели из родительского гнезда. Николай учился в московском кадетском корпусе. В 1853 году ушел добровольцем на Крымскую войну, чтобы избавиться от давящей домашней жизни. Он получил Георгиевский крест за доблесть и был произведен в офицеры. Но из всех детей отец не любил его больше всех. Сестра Елена училась в Екатерининском институте, а в 1856 году вышла замуж за артиллерийского офицера Николая Павловича Кравченко; в качестве приданого Алексей Петрович отдал рязанское поместье и двадцать пять тысяч рублей[55]. Дома оставались маленькие Александр (Саша) и Петя. Им предстояло расти вместе и стать близкими друзьями. Впрочем, настоящая духовная близость между ними развилась с годами, когда более старший и раньше развившийся Александр стал для младшего брата наставником, советчиком и примером. До этого Петр подчас ерепенился и бросал Саше: «Ты старше меня только одним годом»[56]. В 1850 году у отца и мачехи Кропоткина родилась дочь Пелагея. Дома ее называли Полиной. Мать ее обожала, баловала и позволяла все, а отец – терпел ради жены…[57]

* * *

Еще один сюжет в биографии Кропоткина, на который стоит обратить внимание, – раннее, еще детское восхищение красотой природы, ставшей как будто иной реальностью, альтернативной домашней тирании… Этому способствовали поездки в Никольское – имение отца, расположенное в Калужской губернии. «Трудно найти в Центральной России более красивые места для жизни летом, чем берега реки Серены. Высокие известняковые холмы спускаются местами к реке глубокими оврагами и долинами, а по ту сторону реки расстилаются заливные луга; темнеют уходящие вдаль тенистые леса, пересекаемые лощинами с быстро текущими речками. Там и сям виднеются помещичьи усадьбы, окруженные фруктовыми садами, а с вершины холмов можно насчитать сразу не менее семи церковных колоколен. Десятки деревень раскинуты среди ржаных полей»[58], – вспоминал позднее Петр Кропоткин. Это ощущение иной жизни в природе передала Наталья Михайловна Пирумова – одна из лучших исследовательниц жизни и творчества Кропоткина в нашей стране: «Бескрайние поля, леса и нивы среднерусской полосы создавали то, хотя еще и не осознанное, ощущение гармонии, которого не было в жизни»[59]. Лесные дубравы, начинавшиеся за Калугой и доходившие до Никольского, стали для мальчика прекрасным сказочным местом, той самой Нарнией, где он, подобно героям серии романов Клайва Стейплза Льюиса, скрывался от угнетающей реальности… «Громадные вековые сосны надвигаются со всех сторон. Где-нибудь в ложбине вытекает ключ холодной воды… В этом лесу зародилась моя любовь к природе и смутное представление о бесконечности жизни»[60], – вспоминал спустя десятилетия сам Петр Алексеевич.

Увлечение цветами и птицами, которое отмечает в воспоминаниях его племянница, Екатерина Половцова, вероятно, имеет свои корни в этом детском увлечении природой. «В Дмитрове я не раз заставала его наблюдающим за прилетом и улетанием птички, поселившейся в своем гнездышке как раз напротив окна его маленькой, скромной комнатки, служившей ему спальней и рабочим кабинетом. Он точно знал, когда она вылетала, зачем и скоро ли вернется»[61]. Петр Алексеевич был увлеченным цветоводом и в Дмитрове, на склоне лет, тратил кучу времени на это увлечение: «Цветы он любил не только как естествоиспытатель, зная, как полагается ботанику, в точности, к какому виду и семейству растение принадлежит, но любил с точки зрения художественной красоты, как тонкий эстетик. Он заботливо и нежно ставил всегда вазочку с цветами на стол – полевыми, когда не было других, – и любовался их изяществом. Любовь к цветам разделила с ним и его жена, Софья Григорьевна, большая любительница не только их красоты, но и тщательного ухода и выращивания их. Даже в тяжелое время пребывания в Дмитрове и большого стеснения в материальных средствах весь балкон и ступеньки входа были полны пахучими и красивыми цветами. В петлице у П[етра] А[лексеевича] тоже можно часто видеть какое-либо растение»[62].

* * *

Как это водилось в знатных дворянских семьях, Александр и Петр вначале получили домашнее образование. Их воспитывали и учили гувернантка Бурман и няня Ульяна, затем гувернер-француз Пулэн, бывший военнослужащий армии Наполеона, учитель-немец Карл Иванович и студент Николай Павлович Смирнов. Домашнее обучение преподало мальчикам еще один урок авторитарного деспотизма: Пулэн нередко порол их розгами за непослушание, и только вмешательство старшей сестры Елены, которая устроила настоящий скандал отцу, положило конец этой позорной практике. Зато Смирнов не только преподавал детям грамматику: от него мальчик впервые услышал запрещенные стихотворения и узнал о существовании «подрывных» идей. Отец явно готовил сына к военной карьере. Впрочем, дальнейшую судьбу Петра предстояло определить событию, которое произошло с ним еще в шестилетнем возрасте: 11 апреля 1849 года, когда на балу в честь императора Николая I малыш, одетый в костюм, изображавший Уфимскую губернию, понравился монарху. После этого его записали кандидатом в Пажеский корпус, хотя поступления туда пришлось ждать еще восемь лет[63].

В 1853 году Петр поступил в Первую московскую гимназию, параллельно занимаясь на дому со Смирновым. Лучше всего ему давался русский язык, но уже тогда его увлекала география. Домашний учитель привил мальчику и первые литературные вкусы, и охоту к писанию. В архивах сохранилась тетрадочка с его первыми литературными опытами. Вот одно из них – подлинный детский мистический хоррор с сильной примесью черного юмора:

Вот шел я в лесок погулять,

Чтобы грибочки собирать;

Гляжу, тут скачет леший,

А за ним бежит домовой пеший.

За ним скачут черти

И жаждут смерти кого-нибудь из людей

Для забавы своих детей…[64]

Да уж, чувством юмора маленький Петя, определенно, обладал… Ну а сюжетец, близкий гоголевскому «Вию» и фильму ужасов «Яга. Кошмар темного леса», навевали русские народные сказки, источником которых могли стать те же слуги отца…

Завести свой интернет-блог в условиях XIX века Петя Кропоткин, разумеется, не имел возможности, но zin'ы он издавал уже в 1853 году – самодельную ежедневную газету «Дневные ведомости». Скорее, это был дневник, стилизованный под газету с указанием номера и даты ее выхода. А главное, с подписью: «Редактор П. Кропоткин». Все события своей жизни в ней Петя Кропоткин описывал с точностью и аккуратностью.

В 1855 году Петя и Саша начинают вместе издавать ежемесячный журнал «Временник». Сам он писал в этот, как мы бы сказали сегодня, «самиздат» или DIY повести, а Александр – стихи. Эти «пробы пера» еще не имели никакого острого социального содержания, но им придавалось большое значение. Юные издатели подходили к своему делу очень серьезно, копировали многие черты литературных «толстых» журналов, в то время весьма популярных и читаемых дворянскими интеллектуалами. В 1906 году на чердаке барского дома в Никольском были найдены несколько номеров «Временника». Так сказать, отдельным изданием, на нескольких листках к ним прилагался… «Алфавитный указатель» (!!!) статей zin'a за 1856–1857 годы[65]. Вместе с тем для литературных интересов юного писателя и переводчика Пети Кропоткина уже характерен энциклопедизм, желание писать о самых разных областях жизни. Среди написанных им для «Временника» текстов можно увидеть не только стихи, рассказы и повести собственного сочинения и в переводах с французского. Здесь и публицистический труд «Взгляд на войну, 1853–1856[66]», а также переводные научно-популярные тексты («Об уме», «О пользе удобрений из гипса и навоза для хлебных растений», «Изобретение гравировки», «Роскошь в Париже при Людовике XIV»)[67]. После поступления в Пажеский корпус Петр планировал продолжать zin, обсуждал с братом содержание будущих номеров.

Чувство юмора по-прежнему мальчику не изменяло, о чем свидетельствует одна из публикаций во «Временнике», посвященная событиям Крымской войны. Она достойна того, чтобы процитировать ее. На сей раз это была публикация патриотического характера. Она датирована 14 марта 1855 года и появилась под заголовком «Хладнокровие и неустрашимость русских»:

Во время переправы через Дунай наших войск 11 марта, при взятии турецких укреплений один рядовой из отряда генерал-лейтенанта Ушакова, будучи ранен пулею в живот и чувствуя, что пуля проникла недалеко, расстегивает мундир, сам вынимает пулю и, зарядив ею ружье, выстреливает в неприятеля, говоря: «Ступай назад, дура»[68].

Постепенно Петр привыкал осмысливать в литературной форме свою жизнь и окружающий мир. Он пытается писать «повести из детства», по собственному признанию, ориентируясь на широко известные читателю «Детство. Отрочество. Юность» Льва Николаевича Толстого и «Детские годы Багрова-внука» Сергея Тимофеевича Аксакова[69]. В 1858 году он отошлет одну из них, «Ярмарку в Унцовске», в журнал «Сын Отечества»[70]. Напечатана она так и не была. А вскоре Петр Алексеевич перестал писать литературные произведения. «Начиная с 15 лет я бросил писать рассказы»[71], – вспоминал он позднее.

Наибольшее влияние на литературные вкусы Кропоткина оказал Тургенев. Екатерина Половцова отметила, что в «Записках революционера» Ивану Сергеевичу посвящено целых пять страниц[72]. Это значительно больше, чем другим писателям. Даже Чернышевскому, которого Кропоткин нахваливает и оценивает куда менее критически: «Тургенев, по художественной конструкции, законченности и красоте его повестей, является едва ли не величайшим романистом девятнадцатого столетия»[73].

В августе 1857 года Петр Кропоткин был наконец принят в Пажеский корпус в Петербурге, куда его отвезла мачеха. Поскольку мальчик «срезался» на экзамене по математике, его зачислили в самый низший класс, и ему предстояло отучиться в корпусе пять лет. Согласно его уставу, «Пажеский корпус есть училище для образования нравов и характера, и в котором имеют быть преподаваемы нужные офицеру постановления». В нем «благородное юношество чрез воспитание приуготовляется к воинской службе строгим повиновением, совершенною подчиненностью и непринужденным, но добровольным выполнением должностей своих»[74]. Говоря по-современному, это было… Наберись терпения читатель, чтобы произнести такую бюрократическую формулировку: элитарное и привилегированное среднее профессиональное военно-учебное заведение. По словам самого Кропоткина, одновременно это офицерская школа и придворное училище. С начала XIX века корпус служил кузницей гвардейских офицеров, его курировал императорский двор.

Доступ в корпус был открыт только детям из титулованного и древнего дворянства, а также из семей самых высших чиновников государства. Учащиеся рассматривались как причисленные ко двору, время от времени несли там караульную службу. Отличившиеся, которых возвели в камер-пажи, служили при членах императорской семьи во время официальных церемоний. Заведение размещалось в роскошном барочном здании дворца, построенном в середине XIX столетия для канцлера Михаила Илларионовича Воронцова знаменитым архитектором Бартоломео Растрелли. Главный фасад и широкий парадный двор до сих пор выходят на Садовую улицу, напротив Гостиного двора в самом центре Петербурга; за ним до самой реки Фонтанки располагался обширный регулярный сад.

Школьные годы – нередко определяющее время для формирования характера человека. Анархисты вовсе не случайно всегда уделяли большое внимание вопросам образования. Именно в школе, говорят они, подрастающее поколение приучается к повиновению и принудительной дисциплине. «Очень редки те, кому удалось избежать этой тирании, обессиливающей таким образом любой бунт против нее, потому что школьная организация угнетает их с такой силой, что им не остается ничего иного, кроме как подчиниться», – писал Франсиско Феррер-и-Гуардиа, вероятно, самый известный из педагогов-анархистов. Эта организация, по его словам, может быть охарактеризована «одним-единственным словом: Насилие. Школа подчиняет детей физически, интеллектуально и морально, чтобы управлять их развитием и их способностями так, как надо системе, она лишает их контакта с естественностью, чтобы штамповать из них угодных системе граждан»[75].

Почти пятнадцатилетнему Петру Кропоткину предстояло столкнуться с этим насилием в стенах учебного заведения, где метод воспитания, как вспоминал он позднее, был «заимствован из французских иезуитских коллегий». С одной стороны, иезуиты давали детям образование, развивая самые разносторонние способности. Из созданных ими школ выходили прекрасно образованные люди. Но все это дополнялось системой воспитания, построенной на тотальном контроле за жизнью воспитанника, поощрением доносительства и беспрекословным повиновением старшему. Гофмейстер, ротный командир и главный офицер-воспитатель, отставной генерал-майор Карл Карлович Жирардот, «желал всех и всё подчинить своей воле»[76]. Он полагал, что «паж должен быть воспитан, вежлив, хорошо говорить по-французски, быть проникнутым чувством долга, любить царя, отечество, службу и никогда не лгать». Как вспоминал выпускник Пажеского корпуса князь Александр Константинович Имеретинский, Жирардот «успешно действовал неослабностью надзора и неуклонным настойчивым терпением, с которым проводил свою воспитательную систему»[77].

Начальство корпуса не только поддерживало систему наказаний, шпионажа, обысков и третирования неугодных учеников, но и поощряло самый настоящий террор старших учеников над младшими – то, что сегодня называется словом «дедовщина». Петру доставалось и от воспитателей, и от «стариков». Жирардот придирался к нему по мелочам и оскорблял, а старшеклассники избили линейкой за отказ поднимать фуражку, брошенную одним из них. Однако юноша быстро научился давать отпор обидчикам: отвечал начальнику колкими шутками или резкой отповедью на оскорбление, а в конфликте со старшими камер-пажами получил помощь со стороны других учеников. «Старикам» удалось дать коллективный отпор. Мы не знаем, какую роль сыграл сам Кропоткин в таком сплочении товарищей, но можно предположить, что немалую.

Таков был первый урок социального протеста в жизни Кропоткина… Мальчик учился сопротивляться произволу власть имущих и одновременно приобретал первый опыт совместных действий в защиту своих прав и интересов. Со временем, на фоне общей атмосферы духовного подъема и либеральных настроений обновления в первые годы после смерти императора Николая I, учащиеся Пажеского корпуса становились все смелее. Они устроили акцию протеста – бойкот преподавателя рисования, который старательно записывал нарушителей порядка и доносил о них начальству. Осенью 1860 года ученики уже бунтовали против нового ротного командира – капитана Федора Кондратьевича фон Бреверна, который сменил Жирардота. За эти протесты Петру Кропоткину пришлось даже отсидеть в карцере. Это был первый «тюремный опыт» будущего революционера. Как гласит русская пословица, «от тюрьмы и от сумы не зарекайся»…

Мертвящая дисциплина раздражала юношу. «С каждым днем ненавижу я все более Корпус», – писал он брату Александру. Однако с товарищами по учебе он скоро нашел общий язык и сдружился, хотя и жаловался, что там «нет никого с одинаковыми мне наклонностями»[78]. Правда, продолжать литературные опыты было трудно, да и с чтением книг поначалу возникали проблемы: «У нас в Корпусе можно держать только книги, которые подпишет инспектор»[79]. Правда, среди этих книг оказались некие «История революций» («Histoire des révolutions») и «Картина революции» («Tableau des révolutions») на французском языке[80]. Юный Петр жаждал заняться их переводом. Впервые в жизни он интересуется темой революций! Позднее библиотекарь проигнорировал запреты начальников и стал пускать Петра в богатую библиотеку училища, а затем он смог посещать и Публичную библиотеку. К тому же Кропоткину повезло со многими из учителей. Преподавать в заведение были приглашены талантливые педагоги, о которых Петр Алексеевич впоследствии отзывался с большой теплотой. Профессор Владимир Игнатьевич Классовский и специалист по творчеству Шекспира Константин Акимович Тимофеев преподавали литературу. Профессор Карл Андреевич Беккер обучал немецкому языку, капитан Сергей Петрович Сухонин – математике, Чарухин – физике, Петрушевский – химии… Юноша и сам много и увлеченно читал, совершенствуя свои знания по географии, политэкономии, истории и естественным наукам. За эту склонность к чтению, как и к сочинительству, в Пажеском корпусе Петра прозвали «отцом-литератором». Особенно плодотворным оказывался месяц после окончания экзаменов, когда ученики возвращались в корпус только есть и спать. Паж Кропоткин мог заниматься в библиотеках, рассматривать картины в Эрмитаже, слушать оперу и посещать промышленные мастерские, где у него пробудился интерес к технике и машинам… Летом учащиеся военных училищ выезжали в полевой лагерь в Петергофе.

* * *

«Главный отдых мой – когда я играю», – говорил Петр. Ну нет! Он не был ни геймером, ни картежником, ни даже любителем казино, как Федор Михайлович Достоевский. Зато Кропоткин был незаурядным музыкантом и даже писал музыку. «Ну что я за композитор!» – отмахнулся он, когда в 1920 году кто-то предложил записать на фонограф исполнение его собственной музыкальной темы, написанной на стихотворение Александра Пушкина «Я помню чудное мгновение». Об этом вспоминала исполнительница русских народных песен и романсов Евдокия Дмитриевна Денисова. В 1908 году Кропоткин пришел на ее концерт в Лондоне. С тех пор Дунечка, как называл Денисову «молодой дедушка» (таким прозвищем наградила она Кропоткина), неоднократно бывала у него дома. Вместе эта музыкальная парочка проводила целые вечера за роялем, аккомпанируя при исполнении произведений Глинки и Даргомыжского. Оказалось, что любимыми музыкальными произведениями великого анархиста были оперы «Жизнь за царя» и «Руслан и Людмила». Текст первой из них он знал наизусть и даже подсказывал Дунечке слова. А незадолго до смерти ему вдруг захотелось, «чтобы Дунечка пришла и помурлыкала». После возвращения Кропоткина в Россию его частыми гостями были музыканты[81].

Гости часто заставали Кропоткина за пианино[82], без которого Петр Алексеевич не мог представить своей жизни. В последние годы жизни Кропоткин интересовался творчеством Скрябина и очень любил слушать его «Пьесы для левой руки». По некоторым сведениям, с композитором он познакомился в Лондоне. Как вспоминала его племянница, Екатерина Половцова, Кропоткин очень любил музыку Рихарда Вагнера. За несколько недель до смерти он просил ухаживавшую за ним сестру милосердия Екатерину Линд играть ему на рояле[83].

С оперой были связаны и первые глубокие любовные переживания Петра Кропоткина. В 1919 году в письме известному актеру Александру Ивановичу Южину-Сумбатову он признался, что в юности был влюблен в оперную певицу: «Любовь с ее восторгами я узнал, влюбившись лет шестнадцати в одну высокодраматическую исполнительницу Нормы[84], – забыл ее имя»[85].

Интерес же к драматургии у молодого Кропоткина начинается с четырнадцатилетнего возраста. Первым в его жизни был Малый театр. «"Ревизор", "Горе от ума" и "Свадьба Кречинского" со Щепкиным, Садовским и Шуйским легли неизгладимым впечатлением»[86], – вспоминал он первые театральные впечатления в письме Южину-Сумбатову. Именно на здании Малого театра, по иронии судьбы, в 1919 году большевики разместили барельеф Петра Кропоткина с цитатой: «Обществу, где труд будет свободным, нечего бояться тунеядцев». Свободным труд, как известно, так и не стал. Тунеядцы тоже никуда не делись – ни тогда, ни теперь… А такому милому совпадению Кропоткин порадовался от всей души: «…именно то, что он на Малом театре… порадовало меня. Во всяком другом месте я был бы совершенно равнодушен, а тут… любовь театра заговорила!»[87]

* * *

Но времени на самостоятельные занятия и чтение было мало: «У нас и комнаты нет, чтобы заниматься, все это делается в роте, так что для того, чтобы читать что-нибудь серьезное, есть время только вечером от 8 до 9½ ч., да еще час, когда все лягут, от 10 до 11 ч., а я не всегда могу заниматься в это время; к концу учения обыкновенно глаза болят»[88], – жалуется Петр Александру.

И тем не менее, вспоминая позднее годы своей учебы в Пажеском корпусе, Кропоткин признавал, что, в общем, получил весьма неплохое образование. «Наша программа (кроме военных предметов, вместо которых мы могли бы с большей пользой изучать точные науки) была вовсе недурна…» – писал он в «Записках революционера», с похвалой отзываясь о разнообразии предметов и конкретности преподавания[89]. И в то же время этот опыт обучения стал основой для будущих размышлений анархиста о системе образования в целом. Мало отдельных знаний и обилия фактов – нужны обобщение и систематизация в преподавании любых наук: географии, естествознания, литературы… «Философия и поэзия природы, изложение метода точных наук и широкое понимание жизни природы – вот что необходимо сообщать в школе ученикам, чтобы развить в них реальное естественно-научное мировоззрение»[90].

Но и этого мало. Всего через одиннадцать лет после окончания Пажеского корпуса Кропоткин, в то время уже участник народнического движения, провозгласил принцип всеобщего интегрального, целостного образования как основы для свободного развития каждой человеческой личности. В качестве альтернативы современному разделению системы образования на начальное, среднее, профессиональное и высшее он выступил за соединение «научного» и ремесленного обучения[91]. Цель новой интегральной школы – подготовить «здоровых работников, одинаково способных как к дальнейшему умственному, так и к физическому труду». Революционным преобразователям России предстояло собрать воедино теоретические научные и практические ремесленные знания, объединить все виды образования в общую для всех жителей страны трудовую школу: «закрыть все университеты, академии и прочие высшие учебные заведения и открыть повсеместно школу-мастерскую, которая в очень скором времени объемом преподавания, конечно, доразовьется до уровня теперешних университетов и превзойдет их»[92].

Но до этого еще далеко… В годы учебы в Пажеском корпусе становление мировоззрения юного Петра Кропоткина только начинается.

* * *

Первоначально молодой паж был очарован исторической наукой. Это нисколько не удивляет, ведь властители дум интеллигенции эпохи Николая I и отчасти времен Александра II были историками. Среди них – один из лидеров либералов-западников Тимофей Николаевич Грановский (1813–1856), собиравший на свои лекции по истории Западной Европы аудитории, полные далеко не только студенческой публики. Умеренным либералом-западником был и Сергей Михайлович Соловьев (1820–1879) – прославленный автор многотомной «Истории России с древнейших времен». Столь же яркой личностью был его друг и ученик Петр Николаевич Кудрявцев (1816–1858) – автор трудов по истории средневековых Италии и Франции. Активное участие в политических дискуссиях принимал историк-славянофил Иван Дмитриевич Беляев (1810–1873). Талантливым и весьма эрудированным исследователем истории России был один из глашатаев ультраконсервативной «теории официальной народности» Михаил Петрович Погодин (1800–1875). Был ли прав Петр I, проводя свои реформы, или же следовало сохранить на Руси допетровские порядки? Когда возникла община в России и какова ее роль в истории? По этим вопросам в политизированных интеллектуальных салонах и на страницах толстых журналов шла очень жестокая рубка. Все понимали: тот или иной вывод из истории указывает путь в будущее…

Молодой Петр Кропоткин откровенно писал о том, что хотел бы стать историком[93]. Он был знаком с трудами Грановского и Кудрявцева. Вероятно, исследовательский путь первого из них вдохновлял Петра. В одном из писем брату он говорит о желании «познакомиться с антропологией, о необходимости которой для истории я узнал у Грановского». И вот «для того, чтобы узнать свои способности по истории», Петр планирует ни много ни мало «написать монографию» о жизни французского короля Филиппа IV Красивого[94]. Ведь защитил же Грановский докторскую диссертацию о жизни аббата Сугерия (1081–1151) – одного из объединителей Франции, боровшегося за укрепление королевской власти и укрощение строптивых баронов, герцогов, виконтов и графов, которые предпочитали быть самостоятельными правителями в своих маленьких и крупных феодальных государствах. И вот теперь юный историк был готов приняться за работу. «Я выбрал уже источники, и так как 12 мая кончаются у меня экзамены, то я тогда примусь за дело: источники доставит, конечно, Публичная библиотека»[95], – уверенно сообщал он брату в письме от 18 мая 1859 года.

Впрочем, вскоре его интеллектуальные интересы меняются. Вполне в стиле эпохи… Естественные науки наложили глубокий и неизгладимый отпечаток на все мировоззрение Кропоткина. И это, пожалуй, не должно удивлять. XIX столетие было эпохой основополагающих открытий в самых разных областях человеческого знания – географии, биологии, химии, физике, медицине – и технических изобретений. Даже в гуманитарной сфере, в философии и социологии, происходил отход от столь популярных прежде умозрительных схем и картин мироздания. Строгие и величественные построения немецких классических философов уходили в прошлое. По всем фронтам бурно наступал позитивизм – философское учение, отвергавшее любые «абстрактные» теории и идеологии. Он провозглашал, что по-настоящему важны и ценны только «опыт», практические, эмпирические и доказательные исследования, так называемое позитивное знание. Позитивисты выступали за всеобщее применение во всех науках, в любом познании «индуктивно-дедуктивного метода естествознания», который позднее уже зрелый Кропоткин стремился использовать для изучения явлений общественной жизни. Ведь в конце концов как говорил позднее его друг и соратник, знаменитый географ-анархист Элизе Реклю, «человек – это природа, осознающая сама себя»[96].

Именно естественные науки стали основой мировоззрения и мировосприятия русской прогрессивно мыслящей молодежи конца 1850–1860-х годов – так называемых нигилистов. Они привлекали именно своей «научностью», опорой на реальность, опыт, точные, доказанные экспериментами факты. Символом поколения стал Евгений Базаров, герой романа «Отцы и дети», написанного Тургеневым, чье творчество так любил Кропоткин. В этой книге нетрудно обнаружить такие высказывания: «Природа – не храм, а мастерская, и человек в ней – работник»; «порядочный химик в двадцать раз полезнее всякого поэта», а «Рафаэль гроша медного не стоит». Конечно, подобные фразы были полемическими преувеличениями, и Кропоткин, не отвергавший искусство, никогда не согласился бы с ними – ни в юности, ни позднее.

Но одно они передавали совершенно точно: именно естественным наукам и естественно-научному мировоззрению отдавали приоритет молодые «нигилисты» – новое молодежное контркультурное течение. Уже летом 1859 года Петр читает труды вульгарных материалистов, которых так славит тургеневский Базаров: Карла Фохта, Людвига Бюхнера и Якоба Молешотта. Из книги Фохта «Материя и сила» (Тургенев ее тоже упоминает в своем романе) Петр делает вывод: «истины материалистов вовсе не метафизика…»[97] С тех пор этот философский термин на букву «м» становится для него ругательным словом, обозначая нечто умозрительное и далекое от науки.

«Нигилизм, – свидетельствовал революционер-народник Сергей Михайлович Степняк-Кравчинский, – объявил войну не только религии, но и всему, что не было основано на чистом и положительном разуме, и это стремление, как нельзя более основательное само по себе, доводилось до абсурда нигилистами 60-х годов… Нигилизм восторжествовал по всей линии»[98]. Глашатай и кумир русских нигилистов, Дмитрий Иванович Писарев, которого молодежь читала взахлеб, провозглашал, что естественные науки должны стать основой практической жизни человека. «Истинная наука ведет к осязательному знанию», – писал он. «Все материальное благосостояние человека зависит от его господства над окружающей природой, и это господство заключается в знании естественных сил и законов». И даже мировоззрение человека есть лишь сумма «объяснений, относящихся ко всем различным явлениям природы»[99].

Именно в такой интеллектуальной атмосфере формировались интересы юного Петра Кропоткина. Как и «нигилисты», он отдавал предпочтение естественным наукам и стремился изучать именно их. Как и те, он стремится к свободе мысли, к освобождению от устоявшихся шаблонов, норм и верований. Как и другие ищущие и мыслящие молодые люди, он искал в этих областях знания ключ к пониманию того, что происходило вокруг него. Об этом свидетельствует его активная переписка с братом Александром: оба они могут на протяжении долгих страниц обсуждать научные вопросы и гипотезы. «Чистая», умозрительная абстракция их не занимает, а социальные темы привлекают их внимание прежде всего с точки зрения практического применения тех или иных идей.

Такое отношение к «абстрактному» знанию Кропоткин сохранил на всю жизнь. К нему он относил и философию Гегеля и Маркса. Марксизм с его философией был для него отвлеченной и далекой от жизни абракадаброй, которая пытается втиснуть многообразную, живую реальность в узкие рамки заранее выведенных умозрительных законов, чем-то вроде заклинания «великого святого Маца» у китайского писателя Лао Шэ: «Пулопулап – это выше-низший варэ-варэ среди яящихся всего планетозема!»[100] Уже в зрелом возрасте Кропоткин не переставал обрушиваться на «метафизические» обобщения, «установленные либо диалектическим методом, либо полусознательною индукциею». По его мнению, они отличались «отчаянною неопределенностью», основывались «на весьма наивных умозаключениях» и догадках, были «выражены в столь отвлеченной и столь туманной форме», что позволяли сделать самые различные, даже диаметрально противоположные выводы[101]. Именно поэтому Петр Алексеевич стремился позднее поставить анархизм на строго «научную» основу.

Интерес Кропоткина к изучению природы методом естественных наук в сочетании с литературным талантом и литературным вкусом, воспитанным на романах Тургенева, иногда побуждал его писать необыкновенные, парадоксальные строки. Таков, например, фрагмент из его воспоминаний, написанных в 1907 году в честь друга, известного революционера Степняка-Кравчинского. Поэтичное описание огня в печи крематория, где сожгли тело друга, полное красочных аналогий с природными явлениями, поистине заслуживает цитирования: «Тут, в небольшой зале… перед нами открылась громадная печь, наполненная раскаленными газами такой яркости и красоты, таких волшебных цветов, какие видны только при восходе солнца на море или в горах. Туда быстро вкатили гроб, и он исчез среди охвативших его клубящихся лучезарных, розоватых огней…»[102]

Или взять хотя бы его восторг естествоиспытателя от грозы в Никольском, запечатленный в одном из писем брату Саше: «Какая великолепная была сейчас гроза, она теперь снова начинается, но в другой форме, я в жизни не видал такой грозы, – такой массы накопившегося электричества и такого способа разряжений. Отдельных ударов совсем не было, а непрерывное, без преувеличения, освещение ¼ неба ярким фосфорическим светом, гром гремел изредка; хотя гроза была близко от нас, но молния за молнией освещали Никольское так великолепно, что я не мог оторваться от окна. Такая гроза – счастье»[103]. Как тут не вспомнить знаменитое изречение Максима Горького: «Пусть сильнее грянет буря…»

* * *

Огромную роль в становлении нового мировоззрения играли переписка со старшим братом Александром и чтение радикальных книг.

Саша был старше Пети на полтора года и к моменту поступления младшего брата в Пажеский корпус уже учился в кадетском корпусе в Москве. Как видно из их переписки, он первый пустился в мировоззренческие искания, не удовлетворенный догмами официальной православной церкви. Александра увлекли идеи испанского еретика XVI столетия Мигеля Сервета, которого преследовала католическая церковь, а затем сожгли в Женеве по настоянию неистового Жана Кальвина. Затем симпатии Александра Кропоткина завоевали доктрина Мартина Лютера и философия Иммануила Канта. Вслед за братом «Критика чистого разума» Канта привела юного пажа в неописуемый восторг. «Что за чудесная книга! Я до сих пор не читал ничего подобного. Я читал, ломал голову по ½ ч. На 2, 3 стр[аницах]. А что за прелесть! После святой, как хочешь, а я буду продолжать читать это и наслаждаться»[104], – писал он брату в декабре 1858 года. Некоторое время Петр даже подумывал об официальном переходе в лютеранство, но такой шаг в тогдашней России был очень рискован. За отступление от государственной веры человека могли лишить званий и чинов и отправить в ссылку. Поэтому Александр сохранял свои искания в тайне, но в письмах настойчиво звал Петра ознакомиться с прочитанными им книгами и последовать его примеру. Эти призывы побуждали брата к размышлению и духовному развитию: «Он поднимал один за другим вопросы философские и научные, присылал мне целые ученые диссертации в своих письмах, будил меня, советовал мне читать и учиться», – вспоминал Петр Алексеевич[105].

Сам он твердых религиозных убеждений не имел и глубинной верой не отличался. Его терзали сомнения. Церковные догматы казались ему нелепыми. «Я, по крайней мере, нахожу, что все-таки лучше быть лютеранином, как ты, чем православным, как я, – писал Петр Александру в октябре 1857 года, – потому что я не имею никакой религии, я нахожу, что я жалок даже теперь, верю, что Бог есть, что Иисус Христос есть, а между тем это все так неясно в моей голове, что я путаюсь… Я даже невольно смеялся иногда, проходя мимо молящихся на площадке у дверей нашей церкви… Я наконец дошел до того, что почти ничему не верю, это состояние неприятно поражает меня, и я не знаю, как выйти из него…»[106] Вот уже три года он испытывает этот душевный кризис и «не имеет религии». Он готов был примкнуть к лютеранам, затем увлекался философией французского вольнодумца XVIII века Франсуа Вольтера, который отвергал как религию, так и атеизм, склоняясь к мысли, что у вселенной был разумный творец, но, свершив свое дело, тот больше не вмешивается в происходящее. Петр критиковал поклонение иконам и мощам, но допускал переселение душ… Затем, борясь с сомнениями, он пришел к выводу, что все доказательства существования бога не выдерживают критики: я «начинаю ни во что не верить»; «религия утвердилась оттого, что прежде не находили ни на что объяснений»; «наш внутренний голос – вот вся наша религия, я думаю»[107], – пишет Кропоткин брату в апреле 1858 года. Александр пытался переубедить Петра и отговорить его от пробуждающегося атеизма, но и сам колебался, взгляды его постоянно и мучительно менялись: к началу 1859 года он перешел на позиции философского материализма, старался «сделать Петю матерьялистом»[108] и преуспел в этом… Он советует брату книги по разным отраслям знания, которые можно и нужно прочитать. В 1860 году Саша, собиравшийся уже строить собственную философскую систему, с грустью писал брату, что в этой сфере они далеко разошлись. Петр стал атеистом, но его все меньше и меньше интересовало абстрактное философствование; Александра больше занимало чистое знание. Однако их интеллектуальный диалог продолжался и в последующем. В переписке они обсуждают прочитанное, идеи Канта, теории изменчивости видов, научные открытия.

Александр всегда более резко и открыто бунтовал против отцовского деспотизма, за что Алексей Петрович платил ему настоящей ненавистью. Как отмечает биограф Кропоткина Мартин Миллер, Саша страдал от своих детских переживаний гораздо сильнее, чем его младший брат. Он испытывал безнадежную потребность «в любви, в которой, как он чувствовал, родители ему отказывали». Его духовные метания были более мучительными. Уже в 1860 году из их писем друг к другу становится видно, что роли братьев постепенно меняются: прежде в роли наставника выступал Александр, теперь уже советы дает младший брат. Первоначально Петр ощущает себя неуверенно, у него недостает знаний для аргументации, но постепенно становится все более твердым в своих мнениях[109].

Политические убеждения Александра были более умеренными, чем у Петра. Он – либерал и сторонник мирных преобразований, но понимает, что события могут развиваться и по другому пути. «Предвижу я вновь шествие рука об руку: пора готовиться Руси к свободе!.. я уже начинаю понемногу волноваться!.. тут мы, надеюсь, не разойдемся. – Может быть, близко время, когда интересы народа найдут во мне участие, равное с интересами науки», – уверяет Александр брата. «Не забудь твоих слов про шествие рука об руку, – отвечает тот. – Припомнишь их когда-нибудь – во мне будет верный товарищ»[110].

* * *

Вторая тема, которая волновала юного Петра в те годы, – это вопрос о реформах в России. Его не мог обойти вниманием ни один мыслящий человек. Споры в российском обществе шли нешуточные. Тяжелое и унизительное поражение в Крымской войне, расточительность, коррупция, экономические трудности – все это делало назревшие преобразования настоятельно необходимыми. «Несостоятельность всего существующего выдается все с большею и большею выпуклостью и резкостью. Бездна, в которую безнаказанно мы глядели, открывается все шире… – сетовал историк, либерал Константин Дмитриевич Кавелин в письме тогдашнему лидеру русской оппозиционной эмиграции Александру Герцену. – Все валится, все разрушается, ничего пока не создается. Нет возможности провидеть того синтеза, на котором построится новое общественное здание…» Кавелин констатировал, что «эмансипация спит и усыпляется умышленно», административные реформы парализованы, стране угрожает банкротство и «недовольство всех классов растет». «Какое-то тревожное ожидание тяготеет над всеми, но ожидание бессильное»[111].

Новый император Александр II распорядился подготовить проекты реформ, включавших ликвидацию крепостного права и перестройку государственных и административных учреждений страны. Эти планы, которые с 1857 года приобрели более четкие очертания и нашли свое завершение в знаменитом освобождении крестьян 19 февраля 1861 года, широко обсуждались тогдашней российской общественностью.

Петр Кропоткин горячо приветствовал новые веяния. «Я с жадностию слежу за всеми нововведениями, я ждал и жду многого от царствования Александра, но много, много нужно было устранить и потом приниматься за дело, – пишет он брату весной 1858 года. – Старая система разрушается, новая не создана; это невозможно, ввели эмансипацию, бог знает, что будет из этого, притом теперь самодержавие невозможно, это должно измениться, и если не удалось в 1826 году, то удастся же теперь в скором времени, и авось мы доживем до того, что увидим Россию наряду с прочими евр[опейскими] государствами; многое, многое нужно будет переменить теперь, чтоб вышло что-нибудь порядочное»[112]. Приветствуя идею освобождения крестьян от крепостной зависимости, Кропоткин все же считал, что главным делом является ликвидация самодержавия и расточительных расходов на содержание императорского двора. «Не важнее ли в 10 раз образ правления? – задается он вопросом в письме Александру. – Не лучше ли было решить кровавые, может быть, вопросы тихим путем. Сократить расходы, постепенно вести дела к уничтожению самодержавия, а вместе с этим уничтожить крепостное право, а уничтожать его одно, а тратить черт знает что, не то же ли это, что подготовлять бунт». Петр Кропоткин еще далек от будущей анархистской мысли о желательности революции и надеется на мирные реформы. Он допускает, что «быть может, нельзя иначе переменить правительство, как силою народа». Но ему все еще кажется, что царю «можно, ведя дела постепенно, самому ограничить свою власть»[113].

В доме у дяди, князя Дмитрия Сергеевича Друцкого, Петр впервые познакомился с нелегальной революционной литературой, которая доставлялась в Россию из-за границы. Вместе с двоюродной сестрой Варварой Дмитриевной он зачитывался журналом «Полярная звезда». Его издавал Герцен в Лондоне. Кропоткин вспоминал позднее, с каким «молитвенным благоговением» рассматривал напечатанные на обложке профили казненных декабристов. «Красота и сила творчества Герцена, мощность размаха его мыслей, его глубокая любовь к России охватили меня, – писал он в "Записках революционера". – Я читал и перечитывал эти страницы, блещущие умом и проникнутые глубоким чувством»[114]. С 1858 года он читает российские литературно-политические журналы – либеральный «Русский вестник» и радикальный «Современник»[115]. Знакомится с произведениями Николая Платоновича Огарева, Николая Некрасова[116].

В 1858 году Петр попытался издавать в корпусе подпольную газету «Отголоски из Корпуса», осуждая в ней злоупотребления чиновников и горячо ратуя за конституцию и правовой строй для России. Листок должен «выводить все язвы Корпуса, ложное направление воспит[анников], разбирать их поступки», – объяснял Петр в письме Александру в апреле 1858 года[117]. Газета раскладывалась по шкафам учащихся, которых она могла заинтересовать; было определено место, куда желающие могли положить свои отзывы и заметки, – так функционировала обратная связь. Однако в итоге из проекта ничего не вышло: отклик был минимальным, и Кропоткин к осени прекратил издание. Но вокруг него образовалась группа из нескольких единомышленников. Это был его первый нелегальный «кружок»[118]…

Как и многие другие прогрессивно настроенные молодые люди рубежа 1850–1860-х годов, Кропоткин разделял иллюзии в отношении реформаторских планов Александра II. Молодежь верила, что новый император и стоящая за ним «партия» действительно желают повести Россию по-новому, передовому пути, но им мешают влиятельные консервативные круги. Петр с восторгом воспринял манифест 19 февраля 1861 года об освобождении крестьян. Молодые офицеры встретили речь царя, объявившего о том, что «положен конец вековой несправедливости», криками «ура!». Вместе с другими учащимися Кропоткин с воодушевлением запел перед спектаклем в опере гимн «Боже, царя храни!». Огромное впечатление произвело на него и то, как приветствовали падение крепостничества крестьяне в поместье отца Никольское: «Когда я увидел наших никольских крестьян через пятнадцать месяцев после освобождения, я не мог налюбоваться ими. Врожденная доброта их и мягкость остались, но клеймо рабства исчезло. Крестьяне говорили со своими прежними господами как равные с равными, как будто никогда и не существовало иных отношений между ними»[119].

Но всем этим восторгам предстояло очень быстро улетучиться. Первые сомнения зародились после того, как в феврале 1861 года Петр был произведен в фельдфебели Пажеского корпуса и должен был дежурить при дворе. Теперь он мог не только познакомиться с нравами и интригами двора, но и наблюдать императора в непосредственной близости. «Ряд мелких случаев, а также реакционный характер, который все более и более принимала политика Александра II, стали поселять сомнения в моем сердце», – напишет Кропоткин позднее. Один из таких эпизодов произошел в январе 1862 года, когда царь на глазах у всех отказался принять прошение у упавшего ему в ноги старого крестьянина, пройдя мимо него, как будто это был не человек, а пустое место. Такое презрение к простым людям неприятно поразило Петра, и он решился на самовольный поступок: «Не было никого, кто мог бы принять бумагу. Тогда я взял ее, хотя знал, что мне сделают за это выговор: принимать прошения было не моим делом; но я вспомнил, сколько должен был перенести мужик, покуда добрался до Петербурга, а затем пока пробирался сквозь ряды полиции и солдат. Как и все крестьяне, подающие прошение царю, мужик рисковал попасть в острог, кто знает на какой срок»[120]. Конечно, жест Кропоткина ничему не мог помочь, но как еще он сумел бы выразить сочувствие и поддержку несчастному, измученному человеку?!

Тяжелое впечатление произвел на Петра жестокий разгон властями в Петербурге студенческих демонстраций осенью 1861 года. Использование войск для арестов участников безобидных сходок и шествий возмутило его до глубины души. «Подлость, мерзость, гадость»[121], – пишет он в письме брату о действиях генералов, организовавших репрессии. К этому времени он начинает интересоваться социальной ситуацией не только в России, но и в мире. Александр уже писал ему о пробуждении рабочих в Европе. Теперь в руки юноши попадает статья известного радикального публициста из журнала «Современник» Николая Васильевича Шелгунова «Рабочий пролетариат в Англии и Франции». Информацию тот взял из книги Фридриха Энгельса «Положение рабочего класса в Англии». Но для русской печати того времени это была новая и довольно оригинальная тема. Интеллигенция размышляла о том, что ждет Россию дальше, примеряя европейские модели развития, поэтому статья сразу же вызвала интерес читателей… Ведь раньше в России о положении бедноты в европейских странах почти никто не писал. Прочитав статью, Петр становится «горячим защитником пролетария»[122]. Написанную им рецензию на эту статью в декабре 1861 года опубликовал журнал «Книжный вестник». Его издателем был один из офицеров Пажеского корпуса, поручик Николай Алексеевич Сеньковский. Зная о литературных и журналистских интересах Пети Кропоткина, он предложил ему «написать что-нибудь» для своего журнала[123]. Это была первая печатная работа будущего анархиста!

Начинающий рецензент Петр Кропоткин ценит статью за «факты», которые показывают «другую "сторону медали"» «восхваляемой европейской цивилизации»: бедность рабочих в Великобритании – стране, в то время служившей эталоном развитой капиталистической страны. «Темные закоулки этих городов с их заразительными зловониями, теснотою, недостатком вентиляции и прочими ужасами пролетариата»[124], – это и есть неэталонная «сторона» жизни Британии, возмутившая юного пажа, уже насмотревшегося на «свинцовые мерзости» крепостного права в Отечестве своем…

* * *

Учеба в Пажеском корпусе была еще в самом разгаре, но нужно уже думать о будущем. Петр и Александр не хотели военной карьеры, которую готовил им отец. Они мечтали поступить в университет, но родитель решительно возражал. Деньги были в его руках, и тратил он их на детей весьма и весьма экономно. Первым взбунтовался более старший Саша. Вспыхнул грандиозный скандал – Алексей Петрович устроил ему настоящий разнос, обвинив в безделии и в том, что тот портит младшего брата. Он накричал на сына: «При мне, бывало, куда отец посадит, там и сидишь! ‹…› И как смеет сын рассуждать перед отцом!» В ответ Александр резко заявил: «То были ваши времена, теперь настали наши, в ваше время офицеру было достаточно уметь кричать погромче „направо“ – теперь же требуются от них знания военных наук. Я же ими не занимаюсь и не стану заниматься… Опять-таки в ваше время сын должен был молчать; теперь иное время…» В итоге Александр решил порвать с отцом[125]. Попытка примирения продлилась недолго, хотя Петр уговаривал брата избегать поспешных и резких решений. Окончив кадетский корпус, Саша жил в поместье Никольское, но в ноябре 1859 года, когда он собрался уехать в Москву, чтобы начать самостоятельную жизнь и работать учителем, отец набросился на сына и избил его. В январе 1860 года избиение повторилось; родитель не отпускал Александра и собирался определить его юнкером в Колыванский полк в Мещовске.

Сообщение об этом «ошеломило» и «взбесило» Петра, и в письме он гневно обрушился на брата: «Скажи, пожалуйста, что ты за баба такая? – негодует он. – Отец бьет тебя, и ты ничего не предпринимаешь; ты не обороняешься. Если дело дошло до драки, нечего церемониться, я бы сопротивлялся; что ты не пригрозишь жалобой к граждан[скому] губернатору? Что ты не напишешь этой жалобы, не удерешь пешком до Калуги, в случае крайней надобности, если никто не возьмется отвезти ее на почту. Отец бесчеловечно обращается с тобой, он задерживает тебя дома, тебе 19 лет, ты чиновник. Требуй настоятельно, дерись, коль на то пошло, таких господ легко испугать; а ты даешь над собою власть, затеял черт знает что, рискуешь всем, имея в виду очень мало. Тут я уж не стану тебе советовать ждать у моря погодки, беги в Москву во что бы то ни стало. Там найдется кто-нибудь, чтоб помочь»[126].

Но Александр считал, что деваться ему пока некуда. Более мягкий и впечатлительный по характеру, чем младший брат, он продолжал терпеть упреки, издевательства и придирки. Только летом 1860 года, раздобыв деньги, он сумел уехать в Москву. Известное примирение произошло только в январе 1861-го: вероятно, на отца подействовала судьба его старшего сына Николая. Тот служил офицером на Кавказе и спился. В 1861 году Алексей Петрович на пять лет отдал его в монастырь «на послушание». Позже, в 1864 году, тот сбежит и пропадет без вести. По слухам, которые приводит в воспоминаниях Екатерина Половцова, якобы его видели в Данковском уезде Рязанской губернии. Он вел странническую жизнь, бродил босиком, с посохом в руках[127]. В том же 1861 году Александр стал посещать лекции в Московском университете, как вольнослушатель, но долго там не продержался: вместе с товарищами он участвовал в студенческой демонстрации, которая направилась к дому генерал-губернатора, чтобы потребовать улучшения внутреннего режима в университете. Марш был жестоко разогнан, многие манифестанты избиты и арестованы. Среди них был и Александр, которого затем исключили из вольнослушателей. После этого Саша, еще недавно уверявший брата, что его интересует только наука, бросается в политику. Он связывается с кружками сторонников политических и экономических реформ, сочиняет и рассылает прокламации…

Петр, напротив, пытается поддерживать внешне нормальные отношения с отцом, но в письмах к брату прорываются его истинные чувства. «Он очень постарел, верно не долго проживет, хотя такие существа подолгу живут»[128]. В разговорах с ним юный Кропоткин пытается защищать брата, но отец отмахивается.

Впрочем, общение с отцом дало Петру Алексеевичу возможность познакомиться с одной поистине легендарной личностью. В январе 1861 года Петр проводил рождественские каникулы в Никольском. В Калуге, где наш герой на балах спасался от скучной атмосферы отцовского дома, проживал легендарный Шамиль – полководец мятежных кавказских горцев, бывший глава Имамата Нагорного Дагестана и Чечни. 25 августа 1859 года он сдался в плен русским войскам, с боя взявшим последний оплот сопротивления – аул Гуниб. Пленник пользовался уважением со стороны победителей и получил разрешение проживать со своей семьей в Калуге[129], под охраной русских офицеров. Вместе с отцом посетил его и молодой Петр Кропоткин. Будущий офицер с интересом слушал беседу двух бывших военачальников. «Он вел самый официальный разговор с отцом, расспросил отца подробно о Турецкой кампании 1828 года и т. д.»[130], – вспоминал Петр.

Свои дальнейшие планы Петр от отца пока скрывает. Заинтересовавшись математикой, юноша решил заняться естественными науками, но не ради чисто теоретических изысканий. «Но, конечно, я считаю себя способным предаться науке, и меня тянет возможность в будущем суметь прилагать свои знания к делу, посвятить себя сельскому хозяйству, промышленности… – сообщает он Александру в январе 1860 года. – Конечно, для этого я считаю необходимым первоначальное образование, и поступление в университет есть мое первое желание, впрочем, все это такие мечты…»[131] Брат попытался развеять его надежды стать образцовым помещиком-реформатором, напомнив, что для этого нет ни средств, ни возможностей. Он отговаривает его от университетского образования, считая его средневековым пережитком. Но Петр все еще надеется уговорить отца дать согласие на его поступление в университет. Потом ему в голову приходит мысль поступить в Артиллерийскую академию и одновременно посещать университетские лекции, после чего поступить на работу управляющим заводом. Саша счел, что это – «идеал недостижимый»[132], и посоветовал брату пойти после корпуса в Инженерную академию. Но изучаемые там предметы были Петру неинтересны. Впрочем, и в надеждах на Артиллерийскую академию он вскоре разочаровался. Ему хочется после выхода из корпуса надеть штатскую одежду и жить «вольным гражданином», посещая университет. А еще его влечет на неосвоенный Дальний Восток, о котором ему когда-то писал Александр. «Уехать бы куда-нибудь отсюда, на Амур, что ли, если там хорошо и есть к чему приложить свои труды, а я чувствую достаточно сил, чтобы заняться и быть на что-нибудь полезным», – признается он брату[133]. Тот снова пытается его отговорить, но тяга к Сибири у Кропоткина становится все сильнее.

* * *

Что же так влекло Петра Кропоткина в незнакомые и почти неизведанные дальние края? Прежде всего, конечно же, то, что он не видел для себя никаких реальных возможностей осуществить свои планы и желания в столице империи. Университет оставался несбыточной мечтой, хотя профессор Классовский убеждал его поступать туда. «Поверьте мне, вы будете гордостью России», – уверял старик. Но Петр понимал, что отец не даст согласия на его поступление и денег на учебу, а принимать стипендию от главного начальника военно-учебных заведений великого князя Михаила Николаевича или кого-либо иного из членов царской семьи он не желал. В Артиллерийскую академию ему уже тоже окончательно расхотелось: там происходило ужесточение внутреннего режима.

А Сибирь… Там, как представлялось Кропоткину, могут открыться новые, совершенно неожиданные возможности. Описания красот Амурского края наполняли его душу романтическими ожиданиями. В нем просыпался будущий выдающийся географ. «Я читал об этом Миссисипи Дальнего Востока, о горах, прерываемых рекой, о субтропической растительности по Уссури; я восхищался рисунками, приложенными к уссурийскому путешествию Маака[134], и мысленно переносился дальше, к тропическому поясу, так чудно описанному Гумбольдтом[135], и к великим обобщениям Риттера[136], которым я так увлекался», – вспоминал Кропоткин позднее[137]. Ему хотелось «увидать новую природу, новые племена людей, пожить жизнью, близкой к природе, увидеть горные страны и такие великие реки, как Амур и Уссури, в области которых тропическая природа странным образом смешивается с полярной, – где лианы и дикий виноград вьются вокруг северной ели и где тибетский тигр встречается с якутским медведем»[138]. А там – быть может, и возможность отправиться через океан, в Америку…

Тяга к науке отличала его всю жизнь. Она сыграла свою роль в выборе, который предстояло сделать Петру Алексеевичу. Не меньшее место в его планах занимали и практические соображения. Наука, как и всегда, занимала его не сама по себе, а как средство для улучшения жизни людей. Ему казалось, что на новом, свежем месте, вдалеке от петербургской бюрократии и столичных интриг, можно будет осуществить и опробовать меры, способные в будущем изменить страну к лучшему. Иными словами, что «Сибирь – бесконечное поле для применения тех реформ, которые выработаны или задуманы. Там, вероятно, работников мало, и я легко найду широкое поприще для настоящей деятельности»[139], – мечталось Петру.

* * *

Дальний Восток и Сибирь рубежа 1850–1860-х годов действительно были не совсем обычной частью Российской империи. Вплоть до 1858–1860 годов на Амурский, Уссурийский и Приморский края претендовала правившая Китаем маньчжурская империя Да Цин. В зените своего могущества, в конце XVII века, она смогла успешно остановить дальнейшее проникновение Российского государства на юг и восток. В те времена российские цари безмерно рисковали, ввязываясь в борьбу с этим государством за берега Амура. Так, Ерофей Хабаров, получивший приказ ни много ни мало заставить маньчжурского императора-«богдоя» (богдыхана) «со всем своим родом и улусными людьми» оказаться «под Государевою Царевою и Великого Князя Алексея Михайловича всея Русии высокою рукою на веки неотступные в прямом холопстве», а в случае неповиновения – «смирять их ратным боем»[140], запросто мог со всем своим немногочисленным воинством да и со всем русским населением Сибири разделить судьбу героев романа Санчеса Пиньоля «Пандора в Конго». Те разбудили своей алчной охотой за бриллиантами неведомую подземную цивилизацию, воины которой их перебили, а затем уцелевшим пришлось спешно взрывать подземные ходы в мир Подземелья, пока вырвавшиеся оттуда армии не покончат со всей наземной цивилизацией… Наивному завоевателю-«землепроходцу» и охотнику за данью-ясаком просто повезло: маньчжурские Цины в этот момент были заняты покорением Китая. Как только они завершили эту длительную кампанию, положение изменилось, и дело закончилось падением ключевой русской крепости Албазин, военными поражениями и уходом русских с Амура на долгое время…

Серьезным и деятельным управлением этими отдаленными и малонаселенными землями пекинские императоры не занимались. Так и оставались обширные пространства под формальной властью Поднебесной, на которую никому и в голову не приходило посягать до тех пор, пока династия Да Цин была сильна и могущественна. Еще в самом конце XVIII столетия ее император мог презрительно и высокомерно отвечать британскому королю, что не нуждается в хитроумных поделках варваров: «Трепеща, повинуйтесь и не выказывайте небрежности!»[141] Но в условиях «опиумных войн», унизительных разгромов, нанесенных китайским армиям европейскими державами, и вспыхнувшего в Южном Китае восстания тайпинов положение изменилось. Цинское правительство предпочитало теперь договориться с Россией о разделе спорного Дальнего Востока. В 1858 году генерал-губернатор Восточной Сибири[142] Николай Николаевич Муравьев (1809–1881), рьяный сторонник российской экспансии на восток, вынудил маньчжурские власти подписать Айгунский договор, согласно которому граница между обеими империями проводилась по реке Амур. По Пекинскому договору 1860 года к России отходило также Приморье. В отличие от Да Цин, Российская империя принялась тут же интенсивно осваивать новые земли: начинается активное заселение территорий, в 1858 году основывается Хабаровск[143], а в 1860 году – Владивосток.

Администрация Восточной Сибири в те годы считалась, по российским меркам, либеральной, хотя сам Муравьев не без оснований слыл крайним деспотом. Здесь бытовали разные взгляды, подчас весьма неортодоксальные. Кое-кто в этих кругах уже вынашивал мысль о создании Сибирских Соединенных Штатов, которые могли бы в будущем избавиться от давящей опеки Петербурга, как Северо-Американские Соединенные Штаты освободились из-под власти Лондона. Одним из людей, близких к Муравьеву, был Михаил Александрович Бакунин, называвший генерал-губернатора в одном из писем человеком необыкновенным «и умом, и энергиею, и сердцем», редким для России представителем типа «людей делающих», либеральным демократом, поборником децентрализации и «самостоятельного общинного самоуправления», врагом бюрократии[144]. По словам историка анархизма Макса Неттлау, будущий знаменитый анархист видел в своем начальнике «человека, предназначенного для этой цели» – создания «новой, богатой ресурсами славянской страны», «энергичного диктатора с широкими взглядами, который, подобно самому Бакунину, мечтал об освобождении крестьян, о славянской федерации, о войне… с целью освобождения славян»[145]. Опираясь на эту «сибирскую мечту» – какой бы наивной она ни была, – революционер надеялся в будущем вернуться в Европейскую Россию и поднять ее на бунт. Но в 1861 году Муравьев получил отставку с поста генерал-губернатора, и в июне того же года Бакунин выехал из Иркутска на Амур, а затем бежал за границу. Через несколько лет ему предстояло в Европе завершить эволюцию своих взглядов от славянского федерализма к космополитическому анархизму и возглавить антиавторитарное крыло Первого Интернационала. С Кропоткиным, который прибыл в столицу Восточной Сибири в сентябре 1862-го, они разминулись всего на год и пару месяцев. Двум виднейшим фигурам российского и мирового анархизма так и не суждено было свидеться. Ни тогда, ни после…

Но и в 1862 году, когда Кропоткин собирался после окончания Пажеского корпуса отправиться служить в далекую Сибирь, чтобы осуществить свои мечты о реформировании России и одновременно обрести независимость от удушливого контроля со стороны отца, Восточный край все еще слыл оплотом либерализма и при новом генерал-губернаторе Михаиле Семеновиче Корсакове (1826–1871)[146].

* * *

Весной 1862 года обучение Петра Кропоткина в Пажеском корпусе подошло к концу. Как выпускник, он имел право поступить по выбору в любой гвардейский полк или пойти в армию поручиком. Неожиданно для начальства и товарищей по учебе юноша попросился в Амурское конное казачье войско. Это военное формирование также было детищем Муравьева, который еще в 1849 году подал царю проект его формирования – для противостояния китайцам. Указ об образовании Амурского казачьего войска был подписан 8 декабря 1858 года.

Друзья принялись вышучивать экзотическую форму будущего казака: черный мундир с красным воротником, серые шаровары и собачья папаха. Но Кропоткин был непреклонен. Ему еще предстояло уговорить отца, а это было самым нелегким делом. Родитель прислал директору Пажеского корпуса, генерал-лейтенанту Сергею Петровичу Озерову, письмо, где заявлял, что категорически возражает против планов сына. Отговорить Петра пытались все, вплоть до огорченного его решением Классовского, директора корпуса Озерова и помощника начальника военно-учебных заведений Никиты Васильевича Корсакова. Но юноша стоял на своем. Надеясь смягчить отца, он ссылался ему на возможность сделать на Амуре блестящую карьеру. Но дело стопорилось.

Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы Кропоткин не отличился при пожаре, который вспыхнул в петербургском Апраксином дворе. Огонь переметнул на соседние здания, угрожал уже Пажескому корпусу, и справиться с ним никак не получалось. Лишь благодаря инициативе и самоотверженности Петра и его товарищей пожар удалось остановить. После этого великий князь Михаил пообещал написать генерал-губернатору Восточной Сибири и дать Кропоткину нужные рекомендации. Тогда вопрос о распределении был решен. Теперь и отец не возражал.

13 июня 1862 года на военном смотре с участием царя Кропоткин и другие выпускники были произведены в офицеры. Облик и поведение Александра II подействовали на Петра отталкивающе: император со злым лицом выкрикивал угрозы в адрес тех, кто изменит царю, престолу и отечеству. Кропоткину он даже напомнил собственного деспотического и капризного отца – так внезапное сходство воочию и ярко продемонстрировало юноше всю сущность авторитарной патриархальной власти. В Петербурге уже начинались преследования лидеров радикальной оппозиции. В эти дни был арестован Чернышевский, а в крепости Модлин расстреляны участники подпольной группы в русской армии: офицеры Иван Николаевич Арнгольдт, Петр Михайлович Сливицкий и унтер-офицер Франц Ростковский; рядовой солдат из этой же группы, Леонид Щур, – забит шпицрутенами насмерть…

Все это только усиливало стремление Петра как можно скорее покинуть Петербург. На представлении императору во дворце он заявил: «Я хочу работать, а в Сибири так много дела, чтобы проводить намеченные реформы». «Что ж, поезжай», – c усталым выражением ответил ему Александр II, и эта апатия заставила юношу похоронить всякие надежды на реформаторские планы монарха. «Он конченый человек»[147], – подумалось Кропоткину.

24 июня Петр Кропоткин выехал из Петербурга в Москву по железной дороге, чтобы затем отправиться к месту своей службы, в Сибирь. Юность закончилась. Начиналась взрослая жизнь.

Глава вторая

Утешение географией

«– Аурелиано, – уныло отстукал он ключом, – в Макондо идет дождь.

‹…›

– Не распускай сопли, Херинельдо, – чеканили точки и тире. – В августе всегда идет дождь»[148]. «Дождь шел четыре года, одиннадцать месяцев и два дня. Бывало, он затихал, и тогда люди принаряжались, их лица в ожидании погожего дня сияли радостью выздоравливающих, однако скоро все привыкли видеть в послаблениях природы предвестие еще более сильных испытаний. Небо раскалывалось со страшным грохотом, север без конца посылал ураганы, сносившие крыши и рушившие стены, вырывавшие с корнем последние кусты на плантациях…»[149]

Но дождь шел не в придуманном Макондо, не в Южной Америке, и не Габриэль Гарсия Маркес писал о нем. Дело было на Урале, в краю, достойном пера не менее искусного мастера слова. Во времена Федора Достоевского, Николая Лескова, Льва Толстого и Ивана Тургенева. В июле 1862 года. В Перми – губернском городе, торговом и промышленном центре…

«Проливной дождь лил, когда я выезжал из Перми, и вот прошло пять дней, а дождь перестает иногда лишь на несколько часов; холодно, сыро, петербургская изморось пробирает до костей»… «Дожди развели на дорогах такую грязь, что колеса уходят в нее по ступицу»[150], – писал казачий сотник, князь Петр Кропоткин. Но он не писатель, теперь он начинающий журналист. Мы пишем в свои блоги, а он сочинял корреспонденции в «Современную летопись» – воскресное приложение к газете «Московские ведомости». «Везде жалуются на необыкновенный холод: когда я был в Перми, максимум температуры достигал только 7 или 8º, а на восточном склоне Урала в одной из деревень говорили мне, что были уже раза три морозы, из которых один, 27 июля, такой, что вода в кадушке замерзла ночью более нежели на палец…»[151] Молодой офицер едет в края, которые в народе считают страной мороза, длинных зим. И холода, которые встретили его в пути, как будто предвещают это.

* * *

Путь на восточные окраины империи был в середине XIX столетия длинным и долгим, занимая многие месяцы. Железнодорожного сообщения с Сибирью еще не существовало: дорога из Москвы до Нижнего Новгорода в 1862 году еще только строилась, до Оренбурга линия была доведена в 1877 году, а Транссибирская трасса сооружалась уже в 1890-х. Так что ехать Кропоткину приходилось конным транспортом на перекладных, в кибитках, переправляясь через реки на лодках.

Но вначале он отправляется в Никольское, к отцу. И вместо запланированных нескольких дней задерживается там почти на три недели. Причина весьма банальная для молодого человека: первая любовь… Первая, если не считать ребяческого увлечения тринадцатилетнего Пети Варей Сорокиной, дочерью владелицы соседнего поместья, которой он даже посвятил стихотворение, зашифровав ее имя и фамилию в первых буквах строк[152]. Романтические чувства к семнадцатилетней Лиде Еропкиной, дочери соседского помещика, полковника, разгорались на живописном берегу реки Серены, вид на которую открывался с балкона барского дома в Никольском, а на склоне был разбит сад для прогулок с липовыми аллеями и цветочными клумбами[153]. Кропоткин даже начинает мечтать о том, чтобы остаться здесь и попытаться обрести покой[154].

Но эти мысли быстро проходят. «Что ищет он в стране далекой, что кинул он в краю родном?»

С Никольским, где его уже душит скука[155], он прощается хладнокровно и даже с нетерпением: «Давно пора». Петр уезжает «так далеко и, может быть, надолго». Но не так быстро он прощается с Лидией… В дневнике путешествия, который ведет Петр, он запишет: «А Лидия? Для меня это не более, как первая девушка, которая питает некоторое сочувствие – но не более того. Я равнодушен даже к тем местам, которые оставляю, я на них вырос; все, что я испытывал, это маленькая дрожь, нетерпеливость, маленькое легонькое волнение…»[156] Позднее он признается: это не было настоящей любовью.

Но насколько он сам был искренен? Судя по всему, эти чувства угасли не скоро. 1 августа в дневнике Петра прорывается печаль. Кропоткин вспоминает «ее чудесный веселый смех, улыбку, иногда очень милое наморщивание бровей»[157]. И Лида долго сохраняла свои чувства к Петру Кропоткину. Об этом ему писала мачеха, возможно, желавшая составить выгодный брак[158]. «Лидия… но она потому до сих пор любит меня, что меня нет, что видела она меня три недели, а через год еще две, и я уехал в такую даль, она ищет причин этому, милая. Потом это ее первая любовь»[159], – пишет он в дневнике 28 декабря 1862 года. А еще раньше, 11 сентября, в письме Петр просит брата прислать фотографии Лидии[160].

Они снова встретятся в Калуге в декабре 1863-го. Кропоткин будет в небольшом отпуске после командировки в Санкт-Петербург. Он нанес визит Еропкиным, затем танцевал с Лидой на балу. Это была последняя их встреча… «Лидочка до сих пор любит меня, до неосторожности»[161], – писал Кропоткин. Судя по тону его письма, родители Лидии были не в восторге. На следующий день они не пустили ее в гости к Кропоткиным. Как знать, поступи они по-иному, быть может… Но нет, не могло быть ничего… Петр был прав в одном – ни он, ни Лида не были готовы преодолеть то, что мешало им быть вместе.

* * *

17 июля 1862 года Кропоткин уезжает из Никольского в Москву, а уже 22 июля покидает старую столицу. Впереди был дальний путь – вначале по железной дороге до Владимира, затем на тарантасе, через леса и села – в Нижний Новгород, а оттуда еще четыре тысячи восемьсот верст до столицы Восточной Сибири. Полтора месяца длится дорога; города, пейзажи, реки, люди – все проходит в пестром калейдоскопе впечатлений. Перед молодым человеком колоссальной панорамой, в которой не знаешь, что ждет тебя за поворотом, открывается картина огромной страны. Владимир: тихая провинциальность, вишневые сады, холмы и овраги… Нижний Новгород: исторический Кремль, живописное слияние Оки и Волги, изобильная и шумная ярмарка, спектакль в театре… Разговоры с купцами, хозяином гостиницы и портным – изобретателем «вечного двигателя»… Печальная, наводящая пронзительную тоску песня бурлаков… Пароход «Купец», идущий вниз по Волге, а затем вверх по Каме: неспешные беседы с попутчиками-сибиряками… Университетская Казань с прекрасными мостовыми, старинными зданиями и красивой архитектурой… Волжские дали… Елабуга: местные жители, занятые обжигом гипса, и варварское вырубание лесов… Сарапул: город сапожных промыслов… Пермь: тишь, безлюдье и звон цепей проходящих мимо арестантов. Здесь пришлось застрять на несколько дней, с трудом удалось раздобыть тарантас и отправиться дальше на почтовых, под проливными дождями… Степи перед Екатеринбургом, Урал, знаменитый столб в том месте, где кончается Европа и начинается Азия… Горы и огромные леса… А далее – широкие просторы Сибири: долгие болота, довольство жителей, не знавших крепостного права, грязные улицы Тюмени, пышные луга и черноземные поля Минусинской котловины… Быстро развивающийся и военный Омск… Большой губернский город Томск, столь непохожий на города Европейской России… Опять болота и озера… Молодой попутчик, рассказавший о мечтах создать под Минусинском новое общество, независимое от царя… Красноярск, Саяны, тайга… Наконец – Ангара, и по хорошей уже дороге Кропоткин 5 сентября въезжает в Иркутск, столицу Восточной Сибири, город, в котором расположены дом генерал-губернатора, монастырь, церкви и дома, где живут двадцать пять тысяч жителей[162].

* * *

Каламбур? Совпадение? Мистика? С Петром вместе едет денщик Петров – отставной солдат, служивший еще его отцу в Никольском. Скука достала в дороге? Тянуло на гусарские шутки… Выстрелил из пистолета над ухом спящего денщика и закричал: «Петров, режут, разбойники, воры!»[163]

Впрочем, вскоре Петр Алексеевич раскаялся, очень самокритично поведав в дневнике о своем характере: «Вообще жизнь Петрова далеко не завидная. Еще в материальном отношении она сносна, я все делаю, что могу для него, но сколько он терпит от меня. И что я за отвратительная натура! Вспыльчивая, капризная, придирчивая донельзя»[164]. Довольно далеко от образа благообразного пай-ученого старичка, с младых лет смиренно посвятившего себя наукам, каким изображают Кропоткина некоторые его поклонники. Впрочем, и сам он, в порыве раскаяния перед человеком, которого успел обидеть, наговаривал на себя немало лишнего. В этом мы еще убедимся…

Веселый же нрав и склонность Кропоткина к шуткам отмечали многие его родственники, соратники и друзья. Так, известный анархист и один из первых историков анархизма, Макс Неттлау вспоминал: «И все-таки он оставался живым и веселым, любил шутить и смеяться, хотя иногда вдруг, в одну минуту, становился страшно суровым и серьезным»[165]. Так и тут – шутка, а потом серьезные мысли о своем характере и раскаяние…

Отношения с Петровым у Петра Алексеевича не сложились. Не получилось из них пары в стиле Дживса и Вустера, Баскервиля и Бэримора или Д'Артаньяна и Планше. Старый отставной солдат пил и доставал своего князя криками, руганью или просто пьяными разговорами, мешая работать. Гуманистическая увещевательная тактика не давала результатов. Петров, как правило, игнорировал не только вежливые просьбы, но и строгие приказания выйти и не мешать. Тогда выведенный из себя Кропоткин был вынужден за шиворот выводить его из своей комнаты, а то и, попросту говоря, давать по шее. Приходилось и запирать пьяного Петрова в его комнате, а затем выслушивать, как тот колотит в дверь и истошно орет: «Князь, пусти, я за тебя жизнь положу». Гуманистически и народолюбиво настроенный дворянин потом выносил «нравственную пытку», воображая себя держимордой, крепостником, солдафоном и извергом…

Петров же, за плечами которого был непростой двадцатипятилетний опыт службы в армии Николая I с ее палочной дисциплиной, гауптвахтой, битьем солдатских морд офицерами, унтерами, фельдфебелями и прочими прелестями, был непрост. Ему все эти строгости Петра Алексеича были как слону дробина. Главное – барин добрый! А раз добрый – значит, слабак, хлюпик! И чего с ним считаться-то? И отчего ж им не повертеть туда-сюда? И повадился Петров давить на гуманизм и жалость, Петру Алексеевичу на него же жаловаться – якобы тот ему выбил зуб, потом два зуба или придушил. Сначала «добрый барин» верил во все это, «извинялся, плакал». Но проверки быстро показали, что все зубы целы. И в начале июня 1863 года терпению князя пришел-таки конец. Пришлось Кропоткину с Петровым расстаться. Со своим слугой князь, впрочем, обошелся опять-таки гуманно по тем временам. Не без колебаний: «ведь он с голоду сгибнет». Жена Петрова стала получать пенсию из денег, высылаемых отцом Петру в Сибирь, а бывший денщик устроился работником к попу в девяноста верстах от Читы. А место старого солдата у сотника Кропоткина занял «сметливый, грамотный, читающий казак вестовой»[166]. Впрочем, чувство вины все равно не покидало князя, сетовавшего, что «идеально благородный человек» не выгнал бы Петрова, да и с чего бы тому не пить, когда «ему не было никакой работы», «а деньги у меня всегда не заперты»[167]. Ну а раз не заперты…

* * *

Впрочем, как видно из сибирских дневников, дорога, да и служебные реалии более позднего времени очень вдохновляли то на гусарские шутки, то на крепкие выражения…

Вот почтовые станции, где долго не дают поменять лошадей – в ответ Петру Алексеевичу приходится «буянить». Или в станице, через которую сотник Кропоткин едет в командировку, отказываются выдать нормальную повозку по предписанию. А почему? «Потому, что барин смирный» попался. И тогда приходится писать жалобу и грозить «учинить мордобитие». После этого повозка, подходящая для перевозки целой кучи вещей, конечно же, появляется[168]. Ну или читаешь книгу в избе на ночлеге, а с потолка на тебя сыплется «куча тараканов». И ничего – «сидел бы и занимался». Человек ко всему привыкает…[169]

Ямщики, везущие тебя, не только последними словами посылают друг друга, да еще и дерутся. А вот попутчик, «поэт и музыкант», развлекающий бывшего камер-пажа Кропоткина своими рассказами про «похождения с женщинами», «средние между материализмом и идеализмом». «…А из его рассказов недурно будет кое-что записать потом, хоть в виде рассказа. Как он сам предложил мне»[170], – отметил в дневнике Петр. Но не написал – не подошел Кропоткин на роль русского Боккаччо или Мопассана. Ну или рассказы сотоварищей по службе или рядовых казаков о том, как местный поп, однажды допившийся «до чертиков», вообразил, что дьякон хочет его зарезать. И по такому случаю скрывался от него в местной казачьей казарме, а во время загородной поездки ни с того ни с сего убежал в кусты, потом прятался на дереве с криками: «Нет, нет, не обманешь, он мне … отрезать хочет»[171].

Или вот местный почтмейстер, так перепуганный выговорами начальства, что во время обеда у губернатора принимает фразу «три печки» за пожелание вкатить ему триста ударов розгами. Не помогают даже слова губернатора о том, что ничего такого в виду он не имел. Бедняга почтмейстер уходит в отставку. Но это уже не Боккаччо и Мопассан – это Николай Гоголь, Антон Чехов и Аркадий Аверченко, недаром сотник Кропоткин печалится на страницах дневника: «Часто приходилось мне жалеть, что я не записывал рассказов про те курьезные личности, которыми прежде, да и теперь, хотя менее, изобилует Восточная Сибирь…»[172] Не откажись Петр Алексеевич от своего писательства – запросто мог бы написать какие-нибудь «Сибирские рассказы» по всем этим сюжетам…

И конечно, приходится наблюдать откровенные «свинцовые мерзости», как назвал такие случаи Максим Горький: «Нужно чиновнику девку, говорит "старшому", и "старшой" любую приведет, а то и прямо к родителям адресуется; они даже больше любят, чтобы не через чужих получали девку, а через родителей – "без огласки", по крайней мере, и это начинается с тех пор, как девка только может… хоть с 14 лет»[173]. По тому же разряду и реалии, которые вскрыла служебная командировка в Кабанскую волость Селенгинского уезда Забайкальской области. Здесь сотник Кропоткин расследует злоупотребления властью судебного заседателя Марковича, родственника военного губернатора Забайкалья Евгения Михайловича Жуковского. Заседатель приговаривал к жестоким телесным наказаниям многих местных крестьян, в том числе женщин. «Пришлось столкнуться с сибиряком, с его хитрой увертливостью». Иными словами, пришлось бывшему камер-пажу императора по многу часов беседовать с запуганными крестьянами, чтобы преодолеть их страх и добиться откровенных показаний. А потом была беседа с Марковичем, игравшим перед либеральным князем в либерального чиновника. «Меня взбесило это: гуманность на языке, а дерет баб и молодых женщин за ссоры и драки, я и наговорил ему самым вежливым образом самых милых вещей»[174]. И кончилась эпопея борьбы с произволом ожидаемо по-российски: Марковича перевели на более хлебное место в другой регион. Он получил должность исправника на Камчатке. Руководил местной полицией, разбогател, вышел на пенсию, а потом пописывал статьи в консервативные газеты России, поучая патриотизму молодое поколение и нехорошую интеллигенцию…[175]

Неудивительно, что под впечатлением от служебных и дорожных реалий в своих «сибирских тетрадях» и письмах брату Петр Алексеевич позволяет себе довольно большую свободу выражений. Например, здесь встречаются троеточия на месте ругательств, отточия после букв «б», «ж», «с» и т. д.

* * *

По сравнению с Петербургом и Москвой, где насчитывалось соответственно более пятисот тридцати тысяч и четырехсот шестидесяти тысяч обитателей, Иркутск невелик. Но это был крупнейший город Сибири, сравнительно благоустроенный, старинный центр с великолепной архитектурой, зажиточным купечеством, интенсивной общественной и культурной жизнью, богатыми библиотеками и учебными заведениями.

Кропоткин исполнен восхищения увиденным в дороге. Сибирь поражает, очаровывает его. «Эта страшная Сибирь: богатейшая страна с прекрасным, не загнанным населением, но страна, для которой слишком мало еще сделано. Ощутительно необходимо увеличение числа школ, учителей, медиков и всяких знающих людей. Не менее необходимо улучшение путей сообщения… Впрочем, дело Сибири еще впереди, теперь в ней лишь подготовляются превосходные материалы для будущей жизни», – пишет он[176]. И надеется помочь в развитии этого чудесного края с такими бескрайними и неисчерпаемыми богатствами и возможностями.

«Проезжая по бесконечным хлебородным степям Тобольской губернии, я с удивлением вглядывался в окружающее и задавал себе вопрос: отчего всем нам знакома только та безотрадная Сибирь с ее дремучей тайгой, непроходимыми тундрами, дикою природой-мачехой, где случайно заброшенный человек из сил бьется, чтобы прожить кое-как, а между тем всем нам так мало знакома та чудная Сибирь с ее богатыми, необозримыми лугами, где наметаны сотни стогов сена, да каких, каждый с порядочную избу, с ее бесконечными пашнями, где рослая пшеница так и гнется под тяжестью огромных колосьев, где чернозем так жирен, что пластами ложится на колесах… – эта благодатная страна, где природа – мать и щедро вознаграждает за малейший труд, за малейшую заботливость?»[177] И таких строк, воспевающих Сибирь и ее трудолюбивых жителей, в произведениях Кропоткина можно встретить довольно много.

Впрочем, до эйфории здесь далеко. Петр Алексеевич весьма зло мог высказываться и о местных чиновниках, и даже о нравах местных жителей. Но в первых впечатлениях преобладает скорее восхищение: «Совокупное влияние всех этих благоприятных условий сделало то, что здешний народ далеко превосходит во всем великорусского крестьянина: сибиряк вежлив, но в нем нет заискивающей услужливости; как он, так и женщина-сибирячка свободно относятся к вам, как равный к равному, без холопских замашек… Сибиряк смотрит бодро, весело, большею частью очень толков, сметлив, удивительно опрятен и любит чистоту в избе; но вместе с тем он хитер, надувает вас, если вы поддаетесь, и немного слишком материально относится к жизни»[178].

Он продолжает писать: в дневник – для себя, письма – для брата, корреспонденции в газеты – для читателей… Всего за время сибирской жизни Кропоткина в петербургских газетах «Биржевые ведомости», «Записки для чтения», «Сибирский вестник» и в московской «Современной летописи» вышло более тридцати его публикаций[179]. Он описывает свои дорожные впечатления, пишет о географических особенностях, климате, экономической и культурной жизни Сибири, дает сведения о ценах на товары, приводит статистические данные, рассказывает о стихийных бедствиях (пожарах, землетрясениях), дает интересные зарисовки быта, обычаев и даже особенностей кухни сибиряков: русских крестьян и казаков, старообрядцев, бурятов, эвенков. Нет такого момента в их жизни, на котором бы не остановил свое внимание любознательный журналист Кропоткин. Пишет и о жителях соседней империи Цин: китайцах, маньчжурах, монголах. Наблюдательный взгляд естествоиспытателя выхватывает самые яркие факты, рассказывающие о жизни людей куда ярче, чем любая книга.

Вот молодая казачка:

«– Дивно ночи, однако? – говорит в виде полувопроса молодка, укачивающая на руках разгулявшуюся девочку.

– Да час второй…

– Дивно, – повторяет она полушепотом, как-то особенно растягивая слова. – Ах ты, сука, чего же ты проснулась? – продолжает она, укачивая свою девочку…»[180]

«Дивно» … «что-то очень неопределенное – "кажется, я думаю, должно быть" – и употребляемое беспрестанно, так что для непривычного уха оно звучит особенно странно»[181], – напишет Кропоткин в газету.

А вот и знаменитое «однако», которым современный обыватель обильно снабжает бессмертные анекдоты «о чукче»: «Слово "однако" распространено по всей почти Сибири и характеризует сибиряка, его крайнюю осторожность и нежелание отвечать определенно»[182].

Но есть в публикациях молодого журналиста Кропоткина и современные для нас экологические проблемы – пределы роста производства и потребления, истощение ресурсов и гибель дикой природы: «Хотя и принято считать Сибирь неисчерпаемым источником относительно леса и зверя, но как все истощается при чрезмерном пользовании, так точно и зверь. Было время, когда в деревне на дом (и домов-то тогда было меньше) приходилось по убитому оленю. Теперь со вздохом говорят вам: и один-то олень на деревню попадет – и то спасибо, вся деревня смотреть соберется»[183].

В своих дневниках он много пишет о сибирской кухне. Петру Алексеевичу нравится обычай подавать перед обедом вареные языки или желе, а после обеда – стакан сливок и молока… Понравился ему и знаменитый пирог с рыбой «по-сибирски»: «…пирог с рыбой из пшеничной муки 4-угольный, у которого верхняя крышка отделена и разрезана на несколько частей. Вы снимаете кусок теста и едите, доставая рыбу из самого пирога»[184].

Не меньшее удовольствие доставила сотнику Кропоткину бурятская кухня. В его сочинениях сибирского периода можно встретить описания пира, который закатили ему жители одного из бурятских селений: «Бурятки источали все свое искусство в приготовлении различных яств из зарезанного ягненка. Сперва началось угощение молоком, потом тарасуном… затем следует чай – затуран… в это время жарится на палочках мясо, преимущественно ребра и печень, а хозяйка варит в огромном котле баранье мясо, особенно ловко, с соком, переливая варево громадной деревянной ложкой (поваренкою), после туда же опускаются кишки, начиненные молоком с кровью, а когда они сварятся, их режут и подают гостям. Нельзя сказать, чтобы эта "кровь с молоком" была не вкусна, напротив, я полагаю, что она могла бы найти себе место в кухне любого образованного народа»[185].

Тарасун, иргон, архи – бурятская молочная водка или самогонка… Еще его называют «молочный виски», по цвету похож на охлажденную анисовку – узо или пастис. В дневниках Кропоткин даже с интересом рассказывает о технологии изготовления тарасуна[186]. Судя по всему, Петру Алексеевичу этот напиток нравился. Во всяком случае он ни разу его не ругает, как, например, ханшину (она же байцзю или шаоцзю) – китайскую водку из проса или пшеницы, нередко покупаемую многими российскими туристами в дьюти-фри аэропортов Китая. Неприемлемым для него оказался и своеобразный коктейль «вино» (крепкий чай + водка), поданный в качестве угощения гостеприимными казаками в одной из амурских станиц.

А вот, например, оригинальный рецепт бурятского супа, сваренного из… чая: «Он угощал молоком, вскипяченным в особом медном кувшине, потом чаем, сваренным в кастрюле; он недурен, если только вы привыкаете смотреть на него не как на чай, а как на похлебку. Привыкнуть не совсем легко, но можно, и тогда он придется по вкусу, а то при слове чай мы ждем другого. Сваривши чай, давши несколько раз вскипеть, вливают заранее вскипяченное молоко с мукой»[187].

Но не только сибирская кухня привлекала Петра Кропоткина. 2 февраля 1863 года он жалуется в письме к брату Саше, что накануне «объелся блинов», поскольку был «усердным участником» обеда в читинском клубе[188]. Конечно, любознательному исследователю тут копать и копать… Но думается, что «Кулинарная книга Петра Кропоткина» была бы не менее интересна, чем «Кулинарная книга Буэнавентуры Дуррути»[189], недавно изданная в честь легендарного испанского анархиста-боевика, лидера анархистских профсоюзов Испании и полевого командира ополченцев-анархистов времен Гражданской войны 1936–1939 годов.

Все Петру Алексеичу было интересно… Одна из забайкальских казачек даже дала ему прозвище «любознательный»[190]. Ну а как еще его назвать? Спрашивает обо всем, всем интересуется, все записывает. «Любознательность Кропоткина, открытость для внешних впечатлений была, конечно, необычайной», – отметил его биограф Вячеслав Маркин. Ну а «обилие впечатлений преобразует человека»[191]. От впечатлений – к накоплению фактов, а затем – к аналитике. Любознательность Кропоткина стала фактором его превращения в естествоиспытателя, а затем – в ученого и мыслителя.

«Сказать по правде, если мне и придется оставить Сибирь, то сделаю я это не без сожаления – страна хорошая и народ хороший»[192], – напишет он в январе 1863 года в письме брату. О тех же чувствах, только другими словами, спел Александр Башлачев:

Я хотел бы жить, жить и умереть в России,

Если б не было такой земли – Сибирь.

«Сибирь положила начало широкому развитию личности Кропоткина. В Сибири он стал ученым. ‹…› Ледниковая теория П. А. Кропоткина родилась в Восточной Сибири. ‹…› На сибирские работы П. А. Кропоткина ссылаются исследователи уже ряда поколений»[193], – напишет Маркин.

«Сибирь на этот раз из белой кости патентованного дворянчика сумела отлить великого революционера»[194], – писал Алексей Боровой, один из наиболее ярких теоретиков российского анархизма XX века.

В Сибири и после Сибири была Наука, а затем – Анархия и Революция! Три возлюбленные Кропоткина, которым он остался верен до конца жизни. «Истина – это Сибирь»[195], – напишет в 2000-е годы российский анархист Герберт Маридзе. «Сибирь – это Свобода», – добавим мы и вспомним Бакунина, сосланного в сибирские края и успешно бежавшего из ссылки. Через Сибирь в составе дипломатической миссии, направлявшейся в Пекин, проезжал и офицер Генштаба Николай Васильевич Соколов, впоследствии ставший анархистом и соратником Бакунина. А теперь и Кропоткин… Какая мистика тянула их сюда? Мистика Воли и Неволи – как Инь и Ян одной неразделимой жизни, неделимого потока событий. Не по своей воле через этот край пройдут революционеры – сначала те, для кого Кропоткин был другом, затем те, для кого он стал учителем. Ну а без сибирских и дальневосточных партизан, в годы Гражданской войны сражавшихся против белых и красных под черным знаменем Анархии, вдохновлявшихся анархо-коммунистическими идеями Петра Кропоткина, куда беднее была бы не только история российского анархизма, но и история России…

* * *

Первые встречи, кажется, укрепляют Кропоткина в его надеждах. Генерал-губернатор Корсаков поинтересовался, не за «либеральничанье» ли его прислали в Сибирь? Ну а когда Петр Алексеевич стал возражать, добродушно заметил: «Нет, что же, если бы даже и так, то тем лучше, там эдакие люди не нравятся, а здесь мы ими довольны, давайте побольше»[196].

Близилась зима, и возможности отправиться немедленно на Амур не было. Поэтому Кропоткин был прикомандирован адъютантом к начальнику штаба Восточной Сибири – тридцатипятилетнему генералу Болеславу Казимировичу Кукелю (1829–1869). Новый начальник, действовавший по принципу «Всякое насилие есть мерзость»[197], понравился Петру: «Как только ознакомился со мной, повел меня в одну комнату в своем доме, где я нашел лучшие русские журналы и полную коллекцию лондонских революционных изданий Герцена. – Скоро мы стали близкими друзьями»[198].

Между прочим, в Сибири Кропоткин обнаружил, что здесь еще помнили его деда, Николая Семеновича Сулиму, который занимал пост генерал-губернатора в 1830-х. Люди отзывались о нем с уважением за отчаянные, хоть и бесплодные попытки бороться с коррупцией – прежде всего с чудовищным воровством, пышным цветом расцветшим в Николаевскую эпоху…

Вместе с Кукелем, которому было поручено исполнять обязанности губернатора Забайкальской области, Петр Кропоткин отправился в Читу. Мимо удивительно спокойного Байкала, «по диким степям Забайкалья, где золото роют в горах». Они прибыли туда 2 октября 1862 года. В сравнении с Иркутском Чита – почти деревня, там обитало всего-то три тысячи жителей.

Вскоре Петр с удивлением для себя узнал, что здесь, в Сибири, офицеры часто выполняют обязанности чиновников: «Здесь на офицере лежит множество гражданских обязанностей, и различие между чиновником и офицером только в мундире»[199]. Это его только радовало. Совсем не потому, что он избегал какой-нибудь военной службы… Казалось, пожелания Петра Алексеевича сбываются… Он мог принять участие в разработке и осуществлении либеральных реформ: Петербург предложил местным властям составить «планы полного преобразования администрации, полиции, судов, тюрем, системы ссылки, городского самоуправления»[200]. «Ну, Саша, – радостно пишет он брату, – начинается применение на практике моих убеждений. Каково-то удастся? Вот и деятельность, и я с радостью принимаюсь за нее»[201]. Но это потом… А началась его сибирская служба с довольно простого задания – «составления бумаг о выдаче солдатикам теплой одежды»[202].

Затем осенью 1862-го было еще одно задание, сделавшее его известным не только в администрации, но и в научных кругах Петербурга и Москвы. Кропоткину поручили написать отчет о «Забайкальской выставке сельскохозяйственных произведений» – первой в крае. Сей труд был напечатан в 1863 году и отправлен для ознакомления в три научные организации: Вольное экономическое общество, Императорское Московское общество сельского хозяйства и Русское географическое общество. Именно эта аналитическая записка считается первой научной работой Петра Кропоткина. За нее он получил благодарственное письмо от вице-председателя РГО, адмирала Федора Петровича Литке (1797–1882) – участника и руководителя кругосветных плаваний[203].

В штабе нового начальника Петр Алексеевич мог работать рука об руку с другими поборниками реформ: офицером по особым поручениям, полковником Иваном Константиновичем Педашенко (1833–1915 / 1919), человеком, очень близким к Кукелю, впоследствии военным губернатором Амурской и Забайкальской областей, гражданским губернатором Иркутской и Енисейской губерний; адъютантом военного округа Альфонсом Леоновичем Шанявским (1837–1905), будущим золотопромышленником и создателем Народного университета в Москве; гражданским чиновником Николаем Михайловичем Ядринцевым (1842–1894) – талантливым публицистом, через несколько лет осужденным за «сибирский сепаратизм».

Ничего еще не предвещало, что из ревностного молодого реформатора вырастет будущий анархист и ниспровергатель всех устоев государства! Но уже сейчас он понимает, что идеи изменений должны исходить снизу. Кропоткин с головой уходит в разработку проектов перемен: «Я сперва обсуждал с практическими людьми, хорошо знакомыми с местными условиями и нуждами края, общие черты проекта, а затем мы вырабатывали его во всех подробностях, пункт за пунктом. С этой целью мне приходилось встречаться с рядом лиц как в городе, так и в деревнях. Затем полученные результаты мы вновь обсуждали с Кукелем и Педашенко. После этого я составлял проект, который снова, тщательно, пункт за пунктом, разбирался в комитете»[204].

За годы службы в Восточной Сибири Кропоткину пришлось встречаться и сотрудничать с бывшими декабристами-поселенцами Дмитрием Иринарховичем Завалишиным (1804–1892) и Иваном Ивановичем Горбачевским (1800–1869), организатором первого в России независимого рабочего кооператива. Петр познакомился и со ссыльным революционером Михаилом Ларионовичем Михайловым (1829–1865), соратником Чернышевского и одним из авторов знаменитой прокламации «К молодому поколению»… Именно Михайлов в 1864 году впервые дал Петру Алексеевичу прочитать книгу французского анархиста Пьера-Жозефа Прудона «Философия нищеты»[205]. В декабре 1862 года Петр Алексеевич специально приезжал к Михаилу Михайлову по заданию Кукеля, чтобы предупредить об опасности. К Михаилу Ларионовичу ехал жандармский офицер из Петербурга. Цель его поездки – проверка доноса на Болеслава Кукеля, который позволил осужденному на шесть лет каторги Михайлову свободно жить на прииске у брата, горного инженера и заниматься литературными трудами[206].

Кропоткин работает секретарем комитета по реформе тюрем и ссылки[207], секретарем комиссии по выработке городского самоуправления, спорит с консервативно настроенными деятелями. Работа в «Комиссии по изменению законодательства и местного управления» представляла интересный опыт для того времени. Либерально настроенный губернатор Кукель организовал ее из выборных от различных групп населения. По сути дела, это было предпарламентское учреждение местного масштаба. Задачей депутатов была выработка наказа, который затем следовало отправить в Санкт-Петербург. Здесь шли дебаты, отстаивались различные точки зрения. В основном обсуждали структуру и полномочия будущей городской думы, статус депутатов (гласных) и городского головы, стоит ли платить им жалованье… Но, как и в Государственной думе современной Российской Федерации, Кропоткину пришлось приложить немало усилий, чтобы заставить депутатов посещать заседания. Было даже принято решение изгонять каждого, кто пропустит более двух заседаний без уважительной причины. Интересный опыт, правда? И эти меры имели волшебный результат: посещаемость наладилась[208]. Фактически секретарь комиссии Кропоткин превратился в посредника между различными группами горожан, а де-факто именно он вел заседания почти как председатель[209].

Казалось, мечты сбываются… Ведь он занимается и множеством других дел, призванных облегчить положение местного населения: разрабатывает аргументы против насильственного принуждения кочевников-бурят к оседлому образу жизни, расследует произвольное применение телесных наказаний, изыскивает средства для детского приюта, много разъезжает с поручениями по Забайкалью, общается с людьми разных национальностей и узнает дотоле неведомую ему жизнь…

Кропоткин много работает, он весь в делах, бумагах и разъездах… По его собственному признанию, служившие при губернаторе офицеры (а он и сам был из таких) «не знают сидячей жизни – то и дело летают из одного конца в другой»… Но не только они: «…те же, которые стоят в полках, командуя сотнями, баталионами, должны объезжать свои сотни, разбросанные на громадные пространства, и, следовательно, тоже проводить время в разъездах. Вот отличительная черта службы – кочевая жизнь»[210]. Но это очень близко «скифу», как он называл себя позже. Ведь скифы – кочевники, а его жизнь в Сибири – это жизнь, полная странствий. «Дорога без начала и конца», как поется в одной песне. Более семидесяти тысяч верст он проделал верхом, на перекладных, на лодках и пароходах[211]. Именно дорога давала ему возможность наблюдать за жизнью людей и жизнью природы, собирать факты, обдумывать и обобщать их. Как сказал главный герой советского фильма «Единственная»: «Есть о чем подумать. Дорога, слава богу, длинная». В бесконечных странствиях по Сибири и родится новый Кропоткин: географ, естествоиспытатель, критик власти государства и власти денег.

* * *

Между делами в феврале – начале марта 1863 года он успевает пережить недолгий, полуторанедельный роман с юной «замужней барынькой» – институткой Дуней[212], с которой он, страстный любитель театра, вместе играл в самодеятельных спектаклях в Чите. В дневниках он называет ее фамилию – Рик. Она была женой одного из сослуживцев Петра Алексеевича. Участники репетиций шутили: «что вот-де вы с M-me[213] Рик все глазки строите»[214]. Из дневника Кропоткина известно, что у нее уже был ребенок. Семнадцатилетняя Дуня пользовалась успехом у местных мужчин, за что заслужила ревность дам. Возможно, именно ей и предназначался «очень звучный поцелуй» в постановке «Любовного напитка», за который Петр Алексеевич сорвал аплодисменты зрителей[215].

Описание этой женщины в сибирском дневнике не лишено некоторого эротизма: «Рик ужасный ребенок, довольно глупенький, наивный, но многое ей, конечно, прощается за ее молоденькое лицо, статную талию, хорошенькие плечи и премилые т…, которые так и обнажаются, когда она танцует польку, и все заглядывают туда, туда…»[216] Впрочем, это не мешало сетованиям, что «даже и говорить с ней не о чем»[217], да и почти отцовскими переживаниями Петра Алексеевича о недостатках ее характера: «ни капли умения жить, ни капли знания людей»[218]. Судя по этому же дневнику, Дуняша отличалась любвеобильностью и после расставания с Петром крутила роман с одним из местных купцов, у которого даже жила в доме.

Но, вероятно, на одной Рик свет клином не сошелся. Зимой 1863 года Петр Алексеевич пишет брату, что часа на два вечером заезжает «к одной госпоже», чтобы читать ей[219]. Что читалось – роль в спектакле или иные художественные произведения, – неизвестно. «2–3 милые девушки, неглупые», с которыми Петр Алексеевич познакомился в конце февраля 1864 года в Иркутске и станцевал на балу, упомянуты в письме Александру Кропоткину[220]. Еще «одно довольно милое существо» упоминается в дневниковой записи за 28 апреля 1864 года. Ни имени, ни фамилии приглянувшейся молодой особы он не называет и лишь сетует, что познакомиться с ней ему мешает неожиданно возникший конкурент на личном фронте – некто Никонов…[221]

Впрочем, и без романа с Рик дневник свидетельствует о внимании Кропоткина к дамам. У «семейских» старообрядцев на Байкале «удивительно красивые женщины, румяные, полные», «с темно-карими глазами» и прекрасно одетые… Одна из них, «молодая бабенка», «преплутовски посматривала на меня и подсмеивалась…»[222]. «Очень высоко поднимающая кринолин и показывающая большие ноги. Вот все, что про нее можно сказать, так как редко приходится ее слышать. Должно быть, очень доброе существо»[223] – это о жене казака-сотенного в Тунке, присутствовавшей во время беседы мужа с Кропоткиным.

Похоже, в отношениях с женщинами Кропоткину мешал один небольшой комплекс, о котором не пишет никто из его биографов, – близорукость… Так, на балу в Чите он стесняется пригласить женщин на танец: «Беда быть близоруким. Я не решился подойти к дамам, чтобы не промахнуться, не подойти к незнакомой вместо знакомой»[224]. Вернувшись в Европейскую Россию, летом 1867 года он проходит осмотр у окулиста. Подтверждается диагноз «миопия», столь распространенный среди лиц интеллектуального труда. Для чтения ему прописали очки. От пенсне, модного в те времена среди интеллигентов, он категорически отказывается и так до конца жизни его и не носит. Для него это признак фрика и модника, к тому же – неудобно: «Но я терпеть не могу пенсне, как потому, что все пшюты его носят, так и потому, что жмет нос и сидит всегда криво… боюсь повредить глазам неправильным положением пенсне»[225]. «Очки-велосипед», как называл этот оптический прибор поэт Владимир Маяковский, становятся неизменным атрибутом большинства прижизненных фотографий Кропоткина…

Судя по его дневниковым записям, какие-то комплексы он испытывал в связи со своей внешностью: «Вообще говоря, я создан не для женщин, женщины не для меня. Я могу понравиться женщине, заинтересовать ее, но только… Не довольно быть не глупым, не довольно быть подчас и энергичным, и горячо любить все святое, – женщине этого мало. Нужно многое, многое, а главное все-таки физическая сторона должна быть хороша. А я?! Приходится только усмехнуться – в усмешке есть что-то утешительное»[226]. Впрочем, не исключено, что такие выводы были сделаны под впечатлением от неудачного романа с окруженной поклонниками Дуней.

Однако же к концу своего пребывания Сибири, в ноябре 1866 года, двадцатичетырехлетний Петр записывает в дневнике свои представления о любви. Они небезынтересны и заслуживают полного цитирования: «Вот человек, который пришелся по мне. Мне приятно говорить с ним, на всякую свою мысль нахожу отзыв, сочувствие, за некоторые разряды мысли оба мы особенно горячо боремся, – всякий мой шаг вперед на известном пути радует его, дает ему силы идти дальше и взаимно. Неудача заставляет и его думать, как выпутаться, – подчас является совет. Мало того, его занятия мне также интересны – довольно полная взаимность. Если еще при этом его слово способно разжигать мою остывающую энергию, – спрашивается, разве может не явиться потребность видеться, говорить с этим человеком; разве лишение возможности с ним видеться, переписываться не будет для меня лишением? Вот эту-то потребность быть вместе или вообще в коротких сношениях я называю любовью. Если к этому присоединяется половое влечение, то любовь будет еще сильнее»[227]. Фактически речь идет о полной взаимной сочетаемости мужчины и женщины. При этом далее он поясняет, что совершенно не обязательно, чтобы они были равны в уровне образования или разделяли профессиональные интересы[228].

Таких отношений он жаждал… Неудивительно, что роман с Рик, которая жила своей, довольно свободной и отдельной жизнью, как и кратковременное увлечение другими женщинами, его не устраивало. Будущая подруга жизни, Софья Рабинович, по странному совпадению, уроженка той самой Сибири, еще не встретила Петра.

Не был Петр Алексеевич суровым монахом, которого интересовало в жизни только одно – наука или, как выяснится позднее, революция. Хотя случались, очевидно, и моменты, когда уже ему приходилось уклоняться от нежелательных романов. Сестра Елена вспоминала, что однажды Петр появился у нее внезапно, укрываясь от преследования влюбленной в него замужней женщины. Впрочем, Кропоткин, как и положено джентльмену, попросил этот эпизод при печатании воспоминаний опустить…[229]

* * *

Но отвлечемся от личной жизни Кропоткина и вернемся к его театральным постановкам. В конце октября – ноябре 1862 года в Чите образовалось что-то вроде драматического кружка…[230] После сильно затянувшихся репетиций первый спектакль актеры-любители поставили в январе 1863 года. Это была пьеса «Не в свои сани не садись» Александра Николаевича Островского. Петр Алексеевич сыграл роль молодого купца Ивана Петрович Бородкина. Затем был поставлен водевиль Эжена Скриба «Любовный напиток»[231]. 24–26 апреля 1864 года Кропоткин играет на сцене уже с профессионалами – приезжей труппой артистов. На сей раз поставили комедию Островского «В чужом пиру похмелье». Петру Алексеевичу досталась роль богатого купца Андрея Титыча Брускова. Кропоткинская окладистая борода очень способствовала типажу. Затем был сыгран водевиль Петра Андреевича Каратыгина «Школьный учитель». И здесь Кропоткину досталась довольно комичная роль учителя Галиматьянса. Средства, собранные от продажи билетов, как часто и делалось в таких случаях, пошли в пользу местной библиотеки.

Родственники Петра Кропоткина отмечали в нем актерский талант. Так, его племянница Екатерина Половцова позднее утверждала, что в домашнем кругу он частенько пародировал поведение какого-нибудь персонажа: «Действительно, П[етр] А[лексеевич] был неподражаемо хорош, изображая или передразнивая кого-нибудь. Излюбленными темами были: немецкий пастор, говорящий у гроба сапожника, русский купчина, старающийся надуть покупателя… томная дама-аристократка в сопровождении лакея, провинциальная барышня, играющая на рояле… и бесконечное множество других»[232]. Иногда они с братом Сашей развлекали племянников имитацией лая собак разных пород, сопровождая свои пародии лекциями для племянницы о характере и происхождении каждой породы…[233]

Для племянницы Кати Петр Алексеевич своими руками сделал кукольный театр и устраивал представления, озвучивая роли: «Все было великолепно в этом сооружении. Он стоял на столе, был аршина полтора в длину, и все бумажные куклы, приводимые в движение на проволоках, все костюмы и декорации – все было делом рук дяди Пети. Особенно же великолепны были разноцветное освещение, многочисленные голоса актеров, в особенности женские, и неизбежная грызня собак»[234]. Половцова полагала, что ее дядюшка мог бы стать «большим актером», не выбери он путь ученого и революционера.

Но актерский талант потребуется позже, в революционном деле. Переодевание, смена ролей, имен, паспортов, вживание в роли других людей – без этого трудно представить жизнь профессионального революционера, скрывающегося от полиции. Пройдет десять с лишним лет, и наш герой с головой окунется в эту жизнь. Датский писатель и литературный критик Георг Брандес (1842–1927) так напишет об этом в предисловии к мемуарам Кропоткина: «Тут встречается переодевание, как в драме: главное действующее лицо является в изящной одежде в Зимний дворец, а вечером в крестьянском полушубке отправляется в предместья, чтобы там проповедовать среди крестьян революцию»[235].

Но не только актерским талантом природа наделила Петра Кропоткина. В его сибирских тетрадях и других бумагах сохранилось немало рисунков. Это зарисовки гор, деревьев, внутренней части пещер, ландшафта той или иной местности, домов, кораблей, представителей различных народов. Отправляясь в Маньчжурию в составе тайной экспедиции, он оставил зарисовку самого себя в костюме купца. А после посещения тюрьмы в китайском городе Айгунь оставил рисунок человека, лежащего с большой колодкой на шее. От посещения дацанов остались рисунки молитвенных домиков и предметов убранства. От посещения старой казачьей церкви – рисунок иконы св. Николая, изображенного в бурятской и монгольской одежде и с характерным для бурят лицом. К некоторым записям, связанным с техническими приспособлениями, он сделал чертежи.

Об интересе Кропоткина к занятиям живописью есть и свидетельство историка Николая Ивановича Кареева, в 1878 году познакомившегося с Петром Алексеевичем в Лондоне. Посетив квартиру Петра Кропоткина, Кареев застал его с мольбертом, «на котором стоял холст с начатой женской головой»[236].

* * *

Большинству задуманных преобразований предстояло, однако же, так и остаться на бумаге. Да и работа с Кукелем подходила к концу. Уже в феврале 1863 года ему было приказано оставить пост и возвратиться в Иркутск. Причиной стало перехваченное Третьим отделением письмо к Кукелю от бежавшего за границу Бакунина. В нем беглец благодарил бывшего помощника Муравьева за то, что тот помог в 1861 году его жене, и неосторожно высказал свое мнение по политическим вопросам так, как будто надеялся найти в нем своего сторонника[237]. Кропоткин очень переживает по поводу отзыва начальника и неведомых «политических» угроз, которые сгустились над его головой: «Какой это человек! Сколько перешло от него денег бедным, сколько небогатым чиновникам, выданных в виде пособия, а по-настоящему из его денег. Когда он ехал, крестьяне выходили на станции, на большую дорогу посмотреть, что это за человек, что жмет руку нашим старикам, нас выслушивает»[238], – пишет он в дневнике.

Отставленному правителю Забайкалья грозил арест, но за него вступился Муравьев. Правда, в Читу его уже не вернули. Кропоткин понимал, что это «похороны целой эпохи», «на которую возлагалось столько надежд»[239]. Разочарование в возможности перемен растет. «По доносу все делается, – сетует он в письме Александру. – Вот каковы дела. Еще и еще сотое подтверждение „либеральности реформ“. И после этого возможны ли „мирные реформы“? Эти слова стали для меня так же противны, как тебе когда-то слово „практичность“»[240].

Тем временем до далекой Сибири доходят сообщения о бурных событиях на востоке Европы. Всего несколько лет назад Джузеппе Гарибальди поднял знамя объединения Италии, и слухи о его походе докатились даже до крестьян России. Теперь же пламя охватило славянские земли – Балканы и Польшу. В Герцеговине в 1861 году вспыхнуло восстание против османского владычества, в 1862-м поддержку ему оказала маленькая Черногория, но проиграла войну. В Сербии произошли бои между сербскими и османскими войсками, вывода которых со своей территории требовало южнославянское княжество. В Царстве Польском, которым Российская империя управляла с 1815 года, уже давно нарастало напряжение. Наконец в январе 1863 года, в ответ на рекрутский набор там вспыхнуло восстание за независимость, распространившееся на часть Литвы и Белоруссии.

Петр Кропоткин внимательно следит за всеми новостями. Он уже жалеет, что уехал в Сибирь и не имеет теперь возможности отправиться на Балканы: «В Сербии нужны руки, и я охотно поскакал бы туда»[241], – пишет он Александру. Но в отношении Польского восстания он, в отличие от брата, настроен более скептически. Прежде всего, Петр не видит в нем настоящей народной войны, которая, как он полагал, должна вестись партизанскими методами. В то же время Петру не хочется идти «против своего солдата»[242]. Казачий «сотник Кропоткин» все еще отождествляет себя с Российским государством, как ни противен ему имперский деспотизм. Еще не написаны знаменитые едкие строки Бакунина: «Настоящий патриотизм, чувство, разумеется, весьма почтенное, но вместе с тем узкое, исключительное, противучеловеческое, нередко просто зверское»[243]. Но будущий анархист уже рассуждает о преимуществах партизанской войны, которую считает самой целесообразной стратегией как для польских, так и для сербских повстанцев[244].

В мае 1863 года Кропоткин ездил из Читы в Иркутск, чтобы доложить о трудностях с началом сплава по Амуру. Прибыв в столицу Восточной Сибири, он сразу же обнаружил, что генерал-губернатор переменил к нему отношение, встретив его весьма холодно. Очевидно, теперь Корсаков, опасавшийся и за себя, считал его «человеком Кукеля», от которого всячески пытался дистанцироваться. В письме к брату Петр сравнивает прежде любезного с ним чиновника с флюгером и называет его «подлейшим холопом»[245]. Новый начальник, присланный в Читу, Николай Густавович Шульман, человек «добродушный и беззаботный»[246], оспаривал почти все проекты Кропоткина, но затем отослал в столицу, где их благополучно положили под сукно… Оставаться в Чите Петру Алексеевичу уже не хотелось, служить адъютантом у Корсакова – тем более.

* * *

Но тут осуществилась давняя мечта: в июне 1863-го Кропоткин наконец отправляется на Амур, чтобы лично надзирать за сплавом речных барж от Сретенска.

Дорога поражала своей живописностью: сосновые леса с березняком, крутые горные подъемы, речные берега, срезанные ледниками отроги, травянистые, полные цветов луга, и опять горы… Баржи с солью и мукой поплыли по Шилке. Не без труда учился Петр Алексеевич новому для себя делу: руководить командой вечно пьяных сплавщиков-«сынков»[247], чуть было не затопивших одну из барж. Тяготы и хлопоты уравновешивала непередаваемая красота пути по широкой, быстрой прозрачной воде, текущей между высокими, поросшими лесом горами. «Места нехорошие, бросает баржу (ведь она плывет силою течения) то на один берег, то на другой, справа утес, слева утес, пришлось грестись носовым и кормовыми веслами во сколько хватит сил. Целый станок я греб со всеми, да еще на предыдущем пришлось поработать, да еще как… А конечно, если работаешь в серьезную минуту, то необходимо навалиться с страшным напряжением, чтобы других одушевить»[248], – писал он брату об этом плавании.

Душу согревали матерные частушки на мотив «Дубинушки» с ласковым, незлобным поминанием «отцов-командиров» и их жен, что распевали «сынки». Петр Алексеевич «истерически плакал» от них в каюте, но думается, скорее смеялся до слез[249]. «Да, Саша, тут приходится иметь дело с народом», – писал он впоследствии брату. И довольно быстро Петр Алексеевич усвоил тот самый язык, на котором исполнялась «Дубинушка»: «на слова он неподатлив, брань любит, ей-ей так: ругнешь, уверяю тебя – работа лучше идет»[250].

Доплыв до верховьев Амура, Кропоткин сдал баржи и пересел на почтовую лодку, спускаясь еще на полторы тысячи верст вниз по реке и преодолевая могучие речные бури. Здесь ему приходилось постоянно грести, чередуясь на кормовом весле с простыми матросами[251]. Они проплывали мимо русских, китайских и маньчжурских городов и селений, высаживаясь на берег. Здесь Кропоткин имел возможность изучить быт и нравы, не похожие на те, которые он видел до тех пор. Так, ему впервые пришлось побывать за границей – в Китае, в маньчжурском городе Айгунь. Да, не Германия, не Франция и не Швейцария, а именно Поднебесная стала первой зарубежной страной, которую посетил Петр Алексеевич Кропоткин! Уже за Хабаровкой (нынешним Хабаровском), узнав, что оставшиеся позади баржи потерпели крушение, он вернулся назад, чтобы безуспешно попытаться спасти то, что еще можно было спасти, и избавить население низовьев Амура от неминуемого голода. Затем, пересев на один пароход, в Хабаровске – на другой, а потом и верхом по берегу Аргуни Кропоткин возвратился в Забайкалье, проделав обратную дорогу в три тысячи верст. Сотни верст верхом – через тайгу, болота. Последние триста километров – по горной тропинке через Газимурский хребет – место, которое считалось едва ли не самым диким и неосвоенным в Восточной Сибири[252].

В этом походе казачий офицер Петр Кропоткин выполнял обязанности капитана парохода «Граф Муравьев-Амурский». Прежний капитан допился до белой горячки и потому утратил даже ограниченные способности управлять судном[253]. Молодому офицеру удалось не только устранить опасные последствия этого неприятного ЧП, но и довести корабль до нужного пункта. Впоследствии Кропоткин то в шутку, то всерьез, когда как, приводил в пример эту историю как собственный опыт установления консенсуса между пассажирами и командой. И конечно же, это должно было послужить примером того, что «Анархия работает»: «От пассажиров я узнал, что капитан допился до чертиков и прыгнул через борт, его спасли, однако, и теперь он лежал в белой горячке в каюте. Меня просили принять командование пароходом, и я согласился. Но скоро, к великому моему изумлению, я убедился, что все идет так прекрасно само собою, что мне делать почти нечего, хотя я и прохаживался торжественно весь день по капитанскому мостику. Если не считать нескольких действительно ответственных минут, когда приходилось приставать к берегу за дровами, да порой два-три одобрительных слова кочегарам, чтобы убедить их тронуться с рассветом, как только выяснятся очертания берегов, – дело шло само собою. Лоцман, разбиравший карту, отлично справился бы за капитана. Все обошлось как нельзя лучше, и в Хабаровске я сдал пароход Амурской компании и пересел на другой пароход»[254].

Географ Вячеслав Маркин полагает, что именно эти путешествия, позволившие молодому офицеру познакомиться со всем многообразием природы сибирской тайги, гор, превратили потерпевшего крах реформатора в ученого-географа[255]. Как будто сама Природа явилась молодому офицеру, очаровав его своими красотами, тайнами. Столько красочных зарисовок оставил он о тех местах: «Я наслаждаюсь другой стороной – красотою, которая царит во всем, во всем решительно, и особенно наслаждаюсь тогда, когда обстановка (зима, весна) подходит именно к этой красоте. Я писал тебе про Кругоморку, как там хороши некоторые места, но палящее солнце не идет к голому утесу, засыпанному крутой шапкой снега. Темные коридоры в ущельях мне доставили большое наслаждение, тут шла глухая темная ночь, дикая песня бурята и рев, ярость, сила потока. Я сперва думал, что это зависит от диких красот здешней природы. Отчасти. Я, точно, наслаждаюсь нивами, лугами, но тут наслаждаюсь гармонией, красотой мягкого луга, мягких очертаний холмиков, покатостей. Выдайся этот луг так, что на горизонте или поблизости горы, утесы, бурливая река и горы, заросшие лиственницей, – нехорошо; тут и река должна быть в мягких берегах, и гор не нужно (покатости нужны), иначе гармония нарушена»[256]. Ощущение гармонии природы, мысли «о жизни во всем, в токах воздуха, в разложении камней»[257], – в этом мире теперь жил Кропоткин. Это новое мировоззрение открывало для него путь в географическую науку, а затем – в биологию.

После возвращения из экспедиции он начинает активно изучать ботанику, геологию и метеорологию[258]. В конце сентября Кропоткин снова был в Чите; затем направился с докладом в Иркутск. Оттуда Корсаков отправил его с донесением о гибели барж в Петербург. Предстояло проделать еще четыре тысячи восемьсот верст. Долгий путь в кибитках сквозь осеннее бездорожье были мучением, но, добравшись до столицы и передав бумаги, Петр в ту же ночь отправился на бал и танцевал до утра. В Петербурге он узнает, что его командировка стала результатом бюрократического маневра. Бывший камер-паж, знакомый императора, совсем недавно в Сибири… Все эти обстоятельства превращали его в фигуру, подходившую для того, чтобы вывести из-под удара генерал-губернатора Корсакова и его окружение. Крушение большого количества барж вызывало подозрение, что таким образом скрывается особо крупное хищение денежных средств. Подтверждение от Кропоткина заслуживало доверия. Тем не менее его лично принял военный министр Дмитрий Алексеевич Милютин, выслушавший мнение сотника, на собственном опыте пришедшего к мысли о том, что гораздо практичнее ввозить хлеб на Амур морскими путями[259]. А вот статьи Кропоткина в столичных газетах вызывали недовольство, поскольку давали картину событий, несколько отличавшуюся от официальной, о чем Петру открыто говорил Корсаков. Тем более что это расхождение в оценках «бросало тень» на генерал-адъютанта Ивана Степановича Лутковского, в 1863 году проводившего ревизию Восточной Сибири[260]. Читинское же начальство было недовольно негативной оценкой качества барж для сплава, которую Кропоткин дал в своем отчете. И на сей раз недовольным оказался сам генерал Кукель, а также все, кто отвечал за их постройку[261].

В столице Петр Алексеевич покупает книги и приборы, необходимые для научной работы. От Москвы он ехал вместе с Александром, который теперь просился служить в Сибирь, поближе к брату. Отец продолжал держать его на голодном пайке, не посылая денег, и помогать ему приходилось Петру. Затем Кропоткин ненадолго съездил к отцу в Калугу.

Усердие Петра Алексеевича оценили. 22 декабря 1863 года был отдан приказ о его назначении чиновником особых поручений Главного управления Восточной Сибири по казачьим войскам. А пока, попрощавшись с братом, он отдыхал: по утрам разъезжал, обедал дома в компании, читал, писал, ходил в оперу…

21 января 1864 года Кропоткин двинулся в обратный путь, взяв с собой французский перевод работы философа-позитивиста Джон Стюарта Милля «О свободе». Передвигаясь по Сибири на санях, 10 февраля он был уже в Иркутске. С этого момента начинается история Кропоткина-географа.

* * *

26 февраля 1864 года, по предложению Кукеля, назначенного начальником штаба Восточно-Сибирского округа, Петра Кропоткина избрали членом Сибирского отделения Императорского Русского географического общества. И тут же ему было предложено совершить экспедицию в совершенно неизученную часть Северной Маньчжурии – от Ново-Цурухайтуя в Забайкалье до Айгуня, китайского города на Амуре напротив Благовещенска. Предстояло преодолеть путь протяженностью в семьсот верст по неизведанным местам, даже еще толком не нанесенным на карту. Следовало установить, какие народы там живут, есть ли проходимые дороги, по которым можно прогонять скот, снять топографию местности, изучить рельеф и строение гор. В письме к брату будущий путешественник признавался, что еще совсем в этом не разбирается[262]. Что ж, ему предстояло многому научиться, и делал он это с успехом. Проблема, однако, заключалась в том, что исследователю-географу не хватало знаний в области… географии. Поэтому весна 1864 года прошла для Кропоткина за чтением книг и изучением географических карт. Путешествие должно было проходить втайне от цинских властей. Кропоткин понимает, что научно-исследовательские задачи – далеко не главное для начальников, которые организуют его экспедицию. У них совсем другие планы, военно-разведывательные. Кратчайший путь из Забайкалья на Амур и Дальний Восток имел важное стратегическое значение. К тому же молодой офицер подозревает, что Корсаков вынашивает планы завоевания Монголии и новых районов на Дальнем Востоке. «Я уверен, что и при моей поездке имеется в виду эта цель, хотя она и не высказывается, и приняты все меры, чтобы даже заподозрить не могли его ни в чем. Таким образом, в бумагах не остается даже и следа моей командировки». И его начальник Шульман, глядя на карту, говорил Кропоткину: «А вот бы хорошо этот кусочек». Петру Алексеевичу экспансионистские и завоевательные затеи не нравятся: «Это к чему? Разбросаются во все стороны со своими ничтожными силами»[263]. Невольно вспоминается «Песнь о боевых колесницах» великого китайского поэта Ду Фу (712–770):

Стон стоит

На просторах Китая –

А зачем

Императору надо

Жить, границы страны

Расширяя:

Мы и так

Не страна, а громада.

Неужели

Владыка не знает,

Что в обители

Ханьской державы

Не спасительный рис

Вырастает –

Вырастают

Лишь сорные травы[264].

За свою критику императора Ду Фу отсидел в тюрьме, а затем, помилованный, оставил государственную службу. Но Кропоткин о своих сомнениях помалкивает и не спешит уходить, ведь «перед искушением посетить край, в котором ни один европеец никогда еще не бывал, путешественнику трудно было устоять»[265]. Кстати, по версии В. А. Маркина, у сибирских губернаторов во всем этом был и коммерческий интерес. Через разведанный сотником Кропоткиным североманьчжурский путь предполагалось перегонять на Амур стада скота, необходимые для снабжения продовольствием населения Благовещенска. Якобы подсчитали, что при использовании этого маршрута казна сэкономит тридцать пять тысяч рублей серебром ежегодно[266]. Так что на маньчжурском проекте сошлись очень разные интересы.

И пришлось казачьему сотнику Петру Кропоткину на какое-то время освоить профессию разведчика-«нелегала». И пусть стать Джеймсом Бондом или Исаевым-Штирлицем ему не было суждено. Но все же…

В империи Цин он уже раз побывал, посетив пограничный городок Айгунь, и мог оценить риски, так как увидел, что такое китайская тюрьма. Сохранились дневниковые записи об этом: «Нас повели в отдельную хижину; на лавке сидит человек, на шее у него доска дубовая, толщиною пальца в два с половиной, в аршин квадратная, весом полтора пуда, вырез для шеи неширокий, доска сдвинута и заклеена бумагой с печатями и подписями: выйти ему из избы нельзя, доска не пускает. Кушанье стоит, уксус в чашечке. Дают столько, чтобы не умер. "Так спать нельзя?" – "Нет, можно". Вытянули такую дощечку на веревках, на ней что-то вроде подушки. Оказался камешек (из снисхождения), чтобы доска не так давила. "И долго он так сидит?" – "Нет, этот не долго, – три месяца, – он маленько украл. А большой украл – три года". Оказалось, что есть одна доска на двоих, на троих и держат так 3–4–5 лет»[267].

В апреле 1864 года Кропоткин наконец выехал из Иркутска по направлению к границе, на полторы недели задержавшись в Чите. В дневнике, который вел Петр Алексеевич, появляются любопытные этнографические заметки о посещении бурятского ламаистского монастыря-дацана (позднее он посетует в дневнике на притеснение бурят и их религии), о быте местных казаков и кочевников-монголов, об их образе жизни и хозяйственных привычках. О буддистском дацане Кропоткин сразу же опубликует статью в газете[268]. Записал он, между прочим, и такой забавный эпизод: переводчик экспедиции, приехавший из Читы в бурятское селение Чиндант, привез для развлечения стереоскоп и порнографические картинки. «Надо было видеть, в какое удивление и азарт приходила хозяйка, когда я… стал показывать им эти картинки. Первое слово: живая, да какая, королевна, красавица (картина изображала женщину с обнаженными грудями, белую и очень полную). В азарт пришли: приводили мальчишку маленького (лет 12) смотреть картинки, просили показать девушке и т. п. Чувственность здесь страшно развита, оттого люди удивительно рано стареют…»[269] Кропоткин оставил картинки при себе, хотя они его уже не развлекали.

В двадцатых числах мая экспедиция, замаскированная под торговую, вступила во владения Цинской империи. В ее состав, помимо Кропоткина (в роли «купца Петра Алексеева») и четырех казаков, входили также монгол-переводчик, эвенк-переводчик с маньчжурского языка и четверо служителей. Караван состоял из сорока одной лошади на продажу и четырех телег. Для прикрытия везли плис, мануфактуры и другие товары, а также продовольствие. Старшиной каравана считался казачий урядник Сафронов, который и должен был вести переговоры с китайскими властями[270]. Оружия при них не было. «На мне был такой же синий бумажный халат, как и на всех остальных казаках, – вспоминал Петр Алексеевич, – и китайцы до такой степени не замечали меня, что я мог свободно делать съемку при помощи буссоли»[271]. Впрочем, как свидетельствует казачий офицер П. Н. Ковригин, очевидец подготовки этой экспедиции, рассказавший о ней ссыльному революционеру И. И. Попову, не только он, но и сопровождавшие караван буряты и казаки распознали, что «купец самодельный, все приемы и говор у него деланый»[272].

Путь вел через горы и долины на восток, а затем по китайской дороге через высокий хребет Хинганских гор и далее – к Амуру. «Ехали мы нескоро – верст по 30–40 в день. Поднимались со светом, ехали шагом. Я все время делал глазомерную съемку, то есть буссолью определял направление пути, а часами число пройденных верст, и на каждой точке зачерчивал на скорую руку, на глаз нанося окрестную местность»[273], – сообщал Кропоткин брату.

В дороге пришлось обильно угощать спиртом китайских чиновников, периодически проверявших товары каравана и опрашивавших «купцов» о целях их визита[274]. Здесь с ролью радушного купца, готового услужить подарками и угощением, Кропоткин, похоже, справлялся неплохо. Для местных же жителей приезд диковинных «северных варваров» стал чем-то вроде экзотического развлечения. Позднее Кропоткин вспоминал, как целые толпы высыпали на улицы, чтобы посмотреть на русских пришельцев: «…все население деревни теснилось возле нашей палатки, заглядывая вовнутрь и целый час глазея на то, как мы раскладываем огонь, пищу варим и т. п. Женщины с высокой прической, с цветами, с заткнутыми в волосы булавками и „ганзами“ в руках поглядывали на нас с пригорка… Все, что было в Мергене свободного и способного ходить, высыпало на берег посмотреть на невиданное доселе чудо, на варваров с белыми лицами»[275].

В Мергене «купца» со свитой в сопровождении китайских чиновников и полицейских доставили к местному губернатору (амбаню), весьма любезно принявшему их в комнате, увешанной орудиями пыток: «плетями, башмаками из толстой кожи и другими атрибутами кары, имеющимися в руках амбаня для наказания провинившихся»[276]. Правильно, пусть презренные чужеземцы наслаждаются угощениями, помпезной церемонией и улыбками чиновников, но пусть видят, что ожидает всякого, кто дерзостно выказывает неповиновение власти императора Поднебесной! Да и сама торговля в этом городе не заладилась. Сначала чиновники запретили торговать «купцу», отказавшись принять его скромные дары. Затем, после обещания написать жалобу в Пекин, амбань все-таки дал разрешение на торговлю, посетил караван и снабдил «караванщиков» продуктами питания. Но, по признанию Кропоткина, торговля шла так, как будто разыгрывался спектакль: «Когда таким образом несколько купцов приобрели, что им было нужно, они больше уже и не смотрели на наши товары, и никто ничего уже не покупал. Переход от оживленной торговли к полному бездействию был так разителен, что мы поневоле усомнились, не было ли позволено купцам торговать только для вида до известного часа»[277]. Продан был кусок плисовой ткани и некоторое количество безделушек[278]. Уж не сообразили ли китайские чиновники, что совсем не купец и никакие не торговцы к ним в гости пожаловали? И уж не насмехались ли они над «северными варварами», источая улыбки на приемах и церемониях и делая вид, что верят всему, что те говорят? Тем более что ни Кропоткин, ни его приближенные не понимали ни по-китайски, ни по-маньчжурски. Это тем более вероятно, что за Мергеном к «каравану» периодически «под видом едущих на службу» случайных попутчиков присоединялись «провожатые – чиновник и два или три солдата в повозках»[279]. В Айгуне, где у «купца» были знакомые, ему пришлось прятаться в телеге, ссылаясь на болезнь. Местный же амбань вообще запретил жителям торговать с «караванщиками». И запрет этот соблюдался столь неукоснительно, что один из китайцев, решившийся купить коня у русских «торговцев», на следующий же день вернул его обратно, отказавшись даже от уплаченных денег, вежливо пояснив, что человек он щедрый и деньги у него еще есть[280]…

Нелегал Кропоткин, описывая свои впечатления об экспедиции, восхищался трудолюбием китайского народа. Вот, например, что он пишет о китайских крестьянах: «…при китайском трудолюбии и обилии рук мы видели во всех деревнях громадные запасы пшеницы, проса и овса. Случалось видеть, что целые амбары, занимавшие одну сторону широкого квадратного двора, были засыпаны хлебом в зерне, а немолоченый хлеб лежал еще в скирдах, кроме того, громадное количество гречи было ссыпано просто в сарае, где ее топтали коровы и ели свиньи»[281]. Лев Тихомиров, революционер, а позднее ренегат, ставший консервативным публицистом, вспоминал, как в 1870-е годы Кропоткин своими рассказами о Китае показывал, что «очень остался доволен китайцами»[282]. Позднее, в 1899 году в экономическом исследовании «Поля, фабрики и мастерские», получившем всемирную известность, Петр Кропоткин предскажет вероятный в будущем бум индустриального развития в Китае: «Из всего этого видно, что угрожающее вторжение Востока на европейский рынок надвигается быстро и дремлет только один Китай, хотя, судя по тому, что мне пришлось видеть в этой стране, я убежден, что раз китайцы начнут работать на европейских машинах – а они уже начали, – то они будут производить с большим успехом и в большем масштабе, чем японцы»[283]. Пророк Кропоткин оказался прав. В наше время, когда Китай стал «фабрикой мира» – крупнейшей промышленной державой, не только завалившей весь мир своими дешевыми товарами, но и осваивающей все новые и новые наукоемкие отрасли производства, – начинаешь понимать значение этих слов.

Но как бы там ни было, разведывательная миссия, по совместительству ставшая лично для Кропоткина и географической экспедицией, имела неплохие результаты. Был открыт короткий путь из Забайкалья к Амуру, установлен окраинный характер Большого Хингана, изучены перевалы, открыты потухшие вулканы Уйюн-Холдонги, собраны около ста двадцати образцов горных пород. Караван, не встречая никаких помех, дошел до Мергена, а 1 июня – до Айгуня. Оттуда Кропоткин переправился на русскую сторону и 14 июня добрался до Благовещенска. Там, на Амуре, Петру Алексеевичу довелось уже детально изучить жизнь русских поселенцев края и местных народов. Летом 1864 года он доплыл до Николаевска-на-Амуре, где встретился с генерал-губернатором, которого затем сопровождал вверх по Уссури, «амурскому Эльдорадо», на пароходе «Зея»[284]. Об этой экспедиции Кропоткин, не указывая ее истинных целей, в июне 1865 года опубликовал статью в журнале «Русский вестник». Он писал, что участвовал в ней «как частный человек», а торговый караван был образован добровольно, но «при некотором пособии от правительства», торгующими казаками[285]. Говорил правду, как разведчик, что тут скажешь… Впрочем, засекречивать результаты разведмиссии, теперь объявленной научной экспедицией, никто уже не собирался. В том же году отчет о ней с картой маршрута от Мергена до Айгуня был опубликован в сборнике «Записки Сибирского отдела Русского географического общества»[286]. Вице-председатель РГО Петр Петрович Семенов-Тян-Шанский, и сам совершавший не менее рискованные вояжи в Средней Азии, назвал миссию Кропоткина «замечательным героическим подвигом»[287]. Ну а для племяшек Петр Алексеевич потом ставил домашний спектакль по мотивам своей маньчжурской экспедиции. Подвязывая подушку под одежду, он изображал толстопузого купчика и рассказывал о своих приключениях[288].

* * *

Кропоткин все больше разочаровывается в перспективах преобразований в России. Тяготы жизни простых людей, которые он воочию мог видеть, путешествуя по Сибири и Дальнему Востоку, удручают его. Он ищет иной жизни, полной смысла, полезной окружающим людям. И он готов даже ехать в Италию к Гарибальди или в Турцию, сражаться за освобождение славянских и христианских народов Османской империи: «Руки чешутся, когда читаешь про Гарибальди, да про сербов»[289], – пишет он брату в августе 1862 года. И чем дальше, тем больше Петра одолевают такие мысли. «Где та польза, которую я мог бы приносить? И что же мои мечтания? Бесполезны? Бесплодны, по крайней мере. И с каждым днем, с каждым разом, как я встречаюсь с этим народом, с его жалкою, нищенскою жизнью, как читаю об этих страшных насилиях, которые терпят христиане в Турции, – боль, слезы просятся. Как помочь, где силы? Не хочу я перевернуть дела, не в силах, но я хотел бы тут, вокруг себя, приносить хотя микроскопическую пользу им – и что же я делаю, чем приношу? И умру я, видно, ничего не сделав, и все мы помрем, проживши также бесполезно»[290], – с отчаянием записывает Кропоткин в дневнике 16 июля 1864 года. Но одними мечтаниями дело не ограничивалось. В январе 1866 года Петр готовит к поступлению в университет сына бедного забайкальского казака Ивана Семеновича Полякова (1845–1887)[291] – будущего друга и спутника в экспедициях.

А неутомимый Корсаков все стремился проникнуть вглубь Маньчжурии. С этой целью, под предлогом доставки письма губернатору-цзянцзюню маньчжурской провинции Гирин, 21 июля 1864 года была отправлена экспедиция вверх по реке Сунгари на пароходе «Уссури», который тянул баржу с углем. Первое пароходное плавание по этой дальневосточной реке. В поездку отправилась группа военных и гражданских лиц: русский консул в Урге Яков Парфентьевич Шишмарев, командир Амурской конной казачьей бригады полковник Георгий Федорович Черняев, адъютант генерал-губернатора Петр Алексеевич Кропоткин, командир судна капитан А. Любицкий, астроном штабс-капитан Арсений Федорович Усольцев, топографы капитан Васильев и Андреев, ботаник и метеоролог доктор А. Н. Конради да два десятка солдат со спрятанными ружьями. Экспедиция носила одновременно дипломатический и разведывательный характер. Ей надлежало ознакомиться со свойствами реки, составить ее предварительную карту, определить численность и занятия населения края, попытаться договориться о праве проезда русских дипломатов в Пекин через Маньчжурию и об условиях деятельности китайских чиновников по отношению к русским подданным.

Плавание проходило в сезон, когда уровень Сунгари понижается, и потому пароход продвигался вперед медленно. Кропоткину запомнились низины в нижнем течении реки, песчаные дюны и пустыни при слиянии Сунгари с Нонни, густая цепь селений по мере приближения к Гирину, деревни, в которых проживали китайцы, принудительно переселенные маньчжурскими властями и не питавшие особой любви к Цинской империи. По дороге удалось посетить Саньсин, но в Бодунэ близ впадения Нонни экспедицию не пустили. Не слишком гостеприимным оказался и прием, оказанный ей в самом Гирине: власти старались свести к минимуму контакты русских с местным населением. С дипломатической точки зрения миссия оказалась неудачной. Но как географ Кропоткин был доволен: участники установили, что Сунгари судоходна (с 1865 года по реке началось регулярное плавание русских пароходов), и сняли подробную карту реки от устья до Гирина.

Во время этой экспедиции, впрочем, Петру Алексеевичу довелось поближе сойтись с китайским народом. У Гирина пароход с российской делегацией сел на мель. Чтобы поскорее избавиться от незваных гостей, амбань прислал сотни две китайцев, чтобы те помогли передвинуть корабль. Петр прыгнул в воду, вместе с ними взялся за канаты и запел «Дубинушку». Китайские рабочие были рады воодушевляющему примеру, и вскоре пароход мог отправляться в плавание. По пути пароход останавливался в китайских деревнях, населенных ссыльными и нелегальными мигрантами, перебравшимися в запретные маньчжурские земли из остальных регионов Китая. С местными жителями у Кропоткина сложился очень веселый диалог. «Мы оживленно и дружелюбно болтали (если только это слово применимо здесь) при помощи знаков и отлично понимали друг друга. Решительно все народы понимают, что значит, если дружелюбно потрепать по плечу. Предложить друг другу табачок или огонька, чтобы закурить, тоже очень понятное выражение дружеского чувства». Китайцы с большим интересом обсуждали его бороду и спрашивали, откуда она у такого молодого человека. Шутливый ответ всех развеселил: «Я объяснил своим "собеседникам" знаками, что я в случае крайности могу питаться бородой, если нечего будет есть»[292].

23 августа Кропоткин вернулся в станицу Михайлово-Семеновскую на Амуре, а 11 октября 1864 года был уже в Иркутске, где его с нетерпением ожидал брат Александр, приехавший на службу в казачий полк в Сибирь. Братья поселились в одной из местных гостиниц и жили дружно, несмотря на то что Петр, по свидетельству брата, не отличался легким характером.

«Так как с реформами покончили, – вспоминал Кропоткин, – то я пытался сделать все, что возможно было при наличных условиях, в других областях; но я скоро убедился в бесполезности всяких усилий». Он подготовил доклад о хозяйственном положении уссурийских казаков, предложив принять разнообразные меры помощи. Петра Алексеевича похвалили, его предложения одобрили, но практическое осуществление было поручено «старому пьянице, который розгами приучал казаков к земледелию»[293]. Всякие местные инициативы и идеи блокировались чиновниками в Петербурге.

* * *

Казалось, утешением может послужить наука. Кропоткин упорно совершенствует свои познания в математике и геологии, все больше втягивается в географические исследования. А вскоре имя Кропоткина-географа становится известным за рубежом. В феврале 1865 года Иркутск посетили два иностранных ученых: американский геолог Рафаэль Помпилли и немецкий антрополог Адольф Бастиан. Кропоткин вместе с другими сибирскими исследователями беседовал с иностранным гостями, показал им свои коллекции минералов. Помпилли ознакомил его с геологической картой Китая, напечатанной в Пекине[294].

Вскоре у начинающего географа Кропоткина появляются первые зарубежные публикации. В итальянском научном журнале «Отчет Академии физико-математических наук. Отделение Королевского общества Неаполя» была опубликована заметка П. Кропоткина и А. Палибина «Землетрясение вокруг озера Байкал в 1862 г.»[295]. Идея написать об этом событии появилась у Кропоткина после землетрясения в районе озера Байкал, произошедшего 31 декабря 1861 года. Проанализировав байкальские события, Петр Кропоткин обратился к теории «о местном происхождении землетрясений, вслед[ствие] оседания пластов, против Буховской и Гумбольдтовской теории действия раскаленного ядра Земли на ее кору»[296]. Возникла идея написать о байкальских событиях, казалось, подтверждавших новую теорию землетрясений. На вулкане Везувий вблизи Неаполя в это время действовала всемирно известная сейсмическая лаборатория. Ее директору, выдающемуся сейсмологу профессору Луиджи Пальмьери (1807–1896), и решил написать письмо Кропоткин[297]. А. А. Палибин, приятель Петра Алексеевича, перевел этот труд на французский язык[298]. Пальмьери счел статью Кропоткина достойной издания в местном научном журнале.

Весной 1865 году Кропоткин отправился в Саяны. Петр Алексеевич получил от Сибирского отдела РГО задание. Он должен был проверить слухи об огромном водопаде на Оке Саянской, притоке Ангары, который своими размерами будто бы превосходил Ниагарский. Кроме того, он предполагал начать изучение вопроса о ледниковом периоде в Сибири. Кропоткин отправился (в основном верхом) на запад по берегу Иркута, у Ниловой пустыни свернул на север, почти вдоль границы с Китаем, а затем – на восток до Окинского караула и Московского тракта, по которому и вернулся в Иркутск, совершив за полтора месяца круг почти в тысячу триста километров. Сообщения о водопаде были опровергнуты. По дороге исследователь внимательно изучал природные особенности, геологию и образ жизни многонационального населения края, делал рисунки и съемки для составления карт, собирал данные для построения схемы орографии Сибири, обнаружил область потухших вулканов в Саянских горах на китайской границе. Теперь один из этих вулканов носит имя Кропоткина. За время поездки он успевает даже собрать очень внушительную геологическую коллекцию, состоявшую из более чем двухсот образцов[299]. «Поездкой я доволен, – пишет Петр Алексеевич Александру. – ‹…› Материалов для обоснования ледниковой гипотезы накопляется много – преимущественно геологических…»[300] В результате этого путешествия появился труд «Поездка в Окинский караул», опубликованный в том же году в упоминавшихся «Записках» Сибирского отдела РГО[301].

В 1865 году Забайкальский статистический комитет избрал Кропоткина своим действительным членом, но он лишь дважды посещает его заседания[302]. А в августе – октябре 1865-го он вновь едет на Амур и Уссури. Весной 1866 года, по поручению Сибирского отделения Русского географического общества, Кропоткин отправляется в экспедицию, чтобы найти прямой путь из Забайкалья на золотые прииски Витима и Олекмы. Золотопромышленники были заинтересованы в том, чтобы найти кратчайшую дорогу для перегона скота на прииски. Сокращение пространств привело бы к сокращению расходов и улучшению качества мяса. Ведь раньше, «после 1000 верст по отвратительной таежной дороге», скот приходил на прииск «в очень жалком виде»[303]. Деньги на экспедицию дали золотопромышленники. Но, как отмечал Кропоткин, выделенные прижимистыми богатеями средства покрывали далеко не все расходы[304].

Разделявшая прииски и Забайкалье огромная горная страна СевероБайкальского нагорья с ее параллельными высокими хребтами считалась непроходимой. Петр Алексеевич принял решение пойти не с юга на север, а наоборот: вначале спуститься по реке Лене до приисков, а затем добираться на юг, в Забайкалье, в Читу через долины Олекмы, Витима и их притоков. Подспорьем ему стала карта, грубо начерченная эвенком на куске бересты[305].

Кропоткина сопровождали зоолог и антрополог И. С. Поляков, военный топограф П. Н. Мошинский и доверенное лицо сибирских золотопромышленников – читинский купец П. С. Чистохин, который взял с собой в качестве проводников двух эвенков из Забайкалья, способных вести звериными тропами. 9 мая 1866 года они выехали из Иркутска по почтовому тракту и 10 мая достигли Качуги в верховьях Лены. 14 мая участники экспедиции сели на баржу с товарами и продовольствием и отплыли вниз по реке, в направлении золотых приисков. Кропоткина очень интересовала Лена: он хотел составить карту реки, ее берегов и притоков, определить астрономические пункты, собрать коллекции геологических, ботанических и зоологических образцов и описать быт и хозяйство селений[306].

По дороге баржу то и дело приходилось разгружать и снимать с мели, чем и пользовались Кропоткин и Поляков, собирая геологические образцы, проводя ботанические и зоологические наблюдения. В селениях приставали к берегу и продавали товары. Петр Алексеевич работал наравне со всеми. Чтобы ускорить путь, в Жигалове Кропоткин и Поляков пересели в почтовую лодку и поплыли дальше к Киренску, вдоль розовато-красных скалистых берегов. Гребцов меняли на каждой остановке, но сидеть на веслах приходилось и самим путешественникам. А когда в темноте фарватер терялся, Петру Алексеевичу приходилось лаять и определять дорогу по ответному лаю собак из прибрежных селений. В Усть-Куте путники задержались, а затем устремились вперед то в лодке, то верхом, торопясь нагнать уплывшую уже вперед баржу[307].

Из Киренска Кропоткин отправил генерал-губернатору Корсакову письмо, в котором излагал жалобы рабочих и политических ссыльных Усть-Кута на дурное обращение начальства. Затем, вновь пересев на баржу, Петр Алексеевич с товарищами доплыл до впадения Витима в Лену, побывал в селах Витимское и Крестовское. Пока шла перегрузка вещей на вьючный караван, он занимался сбором материалов, подтверждающих его теорию оледенения в Сибири. Наконец 5 июня экспедиция смогла выехать на лошадях в село Тихоно-Задонское, центр Ленских приисков, через нагорье, которое Кропоткин назвал Патомским. За восемь суток одолели двести пятьдесят верст по глухой таежной тропе. Тихоно-Задонское стало исходной точкой последующего пути на юг.

Петр Алексеевич любуется цепями горных вершин и глубокими, заросшими лесом падями. Перед ним – огромная горная страна, прорезанная речными долинами. Караван шел вперед, с трудом преодолевая наледи на реках. Приходилось проходить сквозь заросли кедрового стланика, каменные глетчеры, болота, бурные речные потоки. Кропоткину пришлось проявить талант дипломата, когда уставшие от трудностей похода конюхи решили покинуть экспедицию. Молодому путешественнику удалось уладить конфликт, договорившись, что все участники экспедиции будут на равных навьючивать и разгружать лошадей.

Вид валунов, ледниковых отложений и глубоких борозд еще раз убедил Кропоткина в том, что когда-то здесь располагались мощные ледники, составлявшие часть одного гигантского ледяного покрова. Позднее эти выводы лягут в основу его теории ледникового периода – эпохи, когда ледники покрывали всю Северную Евразию. Здесь же он получал бесценный материал для формирования общей картины расположения горных цепей Восточной Азии. По всему пути Кропоткин проводил метеорологические наблюдения, подробнейшие записи которых были сохранены и затем переданы Русскому географическому обществу[308].

* * *

Пополнялись и его социальные впечатления… В районе золотоносных приисков, Витимском, Крестовском и Тихоно-Задонском, Петр Алексеевич познакомился с тяжкой жизнью золотоискателей. «Вот где вдоволь можно каждый день насмотреться на порабощение рабочего капиталом, на проявление великого закона уменьшения вознаграждения с увеличением работы»[309], – пишет он брату. Что же возмущало Петра? Об этом он написал Александру Кропоткину: «Управляющий работает часа 3 в день, ест прекрасную пищу… рабочий в разрезе стоит в дождь, холод и жар с 4 часов утра до 11 и с часа до восьми, итого, следовательно, 14 часов в день, на самой тяжелой мускульной работе кайлой, лопатой и ломом, получая гроши. Воскресений нет, одежда и пр. вычитается из жалования, а стоимость огромная. Первый получает в год тысячи, второй сотню с небольшим. Другие стоят наготове, чтобы выманить все деньги по выходе с прииска, спаивают его, выставляют женщин, которые у пьяного ночью все вытащат, и т. д., и т. д. И ругают этого рабочего. ‹…› А физиономии стоит посмотреть, особенно к вечеру, когда народ поистомился: тупоумие, пристальный взгляд. И если не выработает урока – сейчас вычет: 3 человека должны вырубить кайлой и ломом и накласть 62 тележки, а 4-й увезти их»[310].

После таких наблюдений кусок в горло не лез. «Они работают, а вы их труд едите». Слов из басни не выкинешь, и именно эти слова поэта XVIII века Александра Петровича Сумарокова могли бы прийти на ум Петру Кропоткину. Что-то такое он и высказал в письме любимому брату: «Весело ли хоть теперь быть нахлебником у этих маслопузов, жить на их краденом хлебе? Конечно, езди я хоть от Сибирского отдела – ведь такие же были бы деньги, все же как-то легче было бы, но утешаешь себя тем, что без помощи капитала наука не могла бы двигаться вперед – какая наука могла бы существовать на деньги исключительно трудовые теперь, при теперешнем распределении богатств?» Но паразитом-нахлебником он себя не считал. А кто он? «Лучше сознавать себя таким же пролетарием хотя и с умственным капиталом, которого он не имеет, лучше искать такой работы, от которой польза была бы прямее – искать, потому что кто может поручиться, что его работа именно будет такою»[311], – отвечает Петр. Все вокруг наводило на мысли о социальной несправедливости и заставляло вспомнить во все времена актуальный вопрос: «Что делать?»

Петр и Александр давно уже обсуждали друг с другом социальный вопрос. Пионером и здесь выступал старший брат. Он уже в начале 1866 года прочитал изложение взглядов Прудона в книге Альфреда Сюдра «История коммунизма». Французский экономист-самоучка Пьер-Жозеф Прудон (1809–1865) был основоположником мютюалистского направления в анархизме. Страстный критик социальной несправедливости, законов и частной собственности, Прудон решительно отвергал государство и его институты, заявляя: «Управление людьми посредством людей есть рабство», и всякий, «кто налагает на меня руку свою, чтобы повелевать мною, тот узурпатор и тиран: я считаю его своим врагом»[312]. Место государства, в его представлении, должна была занять свободная федерация общин и провинций, которые будут свободно договариваться друг с другом. Вместо частной собственности он отстаивал индивидуальное и коллективное право пользования продуктами своего труда и обмена ими. В то же время Прудон предлагал ненасильственный путь преодоления государственных и капиталистических отношений. «Революция, – говорил он, – есть не что иное, как просвещение умов»[313]. Основным же методом экономических преобразований он считал реформы – создание независимой от государства системы прямого продуктообмена, действующей в рамках федерации производственных союзов трудящихся (фактически – кооперативов).

Прудон надеялся, что такие ассоциации работников смогут вытеснить частный капитал. Главным в его проекте изменения всех экономических отношений был Народный банк. Ему предстояло стать центром безденежного обмена между свободными производителями (ремесленниками и кооперативными предприятиями) и потребителями. После обмена товара сдавший его производитель смог бы получить банковские билеты, гарантировавшие приобретение в банке других товаров на указанную сумму. Цену предполагалось высчитывать с учетом как рабочего времени, затраченного на его изготовление, так и издержек производства. Банк взимал 1 % от стоимости за комиссию. Предусматривалось предоставление ссуд клиентам под залог непроданных товаров. 11 февраля 1849 года Прудон открыл Народный банк в Париже и через свою газету объявил подписку на акции. Популярность Прудона привлекла к проекту рабочие кооперативные ассоциации. Вскоре число акционеров превысило двенадцать тысяч, размер акционерного капитала составил тридцать шесть тысяч франков. Комитеты содействия Народному банку действовали в Безансоне, Бельфоре, Бордо, Дижоне, Лионе, Марселе и Нанси. Но Прудон был арестован и приговорен к тюремному заключению за свою политическую деятельность. В этой ситуации он не смог заключить ни одной сделки и 12 апреля был вынужден закрыть Народный банк[314].

Александр, сходивший на собрание одного из революционных кружков, был настроен скептически в отношении общих теорий преобразований и выступал за «частные мелкие усовершенствования». Но в письме к брату он замечал: «Конечно, я бы бросился и в социальную революцию, пошел бы на баррикады за "коммунизм"… Но то-то, что не за коммунизм, а за его бедных бойцов. ‹…› Но это я сделал бы лишь потому, что эти мечтатели честные, симпатичные мне люди. Но на успех революции я бы не надеялся, мало того – был бы заранее уверен, что нас поразят»[315].

Теперь Петр в письме из Тихоно-Задонского под впечатлением увиденного обращается к идее, близкой к прудоновской. Он предлагает создание кооперативных ассоциаций, в которых производители были бы одновременно собственниками предприятия и произведенной продукции: «На подрыв капитала надо употребить силы, а не на поддержку, хотя бы самую косвенную. А где может быть подрыв – в пропаганде создания общественных капиталов или в основании капиталов, предназначенных для этой пропаганды наконец в подрыве прямым путем при помощи ассоциаций. Только ту деятельность, которая направлена либо на прямой подрыв капитала, либо на расширение способов к его подрыву и увеличению жаждущих этого подрыва, – только эта деятельность и должна бы, по-моему, быть полезною, следовательно, и нравственною в настоящее время, когда этот вопрос на очереди». Только если люди будут готовы к подобному перевороту, революция действительно принесет пользу, пишет он, комментируя прочитанную им книгу историка Эдгара Кинэ «Революция»[316].

А впрочем, как же мало знает он современную мировую общественную мысль. Не пора ли, брат Саша, познакомиться с тем, что пишут современные социалисты: «…такое у меня полное незнание истории позднейшего времени, такая пустота относительно общественных вопросов, что нужно будет много и много позаняться этим в Питере»[317].

В этом письме мы впервые видим Кропоткина-социалиста. Да, он еще сомневается, не уверен в правоте своих идей, высказывается осторожно и с оговорками. Но главный шаг в мировоззрении уже сделан.

В этот же момент Петра Алексеевича волнует и другая тема, которая потом станет одной из главных для него как анархиста: насколько можно для победы нравственного дела прибегать к безнравственным средствам? В более раннем письме из Крестовского он считает «вредным для дела прибегать к безнравственным мерам», но признает, что, если ограничиться исключительно нравственным действием, тогда революция может стать невозможной. Пока он предлагает «средний путь»: «Один критерий остается – полезность и вредность для большинства в настоящем и будущем, – везде этот критериум для определения нравственного поступка»[318]. Итак, пока еще Кропоткин не пришел к более позднему выводу о том, что для достижения правой цели не следует прибегать к неправым средствам, даже во время революции, и истинный социализм (анархизм) должен быть этическим – или его не будет совсем!

В путешествиях, в дороге Кропоткин увлечен исследованиями, но они не заслоняют от его взгляда тяготы людской жизни. Все призрачнее надежды на то, что ему удастся как-то помочь избавлению от них. Да и простое накопление отдельных знаний по геологии и этнографии его не удовлетворяет: его ум жаждет обобщения, а здесь, в Сибири, на службе это невозможно. А еще противно брать деньги на поездки от золотопромышленников. Конечно, «экспедиция тем отчасти хороша, что не дает времени задумываться о своем положении. Вот тебе ряд явлений, описывай их, задумывайся над причинами… Не знаю, полезна ли такая жизнь, но я по несколько раз в день иногда повторяю себе: "В Питер непременно, будь что будет"»[319]. Ну а пока он отказывается от барских замашек, о чем сообщает в письме Саше 10 июля 1866 года: «Теперь я принялся сам развьючивать коней, ставить палатку и пр. Все же облегчение конюхам, да и другие меньше ворчат и немного больше делают»[320].

* * *

Помимо Тихоно-Задонского, Кропоткин посетил в этом же районе еще два прииска, продолжил собирать геологические материалы и изучать ледниковые наносы. Нагрузив лошадей палатками, ржаными сухарями, сушеным мясом, спиртом, запасом подков, порохом и свинцом для обмена с местным населением и небольшим количеством круп и масла, участники экспедиции двинулись 2 июля через тайгу и гольцу в 1200-километровый путь до Читы. Караван состоял из тридцати четырех вьючных и шестерых запасных лошадей и десяти всадников – русских и бурят. Кроме того, на Витиме к ним должен был присоединиться проводник-эвенк. Под проливными дождями через реку Вачу, по «тунгусской тропе» вдоль пади по реке Ныгри и ручью Малый Чепко путешественники дошли до места, где проложенный путь исчез, и вошли в непроходимую тайгу, с трудом прорубаясь сквозь заросли, болота и трясины, перебираясь через скалистые гольцы, пади, буреломы и тучи кровососущей мошкары. По пути велась топографическая съемка местности, а Кропоткин делал зарисовки и еще умудрялся читать!

10 июля экспедиция вышла к Витиму и 15-го переправилась через него. Дальше путь вел через самые глухие и нехоженые леса и горы, где даже звери попадались редко. Двигаясь по ледяным речкам и через Делюн-Уранский и Северо-Муйский хребты, караван потерял десять лошадей, но через восемь дней вышел в долину реки Муи, на усеянные яркими цветами лесные поляны. Здесь встали лагерем на несколько дней, чтобы отдохнуть, и встретили первых за долгое время людей. Затем экспедиция снова двинулась вперед через долину Муи и Южно-Муйский хребет, к которому подошли 31 июля и поднялись на него. Далее расстилалось обширное Витимское плоскогорье, покрытое щедрыми лесами, рощами и лугами. Пройдя по нему, Кропоткин и его спутники достигли 5 августа реки Бомбуйко и направились по ее берегу, продолжая держать курс на юг. Наконец 19 августа показались заселенные места – прииск Задорный, а через три дня – прииск Серафимовский. 30 августа караван добрался до верховьев Витима, переправился через него, через неделю достиг Телембинского озера. По уже имевшейся дороге экспедиция перевалила через Яблоновый хребет и по долине реки отправилась в сторону Читы. 8 сентября путешественники уже вступали в столицу Забайкалья[321].

За этот поход, который многими считался невозможным, РГО позднее наградило Кропоткина золотой медалью. Петр Алексеевич дал названия отдельным частям открытой им горной страны: Патомское нагорье, Северо– и Южно-Муйский хребты. В 1898 году геолог Владимир Афанасьевич Обручев назвал его именем горный хребет вдоль окраины Патомского нагорья, между истоками Витима и Лены, – цепь, поросшую лиственничным лесом, зарослями кедрового стланика и багульника и ковром из ягеля. В 1930 году Тихоно-Задонский прииск был переименован в поселок Кропоткин. Через несколько лет имя открывателя получил и потухший вулкан в бассейне реки Иркут, между истоками Олекмы и Нерчи…[322] О титанических масштабах труда участников экспедиции пишет Вячеслав Маркин: «…это глазомерная съемка на протяжении 3000 верст, позволившая существенно исправить карту обширной территории, около 400 „сроков“ метеорологических наблюдений, включавших в себя измерение атмосферного давления, температуры воздуха, направления и силы ветра, облачности, состояния атмосферы; это описание геологических обнажений на берегах Лены и разрезов ледниковых отложений на Патомском нагорье, в районе Ленских приисков и на Витимском плоскогорье; это зоологические сборы И. С. Полякова: 40 видов млекопитающих и 107 видов птиц… пересечено пять хребтов, пройдено по долинам около 60 речек и ручьев, 13 перевалов»[323]. «Отчет об Олекминско-Витимской экспедиции», опубликованный РГО в 1873 году, составит девятьсот шесть страниц, с картами, рисунками, схемами.

Но не только географические исследования были страстью Кропоткина. Исследователь Михаил Васильевич Константинов отмечает, что во время своих странствий Петр Алексеевич проявлял склонность к археологии. Так, в отчете об Олекминско-Витимской экспедиции он предлагал исследователям первобытного общества обратиться к известняковым пещерам на Лене и к нижнеудинским пещерам, предполагая, что «в них могут встретиться новые факты для разъяснения темных вопросов о временах младенчества человеческого рода»[324]. В 1865 году Кропоткин совершил специальную поездку по Байкалу, чтобы осмотреть пещеры в Малой Кадильной пади, где ранее были найдены три древних черепа. О наличии в районе Окинского караула, около Тунки, в байкальских горах и в других местностях пещер и остатков землянок, в которых когда-то жили древние люди, он писал в одной из своих газетных корреспонденций[325]. Известен и интерес Кропоткина к находкам костей мамонтов и носорогов в разрезах золотоносных приисков, в которых Петр Алексеевич бывал во время экспедиций. Его современник, археолог граф Алексей Сергеевич Уваров, в книге по археологии каменного века в Сибири ссылался на результаты исследований Кропоткина, связывавшего такие остатки животных с ледниковыми отложениями[326]. Некоторые исследователи утверждают даже, что в 1864 году Кропоткин, «следуя от Старо-Цурухайтуйского караула через тер[риторию] Маньчжурии до Благовещенска», не только дал описание вала Чингисхана, но и «провел раскопки в Ханкулато-Хото на тер[ритории] т[ак] н[азываемого] „Чингиз-ханова городища“»[327].

* * *

По возвращении из Олекминско-Витимской экспедиции Петра Алексеевича поджидали печальные новости. Еще по дороге, на Серафимовском прииске, до него дошли сведения о бунте ссыльных поляков – участников Польского восстания 1863 года[328]. В Сибири в это время проживало от двенадцати до двадцати двух тысяч бывших польских повстанцев. Семьсот из них под охраной нескольких офицеров и ста пятидесяти конвойных солдат и казаков работали на постройке Кругобайкальской дороги. План восставших, еще в начале 1865 года разработанный семью повстанцами в Иркутской тюрьме и обсуждавшийся среди ссыльных и заключенных в разных районах Восточной Сибири, был очень смел и граничил с авантюризмом. Они рассчитывали разоружить конвой, изготовить для всех холодное оружие, а затем пробиваться в Монголию и Китай. Предполагалось, что далее они доберутся до океанского побережья и, быть может, договорятся с английскими капитанами, которые отвезут их в Европу. В Сибири много ссыльных соотечественников – они тоже восстанут и отвлекут на себя силы противника. Но благодаря мерам по ограничению переписки ссыльных повстанцев, принятым властями, Кругобайкальское восстание оказалось изолированным, поскольку другие подпольщики не получили вовремя условного сигнала[329].

25 июля пятьдесят поляков разоружили конвой под Култуком, на станции Амурской, испортили телеграфное сообщение с Иркутском и двинулись на Мурино. В своем отряде, названном Сибирским легионом вольных поляков, им удалось объединить до полутора тысяч человек. 26 июля о произошедшем стало известно в Иркутске. А дальше начались самые настоящие военные действия. 27 июня на станции Лихановская забаррикадировавшиеся в доме станционного смотрителя конвоиры и пришедший им на выручку отряд майора Рика (мужа той самой Дунечки) из восьмидесяти двух человек отбили наступление повстанцев. В ответ те подожгли станцию и отступили. Против повстанцев были двинуты еще три отряда пехоты, конных казаков и ополченцев-бурятов под командованием войскового старшины Лисовского, исправника Павлищева, поручика Лаврентьева и штабс-ротмистра Ларионова. Их общая численность превышала тысячу человек. Остальные воинские части в Восточной Сибири были приведены в боевую готовность. 28 июня солдаты Рика и Лаврентьева разбили повстанцев у реки Быстрой, рассеяли их и вынудили уйти в леса. Затем произошло еще три боя – 9, 24 и 25 июля. В последнем из них повстанцы капитулировали, израсходовав все боеприпасы. Тридцать поляков погибли, четыреста восемьдесят пять были взяты в плен, из них двадцать пять оказались ранеными и больными. Еще сто семьдесят человек скрывались в лесах, обреченные на выбор между сдачей властям и голодной смертью. Военно-полевой суд в Иркутске, проходивший 29 октября – 9 ноября, приговорил семерых организаторов восстания к расстрелу (из них трое были помилованы и отправлены на каторгу), шестьдесят – к каторжным работам сроком до двенадцати лет. Девяносто пять были освобождены от наказания, остальные же сосланы в отдаленные места Сибири[330].

Добравшись в конце сентября в Иркутск, где он снова увидел брата, Петр Алексеевич узнал подробности событий: восстания, суда и расправы. А ведь когда-то Кропоткин пытался облегчить участь ссыльных поляков. В конце мая 1866 года он обратился с письмом к Корсакову по итогам инспекционной проверки положения ссыльных польских повстанцев на солеваренном заводе в Усть-Куте. Общее наблюдение и беседы с некоторыми ссыльными тайно от администрации позволили выявить нарушения. Начальник завода разговаривал с ними на «ты», преследовал подававших жалобы, запретил выбирать старосту, который защищал бы их интересы и разрешал конфликты между ними, выслал уже выбранного ссыльными старосту. Кропоткин рекомендовал хотя бы разрешить полякам праздновать Рождество и Пасху по своему календарю, чтобы «не оскорблять силою развитого в них религиозного чувства»[331].

Даже это было им запрещено… А теперь он присутствовал на суде над повстанцами как журналист! Его статья о самом восстании и судебном процессе, датированная 28, 30 октября, 2, 3 и 10 ноября 1866 года, была опубликована в пяти номерах петербургской газеты «Биржевые ведомости»[332]. В этом отчете Кропоткин подробно изложил показания свидетелей и обвиняемых, прозвучавшие на суде. Изложил он и версию событий, исходившую от повстанцев. За этот отчет, вспоминал Кропоткин, губернатор Корсаков «был на меня жестоко зол»[333]. А еще отрадно было знать, что брат Саша не был отправлен подавлять восстание. Зная хорошо о его симпатиях и антипатиях, командир полка осмотрительно заменил его другим офицером. Это спасло Александра, который раздумывал, как поступить: застрелиться или же перейти на сторону повстанцев[334].

Для Петра и Александра Кропоткиных эта история оказалась последней каплей. Теперь им стало ясно, что всем надеждам на либерализацию в России пришел конец. «Противно сознавать, что видишься с людьми, говоришь с ними как с порядочными, в то время как они плевка не стоят, и чувствуешь себя не в силах, не вправе плюнуть им в рожу, когда сам ничуть не лучше их, носишь ту же ливрею, выделываешь те же шутки, – чем же я лучше, где основание, на котором я мог бы действовать, сам несамостоятельный человек, к тому же мало развитой? Не менее утопичным становится толчение воды в виде службы»[335], – писал Кропоткин в дневнике в ноябре 1866 года. Восстание поляков в Сибири, вспоминал позднее Петр Алексеевич, «открыло нам глаза и показало то фальшивое положение, которое мы оба занимали как офицеры русской армии». Не желая больше иметь дело с этим институтом государственных репрессий, братья «решили расстаться с военной службой и возвратиться в Россию»[336].

Какие уроки для себя вынес двадцатипятилетний Кропоткин из пребывания в Сибири? Он подробно пишет об этом в воспоминаниях. Там ему пришлось раз и навсегда распрощаться с иллюзиями о возможности реформ сверху, поняв, «что для народа решительно невозможно сделать ничего полезного при помощи административной машины». Там он познакомился с тем, как обычные люди живут, самостоятельно организуя и устраивая свою жизнь, без душной опеки со стороны государства и без приказов начальников. Кропоткин «стал понимать не только людей и человеческий характер, но также скрытые пружины общественной жизни», осознал «созидательную работу неведомых масс, о которой редко упоминается в книгах, и понял значение этой построительной работы в росте общества»[337]. Он пришел к выводу о том, что именно массы, а не вожди творят историю, научился ценить начала самоорганизации и добровольного согласования людьми своих действий.

Сибирский опыт произвел во взглядах и настроениях Кропоткина настоящий переворот. «Воспитанный в помещичьей среде, я, как все молодые люди моего времени, вступил в жизнь с искренним убеждением в том, что нужно командовать, приказывать, распекать, наказывать и тому подобное. Но как только мне пришлось выполнять ответственные предприятия и входить для этого в сношения с людьми, причем каждая ошибка имела бы очень серьезные последствия, я понял разницу между действием на принципах дисциплины или же на началах взаимного понимания. Дисциплина хороша на военных парадах, но ничего не стоит в действительной жизни, там, где результат может быть достигнут лишь сильным напряжением воли всех, направленной к общей цели. Хотя я тогда еще не формулировал моих мыслей словами, заимствованными из боевых кличей политических партий, я все-таки могу сказать теперь, что в Сибири я утратил всякую веру в государственную дисциплину: я был подготовлен к тому, чтобы сделаться анархистом»[338]. Таковы были сибирские уроки Кропоткина, и, как показала его последующая жизнь, он их выучил на отлично.

Первыми уехали из Сибири в январе 1867 года Александр с женой. Петр задержался в Иркутске, чтобы закончить дела по службе, подготовить отчет по экспедиции и организовать в городе сейсмическую станцию. Сейсмограф для нее Кропоткин сконструировал самостоятельно[339]. В пасхальную ночь на 16 апреля вышедший в отставку казачий есаул Петр Алексеевич Кропоткин смог наконец отправиться из Иркутска в Европейскую Россию. Официально он ехал как курьер Корсакова. Символическое и почти мистическое совпадение: его отъезд сопровождался салютом из пушек[340] – в честь Пасхи… Его сибирская эпопея завершилась, начинался новый этап жизни.

* * *

Лето 1867 года Петр Алексеевич провел в Москве и Никольском. Он заводит новые знакомства, читает о взглядах Прудона и французского социалиста Луи Блана, пишет, гуляет, изучает геологию окрестностей поместья и возмущается атмосферой «барства», от которой отвык за годы в Сибири. Поведение Петра просто-таки шокировало семью: «Все глаза выпучили, как это я сам умывался. Сам сапоги снял». Как же так?! Ведь он – княжеский сын, ему негоже делать то, для чего существует прислуга! Сибирские походные привычки были далеки от быта старорежимных провинциальных помещиков, и такое поведение могло стать не меньшим признаком революционности, нежели длинные волосы и перепачканный грязью балахон тургеневского Базарова в 1860-е годы или косоворотки и смазные сапоги народников в 1870-е. Его отношения с отцом по-прежнему остаются неровными: они то ладят, то спорят. Отец уговаривает его не бросать военную службу или даже вернуться в Сибирь, но Кропоткин полон решимости поступить в университет, и родитель наконец нехотя заявляет ему: «Нет, отчего же, если ты в себе чувствуешь наклонности быть ученым, твое дело, – профессором будешь, прославишься»[341]. Но Александра папаша ненавидит по-прежнему, несмотря на все попытки Петра заступиться за брата. Лида Еропкина больше не появляется на горизонте личной жизни, зато Петра пытаются «ловить» в женихи помещики с дочками на выданье, Кошкаревы и Яковлевы[342]. И его это, похоже, раздражает, поскольку симпатий к этим дамам и их семьям Петр не испытывает.

Впрочем, он увлечен геологией и пытается осваивать ее в практических полевых исследованиях. Для этого подходят окрестности поместья. И Петр страстно исследует овраги, ручьи, берега рек, с изумлением открывая для себя природные богатства родных мест: «Мои геологические изыскания подвигаются; впрочем, только две экскурсии удалось сделать в овраг, который идет позади села (по дороге в Каменку). Теперь я исследую нижнюю его часть, до вершины еще далеко, – кажется, девонширская формация, – а сверху ее форменные горные известняки с каменным углем. Каменный уголь уже находил оба раза в русле ручья, низкого качества, но все-таки сносный, горит хотя с пламенем, но сильно, запах серный не силен. В одном куске бездна серного колчедана»[343].

Подобные изыскания приводили в изумление не только домашних, но и крестьян. Молодой барин едва не приобрел репутацию местного сумасшедшего. Его стыдили и жалели: «Мужики крайне удивляются – как это я с мешком за спиной и молотком на плече как мужик хожу. Мне одна баба целые полчаса сегодня об этом говорила, чуть не за шального считают»[344]. Хорошо не за колдуна держали, а не то пришлось бы ноги уносить в Питер…

Впрочем, практическая сметка не подводит крестьян. Мужики смекают, что «шальной» князь вовсе не «шальной», а очень даже разумный, и польза от его научных штудий может быть велика. И вот в августе 1868 года они просят Петра Алексеевича «исследовать тут кое-что», дабы найти жерновой камень – вещь полезная и на мельнице, и в домашнем хозяйстве. Тем более что в одной из деревень неподалеку залежи такого камня как раз обнаружили[345].

* * *

Наступает осень. Петр Алексеевич наконец-то оказывается в Петербурге и поступает на математический разряд физико-математического факультета. Одновременно он числится на службе в Статистическом комитете Министерства внутренних дел, под началом географа и путешественника Петра Петровича Семенова-Тян-Шанского. Зарабатывать на жизнь приходилось переводами трудов по биологии, геологии и математике и написанием газетных статей. Отец денег почти не присылал. В 1867 году вышла переведенная еще в Сибири братьями Кропоткиными книга Дэвида Пэджа «Философия геологии. Краткий обзор цели, предмета и свойства геологических исследований»[346]. В 1870 году были изданы «Основания биологии» английского философа-позитивиста Герберта Спенсера, одного из кумиров радикальной молодежи в России. Братья Кропоткины перевели больше половины первого и второго томов этой книги[347].

В 1866–1867 годах Петр публикует научно-популярные статьи в рубрике «Естествознание» газеты «Санкт-Петербургские ведомости». Чего тут только нет! Как автор «научпопа», Кропоткин поражает разносторонностью. «Влияние вырубки лесов на климат», «Воздухоплавание. Машины тяжелее воздуха (аэроплан с нефтяным двигателем)», «Необходимость дешевого кислорода», «Предсказание погоды», «Сжатый воздух, передача двигательной силы», «Спектральный анализ»…[348]

Выручали и прежние дружеские связи. Когда-то офицер С. Каминский предлагал Кропоткину свои услуги бесплатного репетитора для подготовки к экзамену в Артиллерийскую академию. Теперь предложил работу корректора в «Артиллерийском журнале». В 1868–1870 годах Петр Алексевич исправно выполнял свои обязанности, корпя над многочисленными таблицами расчетов, печатавшихся в этом издании. Кроме того, в журнале появляются и его статьи: «Результаты опытов Витворта над влиянием формы снарядов на их способность проникать в воду» и «Повторительный дальномер Лессира»[349].

* * *

Братья Кропоткины поселились в квартире на шестом этаже дома на Екатерининском канале. Вместе с ними жила, разумеется, жена Александра Вера Севастьяновна, дочь Себастьяна Чайковского, ссыльного участника Польского восстания 1830 года. Александр поступил в Военно-юридическую академию, Вера посещала педагогические курсы. Некоторое время, до отъезда на учебу в Цюрих, на этой же квартире проживала и ее старшая сестра Софья Севастьяновна. Она была известна также как Софья Николаевна Лаврова[350], поскольку являлась приемной дочерью бывшего генерал-губернатора Николая Муравьева.

Оказавшись вновь в столице империи, Петр не узнает города своей юности. Дух, атмосфера, настроения – за время его отсутствия все переменилось. Либеральные и реформаторские ожидания и надежды начала 1860-х годов ушли в прошлое, и о них предпочитали не распространяться. Кумиры свободомыслия – Николай Гаврилович Чернышевский, Николай Александрович Серно-Соловьевич и Дмитрий Иванович Писарев – были арестованы еще в 1862 году. Тайное общество «Земля и воля», выступавшее за созыв бессословного народного собрания, прекратило свою деятельность в 1864 году. 4 апреля 1866 года бывший студент Дмитрий Владимирович Каракозов совершил неудачное покушение на Александра II, надеясь, что его убийство всколыхнет народ. Революционер был схвачен и казнен. В официальных верхах возобладала линия реакции, а «общество» предпочитало забыть о «политике». Городом «кафешантанов и танцклассов» назвал Кропоткин этот новый Петербург[351]. «Лучшие литераторы – Чернышевский, Михайлов, Лавров – были в ссылке или, как Писарев, сидели в Петропавловской крепости. Другие, мрачно смотревшие на действительность, изменили свои убеждения и теперь тяготели к своего рода отеческому самодержавию. Большинство же хотя и сохранило еще свои взгляды, но стало до такой степени осторожным в выражении их, что эта осторожность почти равнялась измене»[352], – вспоминал позднее Петр Алексеевич.

Сам Петр ограничивает свою политическую активность того времени сотрудничеством в ежедневной политической, экономической и литературной газете «Деятельность». В 1867–1868 годах в течение трех-четырех месяцев он бесплатно писал для нее передовые статьи. Зато ему «предоставили безусловную свободу». Газета погибала, и в условиях предстоявшего разорения издатель В. Долинский был рад новому и талантливому сотруднику, которому лишь бы дали писать, хоть и бесплатно. Впрочем, свобода эта была ограничена государственной цензурой. В одной из своих статей он даже пытается, рассказывая о событиях Испанской революции, рассуждать о преимуществах республиканского строя перед монархией. Из этой истории выходит анекдот: бдительный цензор внес в статью поправки, поставив рядом с выражениями в пользу республики фразы «для Испании» и «в Испании»[353].

* * *

Итак, времена не благоприятствовали занятиям общественной деятельностью. В такой обстановке Кропоткин целиком, с головой ушел в науку. Он привык испытывать настоящее наслаждение от научной работы. Вначале его увлекает математика, и Петр Алексеевич публикует статью о графическом решении алгебраических уравнений, редактирует перевод учебника по геометрии… В декабре 1867 года он принимает участие в работе Первого съезда русских естествоиспытателей, на котором выступают ведущие ученые, цвет тогдашней науки: химики Дмитрий Иванович Менделеев и Николай Николаевич Бекетов, биологи Илья Ильич Мечников и Климент Аркадьевич Тимирязев, математик Пафнутий Львович Чебышев, физик Борис Семенович Якоби, исследователь Арктики Федор Петрович Литке, географы Алексей Павлович Федченко и Александр Иванович Воейков. Кропоткин делает сообщение об испытании сейсмографа в Иркутске и выступает в дискуссии по докладу Менделеева о введении метрической системы мер. Вскоре Петр Кропоткин вступает в Санкт-Петербургское общество естествоиспытателей и Московское общество испытателей природы[354].

Но «коньком» Кропоткина стала география. Сибирские изыскания и открытия требовали осмысления и систематизации, и пытливый ум молодого ученого с готовностью отвечал на эту духовную жажду. Экспедиции, которые Петр Алексеевич провел в Сибири и на Дальнем Востоке, создали ему авторитет у научной общественности. 13 декабря 1867 года он делает доклад об Олекминско-Витимской экспедиции на заседании РГО. Уже в феврале 1868 года Кропоткина избирают секретарем Отделения физической географии Общества[355]. Первым заданием, которое он выполняет в РГО, становится организация Метеорологической комиссии[356]. В 1869-м он делает доклад о геологических исследованиях в бассейнах Лены и Витима[357]. К тому времени Кропоткин уже имел репутацию и положение солидного ученого: в двадцатисемилетнем возрасте – восемьдесят научных публикаций, из них три – в заграничных журналах[358].

Учрежденное в 1845 году Русское географическое общество официально возглавлялось великим князем Константином Николаевичем Романовым, братом Александра II. Согласно уставу, оно должно было «собирать, обрабатывать и распространять в России географические, этнографические и статистические сведения вообще и в особенности о самой России, а также распространять достоверные сведения о России в других странах»[359]. С этой целью не только проводились сбор и обработка научного материала, но издавались труды и результаты исследований, составлялись карты, велась оживленная просветительская работа и организовывались многочисленные экспедиции. В Географическом обществе Кропоткину довелось сотрудничать с такими знаменитыми путешественниками, как исследователь Туркестана, зоолог Николай Алексеевич Северцов, этнограф и биолог Николай Николаевич Миклухо-Маклай, биолог и географ Алексей Павлович Федченко, изучавший горы Туркестана и Альпы, исследователь Центральной Азии Николай Михайлович Пржевальский…

В те годы общество собиралось на первом этаже здания Министерства народного просвещения на Фонтанке у Чернышева моста. Внушительный трехэтажный дом № 2 по Чернышевой площади в стиле классицизма, с арками и колоннами, был выстроен в 1828 году по проекту архитектора Росси. В нем размещались также Шестая гимназия, Энтомологическое общество и Археографическая комиссия. Географическое общество занимало помещения, выходившие на Чернышевский сквер (ныне площадь Ломоносова) и Театральную улицу (ныне улица Зодчего Росси). Они состояли из зала общества с библиотекой, столами библиотекаря и казначея, зала заседаний, канцелярии, ученого архива и склада изданий[360].

Здесь проходили заседания и велась работа Географического общества. Как секретарь одного из отделений, Кропоткин редактировал «Записки Императорского Русского Географического Общества по общей географии (отделениям географии математической и физической)», стал секретарем комиссии по подготовке плана русской полярной экспедиции. Летом 1871 года руководство РГО направило Кропоткина вместе с известными геологами Григорием Петровичем Гельмерсеном и Федором Богдановичем Шмидтом для исследования следов древнего оледенения в Финляндии и Швеции. Одновременно молодой ученый работал над собственными научными теориями, которые составили важный вклад в развитие географии. И поездка должна была подкрепить его теоретические взгляды фактическими данными. По словам одного из соратников и биографов Кропоткина, Николая Константиновича Лебедева, сделанного им «в области геологии и географии вполне достаточно, чтобы его имя стояло в числе выдающихся географов всего мира»[361].

* * *

Поездка в Скандинавию принесла новые впечатления! Кропоткин наслаждается природой этих стран, присматривается к обычаям, стилю жизни финнов и шведов, политическим порядкам. Уже в Выборге ему понравился местный «шведский стол». «За марку тебе дают тарелочек до 15 со всевозможными закусками – икра, угорь жареный и маринованный, цыплячьи лапки, копченая говядина и т. д. и т. д. Все вообще прекрасно, а на берегу залива, после 6-часовой ходьбы, с местным пивом очаровательно»[362].

Принцип «шведского стола» потом не раз всплывает в произведениях Кропоткина в очень неожиданном ракурсе как элемент анархического коммунизма. В брошюре «Коммунизм и анархия» «шведский стол» будет истолкован как один из шагов по направлению к коммунистическому распределению «по потребностям» уже «среди буржуазного общества»: «За определенную плату – столько-то рублей в день – вам предоставляется выбирать, что вам вздумается из десяти блюд или из пятидесяти блюд, на большом пароходе, и никому в голову не приходит учитывать, сколько вы чего съели. ‹…› Буржуа прекрасно поняли, какую громадную выгоду представляет им этот вид ограниченного коммунизма, для потребления – соединенного с полною независимостью личности; вследствие этого они устроились так, что за определенную плату, по столько-то в день или месяц, всех их потребности жилища и еды бывают вполне удовлетворены, без всяких дальнейших расчетов»[363]. И в самом деле: «Во всех этих и во множестве других учреждений (гостиницы, пансионы и т[ак] дал[ее]) господствующее направление состоит в том, чтобы не измерять потребления. Одному нужно проехать тысячу верст, другому только семьсот. Один съедает три фунта хлеба, другой только два… Это – чисто личные потребности, и нет никакого основания заставлять первого платить в полтора раза больше»[364].

От каждого по способностям – каждому по потребностям. Поработал, внеся таким образом свою «марку» в котел родной коммуны, а теперь – получи по потребностям, как за шведским столом. Итак, что такое настоящий коммунизм? Подлинный коммунизм, товарищи, – это Анархия плюс принцип «шведского стола», распространенный на все стороны жизни…

Но ведь часто те, кто кушает за шведским столом, особенно первый раз в жизни, склонны набирать в тарелку сверх меры и объедаться. Так может получиться и при пользовании общественными благами «по потребностям». На этот вопрос у Кропоткина тоже был ответ: «"И отлично!" – ответим мы. Это только послужит доказательством, что пролетарий в первый раз в жизни ел досыта»[365]. Одним словом – пусть для начала люди не будут голодными, не будут ни в чем нуждаться. А излишества, как и со «шведским столом», рано или поздно улягутся. Люди привыкнут, в конце концов, вкусы у них разные, не все едят и хотят есть одно и то же. К тому же многие займутся диетой, а другие и сейчас на ней сидят.

* * *

Но все это будет потом, а пока наш герой с бутылочкой пива любуется местными пейзажами: «Выборгский залив очень красив. Вообще ландшафт без воды никуда не годится, здесь же масса воды, но не безбрежное море, которое тоже скучно, а широкий фиорд, с массою островков, валунов, торчащих из воды, с разнообразной зеленью, хвойной и лиственною, и с довольно живописными гранитными лбами по берегам»[366]. Кстати, финляндское пиво, которое варили в Нейшлоте, пришлось ему по вкусу: «Приезжих здесь немало, и все проезжающие по почтовой дороге считают долгом заехать в гостиницу выпить бутылку крепкого нейшлотского пива (очень вкусное, с немного смолистым вкусом)»[367].

В целом же с местной кухней Петр Алексеевич долго не мог свыкнуться, хотя и считал, что она «довольно интересна»[368]. Впрочем, с едой не всегда было обильно. В сельской местности ему приходилось питаться в основном молоком, простоквашей и яйцами. Но зато «как все это дешево!». Так что хотя и любил кухню Петр Алексеевич, но уже тогда частенько мог питаться не лучше, чем те же финские крестьяне[369].

В целом же Великое княжество Финляндское пришлось будущему анархисту по вкусу. Здесь он чувствовал себя «вольнее». Прежде всего потому, что никто не требовал паспортов, подорожных и иных документов. Достаточно было записать свое имя и фамилию в книгу на станции или в гостинице[370]… Вместе с тем Кропоткин восхищался трудом финских крестьян, вынужденных часто вспахивать и боронить поля, усеянные крупными валунами, и при этом получать хороший урожай. Удивляло довольство населения: крестьяне и рабочие одеты в сюртуки из сукна и пеньки, носят прочные сапоги, лаптей как типа обуви нет вообще[371].

В начале июля он отправляется на пароходе в Стокгольм. Швеция стала первой европейской заграничной страной, где побывал Кропоткин. В письмах брату он восхищается красотами Стокгольма, Гётеборга, Норчёпинга и их окрестностей так же, как ранее восхищался природой Финляндии. Посещает музеи и выставки, контактирует со шведскими географами, проводит исследования за городом. Кропоткину нравятся местные дешевые гостиницы со столь же дешевыми (хотя и сытными) обедами. Читая вот эти строки, понимаешь, что гурман все же был Петр Алексеевич, хотя и не обжора, но уж совсем не веган: «Все дешево, во второстепенных гостиницах. В одной, например, по-нашему весьма хорошей, обед из закуски, супа, ростбифа, рябчика и пирожного, кофе, хорошей сигары и ½ бутылки пива стоит всего 1 р. 80 к., и это, заметь, порционно, а не за табльдотом»[372]. Как подлинный турист, он быстро отбрасывает барскую привычку ездить на извозчике. Покупает карту города, путеводитель и пешком нарезает пути между достопримечательностями[373].

При этом, как и многие русские радикалы, посещавшие европейские страны, Кропоткин сразу же обращает внимание на условия жизни рабочих. Вот описание рабочих портовых районов Стокгольма: «Тут собственно рабочий, гаваньский, квартал, – ну это то же, что петербургские закоулки, и то еще поискать. Вонь, грязь порядочная, оборванные ребятишки, торговля поношенным товаром в темных лавчонках»[374].

Да и к политической системе Швеции (конституционной монархии) он относился явно скептически, отмечая в письме брату Саше, что в Стокгольме бросается в глаза «куча статуй с медными болванами для поддержания падающего королевского авторитета»[375]. Хотя полярный исследователь и депутат шведского парламента Эрик Норденшельд и пытается доказать ему в дискуссиях, что свободные и «честные» выборы решат все социальные конфликты, Кропоткин не верит. Не верит потому, что верит только своим глазам… А глаза эти видели рабочие кварталы Стокгольма и видели, как «швея против моих окон так же сидит за швейной машиной с 7 утра до 9 вечера и рабочие, которых мало видно, не смотрятся живущими в довольстве»[376]. И уж совсем смешно выглядят аргументы Норденшельда, когда Петр становится очевидцем классовых боев местного значения – массовой стачки красильщиков в Стокгольме, которую сопровождали «уличные манифестации» и митинги. По газетам он следит за программой и деятельностью крестьянской партии в Норвегии[377].

К тому же его раздражает истовый патриотизм и самомнение, с которым он постоянно сталкивается, общаясь со шведами. Раздражает их желание услышать комплименты о своей стране: «Со мною, после нескольких фраз, непременно вопрос: "А какова вам нравится Швеция?" – но это не вопрос, а прямо вызов на похвалу, да самую восторженную»[378].

В августе Кропоткин вернулся в Финляндию, но уже в начале сентября завершил экспедицию и отправился в Санкт-Петербург. Причина была самая банальная – отсутствие денег. В кошельке оставалось лишь пятьдесят финляндских марок – ровно столько, чтобы хватило переночевать в гостинице и добраться до столицы, прихватив в багаже образцы камней и почв, собранные в Финляндии. Да и условия работы наступающей осенью были крайне печальны. Днем частенько приходилось работать на открытой местности «под градом, при северном ветре», а ночью мерзнуть в самых бедных и грязных придорожных гостиницах[379]. Об этом своем положении писал он секретарю РГО, барону Федору Романовичу Остен-Сакену: «Я знаю, что я вернусь теперь с 10 пенни и, кроме долгов обществу и кучи работы по финляндской поездке, да еще остатков по витимской экспедиции, кроме этого – ничего впереди»[380]. По итогам этой экспедиции в 1871 году в «Известиях Русского географического общества» были изданы «Письма члена-сотрудника П. А. Кропоткина во время геологической поездки по Финляндии и Швеции»[381].

Своим «главным вкладом в науку» Петр Алексеевич считал разработку теории о строении Азиатского материка. Опровергнув принятые в то время, но ошибочные представления немецкого ученого Александра фон Гумбольдта об общем направлении главных азиатских горных хребтов с запада на восток, он показал, что основные горные цепи тянутся с юго-запада на северо-восток. Кропоткин впервые высказал мысль о том, что Северо-Восточная Азия сформировалась постепенно вокруг древнейшего первичного массива. Он представил Сибирь не в виде гигантской равнины, окаймленной горами, а в форме гигантского плоскогорья с двумя террасами – от Тибета до российских границ и в Восточной Сибири. Этот вывод был сенсационен! Гигантский Становой хребет, изображавшийся на всех картах исследователей, гигантский каменный пояс, о котором до того времени писали ученые, охватывает значительно меньшее пространство. Что тут сказать? Для географической науки чертовски важно открыть и изучить новые земли. Но точно так же важно «закрыть» земли, которых нет и не было никогда. Опять та же история, что и с Окинским водопадом, но куда масштабнее. К 1873 году Петру Алексеевичу удалось лишь составить карту Азии, основанную на его теории. Его очерк о строении гор Азии увидел свет в «Записках Императорского Русского Географического Общества» в 1875 году, а книга «Орография Сибири» вышла на французском языке только в 1904-м.

Вторым вкладом Кропоткина в геологию и географию стала теория ледникового периода, которая начала складываться в его голове еще во время путешествий по Сибири. Он опроверг господствовавшее представление о некогда существовавшем древнем ледниковом море: его следов так и не удалось обнаружить во время сибирских поисков. Петр Алексеевич впервые высказал предположение о существовании Великого ледникового периода в геологической истории Земли, когда огромные пространства Северной Евразии были покрыты мощным ледником, сползавшим на юг и несшим с собой каменные валуны. В Финляндии и Швеции он искал следы ледников в Европе. И доказал, что озы (узкие грунтовые валы, вытянутые линейно, высотой до нескольких десятков метров, шириной от ста – двухсот метров, длиной до десятков километров), как и обилие озер, великое множество валунов, груды ледникового щебня представляют собой не что иное, как послеледниковые формы рельефа[382]. Первый том его «Исследования о ледниковом периоде» с картами и чертежами был издан братом Александром только в 1876 году, а другие материалы попали в руки жандармов и только после 1895 года были отосланы автору, который уже находился в эмиграции.

Петру Алексеевичу принадлежит заслуга значительного географического открытия, совершенного, что называется, «на кончике пера». Или, как выражался сам Кропоткин, провидя «сквозь полярную мглу»[383]. В докладе 1871 года о плане русской полярной экспедиции, подготовленном для РГО, он на основании анализа состояния ледяных полей и течений в Северном Ледовитом океане одним из первых сделал вывод о существовании неизвестной земли к северу от Новой Земли и к востоку от Шпицбергена. По итогам доклада Кропоткину предложили возглавить морскую экспедицию на Север. Но Министерство финансов не выделило на нее необходимые средства. В 1873 году предсказанная земля была открыта австрийской экспедицией и названа в честь австро-венгерского монарха – Землей Франца-Иосифа. Уже после смерти Петра Алексеевича, в 1929 году, когда СССР официально объявил о своем суверенитете над этим далеким архипелагом, факт научного предвидения его открытия Кропоткиным приводился в качестве обоснования его российской принадлежности. В правительстве и Академии наук обсуждался вопрос о переименовании островов и ставился вопрос о том, чтобы назвать его Землей Кропоткина. Смена названия так и не состоялась, но имя географа-анархиста было, по предложению советских исследователей, присвоено одному из островов и ледниковому куполу на Земле Франца-Иосифа, а также леднику на Северной Земле. На Шпицбергене в честь Кропоткина назван один из ледников, в Антарктиде – трехкилометровая гора…[384]

Но в проекте экспедиции, предложенной Кропоткиным и его коллегами по РГО, было еще одно предложение, очень перспективное с экономической точки зрения. Была высказана мысль о разведке Северного морского пути. Тот самый Севморпуть, обеспечивающий кратчайший транспортный коридор между Европейской Россией и портами Дальнего Востока[385].

Интерес к Северу долго не оставлял Петра Алексеевича. Среди тем, которые они обсуждали в 1871 году с Норденшельдом, была возможность плавания по так называемому Северо-восточному проходу – из Атлантики в Тихий океан через северные моря и Берингов пролив. Интересно, что Кропоткину импонировало отношение шведского собеседника к русским революционерам: личное знакомство с Бакуниным и его позитивные отклики о Герцене[386]. Позднее, в 1878–1879 годах, Норденшельду удалось выполнить задуманное и впервые пройти Северным морским путем от начала до конца.

Еще одной оригинальной научной гипотезой Кропоткина стало представление о высыхании Евразии. Хотя в законченном виде он изложил эту идею только в 1904 году, в докладе Лондонскому географическому обществу, в основу ее легли наблюдения, которые Петр Алексеевич проводил в Сибири и на европейском Севере. Он предположил, что после таяния ледников наступил так называемый Озерный период, а затем эти озера и болота стали постепенно и медленно высыхать, причем этот процесс, утверждал он, продолжается по сей день. С высыханием, в его представлении, были связаны и изменения в образе жизни людей, в частности Великое переселение народов и натиск кочевников на развитые цивилизации Азии и Европы.

Открытия, труды и неутомимая научно-организационная деятельность Кропоткина получили настолько широкое признание в ученой среде, что осенью 1871 года Остен-Сакен предложил его кандидатуру в качестве своего преемника на этом посту. Совет общества это предложение одобрил и направил соответствующее приглашение Кропоткину, который в то время работал в Финляндии. Однако Петр Алексеевич отказался, телеграфировав в ответ: «Очень благодарю за предложение, но не могу принять»[387].

Независимость, свобода и равенство были для Кропоткина превыше всего. И ими не было ни смысла, ни потребности жертвовать ради теплого местечка и даже больших возможностей научной карьеры! И об этом он откровенно пишет Остен-Сакену: «…независимость дороже хотя бы здоровья, а должность секретаря нашего Общества, без тысячи мелких случаев, где надо жертвовать своею независимостью, чувством равенства и т. п., – без этого она не может обойтись. В этом случае, мне кажется, игра не стоит свеч»[388].

Впрочем, материальные проблемы дают о себе знать, а отказ от такой должности – отказ от высокой зарплаты. Да и помочь «хорошему человеку», каким был Остен-Сакен, тоже хотелось, по доброте душевной. И Кропоткин предлагает компромисс. Если высокопоставленный коллега устал от работы, он готов на несколько месяцев или на большее время стать его помощником за плату в триста – четыреста рублей[389].

Но, помимо нежелания заниматься бюрократической деятельностью и унижаться перед начальством и меценатами, отказ Кропоткина от столь почетной должности мотивировался и другими соображениями. «В эту пору другие мысли и другие стремления уже овладели мною», – позднее вспоминал он[390].

* * *

1870–1871 годы стали переломными в жизни и судьбе Петра Алексеевича. Он не потерял интереса к науке и всегда стремился дать своим социальным теориям научное обоснование. Но ему стало понятно, что наука сама по себе не в состоянии изменить мир к лучшему. Да, открытия и достижения технического прогресса могут облегчить существование людей, сделать их труд и быт приятнее и комфортнее. Но существующие общественные отношения, существующий строй мешают это сделать. Жизнь человека не может стать лучше, пока он подчиняется законам, нормам и правилам несправедливого социального и политического строя.

Сам Кропоткин утверждал позднее, что полностью осознал это именно во время долгих поездок по Финляндии в 1871 году, когда у него было достаточно времени, чтобы поразмыслить над окружающим миром. Что толку крестьянину от новейших сельскохозяйственных машин, если он не имеет земли, чтобы обрабатывать ее с их помощью? Какой смысл в самых высших знаниях, если они остаются достоянием небольшого меньшинства? «Наука – великое дело, – говорил себе Кропоткин. – Я знал радости, доставляемые ею, и ценил их, быть может, даже больше, чем многие мои собратья. ‹…› Но какое право имел я на все эти высшие радости, когда вокруг меня гнетущая нищета и мучительная борьба за черствый кусок хлеба? Когда все, истраченное мною, чтобы жить в мире высоких душевных движений, неизбежно должно быть вырвано из рта сеющих пшеницу для других и не имеющих достаточно черного хлеба для собственных детей? ‹…› Массы хотят знать. Они хотят учиться, они могут учиться… Они готовы расширить свое знание, только дайте его им, только предоставьте им средства завоевать себе досуг. Вот в каком направлении мне следует работать, и вот те люди, для которых я должен работать»[391].

Развитая эмпатия, скажут одни. Интеллигентское желание просвещать массы «сверху», скажут другие. Десятилетия спустя русский философ Сергей Николаевич Булгаков в сборнике «Вехи» раскритикует такой настрой многих представителей образованных слоев российского общества: «В своем отношении к народу, служение которому своею задачею ставит интеллигенция, она постоянно и неизбежно колеблется между двумя крайностями – народопоклонничества и духовного аристократизма. Потребность народопоклонничества в той или иной форме… вытекает из самых основ интеллигентской веры. Но из нее же с необходимостью вытекает и противоположное – высокомерное отношение к народу, как к объекту спасительного воздействия, как к несовершеннолетнему, нуждающемуся в няньке для воспитания к "сознательности", непросвещенному в интеллигентном смысле слова»[392].

Но если сказанное Булгаковым было верно в отношении русской социал-демократии вообще и ее большевистского крыла с его «Железной рукой загоним человечество к счастью» в особенности, то позиция Кропоткина была другой. Хотя и в его случае она вытекала из чувства «кающегося дворянина», якобинская идея «воспитательной диктатуры» и принудительного, насильственного облагодетельствования «несознательного» народа всегда была ему глубоко чужда. Петра Алексеевича вели совершенно иные соображения. Считая себя самого по своему положению скорее умственным пролетарием, Кропоткин выступал за то, чтобы интеллигенция слилась с народом, стала его равноправной частью, а не превращалась в вождя, руководителя и будущего повелителя народных масс[393]. Позже он увязывал этот путь с проявлением естественного для человеческого вида социального инстинкта взаимопомощи. «Если альтруизм для вас не пустой звук и вы примените к изучению социальных вопросов строгий метод натуралиста, вы попадете в наши ряды и будете вместе с нами работать для социальной революции»[394], – обращался он к молодым интеллигентам.

Острый интерес Петра Алексеевичу к социализму подкреплялся бурными событиями в Европе в 1870–1871 годах: Франко-прусской войной и коммунальной революцией во Франции, наиболее известной по знаменитой Парижской коммуне 1871 года. Противоборство между уже корчившимся в кризисе режимом французского императора Наполеона III и набиравшей силу Пруссией взорвало сложившееся равновесие сил в Старом Свете. Обещавший, что «империя – это мир», французский монарх управлял жестко централизованным и бюрократическим государством и вел беспрерывные войны, которые, однако же, все больше выливались в авантюры и становились непосильным бременем для страны. В свою очередь, Прусское королевство, чье правительство возглавлял «железный канцлер» Отто фон Бисмарк, с помощью войн стремилось объединить под своей эгидой германские государства, а Наполеон III пытался этому помешать. Дело закончилось вооруженным столкновением между двумя сильнейшими державами континентальной Европы. Французская империя оказалась разгромлена и рухнула. В условиях военных поражений в стране вспыхнула революция. Отдельные города, начиная с Лиона, поднимали восстания и объявляли себя автономными коммунами, но их выступления беспощадно подавлялись новым Временным правительством. Чаще всего коммунарам удавалось продержаться считаные дни. Но восстание в Париже в марте 1871 года победило. Столица страны была провозглашена коммуной, которая предлагала остальной Франции федеративный союз. В городе началась перестройка жизни на основе самоорганизации и самоуправления. Активную роль в движении играли члены международного объединения социалистических групп и ассоциаций – Первого Интернационала. Но уже в мае свободный Париж пал под ударами правительственных войск…

Первые комментарии Кропоткина к войне между Францией и Пруссией звучали скорее как сочувственные по отношению к Германии. Это может показаться парадоксом, если вспомнить о яро антигерманской и профранцузской позиции Петра Алексеевича в годы Первой мировой войны. И тем не менее в письме к брату Александру 29 июля 1870 года он пишет, что «с особым наслаждением» прочитал в газетах о разгроме французской армии и даже утверждает, что прусские генералы «гуманнее французских, – более развиты, несомненно, они не станут, удаляясь, жечь Саарбрюкена, не станут и Париж грабить». Но главное в оценке ситуации – это надежда на то, что поражение Франции вызовет в этой стране революцию: «Если я желал успеха пруссакам, даже взятия Парижа, то единственно, чтоб образумить этот нелепый народ» – французов, которые все никак не восстанут и не свергнут империю. Кропоткин приветствует начавшиеся волнения во Франции и рассчитывает на революционную роль Первого Интернационала: «Волнение в Лионе знаменательно: это первый случай, если не ошибаюсь, в последние годы серьезного протеста против войны со стороны населения, хорошо, что именно рабочих. Международное общество рабочих, видно, не даром существует»[395].

Петр Алексеевич допускает, что стремление французов к защите своей территории может привести к смене власти в этой стране, хотя сомневается в том, что изменения будут носить действительно социально-революционный характер. «…Я, признаться, настолько мало стал верить Франции, что сильно боюсь, что перемена правления будет не та, которую нужно. Недаром Франция в последнее время ударилась в парламентаризм, парижане, развращенные Наполеоном, его наемными кокотками и т. п., побоятся, пожалуй, республики…» – продолжает он излагать свои опасения брату в письме в начале августа 1870 года. Кропоткин сетует на малое распространение социалистических настроений, хотя и возлагает некоторые надежды на парижских рабочих. Впрочем, куда больше он рассчитывает на рабочих Германии, их антивоенные и социалистические взгляды. «Немецкое бюргерство» ему ненавистно, но именно немецкие и бельгийские рабочие занимают преобладающее положение в Интернационале. Ведь, «как ни легко было при обстоятельствах этой войны признать Германию обиженной», социалистические депутаты в Германии выступили против военных кредитов и смело заявили, что «настоящая война чисто династическая» и ведется во имя династии Гогенцоллернов, а потому они как члены Интернационала голосуют против этой войны. Во французском парламенте на такое не осмелился никто![396]

Каким контрастом по сравнению с резкими и злыми нападками старого Кропоткина на рабочий класс Германии звучат строки Кропоткина молодого: «Словом, ввиду той быстроты, с которой Internationale распространяется в Германской Европе, ввиду многих протестов германских рабочих против настоящей войны, ввиду организованных стачек в Германии и способности немецких рабочих организоваться в правильные общества, ввиду организаторской способности германского рабочего, воспитываемой стачками и обществами, я полагаю или, вернее, начинаю думать, что даже рабочий во Франции отстает от рабочего в Германии…»

Возможно, лишь падение Парижа отрезвит французских трудящихся, полагает Кропоткин: «Во всей Европе, всюду рабочие и их сторонники, люди прогресса и будущего стараются свести вопрос с национальной точки зрения на международную, или, как выразился Чернышевский, с национальной на народную. А победные войны ведут только к усилению национальной точки зрения. Вот почему желательно, чтобы грызущиеся собаки друг друга съели. Но чем это отзовется на массах?»[397]

Как видим, свержение Наполеона III, установление республики во Франции, а затем революция парижских коммунаров стали для Петра Алексеевича приятной неожиданностью. Он полагает, что подавление коммуны не означает конца революционного движения в Европе, что это – только начало. Это потом, уже в эмиграции, он даст детальный анализ Парижской коммуны с социально-революционной точки зрения, разберет, что называется, «по полочкам» все ее достижения, непоследовательности и слабости. Сейчас он пока мало знает о ней. Главные надежды пока что у него по-прежнему на революцию в Германии.

Впрочем, в случае войны между Россией и Германией – «только еще этого нового разоренья недоставало!» – Кропоткин считал, что «на этот раз побитие немцев необходимо. Рабочие авось поймут всю нелепость своего Бисмарка настолько, чтобы дать какой-нибудь ход Новому Свету, да и у нас крестьянину станет, пожалуй, настолько плохо, что невмоготу будет дальше терпеть»[398].

События в мире вновь пробудили в Петре Алексеевиче интерес к «политике» в широком смысле этого слова. Не то чтобы эти вопросы прежде не интересовали его. Но, увы, по возвращении в Петербург из Сибири в 1867 году он попал в самый разгар политического безвременья. Петр и Александр установили контакты с членами различных кружков радикалов и умеренных славянофилов, но эти знакомства их быстро разочаровали: «никто не смел сказать, как помочь делу; никто не дерзал хоть намеком указать на поле возможной деятельности или же на выход из положения, которое признавалось безнадежным»[399]. Преобладала атмосфера страха перед репрессиями; старого общественного движения больше не было, новое еще только зарождалось.

Но революция за рубежом, казалось, пришла в движение, и Парижская коммуна прямо указывала на это. Все больший интерес у Кропоткина вызывала деятельность Первого Интернационала. Возникло желание поехать в Европу – и увидеть все самому! Быть может, встретиться с Бакуниным. Особенно привлекала его Швейцария, где, как было известно из газет, нашли убежище многие участники Коммуны и работали члены Интернационала. И там же, как он знал, учились и жили русские студентки и студенты, представители интеллигенции, связанные с этим движением.

«Свободная Швейцария, когда-то ни для кого не закрывавшая ни своих границ, ни своих университетов, стала излюбленной страной этих новых пилигримов, и одно время знаменитый город Цюрих был их Иерусалимом, – вспоминал русский революционер и писатель Сергей Михайлович Степняк-Кравчинский. – Со всех концов России – с Волги, тихого Дона, Кавказа, из далекой Сибири – молодые девушки, чуть не девочки, с легким чемоданчиком в руках и почти без средств, одни, отправлялись за тысячи верст, сгорая жаждой знаний, которые только и могли обеспечить им желанную независимость. Но по прибытии в страну, бывшую предметом их мечтаний, они находили там не только медицинские школы, но и рядом с этим широкое общественное движение, о котором многие из них не имели ни малейшего понятия… И вместо медицинской школы девушки начинали посещать заседания Интернационала, изучать политическую экономию и сочинения Маркса, Бакунина, Прудона и других основателей европейского социализма. Вскоре Цюрих из места научных занятий превратился в один громадный клуб. Молва о нем распространилась по всей России и привлекла туда целые сотни молодежи. Тогда не в меру предусмотрительное императорское правительство издало нелепый и позорный указ 1873 года, повелевавший всем русским, под угрозой объявления их вне закона, немедленно покинуть этот страшный город»[400].

Одной из русских студенток в Швейцарии была сестра жены Александра Кропоткина – Софья Севастьяновна Чайковская (1842–1916). Выйдя замуж за отставного офицера Николая Степановича Лебедева, она родила ребенка, но затем рассталась с мужем и в июне 1870 года отправилась на учебу в тот самый ужасный для властей Цюрих. Там молодая женщина примкнула к последователям анархиста Бакунина. Вместе с другими русскими друзьями и подругами она организовала библиотеку социалистической литературы. Участники группы дискутировали о событиях Франко-прусской войны и Коммуны, а после бегства коммунаров в Швейцарию поддерживали с ними контакты. В августе или сентябре 1871 года Софья ненадолго приезжала в Петербург, встречалась с Петром Алексеевичем и, несомненно, рассказывала о революционных событиях в Европе. В октябре она возвратилась в Швейцарию. Кропоткин принял решение последовать за ней[401].

Однако своих денег на поездку явно не хватило бы. А отец никогда не дал бы согласия на такое путешествие, и, конечно же, никакой материальной помощи от него в этом деле было не дождаться. Но осень 1871 года принесла резкие перемены в жизни Петра Алексеевича: 7 сентября старый князь скончался.

* * *

Алексей Петрович хворал уже несколько лет. Недомогание не способствовало улучшению его и без того несносного характера. И отношения его с детьми теплее не стали. Братья были у отца весной 1871 года, и тот все ждал, что у него униженно попросят денег. Теперь, получив в Финляндии, где он тогда проводил исследования, известия от Александра о том, что отец совсем плох, Кропоткин не вполне этому поверил. «К отцу, конечно, незачем ехать, особенно когда не зовут. Если бы он и звал, то лучше отговориться. Он особенно не рад будет моему присутствию, которое будет напоминать ему, что я приехал к умирающему, а мне хотелось бы заняться здесь геологическими исследованиями (если только хватит денег), – пишет Петр Алексеевич брату 10 сентября. – ‹…› Итак, бросать исследования, чтобы ехать к отцу и, может быть, даже вернуться, не увидав его, не стоит. Он так давно тянет со своей болезнью, что этот фазис, вероятно, не последний…»[402]

Но «фазис» оказался последним. В живых отца Кропоткин уже не застал. Он поспешил в Москву, но успел только к отпеванию. Служба проходила в церкви Иоанна Предтечи в Старо-Конюшенном переулке, где когда-то крестили маленького Алексея Петровича. Теперь в ней же родственники прощались с ним[403].

Старый князь распределил наследство между детьми, руководствуясь, очевидно, личными симпатиями и антипатиями. Никольское, где Петр Алексеевич провел детство, отошло по завещанию к его сестре Полине[404]. Петру и Александру вдвоем досталось поместье в селе Петровском Борисоглебского уезда, где они до того никогда не были[405]. Петр Алексеевич отправился на место, чтобы установить размеры владения и урегулировать имущественные вопросы. Дорога от станции вела через широкие степи, среди которых попадались редкие деревни, полого поднималась на округлую возвышенность, где на открытом месте у буерака стоял желтый дом с балконом под зеленой крышей. Крестьяне встретили нового барина подношениями, тот выставил им водку, с удивлением обнаружив, что многие не пьют. Произвело впечатление и то, что крестьяне не предупредили его о том, что телега, на которой он ездил по округе, может увязнуть: «Ну, думаю, ничто, пускай его въедет в грязь». Правда, народ тут же подоспел, помог вытащить повозку и запрячь новых лошадей.

Как отмечает историк Андрей Викторович Бирюков, «Кропоткину пришлось не только разбираться с условиями продаж, которые совершал отец, требовать долги с должников… вести переговоры с крестьянами, свидетельствовать акты аренды в волостном правлении, но и принимать решения по сделкам отца, которые противоречили его внутренним убеждениям»[406]. Братьям досталось семьсот шестьдесят шесть десятин земли, преимущественно черноземной, а следовательно – очень плодородной. Предположительно, доходы от нее составляли около четырех тысяч рублей в год[407]. В результате поездки Петр договорился о новых условиях сдачи земли в аренду крестьянам и пообещал прислать книги для школы, открытой для крестьянских детей. Сообщая подробности в письмах Александру, он «выглядит либеральным помещиком, приехавшим в поместье улаживать свои дела. Трудно поверить, что всего через полгода он отправится в Швейцарию изучать революционную литературу и вступит в Интернационал»[408]. Но некоторые мотивы социальной справедливости в сочетании, впрочем, с материальной выгодой в действиях братьев прослеживаются. Так, Петр отказывает в сдаче в аренду богачам по сорок десятин земли. Вместо того чтобы передать участок «двум выскочкам-монополистам», он сдал его в аренду крестьянской общине. Размер дохода Кропоткиных сохраняется такой же[409]. Впоследствии Петр периодически посещал Петровское, занимаясь делами поместья. По подсчетам А. В. Бирюкова, в 1871–1873 годах ежегодный чистый доход каждого из двух братьев Кропоткиных составил тысячу восемьсот – две тысячи рублей[410]. Для них это было огромное состояние, позволявшее безбедно жить и заниматься наукой.

Когда-то в юности Петр Алексеевич подумывал о том, чтобы заняться сельским хозяйством, используя при этом новейшие знания и достижения науки. Но теперь его это уже давно не интересовало. Некоторые местные жители уговаривали его остаться в Петровском и помочь улучшить положение крестьян. Но он уже пришел к выводу, что при существующем порядке вещей не сможет ни организовать артель, ни заступиться за крестьян или волостного судью[411]. Зато теперь твердый годовой доход позволял жить гораздо более свободно и заниматься тем, что нравилось. Теперь уже ничего не мешало планам отправиться в Европу! Настало время познакомиться с мировым социалистическим движением и понять, что же такое этот «страшный» Интернационал, которым пугали благонравного обывателя правительства всего мира.

Глава третья

«Что мы можем сделать в России?»

В центре Петербурга, на низменном Заячьем острове, который некогда носил финское имя Яниссаари и шведское имя Луст-Эйланд, в самом широком месте Невы, высятся бастионы Петропавловской крепости. Это самое старое строение в городе, сооруженное еще при Петре I для обороны новой, северной столицы государства. В официальной классификации укреплений России ему был присвоен первый класс. Но очень быстро крепость превратилась в настоящую Бастилию Российской империи – главную политическую тюрьму страны. Здесь томились те, кого власть и трон считали своими наиболее опасными врагами: сын Петра I царевич Алексей, политические противники императрицы Елизаветы Петровны (герцог Эрнст Иоганн Бирон, граф Андрей Иванович Остерман, фельдмаршал Христофор Антонович Миних), претендентка на российский престол княжна Тараканова, писатель Александр Николаевич Радищев, мятежные гренадеры Семеновского полка, декабристы, революционеры-петрашевцы, писатель Федор Михайлович Достоевский, будущий анархист Бакунин, кумиры оппозиции 1860-х годов – Дмитрий Иванович Писарев и Николай Гаврилович Чернышевский, авантюрист от революции Сергей Геннадьевич Нечаев.

В апреле 1874 года двери Петропавловской крепости открылись перед князем Петром Алексеевичем Кропоткиным и снова захлопнулись за ним. Его провезли в карете по Петербургу, затем через несколько ворот. «Длинными, узкими проходами мы подошли наконец к третьим железным воротам; они вели под темный свод, из которого мы попали в небольшую комнату, где тьма и сырость сразу охватили меня»[412], – вспоминал позднее бывший узник.

Переодетый в арестантскую одежду представитель одного из знатнейших родов империи попал в каземат Трубецкого бастиона вовсе не за соперничество с правящей династией. Прокурор обвинял его «в принадлежности к тайному сообществу, имеющему цель ниспровергнуть существующую форму правления, и в заговоре против священной особы Его Императорского Величества»[413]. Опасный революционер-анархист должен был навеки сгинуть в маленькой камере, чтобы самодержавная Россия могла спать спокойно.

Дорога, которая привела Кропоткина в главный застенок империи, была долгой, длиной в два с лишним года. Петр Алексеевич вступил на нее весной 1872 года, когда наконец смог после смерти отца отправиться в вольную республику – Швейцарию, столь непохожую по своему политическому устройству на монархические государства Европы.

Поездка планировалась с конца 1871-го. Петр Кропоткин попросил разрешение о 28-месячном отпуске со службы и получил его 4 февраля 1872 года. 11 февраля в Москве ему вручили заграничный паспорт[414]. Собирался в Швейцарию и брат Александр, который в октябре 1871 года вышел в отставку со службы в телеграфном департаменте министерства внутренних дел в чине титулярного советника. Он хотел вместе с семьей перебраться за границу, чтобы полностью посвятить себя научной работе[415], но отъезд пришлось отложить до лета 1872 года из-за трагической смерти детей[416].

Поезд из заснеженного, еще зимнего Петербурга до Берлина шел два дня. Вначале поездка проходила по малонаселенным в те годы прибалтийским губерниям Российской империи, где, по словам Петра Алексеевича, «испытываешь чувство, как будто пересекаешь пустыню. На сотни верст тянутся заросли, к которым едва применимо название леса. Там и сям виднеется жалкая деревушка, полузанесенная снегом»[417]. На границе с Германией, между российской станцией Вержболово (ныне Кибартай и Вирбалис в Литве) и восточно-прусским Эйдткуненом (сейчас Чернышевское в Калининградской области), железнодорожная линия менялась: в Европе колея была уже, чем в Российской империи. Пришлось пересаживаться. Дальше начинались германские земли.

Как и многие другие путешественники до и после него, Кропоткин был по-настоящему поражен разительной переменой картины: «Из окон вагона видны чистенькие деревни и фермы, садики, мощеные дороги, и чем дальше проникаешь в Германию, тем противоположность становится разительнее»[418]. В глаза бросались массивные, капитальные строения, ухоженные поля, красивые, чистые и аккуратные города и селения.

В Берлине, который Кропоткину, как, кстати, и Достоевскому, показался скучным, уже наступала весна, почки на деревьях налились, цветы должны были вот-вот распуститься, и можно было ходить без пальто. Дальше железная дорога шла на запад и юг, вдоль Рейна, пока наконец не показалась Швейцария – «залитая яркими лучами солнца, с ее маленькими отелями, где завтрак вам дают под открытым небом, в виду снежных гор»[419]. Это был совсем другой мир!

Вот и старинный Цюрих. Прямо от вокзала начинается улица, ведущая через старый город с его узкими средневековыми улочками, где можно встретить дома, построенные еще в X веке. Река Лиммат, живописные берега Цюрихского озера… Кропоткина как географа все это вряд ли могло оставить равнодушным! Но больше всего его интересуют не городские красоты. Ему нужно на улицу Оберштрассе – в сердце русской колонии, где жили студенты и студентки из России.

Петр Алексеевич снял квартиру неподалеку от той, где жила Софья Лаврова. «Постель, диван, стол и пр., все есть, и к тому же, может быть, лучший вид в Цюрихе – на юг, на озеро и снеговые горы. Климат – роскошь, все зеленеет, в лодках все катаются, и пр. Жить бы здесь прекрасно, только квартиры плохи, холодны, и все не дешево»[420], – писал он Александру. Он гулял по городу, днями напролет читал – прежде всего книги парижских коммунаров Бенуа Малона (1841–1893) и Гюстава Лефрансе (1826–1901). Вечера были посвящены разговорам и встречам[421].

На квартире, которую снимала Софья, Кропоткину удалось наконец познакомиться с членами цюрихской секции Интернационала. В долгих беседах, которые не прекращались несколько вечеров подряд, принимали участие подруга Софьи Надежда Николаевна Смецкая (1850–1905) и Михаил Петрович Сажин (1845–1934), он же Арман Росс, участник студенческих волнений 1868 года, эмигрант, бывший секретарь Бакунина и его соратник по Лионскому восстанию 1870 года, – человек, которому Бакунин «передал почти всю русскую отрасль своих дел»[422]. Кропоткин был взволнован и с первых же минут знакомства начал засыпать Сажина вопросами об Интернационале, Парижской коммуне. Все они были убежденными бакунистами-анархистами и хотели, в свою очередь, узнать о том, что происходит в России.

«При первой же встрече моей с Петром Алексеевичем в квартире его родственницы, Софьи Николаевны Лавровой, – вспоминал Сажин, – он тотчас же обратился ко мне с целым рядом вопросов об Интернационале, Парижской Коммуне. Первый вечер прошел в довольно беспорядочных разговорах: его интересовала Западная Европа, а нас – Восточная Европа. ‹…› Тогда же Лаврова и ее сожительница Смецкая наделили Петра Алексеевича соответственной литературой, имевшейся у них под руками… Ввиду такого горячего, упорного, настойчивого желания его основательно изучить и узнать задачи, цели, деятельность Интернационала во всем его объеме и со всех сторон, советовали ему съездить в главные центры рабочих-интернационалистов: в Юру и в Женеву. В Юре были сосредоточены последователи Бакунина, так называемая Юрская Федерация антигосударственников, а в Женеве – последователи Маркса, государственники»[423]. Петру Кропоткину предстояло познакомиться и с теми и с другими.

* * *

Два человека читают брошюру «Емельян Иванович Пугачев, или Бунт 1773 г.». Один – жандармский чиновник Василий Дементьевич Новицкий (1837–1907). Другой – князь Петр Алексеевич Кропоткин. Оба дворяне. Оба окончили военно-учебные заведения, а затем служили в казачьих войсках: Кропоткин – в Забайкальском, Новицкий – в Донском. И даже должности они там занимали примерно одинаковые, были чиновниками по особым поручениям. И вот первый – следователь, второй – арестант, находящийся в его власти.

Впоследствии генерал Новицкий вспоминал, как делал все, чтобы не допустить побега Кропоткина. Петр Алексеевич несколько раз обратился к нему «с просьбою об отправлении его на излечение в госпиталь или больницу вследствие недомогания, болезненности». «На эти просьбы я отвечал отказом, выставляя на вид то, что помещение его в крепости в гигиеническом отношении лучше, чем в госпитале или больнице, и что я готов пригласить и допустить к нему частных врачей для советов, тех, на которых он укажет. ‹…› Отказ же мой следовал из того предположения, что из госпиталя и больницы князь Кропоткин может учинить легко побег, в чем и не ошибся»[424], – с гордостью вспоминал генерал, так сказать, с чувством исполненного долга.

Итак, Новицкий вслух читает брошюру, изданную революционерами в нелегальной типографии. Кропоткин, один из соавторов этого текста, следит за жандармом по рукописи, изъятой при обыске. Но вот Новицкий прервался и с улыбкой взглянул на своего противника:

– Да неужели вы думаете, князь, что это можно осуществить ранее двухсот лет? Прекрасно, превосходно, – но раньше двухсот лет этого не будет.

– А покуда «пожалуйте в тюрьму»? – иронично ответил князь-революционер. – Так, что ли? За то, что прозрел за двести лет вперед?

– Не хотите ли папироску?[425] – промурлыкал Новицкий, понимая, что удар отбит.

Что же это за идеалы, опередившие мир на двести лет? Те самые, о которых Максим Горький скажет устами Лютова, сочувствующего революционерам купца из романа «Жизнь Клима Самгина»: «Если у нас князья и графы упрямо проповедуют анархизм – дозвольте и купеческому сыну добродушно поболтать на эту тему! Разрешите человеку испытать всю сладость и весь ужас – да, ужас! – свободы деяния-с. Безгранично разрешите…»[426] Это о нем, о Петре Алексеевича – князе, ставшем анархистом. Эту связку, князь и анархист, на первый взгляд парадоксальную и странную, будут обыгрывать многие. Не один Горький, который, честно говоря, анархистов и анархизм люто, почти физиологически, ненавидел. Вот и Сергей Николаевич Марков, советский поэт, так напишет о Кропоткине:

Князь анархистов, древен и суров,

И лыс, и бородат, как Саваоф,

Седой зиждитель громоносных сил,

На облаках безвластия парил.

‹…› Скрипит разбитый уличный фонарь,

Тревожится уездный секретарь:

Князь анархистов – видит весь народ –

По Гегелевской улице грядет![427]

Не только «князь», но еще и «принц», что по-французски и по-английски одно и то же. «Принц тут орудует в Юрской федерации»[428], – напишет о Кропоткине в 1877 году близкий друг, революционер Дмитрий Александрович Клеменц (1848–1914). От всего этого веет каким-то странным чувством – то ли недоверия, то ли плохо скрываемой гордости. Вот мол, князь, «принц», а вместе с нами делает революцию! В конце концов это стало его порядком раздражать. В 1901 году, во время поездки в Чикаго ему пришлось выбирать, пойти ли на светский обед или вместе с анархистами посетить могилы своих товарищей по движению – организаторов забастовки в Чикаго, казненных в 1886-м.

– Вы придете князь, не так ли? – зазывали его жены бизнесменов.

– Извините, дамы, но у меня уже есть предварительная договоренность с моими товарищами.

– О нет, князь, вы должны пойти с нами! – настаивала жена владельца строительной компании, миссис Палмер.

– Мадам, – ответил Кропоткин, – можете забирать себе князя, а я пойду к своим товарищам[429].

А то и свои же, анархисты, начинали использовать эту связку «князь-анархист». Это было тогда же, в США. Петр Алексеевич дернул оратора за полу и спросил:

– Ну зачем это нужно было?

– Но ведь это само по себе имеет большое агитационное значение, – попытался хоть как-то оправдаться один из них.

– Разве для вас недостаточно, что я просто Петр Кропоткин? Не делайте больше этого. Если моя жизнь не говорит сама за себя, то эти разговоры лишние[430].

Но вернемся к тем самым идеям анархии, с которыми Петр Алексеевич близко познакомится в Швейцарии. Да так близко, что сама фамилия Кропоткин на протяжении столетия станет символом анархистского движения. Так что ж это за анархизм, опережавший на двести лет мир, и что это за Юрская федерация, в которой «орудовал» наш «принц»? Обо всем по порядку…

* * *

Кропоткин застал Первый Интернационал в самый разгар внутреннего раскола. Назревал он уже давно, но только теперь, после франко-прусской войны и Коммуны, вступил в решающую стадию. Эта организация, официально называвшаяся Международной ассоциацией трудящихся, существовала с 1864 года. На русский язык ее название обычно переводилось как «Международное общество рабочих» или «Международное товарищество рабочих». По существу, это было объединение рабочих союзов и социалистических групп из различных стран мира. Общее число членов Интернационала к концу 1860-х годов достигало двух миллионов человек, из которых полтора миллиона приходились на Европу[431].

И однако же в его рядах никогда не было единства и полного согласия. В организации состояли сторонники самых разных течений тогдашнего социализма. Сторонники Маркса и Бакунина. Симпатизанты стратегии государственного переворота и революционной диктатуры, за которую выступал французский революционер Огюст Бланки. Последователи Джузеппе Мадзини – лидера борьбы за объединение итальянских государств в единую демократическую республику. Французские прудонисты. Последователи Фердинанда Лассаля – немецкого социалиста, ратовавшего за организацию социалистического общества путем создания кооперативных предприятий, принадлежащих рабочим, но финансируемых и регулируемых государством. Тред-юнионисты – британские профсоюзные активисты, выступавшие за борьбу рабочих только ради улучшения условий труда и социального законодательства. В каждой стране были свои лидеры рабочих организаций, апостолы какого-нибудь учения, толковавшие социализм на свой лад. До поры до времени им удавалось находить общий язык или, по крайней мере, приходить к компромиссу. Но в начале 1870-х годов в Интернационале окончательно сформировались два «полюса», они группировались вокруг фигур Карла Маркса и Михаила Бакунина.

Оба этих социалиста первоначально действовали совместно. Но так не могло продолжаться долго. Слишком различным было их представление о формах организации, тактике, методах действий, путях революции и будущем общественном устройстве.

Размежевание в международном движении было связано не только с личными конфликтами в организации, но и в первую очередь с различным пониманием самой революционной борьбы и ее задач. Расхождения в цели существовали, но играли второстепенную роль. Маркс «хочет того же, чего хотим мы: полного торжества экономического и социального равенства, – но в государстве и при посредстве государственной власти, при посредстве диктатуры очень сильного и, так сказать, деспотического временного правительства, то есть посредством отрицания свободы», – так формулировал сам Бакунин суть разногласий между обоими течениями[432].

Маркс не был принципиальным сторонником государственного устройства общества, предполагая, что рано или поздно оно исчезнет, «отомрет», заменившись строем безгосударственного и бесклассового общественного самоуправления – коммунизмом. Но эта цель оказалась у него принесена в жертву соображениям «реальной политики». Разумеется, это не было случайностью, а коренилось глубоко в самой Марксовой философии истории. Согласно ей, социальная революция и будущее свободное общество станут естественным следствием противоречий самого капитализма, плодом его «диалектического развития», концентрации, централизации и рациональной, «научной» организации производства. Иными словами, свержение капитализма должно было, в его представлении, следовать логике самого капитализма и могло быть лишь столь же авторитарным, как и она. Пролетариату предстояло разрушить политический аппарат капитализма, капиталистическое государство, но сохранить и развить дальше технологии капитализма и характерные для него формы организации производства – «производительные силы». При этом Маркс предполагал сохранить деспотические и иерархические структуры фабричной организации и централизованное управление общественными делами.

Следуя теории о том, что политическая организация капитализма («надстройка») сдерживает развитие производственной и технической основы общества, Карл Маркс и его ближайший соратник Фридрих Энгельс пришли к выводу о том, что первоочередная задача сводится к разрушению этой политической формы и к ее замене новой. По их мнению, следовало сосредоточиться на «завоевании пролетариатом политической власти как первом средстве преобразования всего существующего общества». В результате произойдет «низложение всех привилегированных классов, подчинение этих классов диктатуре пролетариев». «Первым результатом пролетарской революции… будет централизация крупной промышленности в руках государства, то есть господствующего пролетариата». Но установление самой этой новой власти лишь откроет процесс «непрерывной революции вплоть до установления коммунизма», как «необходимая переходная ступень к уничтожению классовых различий вообще, к уничтожению производственных отношений, на которых покоятся эти различия, к уничтожению всех общественных отношений, соответствующих этим производственным отношениям»[433].

Иными словами, политическая революция открывала социальную революцию: предстояло «сломать» старую государственную машину и создать новую, «пролетарскую», которая затем должна была перестроить по-новому производственные и общественные отношения с тем, чтобы впоследствии исчезнуть вместе с классовым делением общества.

Но марксистская «реальная политика» этим не ограничивалась. На пути к революции предполагалось широко использовать политические учреждения капиталистической системы. Последователи Маркса выступили за участие в парламентских выборах и «давление» на буржуазию, поскольку «в интересах рабочих поддерживать буржуазию в ее борьбе против всех реакционных элементов до тех пор, пока она верна самой себе». «С помощью свободы печати, права собраний и союзов он (пролетариат) завоевывает себе всеобщее избирательное право, с помощью же всеобщего и прямого избирательного права, в сочетании с указанными агитационными средствами, – все остальное»[434], – заявляли они. Таким образом, речь шла о том, что социалисты должны прийти к власти путем парламентских выборов, а потом провести запланированные реформы.

Против такого подхода выступило антиавторитарное (антивластническое) крыло Интернационала, которое к концу 1860-х годов начало формироваться вокруг Бакунина и его сторонников. Сам Бакунин характеризовал его позиции так: «Мы хотим достичь того же торжества экономического и социального равенства путем уничтожения государства и всего, что зовется юридическим правом и, с нашей точки зрения, является перманентным отрицанием человеческих прав. Мы хотим перестройки общества и объединения человечества не сверху вниз, при посредстве какого бы то ни было авторитета и с помощью социалистических чиновников, инженеров и других официальных ученых; мы хотим перестройки снизу вверх, путем свободной федерации освобожденных от ярма государства рабочих ассоциаций всех видов»[435]. Сторонников такого подхода к изменению общественных отношений вскоре стали называть анархистами.

С точки зрения Бакунина, государство не может быть нейтральным инструментом, которое в состоянии использовать любые социальные силы и с любой целью. Он пришел к выводу о существовании противоречия между обществом и государством: «Общество – это естественный способ существования совокупности людей ‹…›. Оно медленно развивается под влиянием инициативы индивидов, а не мыслью и волей законодателя… Государство не является непосредственным созданием природы; оно не предшествует, как общество, пробуждению человеческой мысли… Оно стоит над обществом и стремится его полностью поглотить». Государство было «необходимым злом» на протяжении части человеческой истории, но больше оно не нужно. Более того, оно – орудие господства и несвободы и потому не может быть инструментом или средством освобождения: «Если есть государство, то непременно есть господство, следовательно, и рабство; государство без рабства… немыслимо – вот почему мы враги государства»[436].

История развития «естественного общества», согласно Бакунину, – это история развития коллективной и индивидуальной свободы людей. «Свобода – подобно человечности, чистейшим выражением которой она и является, – представляет собою не начало, а наоборот, завершительный момент истории». Этой свободе противостоит стремление к господству: «Все исторические несправедливости, все войны, все политические и социальные привилегии имели и имеют своей главной причиной и своей целью захват и эксплуатацию какого-либо ассоциированного труда в пользу более сильных… Такова истинная историческая… причина так называемого права частной и наследственной собственности». Вот почему для освобождения человечества необходим решительный разрыв со всеми основами существующего строя, «радикальная и всемирная, одновременно философская, политическая, экономическая и социальная революция»[437]. Она призвана немедленно уничтожить политическую власть (государство) и частную собственность, заменив их вольной ассоциацией производителей.

Бакунин не разработал систематической теории революции. Но он явно подходил к ней в соответствии со своей концепцией истории, которая позволяет считать его одним из основоположников философии «негативной диалектики» – представления о возникновения нового не из противоречий старого, а как отрицания логики старого. Согласно Бакунину, «история представляется нам как революционное отрицание прошлого, иногда медленное, апатичное, сонное, иногда страстное и мощное. Она состоит именно в прогрессивном отрицании первобытной животности человека посредством развития его человечности»[438]. В социальной революции, свергающей капитализм и государство, он видел прежде всего стихийный бунтарский взрыв масс и спонтанную самоорганизацию снизу вверх.

Бакунин выступил против предложенной Марксом очередности: сначала – политическая революция, взятие власти пролетариатом, затем – революция социальная и экономическая. Он предостерегал авторитарных социалистов, что такой подход – попытка освободить «несознательных» трудящихся через создание «их» государства – даже против воли самих марксистов приведет к перерождению революции и установлению господства нового привилегированного класса – бюрократии и технократии. В таком режиме Бакунин видел попытку осуществить идею «государства ученых» (мнимых или действительных), которое понимает себя как «временную» диктатуру с целью «образовать и поднять народ как экономически, так и политически до такой степени, что всякое управление сделается… ненужным» и государство «упразднится». В действительности, предсказывал он, эта деспотическая власть будет лишь поддерживать сама себя[439].

Столкновение двух столь различных представлений о революции должно было рано или поздно взорвать Интернационал. Так и произошло. Непосредственным толчком к расколу стал спор о формах организации социалистического движения. Из опыта Парижской коммуны Маркс и его сторонники сделали вывод о необходимости перестройки Интернационала и его секций в отдельных странах на основе централизации. В сентябре 1871 года Генеральный совет Первого Интернационала во главе с Марксом собрал в Лондоне конференцию, на которой были в одностороннем порядке приняты решения, менявшие структуру и курс международной организации. В частности, были расширены полномочия Генерального совета: из органа технической координации работы секций, действовавших по отдельных странам, он становился решающим. В принятой конференцией резолюции «О политическом действии рабочего класса» говорилось о необходимости завоевания рабочими политической власти и объединения их с этой целью «в особую политическую партию»[440].

В ответ на это конгресс Романской федерации Интернационала, которая действовала на территории франкоязычной Швейцарии и находилась под влиянием антиавторитарного крыла, принял резолюцию, в которой указывалось, что «всякое правительство, или политическое государство, есть не что иное, как организация буржуазной эксплуатации», и «всякое участие рабочих в буржуазной правительственной политике не может иметь других последствий, как только укрепление существующего порядка вещей». Конгресс рекомендовал всем секциям Интернационала «отказаться от всякой деятельности, имеющей целью социальные изменения при посредстве политических национальных реформ, и предлагает перенести всю свою энергию на устройство федеративных профессиональных союзов – единственного орудия, могущего обеспечить успех социальной революции»[441]. Одним словом, теперь предполагалось, что вместо участия в выборах Интернационал будет создать профсоюзы, основанные на самоуправлении и ставящие своей целью захват промышленных и транспортных предприятий, ликвидацию государства и строительство социалистических отношений. Позднее на основе Романской федерации была образована Юрская федерация Интернационала.

Окончательное оформление раскола Интернационала произошло уже после поездки Кропоткина в Европу. В сентябре 1872 года «централисты» (в первую очередь марксисты и бланкисты) в одностороннем порядке созвали конгресс Интернационала в нидерландском городе Гаага, подтвердили решение Лондонской конференции и официально объявили об исключении из рядов организации Бакунина и его ближайшего друга Джеймса Гильома (1844–1916). «Федералисты», которые пользовались поддержкой прежде всего во франко-швейцарских, испанских, итальянских, бельгийских и французских секциях, собрали собственный конгресс в швейцарском городе Сент-Имье. Они объявили решения, принятые в Гааге, недействительными и заявили: «Любое государство, то есть любое правительство и любое администрирование народными массами, неизбежно основанное на бюрократии, армиях, судах, шпионаже и клире, никогда не сможет установить социальную организацию на основе свободного труда и справедливого участия в произведенных продуктах, поскольку по самой сути своих институтов оно является тираническим и несправедливым. Рабочий может освободиться от векового угнетения, только заменив государство… свободной федерацией всех групп производителей на основе солидарности. Для достижения этой цели необходима организация для сопротивления посредством стачки, которая научит… рабочих сознавать бездну, отделяющую буржуазию от пролетариата, укрепит рабочую организованность и подготовит трудящихся к великой революционной борьбе…»[442] Конгресс постановил, что первой обязанностью пролетариата является уничтожение всякой политической власти, что любая организация политической власти, пусть даже временная, революционная и служащая только осуществлению своего разрушения, стала бы очередным обманом. Интернационал был реорганизован на федералистской основе автономии отдельных секций, каждая из которых могла сама определять форму своего устройства.

Так возникли две различные международные организации под одним и тем же названием, которые просуществовали до конца 1870-х годов. Пути государственнического и антиавторитарного (анархистского) социализма окончательно разошлись. И Кропоткину предстояло выбрать ту дорогу, которая была ему ближе.

* * *

Стремясь разобраться, что же происходит в Интернационале, Петр Алексеевич подошел к интересующему его социальному движению как ученый-исследователь. Знакомства с теоретическими работами и политическими декларациями было ему недостаточно: «Какая польза, например, мне знать, что Энгельс построил какую-то утопию или Кабе выражался так-то о будущем обществе?..» – спрашивал он себя[443].

Нет, Кропоткину нужно было увидеть, как Интернационал живет и действует, чем занимаются различные его течения, как они работают и что делают на практике, чего хотят и добиваются конкретные люди, готовые воплощать в жизнь высокие идеалы. «Чем больше я читал, – вспоминал он, – тем сильнее я убеждался, что предо мною новый для меня мир, совершенно неизвестный ученым авторам социологических теорий. Мир этот я мог изучить, только проживши среди рабочего Интернационала и присматриваясь к его жизни»[444]. В этом отношении, увы, цюрихская группа мало чем могла ему помочь. Она сама была маленькой и почти не имела связей и контактов с местным рабочим движением. Но друзья Кропоткина в Цюрихе поступили честно, посоветовав приезжему самому поехать и познакомиться с различными местными организациями Интернационала в Швейцарии, Франции и Бельгии, причем принадлежавшими к разным направлениям.

Как раз это и нужно было Петру Алексеевичу! Он решил продлить свой заграничный отпуск еще на несколько месяцев, экономно расходуя имевшиеся у него двести пятьдесят рублей.

Проведя несколько дней в разговорах и дискуссиях в Цюрихе, Кропоткин поехал в Женеву. В этом швейцарском городе существовала крупная секция Интернационала, которая придерживалась марксистской ориентации.

«Здесь до такой степени хорошо, что я решительно не понимаю, чего люди, ничем не привязанные собственно к русской почве, киснут в своем противном Петербурге или Москве… – пишет Петр Алексеевич брату. – Женева вообще не отличается хорошим климатом, но к югу от нее, в очень близком расстоянии, растянулся Mt.Blanc (Монблан. – Авт.) и целая цепь снеговых гор, с с[евера] – тоже горы, да и высота значительная; но тем не менее очень хорошо. Сегодня наконец совсем выяснило (так в тексте. – Авт.), и Mt.Blanc показался во всей красоте – весь белый, изрытый, со множеством острых пиков и ребер. Тепло, озеро тихо, совсем весна вполне… Я весь день таскался по городу, набережным и т. п.». В кафе ему понравилось местное белое вино[445]. Но «страшная дороговизна припасов и квартир» расстраивает[446]. Кропоткин продолжает читать, задумывает статью о Парижской коммуне, обрабатывает записи об экспедиции в Финляндию (оправдание своего «ренегатства от науки»). Последний текст – не просто отчет, а работа для себя и близких людей – «обвинительный акт против ученых и науки вообще»[447].

Идя в революцию, он готовит своеобразное отречение от научной карьеры. В письме к Ивану Полякову, бывшему товарищу по Олекминско-Витимской экспедиции, Кропоткин раскрыл основную идею этого документа. Она заключалась в протесте «против научных занятий, которые в такую страдную пору только отвлекают, никогда потом не возвращая, лучшие силы молодежи»[448]. Отвлекают силы от борьбы за лучшее будущее для крестьян, рабочих – людей физического труда, лишенных возможности пользоваться благами образования и получать высокую плату за квалифицированный интеллектуальный труд. Кропоткин осмысливает, каким должен быть максимальный заработок трудящегося человека в современном обществе, основанном на эксплуатации. «60 р[ублей] за 5–6 дней работы не заработок, а процент с капитала вещественного и умственного»[449], – пишет он брату Саше.

С рекомендательными письмами из Цюриха Кропоткин был принят лидерами местной Русской секции Интернационала – Николаем Исааковичем Утиным (1841–1883) и Ольгой Степановной Левашевой (1837–1905). Сын купца-миллионера, Утин участвовал в студенческих волнениях в Петербурге в 1861 году, состоял членом ЦК организации «Земля и воля», эмигрировал и в 1867 году вступил в Интернационал, где вначале сотрудничал с Бакуниным в издании журнала «Народное дело», а затем перешел на сторону Маркса и принялся распространять клевету в адрес Бакунина, лживо обвиняя своего бывшего соратника в том, что тот якобы является агентом царской тайной полиции. Эти выдумки в немалой степени способствовали и обострению личного конфликта между Марксом и Бакуниным. Позднее Утин покаялся перед властями, был помилован императором, и лидер народников Петр Лаврович Лавров (1823–1900) назвал его одним из «ранних примеров крупного ренегатства в рядах русских социалистов»[450]. Впрочем, Кропоткина уже в 1872 году неприятно поразила показная роскошь утинской квартиры.

В Женеве Петр Алексеевич посещал митинги, которые устраивала организация Интернационала в огромном зале масонского храма, познакомился с активистами профессиональных секций и комитетов, ходил на их собрания, посещал курсы, читавшиеся бывшими французскими коммунарами. Но в первую очередь общался с обыкновенными рабочими, пытаясь понять, чем они дышат и что ими движет. «За стаканом кислого вина я просиживал подолгу вечером в зале у какого-нибудь столика среди работников и скоро подружился с некоторыми из них, в особенности с одним каменщиком-эльзасцем, покинувшим Францию после Коммуны… – вспоминал позднее Кропоткин. – Теперь я мог наблюдать жизнь движения изнутри и лучше понимать, как смотрели на него сами работники. Они все свои надежды основывали на Интернационале»[451]. Сила их веры в грядущую социальную революцию, готовность самоотверженно сражаться за торжество своих идеалов потрясли Кропоткина: «Возвратившись в свою комнатку в небольшом отеле возле горы, я долго не мог заснуть, раздумывая над наплывом новых впечатлений. Я все больше и больше проникался любовью к рабочим массам, и я решил, я дал себе слово отдать мою жизнь за дело освобождения трудящихся. Они борются. Мы им нужны, наши знания, наши силы им необходимы – и я буду с ними»[452].

Каким контрастом по сравнению с этой бескомпромиссной убежденностью простых тружеников выглядели тактические увертки марксистских лидеров Женевской секции Интернационала! Кропоткина буквально потряс митинг, собранный ими для того, чтобы выразить протест против статьи в газете Le Journal de Genève, в которой сообщалось, что рабочие города намерены устроить забастовку. «Разве в стачке есть нечто преступное?» – изумлялся он. Но еще большее негодование вызвали у Петра Алексеевича объяснения Утина: оказалось, лидеры сочли стачку нежелательной, поскольку она, по их мнению, могла повредить избранию в депутаты кандидата от рабочей партии – крупного женевского адвоката.

Разочарованный Кропоткин заявил Утину, что хотел бы познакомиться с «конкурентами» – женевскими федералистами, сторонниками Бакунина. Утин тоже поступил честно: он вручил Петру Алексеевичу записку для Николая Ивановича Жуковского (1833–1895), революционера, который некогда организовывал доставку произведений Герцена в Россию, а оказавшись в 1862 года в эмиграции, стал одним из первых соратников «пламенного Мишеля» (Бакунина), его товарищем по Альянсу социалистической демократии и Интернационалу. Анархист дружески встретил приезжего с родины и посоветовал ему познакомиться с самой активной секцией федералистов Интернационала – Юрской федерацией. Кропоткин решил ехать в Невшатель и к рабочим-часовщикам Сент-Имье и Сонвиля.

В память ему врезался последний, прощальный разговор с Утиным. Вождь Русской секции Интернационала с грустью сказал Петру Алексеевичу, несмотря на его протесты: «Нет, вы к нам не вернетесь. Вы с ними останетесь и писать мне не будете, а напишете разве "cher[453] сукин сын"»[454].

* * *

Утин оказался прав. Отныне пути Кропоткина и марксистов разошлись навсегда.

В Невшателе в начале апреля Петр Алексеевич познакомился с ведущими представителями бакунистского крыла – бывшим членом Альянса социалистической демократии Джеймсом Гильомом и парижским коммунаром Бенуа Малоном. Беседа с Гильомом состоялась в типографии, где тот работал управляющим и корректором. Кропоткин помогал ему заклеивать конверты, в которых рассылалась местная газета, только что отпечатанная. Потом они еще проговорили несколько часов, прежде чем Гильом должен был вернуться к работе – он редактировал бюллетень Юрской федерации. Подробные и живые рассказы о Парижской коммуне Гильома, а затем и Малона, этого «широколицего, трудолюбивого, слегка поэтического, спокойного и чрезвычайно добродушного революционера», с которым Кропоткин виделся каждый день в его небольшом съемном жилье на склоне горы за городом, потрясли приезжего из России. Он ощущал настоящий гнев, узнавая о зверствах версальских войск и жестоких расправах, а героизм и стойкость коммунаров внушали восхищение[455]. Эмоциональная связь с этими революционерами и их делом была куда более горячей и полной жизни, чем впечатления от хитроумных политических расчетов их марксистских соперников.

7 апреля Кропоткин отправился из Невшателя в горы Юры, в Сонвилье и Локль: он хотел сам побеседовать с обычными рабочими – членами Юрской федерации. Он радостно переживал пестрое разнообразие альпийской Швейцарии. «Наслаждался и слякотью, и снегами, и переменами, в течение нескольких часов, от виноградников до страны пастбищ, хвойных лесов и наконец снегов…»[456] – делился он впечатлениями с Поляковым.

«Здесь, в маленькой долине среди Юрских гор, – вспоминал Петр Алексеевич, – разбросан ряд городков и деревень, французское население которых тогда исключительно было занято различными отраслями часового дела»[457]. Рабочие-часовщики разительно отличались от трудящихся, которые были заняты на крупных предприятиях и, как выражались марксисты, «выварились в фабричном котле». Здесь Кропоткин понял, насколько работники, еще сохранившие дух ремесленной самостоятельности и привыкшие самостоятельно распределять свой труд, более свободолюбивы и склонны защищать свои права и интересы – без начальников и приказов, но руководствуясь своими убеждениями. «Юрские часовщики действительно отличаются большой самобытностью и большой независимостью. Но также и отсутствием разделения на вожаков и рядовых объяснялось то, что каждый из членов федерации стремился к тому, чтобы самому выработать собственный взгляд на всякий вопрос. Здесь работники не представляли стада, которым вожаки пользовались бы для своих политических целей. Вожаки здесь просто были более деятельные товарищи, скорее люди почина, чем руководители. Способность юрских работников, в особенности средних лет, схватить самую суть идеи и их уменье разбираться в самых сложных общественных вопросах произвели на меня глубокое впечатление…»[458] – свидетельствовал Кропоткин.

В одной из часовых мастерских он познакомился с еще одним соратником Бакунина – секретарем Юрской федерации Адемаром Швицгебелем (1844–1895), обсуждал с рабочими проблемы социализма и принял участие в собрании, которое проводилось в одной из деревень, куда, несмотря на слепящий снежный буран в горах, собрались десятки людей со всех окрестностей, чтобы увидеть товарища из далекой России и поговорить с ним. Кропоткину очень хотелось повидаться и с Бакуниным, но тот жил далеко от Юры – в Локарно. Впоследствии историк анархизма Макс Неттлау рассказывал, что это Гильом отговорил Петра Алексеевича ехать к патриарху анархизма, уверяя его, что Бакунин слишком переутомлен борьбой в Интернационале и слишком стар. Сам же Гильом утверждал позднее, что Бакунин сам не пожелал этой встречи, потому что, зная о поездке Кропоткина к Утину в Женеву, счел, будто приезжий из России придерживается чересчур умеренных и даже враждебных ему взглядов. А может быть, Бакунин, обманутый и дискредитированный авантюристом Нечаевым, теперь вообще опасался новичков с родины?[459]

Михаил Александрович ошибался! Беседы и дискуссии в горной Юре оказались для Петра Алексеевича решающими. «И когда, проживши неделю среди часовщиков, я уезжал из гор, мой взгляд на социализм уже окончательно установился, – вспоминал он. – Я стал анархистом… Я возвратился из этой поездки с определенными социалистическими взглядами, которых я держался с тех пор, посильно стараясь развивать их и облечь в более определенную и конкретную форму»[460].

Пребывание Кропоткина в горной Юре длилось недолго. Судя по его письму Александру, он уже 10 апреля намеревался быть снова в Невшателе[461], а оттуда через несколько дней вернулся в Цюрих. Но этих нескольких дней хватило! Анархистское «обращение» Кропоткина произошло на фоне и в атмосфере романтических заснеженных гор, в обрамлении пейзажей, которые многими считаются самыми красивыми в Европе.

Задерживаться в Цюрихе Петр Алексеевич не стал. Деньги подходили к концу, Софья готовилась к университетским экзаменам. Но Кропоткину хотелось еще увидеть, как работает Интернационал в Бельгии, которая была в те годы одним из центров рабочего и социалистического движения. 19 апреля он выехал из Цюриха в Брюссель через Страсбург и Мец[462]. Прощаясь в Цюрихе, Петр Алексеевич сказал Софье Лавровой: «Я с вами и весь ваш»[463].

* * *

В Бельгии Кропоткину удалось побывать в Брюсселе и Вервье. Новые места, новые впечатления. Но он все еще под воздействием увиденного в Швейцарии. Столица Бельгии, «город большущий и самый парадный; но в горах было лучше», – пишет он Полякову[464]. В Брюсселе Петр Алексеевич погулял по городу и воспользовался приездом, чтобы установить контакты с бельгийской федерацией Интернационала и ее признанным и бесспорным лидером – врачом Сезаром де Папом (1841–1890)[465].

«Интернационалисты» Бельгии были тем интереснее для новичка, желающего познакомиться с международным движением, что занимали собственную, самостоятельную позицию по многим вопросам, расходясь как с марксистами, так и с бакунистами-анархистами. Подобно последним, они состояли в федералистском крыле Интернационала, но тем не менее еще до раскола сформулировали свое видение, в центре которого находились рабочие ассоциации – профсоюзы. Бельгийцы видели в них не только орудие борьбы с капиталом, но и зародыш, основные ячейки будущего свободного общества. Союзам рабочих предстояло, по их мысли, превратиться в организации свободного производства и обмена, которые заменят собой прежние политические институты государства, образовав единое представительство людей труда[466]. Такое представление позднее получило название синдикалистского (революционный синдикализм), от французского слова «syndicat» – профсоюз.

Еще одним городом, который посетил Петр Алексеевич в Бельгии, стал индустриальный центр Вервье. В этом районе располагались крупные шерстопрядильные, шерсточесальные и текстильные предприятия и возникло мощное и активное рабочее движение. Созданные там в 1869 году профсоюзы уже в 1871-м смогли добиться сокращения рабочего дня до десяти часов, что по тем временам считалось существенным достижением. И однако же бедность и нищета жизни в этом «городе, который производит на миллионы», потрясала.

В письме к Полякову Кропоткин подробно и с оттенком ужаса описывает существование людей в «красно-черных гробах»: «почти черную улицу, обставленную рядами и рядами либо красных кирпичных фабрик, либо таких же красных кирпичных домов, совершенно похожих на фабрики», грязные, черные окна, скученность, отсутствие свободного пространства, грязно-белые здания, немытые мостовые. Не жизнь, а настоящая тюрьма: «Нигде ни гулянья, ни общего сада в городе. Вот уж действительно тип эксплуатации: тип замечательный, где мастерская для выделки и хранения живых машин является во всей своей наготе. Эти темно-черно-красные дома; эти фабрики с их копотью, треском, грязью, экскрементами по углам и на задворках, – даже ручеек, весьма живописный когда-то, с ребрами сланцев и с крутою горкою по берегу, – и он весь окрашен синькою, весь заполнен экскрементами – и он, и тропинка, ведущая по выходам сланца на зеленую, свежую, цветущую горку, – эти черные улицы с закопченными ребятами и рабочими, и еще более – узкие, узкие закоулки, где на улице бьют масло, где старуха, сидя на обрубке против своей двери, на другой стороне улицы, почти загораживает проход, где наконец помои выливаются перед дверью, эти люди, которые спешат с ношею шпонек на плече, – какое тяжелое впечатление это производит!»[467] Такие картины могли только укрепить в Кропоткине ненависть к социальному строю, который обрекал людей на подобное жалкое существование.

С каким облегчением, вероятно, покинул Петр Алексеевич этот фабричный ад и отправился дальше – долгой дорогой домой. Путь вел через Германию и Австро-Венгрию. Позади остались Вена и Краков – бывшая столица Польши и всего несколько десятилетий назад еще вольный город, который был присоединен к австрийским владениям в 1846 году. Петр Алексеевич вез с собой большое количество социалистической и анархистской литературы, провезти которую через границу легально не было ни малейшей возможности. Не без труда ему удалось найти еврея-контрабандиста: тот организовал переправу груза на российскую сторону, и багаж был вручен путешественнику уже в Русской Польше. Не останавливаясь в Варшаве, Кропоткин на поезде возвратился в Петербург.

11 мая 1872 года «титулярный советник князь Петр Кропоткин» подал в Департамент общих дел МВД заявление об увольнении с государственной службы[468].

* * *

Новообращенному анархисту, конечно же, сразу хотелось заняться живым делом и воплотить свои убеждения на практике. Вскоре ему представилась такая возможность. Он «поделился с друзьями… книгами и впечатлениями, вынесенными из знакомства с Интернационалом», и университетский друг Кропоткина, Дмитрий Александрович Клеменц, предложил ему вступить в Большое общество пропаганды, более известное как кружок «чайковцев». Клеменц, «развитой, начитанный человек», очень любивший науку, считал теперь, что «стать ученым – значит перейти в стан филистеров»[469]. Он оставил учебу, зарабатывал переводами и был тем, кого сегодня называют «социальным активистом». Ему, сыну управляющего помещичьим имением, предстояло превратиться в одного «из самых сильных умов, бывших в рядах русской революционной партии», – великолепного народного пропагандиста, обладавшего живой и своеобразной манерой говорить, человека бескомпромиссно честного, умевшего в то же время одним словом утихомирить самые ожесточенные споры, скромного, готового на любое самопожертвование и риск ради дела, которому он был предан[470].

Клеменц объяснил Петру Алексеевичу, что отдельные кружковцы склоняются к конституционализму, но все члены – люди, открытые для новых идей и готовые к действиям. Поскольку Кропоткин уже был знаком с химиком Николаем Васильевичем Чайковским (1850–1926) и некоторыми другими членами кружка, то он с готовностью согласился[471].

Впрочем, кандидатура Кропоткина первоначально встретила опасения среди некоторых членов группы. Когда Клеменц предложил ее, раздались возражения. Он же родовитый князь! Зачем ему это? Хочет поиграть в демократию?

Волей-неволей такие впечатления просматриваются в воспоминаниях Льва Александровича Тихомирова (1852–1923), товарища Кропоткина по кружку «чайковцев», позднее ставшего одним из лидеров организации «Народная воля». Оказавшись в 1880-е годы в эмиграции, Тихомиров пережил страшную нищету, разочарование в идеалах социализма и в революционной деятельности. Публично раскаявшись в своих статьях и брошюрах, он получил право вернуться на родину и вскоре стал одним из известнейших консервативных публицистов, неистово защищавших самодержавную монархию. «Мне, как и многим из нас, особенно рабочим, льстило знакомство князя Рюриковой крови, настоящего аристократа, бывшего нашим товарищем. Кропоткину совершенно так же льстило знакомство "плебеев"[472], – вспоминал он. – Еще нужно бы прибавить, что он был изо всех наименее русский человек. Он был европеец с головы до ног и по внешности (светской), и по духу. В нем не было ни искры религиозного чувства, ни добродушия, ни мягкосердечности, ни лени, ни мечтательности. Человек сухой, формалист теории. За то он не был любим, не был товарищ, им только дорожили как умным и образованным человеком»…[473]

Вот такой был Кропоткин… Человек-машина, робот революции. Но нет-нет да и промелькнет в этой оценке простое человеческое чувство. Зависть? И образован по-настоящему, состоявшийся ученый, аристократ, богат, знаменит. Не с жиру ли бесится князинька? В Бога не верит! Атеизм для неофита православия и самодержавия Льва Тихомирова – страшный грех. Да еще и «маленькое анархическое помешательство»[474], «какие-то бредни сумасшедшего»[475], – отмечает этот психиатр-самоучка. «Вообще, он производил на меня такое впечатление, что этот анархизм у него просто „пункт помешательства“. Во всем остальном это человек умный и способный. ‹…› Говорят, сумасшедшие всегда сердятся, когда их понуждают объяснять свой „пунктик“. Такое впечатление произвел на меня и Кропоткин, во всех других отношениях умный и проницательный»[476], – продолжает свои психиатрические этюды Тихомиров. Ну разве может быть аристократ, богатый, блестяще образованный и состоявшийся в жизни, убежденным анархистом? Не иначе как сбрендил, полагает Лев Александрович.

Впрочем, другие «чайковцы» не были согласны с ним. «Незнакомец уже своим возрастом и "окладистою" русской бородой… выделялся между всеми собравшимися. Большой ум и необыкновенная доброта чувствовались в его глубокопроникающих глазах. Было и еще что-то в его наружности, особенно поразившее меня, – что-то такое солидное… уж не профессор ли пожаловал на это собрание революционно настроенной молодежи?»[477] Таким его запомнил один из «чайковцев», студент Технологического института Александр Осипович Лукашевич (1855 – после 1907), впервые познакомившийся с Кропоткиным на занятиях того самого рабочего кружка. Ну, профессор, не профессор, а ученый-географ, член Русского географического общества к революционерам пожаловал.

Один из лидеров московских «чайковцев», Михаил Федорович Фроленко (1848–1938), вспоминал о Кропоткине как о человеке необыкновенно обаятельном, добром и располагающем к самому откровенному и задушевному разговору. Более того, Кропоткин, как его описывает Фроленко, это человек, обладающий способностями психолога. Так, он был способен организовать самый откровенный диалог между участниками собрания, дать им возможность открыто говорить о своих проблемах и неудачах: «Молодой, живой, симпатичный, а главное, простой, в высшей мере располагающий к себе. Он как-то сразу заполонил нас своей приветливостью, своим благодушием. Ясно было, что он и умней, и развитей тебя, но это не пугало и не отталкивало; напротив, он так умел подойти к человеку, что даже и я, в то время за неразговорчивость и нелюдимость прозванный кавказским медведем, – тут вдруг разошелся и, не стесняясь, начал высказываться». Фроленко вел занятия с членами одной из рабочих артелей и, видя, что рабочих интересуют почти исключительно вопросы улучшения материального благосостояния и повышения уровня образования, не знал, как быть в этой ситуации. Он и другие московские пропагандисты комплексовали, стеснялись неудач такого рода и не хотели говорить о них. Но не тут-то было! Петр Алексеевич «легко заставил нас все выложить начисто. И, рассуждая об этом в других случаях, мы провели замечательный задушевный вечер: вдруг все почувствовали себя такими близкими, родными, точно мы век прожили вместе»[478].

Сергей Михайлович Степняк-Кравчинский (Степняк, 1851–1895) считал Кропоткина прекрасным агитатором, но человеком, совершенно непригодным для руководства подпольной организацией, а особенно – для руководства заговором: «Кропоткин рожден для деятельности на широком поприще, а не в подпольных сферах тайных обществ. У него нет той гибкости и умения приспособляться к условиям момента и требованиям практической жизни, которые так необходимы заговорщику»[479]. Нет, Петр Алексеевич! Ты хоть и анархист – но не Бакунин с его вечной подготовкой новых восстаний и созданием тайных обществ! И не партизанский командир, как Махно! Зато – «страстный искатель истины, умственный вождь» в науке, в политике, в личной жизни, а когда-то на службе… «Он стремится к торжеству известных идей, а не к достижению какой-нибудь практической цели, пользуясь тем, что имеется под рукою. В убеждениях своих он непреклонен и исключителен. ‹…› Заговор в широком революционном движении – это то же, что партизанство в обыкновенной войне. ‹…› Хороший партизан всегда должен уметь пользоваться и людьми, и минутными обстоятельствами. Для Кропоткина же естественной стихией является война настоящая, большая, а не мелкая, партизанская. Это один из тех людей, которые при благоприятных условиях становятся основателями широких общественных движений»[480], – заканчивает свою мысль Степняк-Кравчинский.

Еще более резко он высказывается о Кропоткине в письме Вере Ивановне Засулич (1849–1919) – революционерке, с 1869 года распространявшей социалистическую литературу среди рабочих и крестьян. В 1878 году она станет известна общественности всего мира в связи с покушением на петербургского градоначальника Федора Трепова. Эту акцию Засулич провела, стремясь выразить протест против нарушения Треповым закона о запрете телесных наказаний 1863 года. По его приказу, только за отказ снять перед генералом шапку, был противозаконно выпорот заключенный революционер Алексей Степанович Боголюбов. В знак протеста тот покончил жизнь самоубийством. А вскоре Засулич стреляла из револьвера в Трепова, тяжело ранив его в живот. На удивление всей России, она была оправдана судом присяжных заседателей и вскоре скрылась, превратившись в одного из лидеров революционных народников.

24 июля 1878 года Степняк напишет ей, что «Петька» Кропоткин «решительно неспособен командовать и еще менее организовать что-нибудь». По мнению Степняка, Петр Алексеевич – выразитель «абстрактной и кабинетной» идеи. Кроме того, «Петька» лишен политической гибкости, «умения применяться к человеку, к настроению минуты и обстоятельствам, которое дает человеку возможность вести множество людей к той цели, которой он хочет». Что тут скажешь? Честен, не склонен манипулировать людьми, говорит, что думает. Да, пожалуй, будь он кандидатом на современных выборах, проиграл бы кому-то, кто способен подлизываться к «дорогим избирателям» и «уважаемым гражданам», говоря им то, что они хотели бы услышать… Не подходил бы он и для телевизионных ток-шоу. Именно поэтому он якобы «не умеет убедить несогласного»: «Может только увеличить рознь между им и собою. У него всегда одно: интерес идей, убеждения, а вовсе не практический результат; о нем он совершенно не думает. Таким образом не создашь себе кружка, не организуешь партии». Но при всем при том Степняк видит в нем сильную личность («большая импульсивная сила»), честного, верящего в свои убеждения человека. И в завершение его выводы о политическом будущем Петра Кропоткина выглядят совсем уж неоднозначными: «Что до меня, то я решительно затруднился бы сказать, будет ли он играть роль в русском движении, т. е. большую, или нет. В нем столько противоположных качеств: великая сила убеждения и полная непрактичность, абстрактность, о которой я говорил»[481].

Одного из основателей кружка, Марка Андреевича Натансона (1851–1919), смущал его возраст: Петр Алексеевич был на семь – десять лет старше, чем большинство кружковцев. Но Софья Львовна Перовская (1853–1881), инициатор женского кружка самообразования, а в будущем одна из лидеров «Народной воли» и организатор знаменитого «первомартовского» покушения на царя Александра II в 1881 году, взяла Кропоткина под защиту, заявив, что тот молод по духу и мыслям. В поддержку Петра Алексеевича выступил и бывший студент-технолог Николай Аполлонович Чарушин (1851–1937), напомнивший о его заслугах как ученого и путешественника и его контактах с Первым Интернационалом. Кандидатура была одобрена[482]. Кропоткина приняли единодушно!

* * *

Отныне кружок «чайковцев» стал для Кропоткина настоящей «тесной семьей друзей»: «Никогда впоследствии я не встречал такой группы идеально чистых и нравственно выдающихся людей, как те человек двадцать, которых я встретил на первом заседании кружка Чайковского»[483], – вспоминал он. Со многими из кружковцев он сохранил дружбу на всю жизнь.

Что представляло собой Большое общество пропаганды, которое превратилось в крупнейшую революционную организацию России первой половины 1870-х годов? Оно возникло из слияния нескольких петербургских кружков, появившихся после студенческих волнений 1868–1869 годов. Одним из них был кружок самообразования студентов Медико-хирургической академии во главе с Натансоном, Василием Максимовичем Александровым (1849 – ок. 1906), Анатолием Ивановичем Сердюковым (1851–1878) и Николаем Константиновичем Лопатиным (1850–1906). Вскоре к группе присоединились студенты университета и технологи; теперь среди активистов появились Чайковский, студент-технолог Феофан Никандрович Лермонтов (1847–1878), впоследствии поддерживавший связь с бакунистами, Давид Маркович Герценштейн (1848–1916), В. Г. Эмме и Клеменц[484].

Его участники, первоначально придерживавшиеся нигилистических воззрений, стали собирать библиотеку и постепенно эволюционировать в сторону более радикальных социалистических, народнических взглядов. Основными своими задачами кружковцы считали самообразование, сплочение передового студенчества и ведение пропаганды среди трудящихся классов российского общества[485]. Таким образом, речь шла о подготовке кадров революционных активистов «партии борьбы» из рядов интеллигенции, которые затем могли бы подготовить рабочих и крестьян к социальной революции. Отвергнув авантюризм Нечаева, молодые люди приняли «Программу для кружков самообразования и практической деятельности». В ней они провозгласили намерение вести борьбу против самодержавия, за «новую форму общественного устроения, основанного на полном самоуправлении, на всеобщем участии народа, мужчин и женщин, в решении общих вопросов, на принципе федеративной республики с девизом демократического социализма». Не считая, в отличие от Бакунина, что русское крестьянство уже готово к революционному восстанию, члены кружка Натансона – Чайковского были убеждены в необходимости широкой пропаганды среди трудящихся. При этом они предостерегали от чистой борьбы за политические реформы и свободы, полагая, что «такой переменой могут воспользоваться так называемые образованные классы, т. е. разного рода буржуа, а народу своей доли придется ждать еще очень долго». Поэтому необходимо способствовать «прогрессивному ходу общества», «растаптывать уважение к отжившим формам и вводить в сознание общества новые принципы», «развивать в нем новые требования истины и справедливости», а когда это сознание укрепится – организовать прогрессивные элементы и низвергнуть старый социальный строй[486]. Практическая деятельность кружка сводилась в первую очередь к помощи в организации групп самообразования, налаживанию контактов по стране, для чего в январе 1871 года в Петербурге был созван нелегальный студенческий съезд, и организации «книжного дела», то есть сети распространения революционной литературы в различных городах.

В 1871 году с группой Натансона – Чайковского объединился кружок, организованный в первую очередь слушательницами женских курсов по подготовке к университетским занятиям, которые открылись у Аларчинского моста в Петербурге. Наиболее активную роль в нем играли Перовская, Александра Ивановна Корнилова (1853 – ок. 1941), будущая жена Натансона Ольга Александровна Шлейснер (1850–1881) и другие[487]. Объединенный кружок стал расти, привлекать новых членов, сторонников и сочувствующих. Среди пришедших особо выделялись такие яркие фигуры, как Степняк-Кравчинский, Сергей Силович Синегуб (1851–1907), Клеменц, Чарушин, артиллерийский офицер Леонид Эммануилович Шишко (1852–1910). Связанные с петербуржскими группами кружки и инициативы появились и в других городах империи: Москве, Киеве, Одессе, Херсоне. Кропоткин, ведавший связями между кружками, утверждал в своих воспоминаниях, что им удалось создать «сеть кружков и колоний в сорока губерниях»[488]. За все время деятельности «чайковцев» в состав их петербургской группы входили тридцать шесть членов. Еще семнадцать человек сотрудничали с организацией, не входя в ее состав. В Москве действовал кружок «чайковцев», в состав которого входили двадцать два, в Киеве – двенадцать, в Одессе – четырнадцать человек. Кроме того, эмиссары организации вели работу в Вильно, Вятке, Казани, Минске, Орле, Перми, Ростове, Самаре, Саратове, Туле. Всего же выявленных полицией «чайковцев» насчитывалось 103 человека[489]. Впечатляют и масштабы издательской деятельности Большого общества пропаганды. В своих типографиях «чайковцы» издали в 1872–1877 годах двенадцать брошюр[490].

Огромное влияние на революционную молодежь оказал пример Парижской коммуны. С коммуной, свидетельствовал Степняк-Кравчинский, «русский социализм вступил в воинствующий фазис своего развития, перейдя из кабинетов и частных собраний в деревни и мастерские»[491]. Возникает острое чувство сопереживания, эмпатии. Перед молодым человеком «возникает картина громадного города, восставшего на защиту народных прав. С захватывающим дух волнением следит он за всеми перипетиями страшной драмы, которая разыгрывается на берегах Сены. Он видит потоки крови, он слышит предсмертные вопли женщин и детей, расстреливаемых на улицах Парижа. Но зачем эти слезы и кровь? За что умирают эти люди? Они умирают за освобождение рабочего… И в то же время до его слуха долетает песня русского крестьянина, созданная веками страданий, нищеты, угнетения. Вот он стоит перед ним, этот „сеятель и хранитель“ русской земли, подавленный безысходным трудом и нуждою, вечный раб то бар, то чиновников, то своего же брата-кулака. Правительство умышленно держит его в невежестве, и всякий грабит, всякий топчет его в грязь, и никто не подаст ему руку помощи. Никто? Так нет же, нет! Юноша знает теперь, что ему делать. Он протянет крестьянину свою руку»[492].

К моменту вступления Кропоткина, как вспоминал позднее Чарушин, ориентация кружка окончательно определилась: наряду с публикаторской работой, пропагандой и организационной деятельностью среди интеллигенции и учащихся все больше стало проявляться стремление к ведению работы среди рабочих и крестьян[493]. И это дело привлекало Петра Алексеевича как никакое другое. Он вспоминал юрских рабочих, своих собеседников-бакунистов. Перед его глазами еще стояла убогая нищета индустриального Вервье. Он знал, как не должно быть, и знал, чего хочет. Знал, что надо делать, чтобы желаемое сбылось.

* * *

Войдя в состав Большого общества пропаганды, Кропоткин с самого начала принял самое деятельное участие в его проектах, в том числе в «книжном деле»: ввозе из-за границы, написании и распространении популярных агитационных брошюр для крестьян и рабочих. Эти задачи выполнял «литературный комитет», собиравшийся на квартире Софьи Перовской в Казарменном переулке[494]. В состав этой группы входили также Кравчинский, Клеменц, Тихомиров и Шишко[495].

Перу Кропоткина принадлежало окончание написанной Тихомировым «Сказки о четырех братьях». Кропоткин завершил ее призывом к восстанию «за волю свою, за землю и льготы крестьянские»[496]. Впоследствии революционер Осип Васильевич Аптекман (1849–1926) вспоминал, что это произведение крестьяне слушали «очень охотно». Прежде всего им нравились литературные достоинства сказки[497]. Еще немного и Кропоткин с Тихомировым стали бы революционными братьями Гримм!

Петр Алексеевич дописал также конец книжки «Емельян Иванович Пугачев, или Бунт 1773 года», а всю книгу переработал в анархическом духе[498]. В этом тексте он высказывал безгосударственный анархистский социальный идеал: «…картина вольных общин, соединенных вольными союзами, владеющих всей землей, без попов, господ и чиновников, управляющихся вечем и вступающих в союз, как средневековые общины»[499]. «Одно средство помочь горю, чтобы народ сам управлял всеми до единого своими делами без всяких начальников, сам бы за всем смотрел и все свои дела сам решал по деревням и городам», – призывал Кропоткин. «Народу нужна воля, полная воля управляться самим собой, а всякое начальство может только повредить, пользы же нет от него никакой»[500].

Кропоткин выступил одним из самых деятельных организаторов «хождения в народ» и ведения агитации среди рабочих и крестьян. Это направление работы появилось уже весной 1872 года. «Там и сям пропагандисты селились небольшими группами, под различными видами, в городах, в деревнях, – вспоминал он. – Устраивались кузницы, другие садились на землю, и молодежь из богатых семей работала в этих мастерских или же в поле, чтобы быть в постоянном соприкосновении с трудящимися массами. В Москве несколько бывших цюрихских студенток основали свою собственную организацию и сами поступили на ткацкие фабрики, где работали по четырнадцати – шестнадцати часов в день и вели в общих казармах тяжелую, неприглядную жизнь русских фабричных женщин. То было великое подвижническое движение, в котором по меньшей мере принимало активное участие от двух до трех тысяч человек, причем вдвое или втрое больше этого сочувствовало и всячески помогало боевому авангарду. Наш петербургский кружок регулярно переписывался (конечно, при помощи шифров) с доброй половиной этой армии»[501].

Но не только радикальные политические идеи и желание бороться с социальной несправедливостью привлекали Кропоткина и других «чайковцев» к решению вести пропаганду среди рабочих. Все чаще и чаще на предприятиях Российской империи вспыхивали конфликты между заводовладельцами и рабочими, перераставшие в забастовки и бунты. Пробуждалась социальная сила, неизвестная в России XIX в. «Его рабочее величество пролетарий Всероссийский» – так в 1906 году назвал нового героя своего времени Иван Михайлович Грабовский (1878–1922), художник из сатирического журнала «Пулемет». Именно он, «пролетарий Всероссийский», во время революционных событий 1905 и 1917 годов нанесет решающие удары по российской монархии. Сначала намнет ей бока, а через двенадцать лет сделает достоянием истории Его Величество Императора Всероссийского.

Но до этого еще далеко. Пока рабочий учится драться за свои кровные интересы с владельцем предприятия и осваивает забастовку, стачку – новое для России оружие, веками известное в Европе. В 1870–1873 годах по всей Российской империи прошло более шестидесяти стачек. Уже в 1870-м восемьсот рабочих завода Невской бумагопрядильной фабрики потребовали повысить заработную плату и остановили работу нескольких крупных цехов. На их стороне оказалось общественное мнение. Даже суд присяжных, рассматривавший дело лидеров забастовки, не нашел никакого повода для сурового наказания. Властям пришлось выслать их из Петербурга, но это не остановило волну забастовок в столичном регионе. В июне 1871 года бастовали рабочие в Кронштадте, в июле – строители в Соляном городке, в августе – каменщики. В августе 1872-го разразилась забастовка на Кренгольмской мануфактуре под Нарвой. Рабочие, возмущенные низкой оплатой труда, скученностью и антисанитарией в жилых помещениях, двенадцатичасовой продолжительностью рабочего дня, жестокой эксплуатацией, из-за которой умирали работавшие на фабрике дети, остановили работу и выдержали долгую борьбу, сопровождавшуюся столкновениями с войсками[502].

В Петербурге пропаганда среди рабочих («рабочее дело») началась еще в 1871 году, когда «чайковцы» организовали кружок для чтения и бесед. Его собрания проходили на Васильевском острове и Выборгской стороне. Их постоянными посетителями стали около тридцати работников, в основном с казенного Патронного завода. Участники знакомились с социалистической литературой и вскоре стали неплохо разбираться в проблемах классовой борьбы и социализма. Кропоткин, Клеменц и Степняк-Кравчинский ходили на заседания этого кружка, беседовали с рабочими, но вскоре обнаружили, что те не готовы вести агитацию среди других работников. Петр Алексеевич возлагал куда большие надежды на тех рабочих, которые еще не порвали связи с деревней и общиной. Это были преимущественно ткачи и работники фабрик, летом возвращавшиеся домой и занимавшиеся там сельским хозяйством («отходники»). Кропоткин, Кравчинский, Шишко и другие активисты ходили на квартиры, которые снимались артелями ткачей, и вели социалистическую агитацию. Через своих новых знакомых они вышли на другие артели – каменщиков, плотников и других рабочих. «Во многих частях Петербурга и предместий, – свидетельствовал Кропоткин, – у нас были особые квартиры, снимаемые товарищами», и туда «каждый вечер приходило человек десять работников, чтобы учиться грамоте и затем побеседовать. Время от времени кто-нибудь из нас отправлялся также на неделю или на две в те деревни, откуда были родом наши приятели, и там пропагандировали почти открыто среди крестьян»[503].

Как вспоминал Степняк-Кравчинский, зимой 1873 года Петр Алексеевич «начал читать, разумеется, тайным образом, лекции по истории Интернационала», которые «соединяли с серьезной мыслью необыкновенную ясность и простоту изложения». «Рабочие Александро-Невской части слушали их с величайшим интересом», – свидетельствовал Степняк. Слух о лекциях «Бородина» и «Бородулина» – этими фамилиями представлялся Кропоткин слушателям – быстро распространился по мастерским[504]. Зимой 1873 года «в одной из бедных лачужек, разбросанных по окраинам Петербурга, значительное число рабочих еженедельно собиралось вокруг князя Петра Кропоткина, излагавшего им принципы социализма и революции»[505], – вспоминал Степняк-Кравчинский. По данным же Чарушина, первоначально лекции читались в большом доме Байкова на Выборгской стороне, где вместе, коммуной, проживали женщины из кружка «чайковцев»[506]. «Среднего роста, с большой рыжей бородой, в белых очках, лысый, с болезненными глазами», – так описал Кропоткина полиции рабочий Степан Митрофанов. Четыре воскресенья Кропоткин рассказывал о рабочем движении в Бельгии, но речь шла и о проблемах российских рабочих, которым предлагалось бороться за идеалы анархического социализма: «Я помню, что он говорил, что, когда у нас увеличится партия развитых рабочих, тогда можно будет соединиться с международным обществом. Цель международного общества… заключалась в уничтожении частных капиталов и вообще всей частной собственности и в замене их коллективной собственностью, тогда государства будут не нужны и на их место устроятся свободные федеративные ассоциации»[507]. Парижская коммуна, где «после войны рабочие стали всем заправлять», судя по всему, также была темой одной из лекций[508].

Постепенно от лекций «чайковцы» переходили к пропаганде. С этой целью они читали рабочим книги, изданные самими «чайковцами», – «Стеньку Разина» и «Сказку о четырех братьях»[509]. В агентурной записке об арестах рабочих Васильевского патронного завода полицейский агент утверждает, что, помимо идеи создания рабочей организации и присоединения к Интернационалу, Кропоткин вел речь о подготовке вооруженного восстания. Выражаясь языком полицейского, Кропоткин и другие «чайковцы», «доказывая необходимость истребления дворянства и капиталистов», призывали «сделать бунт, приобрести оружие можно, разбив арсеналы, и что войска будут за народ. Для лучшего же и общего действия нужно отправиться рабочим в провинции и на фабрики для проведения там пропаганды»[510].

Все это, как в хорошем театре, сопровождалось сменой ролей и костюмов. «Очень часто после обеда в аристократическом доме, а то даже и в Зимнем дворце, куда я заходил иногда повидать приятеля, я брал извозчика и спешил на бедную студенческую квартиру в дальнем предместье, где снимал изящное платье, надевал ситцевую рубаху, крестьянские сапоги и полушубок и отправлялся к моим приятелям-ткачам, перешучиваясь по дороге с мужиками», – вспоминал Петр Алексеевич. Такая конспирация была строго необходима: «полиция непременно бы насторожилась, если бы заметила среди рабочих человека, непохожего на них по платью и разговору». Зато в переодетом виде Кропоткин мог спокойно рассказывать «своим слушателям про рабочее движение за границей, про Интернационал, про Коммуну 1871 года»[511]. И слушали его с большим воодушевлением! С некоторыми из рабочих Кропоткину удалось установить доверительные отношения. Так, с рабочим-литейщиком, а затем писарем Невского завода М. Орловым они даже перешли на «ты»[512].

* * *

Успехи начинающего революционера Кропоткина в деле поиска общего языка с рабочими получили признание у офицеров тайной полиции – пожалуй, лучших экспертов в этом деле. 26 сентября 1874 года Третье отделение Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, уже почти сорок восемь лет боровшееся с политической оппозицией в Российской империи, в докладной записке сообщило Александру II, что «антиправительственная деятельность князя Кропоткина» и других «чайковцев» «осталась не без последствий». «Нет уже того панического оцепенения, той отчужденности, которой окружали тогда себя рабочие, но явилось, не замечавшееся прежде, самостоятельное отношение их к заводской администрации, сознание своего достоинства и труда». Настоящий гимн во славу революционеров написал жандармский офицер! Но это далеко еще не все: «Прежние подчас грубые отношения хозяина завода стали для рабочих невыносимы. Рабочие, видимо, сознали, что завод без рук немыслим, что хотя они и кормятся им, но что вместе с тем и он без них ничто. ‹…› Начинаются пререкания в виде неудовольствия на недостаточную заработную плату, на стеснительные условия заводской администрации наконец на вымышленные придирки старших мастеров. Все это, вместе взятое, ясно указывает на влияние пропагандистов, успевших поселить в рабочей среде ненависть к хозяевам и убеждение в эксплуатировании ими рабочей силы»[513]. Император пришел к выводу, что все это «весьма грустно». Именно эти слова он написал карандашом на полицейском донесении!

Еще бы, теперь и этот бывший камер-паж обратился в его врага. Не в личного только врага, а в противника всей дворянской России. И не было дворянина, который был бы более радикальным ее врагом, чем князь Петр Кропоткин. Разве что новый кумир Петра – Михаил Бакунин… Тот самый, на «Исповеди» которого отец императора, Николай I Павлович, начертал для наследника престола: «Стоит тебе прочесть, весьма любопытно и поучительно»[514]. Как знать, может быть и теперь императора посетило то же чувство апатии и усталости, которое Петр заметил в его взгляде десять с лишним лет назад…

* * *

Но были у императора и другие поводы для печали. Впоследствии из рабочих, приходивших слушать лекции Кропоткина, вышли основатели Северно-русского рабочего союза (1878–1880) – первой в России политической организации, созданной самими рабочими с целью защиты своих экономических интересов и политической борьбы за справедливое, социалистическое общество. Вожаки союза – Виктор Алексеевич Обнорский (1851–1919), Алексей Николаевич Петерсон (1851–1919), Дмитрий Николаевич Смирнов (1848–1928) и другие. Был среди них и бывший организатор забастовки кренгольмских ткачей эстонец Вилли Прейсман, настойчиво требовавший запасать оружие, чтобы во время стачек рабочие могли оказать сопротивление полиции и солдатам[515]. В 1870-е среди рабочих лидеров начинал веять дух баррикадных боев будущей революции.

Анархист вел агитацию не только в столице империи, но и в родной Москве. Его биограф Мартин Миллер приводит информацию о том, что уже летом 1872 года Кропоткин вместе с Чайковским помогал создать московский кружок, хотя и сомневается в ее достоверности. Известно, что летом 1873 года Петр Алексеевич присутствовал на заседании группы в доме революционерки Натальи Александровны Армфельд (1850–1887). Он предложил собравшимся переориентироваться с просвещения городских рабочих на революционную пропаганду среди крестьянства. Для этого агитаторам следовало изучить профессию сапожников и отправиться в деревню. Большинство членов московского кружка согласились с идеей Кропоткина[516]. Степняк-Кравчинский вспоминал, что в это время он готовился «отправляться „в народ“ под видом странствующего „богомаза“, то есть иконописца»[517]. Неизвестно, признали бы крестьяне Петра Алексеевича за собрата Андрея Рублева, но за дьякона или даже митрополита со своей бородой он вполне сошел бы!

Петр Алексеевич приезжал в Москву еще несколько раз: Мартин Миллер упоминает о его поездке в конце 1873 года, когда Кропоткин подумывал продать имение, но так и не сделал это, в том числе и потому, что не хотел тратить деньги «на дело» на кружковом этапе, считая полезным сохранить это имущество и распорядиться им позднее, когда деньги понадобятся на революцию[518]. «На то, что мы теперь делаем, – на эти книжки, пропаганду – на все это деньги найдутся. Богатые, буржуа дадут на это. А вот когда нужно будет вооружить рабочих, чтоб уничтожить буржуа, тогда никто гроша не даст. Вот на это и нужно беречь деньги»[519], – заявил он непрактичным «чайковцам». Скряга этакий… Но пройдут многие годы, и во время Первой русской революции 1905–1907 годов именно анархисты окажутся единственным политическим движением, не получавшим денег от оппозиционно настроенных миллионеров. В то же время у социал-демократов и эсеров, ставивших на тот момент своей целью лишь демократизацию политической системы, нашлось немало спонсоров: Морозов, Высоцкие и другие миллионеры. А анархистам оставалось одно: с револьверами в руках захватывать деньги в банках и почтовых отделениях. Эх, Петр Алексеевич, вот бы им пригодились твои денежки…

Сам Кропоткин в различных мемуарах упоминает о том, что находился в Москве в начале 1874 года и встретился там со Степняком-Кравчинским, бежавшим из Тверской губернии, где он вел бунтарскую агитацию среди крестьян, но был раскрыт[520]. Несмотря на прошлый арест, Степняк был воодушевлен. Он рассказывал Петру, как крестьяне собирались в избушке по окончании работы вокруг выдававших себя за рабочих-пильщиков Рогачева и Степняка-Кравчинского. С сочувствием они слушали рассказы «пильщиков» и чтение по книгам. Степняк толковал им по-революционному Евангелию, которое знал наизусть, убеждая, что пора начинать восстание против помещиков, чиновников, богачей. Крестьяне слушали их, «как настоящих апостолов», водили по избам, бесплатно кормили. Слухи о них шли по окрестным деревням. Крестьяне рассказывали, что скоро все переменится, землю отберут у господ. Молодежь начала игнорировать полицию. Кончилось все это арестом, но Рогачев и Степняк бежали[521]. Они сумели передать свою уверенность в успехе Петру Кропоткину.

Итак, он обсудил ситуацию в деревне с товарищами, которые уже вели там пропаганду. Теперь нужно обсудить свои планы с московскими «чайковцами». Активист Михаил Фроленко вспоминал, что встретился с Кропоткиным в Москве в конце 1873 года, как раз на квартире революционерки Натальи Армфельд. Кропоткин вел собрание московских «чайковцев» и сразу же поставил вопрос об изменении тактики: «…стоит ли продолжать занятия с рабочими, и не лучше ли революционерам все свои силы двинуть в деревню?»[522] Они обсуждали сложившуюся ситуацию в связи с арестами среди рабочих в Москве и Петербурге. Было принято решение временно прекратить занятия с рабочими и готовиться к пропаганде в деревне, среди крестьян. Идти в деревню предполагалось весной, под видом мастеровых из города. С этой целью каждый из них должен был освоить какое-нибудь ремесло: башмачника, сапожника, столяра[523].

* * *

Петербургский кружок Большого общества пропаганды работал поистине лихорадочно. Обсуждения иногда могли продолжаться по шесть-семь часов. «Наши заседания, – вспоминал Петр Алексеевич, – отличались всегда сердечным отношением друг к другу. Председатель и всякого рода формальности крайне не по сердцу русским, и у нас ничего подобного не было. И хотя наши споры бывали порой очень горячи, в особенности когда обсуждались „программные вопросы“, мы всегда отлично обходились без западноевропейских формальностей. Довольно было одной абсолютной искренности, общего желания разрешить дело возможно лучше и нескрываемого отвращения ко всякому проявлению театральности». Обедали нередко прямо тут же: «…еда неизменно состояла из черного хлеба, соленых огурцов, кусочка сыра или колбасы и жидкого чая вволю». Такая скромность отражала ригористский дух самоотречения: «…социалисты должны жить так, как живет большинство рабочих»[524]. О скромности «пиршеств» «чайковцев» вспоминала Екатерина Константиновна Брешко-Брешковская, направленная в Санкт-Петербург киевскими бакунистами с целью установить контакты со столичными революционерами: «Я застала их за обедом, который состоял из соленых огурцов и каравая черного хлеба. Кипел жестяной самовар. На блюдце лежало несколько кусочков сахара. Такой обед удивил меня, так как я знала, что у этих девушек есть средства, чтобы питаться более прилично»[525].

Впрочем, судя по воспоминаниям Льва Тихомирова, Кропоткин призывал к большей дисциплинированности в работе кружка, считая, что для эффективной деятельности нужна прочная организация. «Вот те и раз, – посмеивался над ним Клеменц, – выходит, что мы большие анархисты, нежели вы». «Зато я более революционер, нежели вы», – сердито парировал Петр Алексеевич[526].

В окружении новых товарищей Кропоткин занимал особое положение. И это было связано не только с его возрастом, но и с тем, что он на тот момент являлся единственным настоящим бакунистом в Большом обществе пропаганды, к тому же непосредственно знакомым с тем, как работает федералистский Интернационал и какие идеи он отстаивает. Иными словами, он оказался на самом радикальном фланге группы. Это не могло не приводить порой к острым внутренним дискуссиям. Участник кружка Шишко вспоминал об ожесточенных спорах, которые Петр Алексеевич вел с Михаилом Васильевичем Куприяновым (1854–1878) по вопросу о государстве и анархии[527]. Участники были социалистами, но по-разному представляли себе путь к новому обществу и нередко расходились и в тактике. Еще в декабре 1871 года они на специальной встрече отвергли агитацию за введение конституции в России в качестве одной из целей общества[528]. Однако уверенность в этом пункте существовала далеко не у всех. Кропоткин рассказывал, что в ходе споров в кружке об этом заговаривали снова и снова. В конце концов в начале 1874 года он заявил даже, что, если решение о такой деятельности будет принято, он готов – хотя это и противоречит его убеждениям – формально выйти из состава группы и использовать свои связи в придворных и чиновных кругах, где многие недовольные смотрели на него «как на лицо, вокруг которого группируется оппозиция», для того чтобы сплотить таких сторонников конституции[529]. Это был своего рода вызов, и, к удовольствию Петра Алексеевича, предложение это было отвергнуто. Обсуждался в кружке и вопрос о политической борьбе, но ни к какому результату дискуссии не привели. С другой стороны, «чайковцам» приходилось сдерживать желание некоторых революционеров, которым уже тогда хотелось организовать покушение на царя.

Среди российских социалистов первой половины 1870-х годов шла острая полемика между приверженцами двух направлений, двух тактик – Бакунина и Лаврова. Первого из них считали «бунтарем», второго – «пропагандистом». Бакунин и его сторонники думали, что народ уже потенциально готов к революции и следует активнее поднимать революционные бунты, чтобы эта готовность вылилась во всеобщее восстание. Лавров же со своими единомышленниками полагали, что необходимо еще длительное ведение пропаганды: первоначально – среди молодежи, учащихся, интеллигенции, а уж затем можно будет переходить к широкой агитации масс за революцию и революционные действия.

Их пути разошлись в 1872 году, когда «бакунисты» и «лавристы» не смогли договориться в эмиграции об издании совместного журнала. Органом Лаврова с 1873 года стал «Вперед!». Характеризуя отличие его линии от позиции как сторонников борьбы за политические реформы, так и анархистов, сам Лавров писал: «"Вперед!" появился с программою рабочего социализма, выставив задачу "подготовления" социальной революции в России и имея против себя врагов не только в рядах либерально-буржуазной литературы, но и в рядах русских революционеров, отчасти ставивших для России политические задачи борьбы с абсолютизмом выше принципов социализма, отчасти же проповедовавших во имя анархического социализма непосредственное обращение к революционным приемам, отрицая более или менее медленные меры "подготовителей"»[530].

Членам Большого общества пропаганды поневоле нужно было определиться, какие ориентиры для социалистического движения они выберут: с кем они – с «бакунистами» или с «лавристами». Этот вопрос обсуждался на нескольких заседаниях петербургского кружка. Было внесено предложение объединиться с изданием той или иной тенденции. Одни из членов предлагали соединить усилия с Лавровым, другие – со сторонниками Бакунина. «Я вполне и отчасти, может быть, Чарушин, и отчасти Сергей Кравчинский и Дмитрий Клеменц предпочли бы поддержать бакунистский орган или оба, но [Александра Ивановна и Любовь Ивановна] Корниловы горой стояли за социал-демократический орган ("лавристов". – Авт.), и мы спорить не стали, – свидетельствовал Кропоткин. – Все находили, что не из-за чего. Выйдет один журнал, понравится – будем его ввозить. Выйдет другой, и если понравится, то и его будем ввозить, а публика читающая сама выберет, что ей лучше. Вообще у нас было свое дело, и мы могли бесстрастно относиться к цюрихской борьбе»[531].

Смущало именно то, что «лавристы» больше ориентировались на ведение пропаганды в среде молодежи и интеллигенции, а не среди рабочих и крестьян. В конце концов постановили отправить в Цюрих делегата, которому предстояло встретиться с обеими группами эмигрантов, выяснить на месте, какова их позиция, и затем доложить кружку о своих впечатлениях. В качестве «нейтрального» человека для этой роли был выбран Клеменц. Однако в итоге в Цюрих отправился Куприянов, который не стал вступать в контакт с бакунистами, но договорился со сторонниками Лаврова о том, что кружок будет распространять в России их журнал «Вперед!». Но уже первый номер «с его статьей о необходимости учиться в университетах – когда молодежь шла в народ», почти «всех возмутил даже в нашем кружке, – вспоминал Кропоткин. – Точно повеяло на нас из могилы, и вообще первым номером все остались очень недовольны»[532]. Но в целом для «чайковцев» было характерно стремление искать собственный путь к революции, к социализму, опираясь на российские реалии. Об этом очень красноречиво высказался Чарушин: «Мы не были ни лавристами, ни бакунистами в буквальном смысле слова и не считали возможным европейский революционный опыт целиком переносить на русскую почву, полагая, что совершенно своеобразные условия русской действительности обязывают и к изысканию в соответствии с этими последними самостоятельных путей для разрешения русской проблемы»[533].

Вообще, как явствует из мемуаров Петра Алексеевича, он в то время весьма критически относился к деятельности и взглядам Лаврова, считая их недостаточно социалистическими и слишком абстрактными. Зато брат, Александр Алексеевич, уехавший за границу во второй половине 1872 года, близко сошелся с Лавровым, чья мирная агитация была ему ближе, чем неистовое бунтарство Бакунина.

* * *

Хотя Петр Алексеевич оставался единственным «твердым» бакунистом в петербургском кружке, а остальные были знакомы с произведениями и идеями Бакунина сравнительно мало, авторитет Кропоткина среди товарищей вырос настолько, что, как писал Степняк-Кравчинский, ему «было поручено выработать программу партии и план организации»[534]. Так родилась записка «Должны ли мы заняться рассмотрением идеала будущего строя?», которую Петр Алексеевич представил на рассмотрение кружка в ноябре 1873 года. Это был первый программный документ анархистской направленности, который составил Кропоткин. В становлении и развитии его взглядов данный текст имел по-настоящему этапное значение.

Прежде всего Петр Алексеевич впервые пытается выразить в этой записке свой социальный идеал, представление о том обществе, за которое только и стоило сражаться революционерам, – об обществе свободы и справедливости. Беседы с представителями различных течений Интернационала продемонстрировали ему, что социалисты всех направлений в целом сходятся в определении ряда основных черт такого социального идеала, основанного на прекращении борьбы людей друг против друга: «Общественный быт, которого осуществления они желали бы в более или менее близком будущем, вообще довольно одинаков, и различия между их идеалами скорее происходят не от коренных различий в идеале, а от того, что одни сосредоточивают все свое внимание на таком идеале, который может, по их мнению, осуществиться в ближайшем будущем, другие – на идеале, по мнению первых, более отдаленном…»

«В самом деле, все теперешние социалисты, – замечает Кропоткин, – стремятся к возможно более полному равенству условий различия отдельных личностей и обществ». Все социалисты желают, чтобы каждый человек имел возможность «заработать себе средства к жизни личным трудом» и обладал одинаковым правом «на пользование теми орудиями труда и сырьем, без которых никакой труд невозможен», чтобы каждый человек трудился, чтобы разделение труда не приводило к образованию социальных классов и привилегий, чтобы все люди имели равные права на получение образования и чтобы «отношения отдельной личности ко всем остальным были бы таковы, при которых, пользуясь наибольшею суммою благ от этих отношений, она несла вместе с тем наименьшее количество стеснений ее личной свободы и ее личного развития»[535]. Иными словами, цель любого социализма – это строй, при котором существует гармония между личностью и обществом, все трудятся и все пользуются произведенными общественными благами, а личность имеет максимальные возможности для саморазвития. Социалисты стремятся к равенству в праве на труд, в обязанности трудиться, в «способах образования», «в общественных правах и обязанностях, при наибольшем возможном просторе для развития индивидуальных особенностей» и способностей, не наносящих ущерба обществу[536].

Эти замечания действительно были вполне обоснованным и в те времена, когда пути анархистского и марксистского социализма еще только начинали расходиться. И Петр Алексеевич подчеркивает, что к отмеченным им целям стремятся даже те, кто проповедует «государственный коммунизм или иерархический строй», «ученые социалисты», под которыми бакунисты понимали последователей Маркса: они выступают за сильную власть правящего меньшинства или выборных лиц и жертвуют индивидуальной свободой не потому, что в принципе считают индивидуальность неважной, но потому, что считают упомянутое равенство неосуществимым в данный момент, хотя и не исключают, что в будущем положение может измениться.

Отвергая государственный коммунизм марксистов, Петр Алексеевич уже в этом тексте берет под защиту «справедливые начала» коммунизма как принципа, хотя и выражает понимание того, почему антиавторитарные социалисты страшатся его из опасения всевластия государства и правительства. «Понятно, однако, что все это есть следствие простого недоразумения. Избавленный от вечно грозящего представления всемогущего правительства, коммунизм стал распространяться даже в Западной Европе в измененной и ограниченной форме под именем коллективизма»[537], – то есть взглядов бакунинского крыла Первого Интернационала.

Далее в своей записке Кропоткин рассматривает те условия, которые, по его мысли, необходимы для осуществления равенства во всех его формах. Чтобы иметь возможность зарабатывать себе средства к жизни личным трудом, не нанимаясь на работу к кому-либо, человек должен иметь свободный доступ к орудиям труда и сырью. Для этого следует упразднить в будущем обществе частную собственность отдельных лиц, их групп и компаний. И здесь Петр Алексеевич подвергает резкой критике идеи тех, кто считает, что обобществление собственности возможно в виде огосударствления, то есть передачи «всего общественного капитала» в руки государства и правительства, которые бы управляли им от имени общества в целом. Следуя анархистской критике государства, Кропоткин доказывает, что в действительности такая власть никогда не сможет и не станет действовать в интересах всех: «…всегда тот кружок личностей, в пользу которых общество отказывается от своих прав, будет властью, отдельною от общества». Более того, он будет стремиться расширять свои полномочия как можно больше и дальше! Вот почему «весь капитал, накопленный в том или другом виде предыдущими поколениями, должен стать достоянием всех, всего общества, которое само и должно быть полноправным его распорядителем»[538].

На практике такое обобществление, пишет Кропоткин в своей записке, должно выражаться в объявлении «всего наличного капитала, разрабатываемого или нет», общей собственностью жителей территории – «группы, областей, страны», – на которой происходит революция. Земля, леса, рудники, фабрики, железные дороги, дома и т. д. передаются при этом непосредственно в распоряжение тех, кто на них работает. С учетом того что эти пользователи или группы пользователей будут изначально находиться в неравных местных условиях, необходимо будет произвести известное выравнивание хозяйственных и трудовых ресурсов «путем взаимного согласования этих групп» на уровне городов, областей и т. д. с возможностью дальнейшего перераспределения в будущем[539]. Характерно, что именно такой порядок действовал традиционно в сельской общине, существовавшей в том числе и у русского крестьянства: земля считалась собственностью общины и периодически перераспределялась между отдельными семьями, «по едокам».

Что же именно должно производиться в таком обществе равенства? В первую очередь «те предметы, которые будут признаны нужными обществу большинством данной группы, данного союза групп людей», отвечает на это Кропоткин[540]. Для изготовления других вещей, нужных лишь для отдельных людей или меньшинства, «достаточно будет досуга по окончании работ, необходимых для удовлетворения необходимых потребностей, требуемых обществом»[541]. Увеличение свободного времени, вызванное прогрессом производства и всеобщим занятием полезным трудом, позволит этого достичь. А «тунеядец, который отлынивает от работы и желает жить не работая», «не получит денег-чека рабочего времени, что он отработал ежедневно свою долю нужного труда, и без этого также не будет в состоянии жить»[542].

Но такой переворот будет означать также переориентацию системы труда и исчезновение целого ряда профессий, в особенности чисто умственного, управленческого и привилегированного труда. Такую деятельность, полагал Кропоткин, можно будет совмещать с выполнением общественного необходимого физического труда – первоначально за счет разделения рабочего дня на различные части и перемены занятий, а затем и благодаря обеспечению равенства всех в образовании.

В том, что касается политической формы устройства свободного общества, то Кропоткин в своей записке, вслед за Прудоном, открыто провозглашает «безначалие», «анархию»[543]. Всякое правительство на любом уровне не есть отражение воли большинства населения, но, по существу, является узурпацией решения общественных вопросов управляющим меньшинством, которое действует прежде всего в своих собственных интересах. Сложная государственная машина и система законов требуют существования особого класса привилегированных людей, профессионально занимающихся управлением. Поэтому для обеспечения равенства и свободы куда более правильно заменить централизованную систему государства автономией и самоуправлением местных общин, пишет Петр Алексеевич. Эти общины будут вполне в состоянии добиться того, чтобы все их члены работали, поддерживать внутренний порядок и вершить общинный суд. Споры между общинами тоже могут разрешаться без государственного диктата.

Практическое осуществление социалистического общественного идеала, настаивает Кропоткин, может совершиться только путем социальной революции. Да, говорит он, условия в отдельных странах разные, и потому тот же западноевропейский опыт следует использовать с известной осторожностью. Но есть и некоторые общие моменты. И прежде всего необходимо всегда ориентироваться на конечную задачу, соглашаясь на частичные преобразования только тогда, когда на данный момент очевидна невозможность полной реализации идеала.

Для подготовки революции, по мнению Кропоткина, необходима революционная организация, или, как он говорит, «партия». Под этим словом он, как и другие тогдашние анархисты, понимал не современную иерархическую организацию, основанную на централизации и принудительной дисциплине и нацеленную на завоевание политической власти, но группу равноправных, идейно убежденных сторонников. «Мы безусловно отрицаем введение в революционную организацию подчинения личностям, порабощения многих, одному или нескольким лицам, неравенство во взаимных отношениях членов одной и той же организации, взаимный обман и насилие для достижения своих целей. Нечего и говорить, конечно, что все подобные средства мы считаем совершенно позволительными и даже необходимыми во всех наших отношениях к представителям капитала и власти, с которыми мы вступаем в борьбу»[544]. Иными словами, этика – это взаимные отношения между людьми, и принципы ее можно и нужно соблюдать только по отношению к тем, кто соблюдает их по отношению к тебе!

Задача революционной организации – не совершать революцию, а подготовить людей к ней, настаивает Кропоткин: «Никакая революция невозможна, если потребность в ней не чувствуется в самом народе. Никакая горсть людей, как бы энергична и талантлива она ни была, не может вызвать народного восстания, если сам народ не доходит, в лучших своих представителях, до сознания, что ему нет другого выхода из положения, которым он недоволен, кроме восстания. Следовательно, дело всякой революционной партии не вызвать восстание, а только подготовить успех готовящегося восстания, т. е. связать между собою недовольные элементы, помочь ознакомлению разрозненных единиц или групп со стремлениями и действиями других таких же групп, помочь яснее определить истинные причины недовольства, помочь им яснее определить своих действительных врагов… наконец, содействовать выяснению сообща ближайших практических целей и способов их осуществления»[545]. Такие недовольные элементы уже есть, пишет Петр Алексеевич: крестьянство и рабочие глухо возмущаются своим бесправием и эксплуатацией; все большее число людей готовы протестовать; растут равнодушие к правительственным реформам и ненависть к представителям государственной власти; дворянство все менее склонно идти на уступки; все больше угроза новых войн… Поэтому создание революционной организации вполне своевременно.

Ее задачи, по мысли автора записки, делятся на две основные группы: агитация (распространение своих взглядов и увеличение числа единомышленников) и организация (соединение своих сторонников вместе). Излагая их, Петр Алексеевич основывался на собственном опыте пропагандистской работы, стремясь ее обобщить.

Кропоткин снова и снова настаивает: распространять идеи и искать единомышленников следует прежде всего «в среде крестьянства и городских рабочих», а не в «среде учащейся молодежи и вообще барства»[546]. Тем более что образованная молодежь в силу своего социального положения настроена отнюдь не радикально и чурается «крайних» воззрений. Нет, порывать связи с молодежными кружками не следует, но взаимодействовать стоит только с теми из них, кто ориентирован на работу в народе. Ведь именно рабочие и крестьяне будут совершать революцию, и именно их организация и должна связывать вместе, заслужив их полное доверие. Но, чтобы заслужить такое доверие, революционеру необходимо самому отречься от всякого барства в привычках, поведении и образе жизни. Нужно отказаться от материального благополучия и заниматься тем же физическим трудом, что и обычные люди, жить как они, – так, «что всякий вошедший к нему и говорящий с ним рабочий и крестьянин видит в его образе жизни такого же рабочего и крестьянина, как и он сам, и если чувствует рознь между собою и им, то только в степени развития». При этом «самое выгодное положение есть положение крестьянина и фабричного работника», но иногда возможна и работа в качестве сельского фельдшера, учителя или волостного писаря[547]. Предпочтительно не эпизодически появляться в фабричных слободах и деревнях, а селиться непосредственно среди простых людей и оказывать на них «оседлое влияние». Иными словами, необходимо то, что и получило название «хождения в народ»!

Задачи агитации среди народа состоят в том, чтобы разъяснять людям недостатки существующего строя, вскрывать имеющую место эксплуатацию, убеждать в тщетности частичных реформ и необходимости решительного, массового натиска на власть и систему господства, пропагандировать насильственное изъятие у государства и помещиков всех средств эксплуатации, продвигать сплочение крестьян и рабочих в одну организацию. Кропоткин предложил структуру, состоящую из деревенских кружков на местах и их периодических съездов. Члены кружков не должны были ограничиваться общением с посвященными, но стремиться ставить все местные проблемы и влиять на все местные дела: «всякий народный деятель не должен упускать никакого случая и даже подыскивать всякий случай, чтобы повлиять на всех и каждого в известном направлении»[548].

Особое внимание в записке Кропоткина уделено российским рабочим. Он прекрасно отдает себе отчет в их отличии от западноевропейских. Главным фактором служит наличие массы работников, которые живут и работают на городских фабриках только часть года, но при этом сохраняют надел в деревне и связи со своим сельским окружением. Этот промежуточный, гибкий и мобильный социальный слой, по мнению революционера, – самая благодатная почва для агитации. «Представляя подвижный элемент из крестьянской среды, элемент, избавленный от консервативного влияния семьи наконец людей, несколько более присмотревшихся к разным житейским отношениям, а вместе с тем – элемент, когда возвращается назад, в село, представляет прекрасную, а в большинстве случаев и весьма восприимчивую почву, и средство для распространения социальных идей. Наконец все они живут не в одиночку, как заводские рабочие, а артелями, что значительно облегчает знакомство с большим кругом людей»[549]. Из них могут вырастать затем инициаторы сельских кружков. Подготовка народных агитаторов – важнейшее направление работы, для этого необходимо читать лекции, вести занятия и распространять литературу.

Характеризуя отношение революционеров к различным социальным движениям и формам организации, Кропоткин считает бессмысленной работу, направленную на укрепление артелей или потребительских кооперативов, зато считает полезными кассы взаимопомощи и создание рабочих коммун. Местные протесты против начальства на фабрике или по месту жительства могут сыграть важную воспитательную роль и помочь деятельности народных агитаторов. Однако такие волнения – обоюдоострое оружие, так как они могут приводить также к ужесточению репрессий, а прямое участие в них требует огромного напряжения сил еще не окрепшей организации; в то же время просто стоять в стороне – подчас невозможно и неправильно.

Учитывая то, что позднее Кропоткину предстояло превратиться в одного из защитников синдикалистской тактики анархистского движения, интересно его суждение 1873 года о роли рабочей забастовочной борьбы. С одной стороны, подчеркивает он, никакие стачки не в состоянии улучшить положение трудящихся надолго; всякое повышение зарплаты или улучшение условий труда носят временный характер и потом могут быть отняты. В то же время в Западной Европе забастовка превратилась в чуть ли не единственное средство добиться мало-мальски сносного существования для человека труда. «Должна ли, следовательно, у нас стачка пропагандироваться так же, как последние 20–30 лет она пропагандировалась в Западной Европе?» – спрашивает Кропоткин. И отвечает, что сравнение с Европой в данном случае неправильно. На Западе забастовочная традиция складывалась столетиями и существуют мощные профсоюзы; в России этого нет. С другой стороны, теперь уже на повестку дня встает вопрос не о частичных улучшениях, а о «передаче орудий труда в пользование самих рабочих». Следует ли в этих новых условиях, «когда задача поставлена широко, трудиться над созданием организации, которая на Западе создалась в то время, когда задача становилась об улучшении быта, а не о коренном преобразовании? Ответ неизбежен и однозначен: нет!»[550]. Профсоюзы не нужны. Это был, повторим еще раз, ответ 1873 года. Через тридцать лет Петр Алексеевич даст уже другой – в том числе применительно и к России!

Однако уже и теперь, в записке, Кропоткин считает, что вспыхнувшие забастовки могут быть полезны, если не являются самоцелью, – прежде всего не как средство добиться улучшений, а с «воспитательной точки зрения». Ведь «всякая стачка приучает к общему ведению дела, к распределению обязанностей, выделяет наиболее талантливых и преданных общему делу людей; наконец, заставляет прочих узнать этих людей и усилить их влияние. Поэтому, – продолжает Кропоткин, – мы полагаем, что не следовало бы, если бы имелись силы, упускать ни одной стачки без того, чтобы народные деятели не принимали в ней, по возможности, деятельного участия». Кажется, что здесь мы уже видим зародыш синдикалистского отношения к забастовке как к «гимнастике революции», однако Петр Алексеевич тут же добавляет: «Но нарочно ради этого возбуждать стачки со всеми их ужасными последствиями для рабочих в случае неудачи (лишениями, голодом, растратою последних грошовых сбережений) мы считаем положительно невозможным»[551]. В преимущественно крестьянской России 1873 года он остается в первую очередь все еще крестьянским революционером.

Последние страницы записки Кропоткина посвящены отношению Большого общества пропаганды к международному социалистическому движению и другим организациям. Петр Алексеевич предлагает не обсуждать сейчас вопрос о присоединении к Интернационалу, считая его преждевременным. Конечно, развитие Интернационала будет оказывать влияние на движение в России, а его решения будут обсуждаться в российских рабочих кружках. Но, во-первых, в самой России пока нет сильной рабоче-крестьянской организации, которая могла бы войти в его состав. Во-вторых, следует учитывать то, что движение в Европе – прежде всего рабочее, а Россия – страна крестьянская: «…вследствие громадной разницы строя мышления нашего народа, его склада представлений, его стремлений с этими свойствами западноевропейских рабочих, вследствие розни языка, наконец, вследствие нашей экономической изолированности мы не думаем, чтобы в сколько-нибудь близком будущем наши отношения могли бы быть сколько-нибудь тесные и живые, иначе как между отдельными личностями». Поэтому достаточно ограничиться «заявлением, что в принципах… мы вполне сходимся с отраслью федералистов Интернационала и отрицаем государственные принципы другой». Точно так же Кропоткин предлагает выразить принципиальное согласие с «русскими представителями федералистского отделения Интернационала», но совершенно отстраниться от всякого участия в «раздорах» между различными течениями русской политической эмиграции[552].

Трудно сказать, в какой мере эти последние соображения, высказанные Кропоткиным, были проявлением его личной позиции в отношении Интернационала, или же они были направлены на достижение своеобразного компромисса среди членов Большого общества пропаганды. В любом случае они способствовали тому, что программа, сформулированная Кропоткиным, получила поддержку и тех «чайковцев», которые не считали себя анархистами или бакунистами. Хотя и далеко не всех.

К записке, написанной Кропоткиным, примыкал и еще один его проект – «Программа революционной пропаганды». В этом тексте Петр Алексеевич снова возвращается к необходимости укрепления взаимодействия с народными массами и усиления «шествия в народ». За этим должны последовать «агитаторы из самой народной среды» и «наконец, и вооруженный мятеж». Автор предлагает разделить работу в народе на ряд последовательных этапов. Прежде всего, следует читать книги, содействующие «распространению знания народных нужд, недостатков современного быта, прошедшего», «книг, дисциплинирующих мышление». Одновременно будущий революционер должен изучить какую-нибудь профессию, связанную с физическим трудом. Он должен достаточно близко ознакомиться с жизнью крестьян и рабочих, среди которых должен вести пропаганду. Но никаких активных действий предпринимать пока не следует: «В этот период революционер должен быть нем как рыба, чтобы не попасться понапрасну, должен только присматриваться, слушать… Только когда он сочтет себя достаточно подготовленным, должен впервые раскрыть свои уста для пропаганды». Затем наступает вторая стадия. В этой ситуации «революционер должен разорвать свой дворянский паспорт окончательно, навсегда, сделаться крестьянином, мастеровым, фабричным и – пропагандировать». Такая пропаганда, как показывает западноевропейский опыт, должна быть конкретной: трудящиеся вначале плохо воспринимают абстрактные разговоры о проблемах, если они не затрагивают непосредственно их собственные нужды. В центре агитации необходимо поставить «именно эти местные, частные интересы». Для этого «навсегда оставшийся в народе революционер должен поселиться в какой-нибудь данной местности и примкнуть к какому-нибудь данному ремеслу». В том, что касается практической стороны того, как нужно вести разговоры с крестьянами, Кропоткин считал нецелесообразной прямую критику в адрес бога, религии и царя, полагая, что на нынешнем этапе развития народного сознания революционеров просто не поймут и отвергнут. Нужно жить как крестьяне, одеваться как они, делать то же, что они, к примеру ходить в церковь и поститься. Упоминания царя вообще стоит избегать, направляя острие критики на «правительство и господ»[553].

* * *

Обсуждение записки Кропоткина в кружке проходило весьма оживленно. Некоторые вообще не считали программу необходимой. Далеко не все были согласны с ее анархистскими положениями. «После крайне бурных обсуждений, в которых, по особенно революционным пунктам, Чарушин, Перовская, Сергей (Кравчинский. – Авт.) и я всегда бывали в «левой крайней», она была принята нашим петербургским кружком». При этом, как утверждал Кропоткин, «многие из нашего петербургского кружка, в том числе Николай (Чайковский. – Авт.), находили ее слишком крайней». В ходе прений в текст были внесены поправки. Варвара Николаевна Батюшкова (1852–1894) переписала программу «для отсылки в провинции, нашим кружкам на обсуждение»[554].

Разногласия касались целого ряда пунктов и положений. Большинство участников кружка не разделяли антигосударственные, анархистские воззрения Кропоткина. Возражения встретили его предложение о вооружении крестьянства и бакунистское бунтарство[555]. «Когда мне поручили составить программу нашего кружка и я ставил целью достижения крестьянского восстания и намечал захват земли и всей собственности, на моей стороне были только Перовская, Кравчинский, Тихомиров и Чарушин. Но все мы были социалистами», – писал он позднее в мемуарах[556]. На обсуждении своих программных документов Петр Алексеевич показал себя еще большим бунтарем. «Я помню, как во время обсуждения его записки П. А. [Кропоткин] предлагал и горячо защищал идею организации боевых крестьянских дружин для открытых вооруженных выступлений, чтобы они своей кровью лучше запечатлели в уме и сердце народа эти проявления народного протеста и таким путем постепенно революционизировали массы»[557], – вспоминал Чарушин. Но идеи подготовки партизанской войны крестьян не встретили поддержки большинства «чайковцев».

Трудно сказать, в какой мере Петру Алексеевичу удалось действительно убедить своих товарищей по кружку, а в какой они дали согласие на предложенную программу потому, что никто просто не брался предложить другую, а Кропоткин сумел изложить конкретные вопросы с достаточной объективностью и знанием дела. Во всяком случае, его биограф Мартин Миллер ссылается на свидетельства и воспоминания, которые не совпадают с картиной, изложенной самим Кропоткиным. Тот же Чарушин, которого Петр Алексеевич называл в числе своих единомышленников в кружке, не считал себя анархистом; позднее, как и Александра Корнилова, он утверждал, что программа так и не была принята. Корниловой и Тихомирову казалось к тому же, что Кропоткин рассуждает и аргументирует в большей степени как европеец, абсолютизируя опыт Западной Европы…[558]

Как бы то ни было, одобрение программы, предложенной Кропоткиным, хотя бы в общих чертах отражало его авторитет в среде русских революционеров-социалистов 1870-х годов, хотя его, разумеется, ни в коем случае нельзя воспринимать как их бесспорного лидера. Скорее можно сказать, что он был, пожалуй, наиболее теоретически развитым – и одновременно одним из наиболее деятельных и активных из них, во многом опередив своих товарищей по борьбе.

* * *

Кроме брата Александра, Петр не посвящал других родных в свою революционную деятельность. Он по-прежнему развлекал племянницу Катю. В сохранившемся письме за февраль 1874 года, подписанном «твой дядька бородатый», он восхищается ее «хорошею мордочкою» на присланной фотографии. «Крепко, крепко тебя целую, моя милая дютенка»…[559]

Как вспоминала позднее Екатерина Половцова, ее мать догадывалась о том, чем именно занимается дядя Петя. Но как только она пыталась расспросить его о чем-то таком, тут же получала шутливый ответ с улыбкой на устах. «Зачем тебе, Ленок, об этом знать! Ты и так мила и очаровательна!»[560] – скажет Петя и погладит сестру по головке. А она, хоть и светская дама, тревожится, волнуется… Что поделаешь? Старался оградить боготворимую им сестру от неприятностей – от допросов, обысков, арестов – и все же не спас… После его прославленного побега из Николаевского госпиталя пришлось и ей недельку посидеть. Потом разобрались жандармы, поняли, что ничего Елена Алексеевна о революционерах не знает, да и отпустили…[561]

Увы! Работа Петра Алексеевича в Большом обществе пропаганды продолжалась недолго – менее двух лет, пусть даже таких лет. Вокруг революционеров все туже, все теснее сжималось полицейское кольцо. Уже в ноябре 1873 года полиция начала серию рейдов в Петербурге. За Нарвской заставой были арестованы Перовская, Синегуб и двое других активистов, пропагандистский центр в этом пригороде был разгромлен. «Мы основали новое поселение, еще дальше за городом в рабочем квартале, но и его пришлось скоро оставить. Среди рабочих шныряли шпионы и зорко следили за нами. В наших полушубках, с нашим крестьянским видом Дмитрий, Сергей и я пробирались незамеченными. Мы продолжали посещать кварталы, кишевшие жандармами и шпионами», – вспоминал Кропоткин[562].

Иногда кружковцам приходилось каждый день заново искать безопасный ночлег. В январе 1874 года последовал новый удар: разгром квартиры на Выборгской стороне, где велась агитация среди ткачей, и новые аресты. Собираться становилось все труднее. Клеменцу и Кравчинскому пришлось покинуть Петербург, в городе оставались всего пять-шесть членов, которые пытались продолжать работу. Сам Кропоткин задержался в столице, собираясь представить доклад о ледниковых отложениях в Финляндии и России РГО, где он по-прежнему состоял. Затем он намеревался отправиться на юг России и организовать там крестьянское выступление. Вместе с Кравчинским и членами одесской группы, бывшим артиллерийским офицером Виктором Федоровичем Костюриным (1853–1919) и Анной Марковной Макаревич (1854–1925), они собирались поднять восстание крестьян на Волге[563]. Об этом свидетельствует Фроленко: «Кравчинский, Кропоткин и сам Костюрин и еще некоторые в Питере, в Одессе и в других местах стали помышлять о том, чтоб, объединив оставшиеся в целости кружки, составить вооруженный отряд, хотя бы человек в 100, выбрать местность, свежую воспоминаниями о Стеньке и Пугачеве, потом двинуться на Москву и поднимать по дороге мужиков на помещиков, на ближайшую власть. Арест Кропоткина, главного инициатора плана, бегство Кравчинского за границу и другие аресты сделали то, что этот план мало даже был известен кому, и только в 1876 году бунтари хотели осуществить нечто подобное»[564]. Как мы помним, идеи партизанской войны Кропоткин осмысливал еще в эпоху своей службы в Сибири. И вот, казалось, настал его звездный час. Но не поплыли по Волге расписные Петра Кропоткина челны, и не пошли в поход партизаны…

* * *

В середине марта полиция арестовала членов кружка заводских рабочих и студента Низовкина, который лично знал Кропоткина и организатора Анатолия Ивановича Сердюкова (1851–1878). Через несколько дней были схвачены двое ткачей, которым Петр Алексеевич был знаком под именем Бородина. В течение недели на свободе остались лишь Кропоткин с Сердюковым. Постоянно рискуя теперь оказаться за решеткой, они судорожно пытались подготовить себе смену. Они «решили принять в наш кружок двух новых членов и передать им все дела. Каждый день мы встречались в различных частях города и усердно работали… Нам нужно было, чтобы новые члены заучили сотни адресов и десяток шифров. Мы до тех пор повторяли их нашим новым товарищам, покуда они не зазубрили их», – вспоминал Кропоткин. «Сменщикам» показывали места на карте России и водили по городу, знакомя с рабочими[565].

Теперь можно было «исчезнуть». Сердюков ушел в подполье. Петр Алексеевич собирался уже покинуть город: за ним следили, полиция прекрасно знала о его намерениях.

Московские подпольщики призывали Петра Алексеевича уехать из ставшего опасным Петербурга. Порфирий Иванович Войнаральский писал ему шифром: «Теперь нас собралось в Москве четверо – Шах [Шишко], Быкова, Молотов и я. Наше мнение о Питере такое: дела передать незамаранным лицам: Шлейснеру, Перовскому; коли нужно, может приехать еще Фроленко. Всем обязанным подпискою о невыезде тоже остаться и хлопотать по мере возможности. Анатолию [Сердюкову] хоть изредка видать и поддерживать рабочих; тем из рабочих, коим грозит опасность, дать возможность уехать в деревню. Для сношений с заключенными остаться сестре Медведя; Зобову же и Медведю уехать немедленно из Питера, для них будут готовы квартиры в Москве. Им не потому только надо уезжать, что опасно оставаться в Питере, но они будут очень нужны в Москве. Здесь закипает деятельность, можно даже надеяться на обновление кружка. Кроме того, возможность сейчас же издавать газету; Мономахов имеет знакомство при казенной типографии, где будет особое отделение, в котором будут печататься наши статьи. Думаем скоро начать работу. Привезите с собою или пришлите денег, и пусть Зобов пишет по "Анархии", "Вперед!" и другим источникам статейку о рабочих на Западе или пусть пришлет материалы для Быковой. Пришлите: Марата, 2 № "Вперед!" и адресы Беляева и Добровольского…»[566]

Петр Алексеевич не скрывал своей досады! Вели агитацию, а до восстания дело так и не дошло! Не послушались его, не стали создавать партизанские отряды из крестьян и рабочих, а в итоге, возмущался он: «…лучшие силы кружка погибают бесплодно, когда они могли бы погибнуть более ярко, оставив после себя несомненный след в истории революционного движения»[567].

21 марта Кропоткин выступил наконец с последним докладом в РГО, где ему предложили пост председателя Отделения физической географии. Геологи признали, что прежние теории о принесении валунов плавучими льдинами ни на чем не основаны. Здесь же Кропоткин впервые ввел в научный оборот термин «вечная мерзлота», в наши времена безоговорочно принятый на вооружение учеными… Выводы Петра Алексеевича по теории «четвертичных оледенений» получили окончательное научное признание. Был сделан важный шаг к принятию концепции оледенения.

Эти дни были наполнены таким страшным напряжением, что в памяти Петра Алексеевича время как бы спрессовалось, превратившись в один долгий безумный день. Ощущение торжества как ученого – «кто испытал раз в жизни восторг научного творчества, тот никогда не забудет этого блаженного мгновения»[568], – смешивалось, сплавлялось с тревожным, отчаянным ожиданием неминуемого ареста. Триумф и катастрофа, как Инь и Ян одной жизни, встретились в эти дни. Годы спустя, когда Кропоткин писал свои «Записки революционера», перед его глазами явственно – как будто это было вчера – представали обстоятельства и детали того, как он был схвачен неумолимой репрессивной машиной империи. Зато даты и числа начисто ускользали, так что из текста воспоминаний можно было вывести, что арест произошел чуть ли не в следующий вечер после его научного триумфа. Лишь позднее историки, опираясь на воспоминания сестры Кропоткина, Елены, и материалы следственного дела, смогли восстановить настоящую картину происшедшего.

В действительности между выступлением в РГО и арестом Кропоткину предстояло провести несколько мучительных дней, в непрерывной осаде шпионов, следивших за его квартирой на Малой Морской улице. Петр Алексеевич постарался уничтожить и сжечь компрометирующие бумаги и документы, хотя избавиться удалось далеко не от всего. Так, при аресте в руки полиции попало письмо Дмитрия Клеменца к «чайковцу» Н. А. Грибоедову, описывавшее пропагандистскую деятельность его и Степняка в Рязанской и Тульской губерниях[569].

Дамоклов меч упал на голову революционера в понедельник, 25 марта 1874 года, когда Кропоткин направлялся на Николаевский вокзал, чтобы уехать в Москву, к сестре Елене[570]. В сумерках он смог выбраться через черный ход из дома, нанять извозчика и отправиться на вокзал. Вначале казалось, что его никто не преследует. Однако на Невском проспекте, возле здания Городской думы, дрожки, в которых ехал беглец, обогнали другие, преградив дорогу. В них находились полицейский агент и один из арестованных ткачей. Подав сигнал полицейским, агент заявил: «Господин Бородин, князь Кропоткин, я вас арестую». Предъявив бумагу с печатью городской полиции, он потребовал, чтобы Петр Алексеевич немедленно отправился «для объяснений» к генерал-губернатору. По дороге туда арестованный попытался выбросить письмо Клеменца к их общему знакомому зоологу Полякову. Сделать это не удалось[571]. Впоследствии, уже в ходе допросов, Кропоткин заявил, что Поляков не имеет никакого отношения к политическому движению, и тем спас его от ареста.

В доме петербургского генерал-губернатора Кропоткину пришлось несколько часов ожидать прибытия прокуратуры. В тот же день начались допросы[572], которые продолжались несколько дней. Их вел майор корпуса жандармов Виктор Иванович Оноприенко в присутствии товарища прокурора Судебной палаты Александра Федоровича Масловского[573]. Того самого Масловского, который прославился злым и жестоким обращением с подследственными. Он, замечал революционный эмигрантский журнал «Вперед!», «еще так недавно, будучи записным харьковским радикалом, либеральничал до чертиков… Это он заглаживает свои прошлые грехи… ах! виноват, он хочет получить вакантное место прокурора, потому что пока он только еще товарищ прокурора… Ну, конечно, перед столь высокой целью должны умолкнуть стоны жертв этого подлого ренегата…»[574]. Конечно, с князем Рюриковичем допрашивающие не могли вести себя по-хамски, но давление, нажим и любые уловки пускались в ход в полной мере!

В ночь с 25 на 26 марта жандармы привезли Кропоткина на его квартиру, где был устроен тщательный обыск. В ходе его были обнаружены и изъяты переписка, конверты и паспорта, аттестат, две шифрованные и две дешифрованные записки, приходно-расходная тетрадь по селу Петровскому, расчетная книжка конторы Юнкера со взносом в три тысячи четыреста рублей и книга текущего счета той же конторы с двумя вырванными листами, дневник «Путевые заметки от Петербурга до Иркутска», тетрадь «По Географическому обществу», учебник географии, книги, брошюры и издания на французском языке по истории Интернационала и Парижской коммуны: «Синяя книга Интернационала», «Интернационал», «73 дня коммуны», «31 заседание коммуны», «Акты и прокламации Центрального комитета», «Военные советы Версаля», «Секретная история революции», «Международная ассоциация», «История революции 18 марта» и «Интернационал»[575].

Обыск продолжался до трех часов утра. Затем Кропоткина привезли в Третье отделение, в дом № 16 на Фонтанке, и в четыре часа утра прокурор предъявил арестованному обвинение в подпольной деятельности и заговоре. В ответ на традиционный вопрос, признает ли обвиняемый себя виновным, Петр Алексеевич заявил, что любой ответ даст, только представ перед гласным судом. На все последующие вопросы о знакомствах и контактах арестованный отвечал коротким «Нет». В пятом часу утра его отвели в камеру Третьего отделения, где он смог наконец заснуть[576].

В Третьем отделении Кропоткину пришлось провести не один день. Его дважды смогла посетить сестра Елена. Все это время удавалось переписываться с другими арестованными через сочувствующего охранника. Кропоткина снова вызывали на допросы, продолжавшиеся по несколько часов без перерыва, но он так ни в чем и не признался. Тогда Кропоткина доставили в Петропавловскую крепость, где обвиняемый должен был оставаться в ожидании суда.

«Прежде, чем вы предадите меня суду, – заявил он сопровождавшему его офицеру, – вы захотите арестовать всех социалистов в России, а их много, очень много, и в два года вы всех не переловите»[577].

Привезенного в крепость встретил комендант – генерал от кавалерии Николай Дмитриевич Корсаков. Затем его «повели темным коридором, по которому шагали часовые, и ввели в одиночную камеру. Захлопнулась тяжелая дубовая дверь, щелкнул ключ в замке, и я остался один в полутемной комнате», – вспоминал Кропоткин[578].

* * *

Власти империи придавали поимке опасного революционера самое первостепенное значение. Хотя он и не заслужил такой чести, его считали не менее как вождем и главой всего заговора, который должен был опрокинуть российский трон. Фамилия Кропоткин для высших государственных чиновников стала настоящим символом революции…

Третье отделение подготовило целое досье, включив в него программную записку Кропоткина, программу революционной пропаганды и инструктивное письмо, направленное министром юстиции, графом Константином Ивановичем Паленом, старшим председателям и прокурорам судебных палат. Александр II был ознакомлен с содержанием документов, и по докладу шефа жандармов, генерала Александра Львовича Потапова, было дано повеление вынести вопрос о противодействии революционной пропаганде на рассмотрение Комитета министров. Комитет обсуждал дело на трех заседаниях – 18, 26 марта и 1 апреля 1875 года[579].

Министры пришли к заключению, что Кропоткин являлся главным идеологом всего революционного движения и что цель этого движения состоит в установлении общества без правительства. Идеи такого переворота, намеченного якобы на лето 1874 года, основывались на взглядах Бакунина и были завезены Кропоткиным из Западной Европы. Несмотря на аресты и разгромы кружков, правительство опасалось, что план, разработанный революционером, получит распространение среди сохраняющихся кружков и отдельных лиц[580]. «Ряд дознаний, произведенных в последние месяцы, приводит к убеждению, что эта революционная программа (Кропоткина) неуклонно применяется на деле многочисленными агитаторами, рассеявшимися по всей империи»[581], – писал в своей докладной записке генерал Потапов. К дознанию были привлечены две тысячи человек. Из них четыреста пятьдесят были арестованы. Кроме того, «разветвления революционной партии» охватили более тридцати губерний[582].

В то же время арест столь знатного и известного в Петербурге лица не мог не вызвать настоящий скандал. «Высшее петербургское общество, – писал корреспондент журнала "Вперед!", – крайне скандализовано арестом некоего князя Петра Крапоткина (так в тексте. – Авт.). Вдруг потомок такой древней фамилии, бывший камер-паж самого павлина, ученый к тому же, член Географического общества и попался в таком деле – sic transit gloria mundi (так проходит слава мирская)!»[583]

Такого внушающего ужас и притом популярного человека следовало держать подальше от общества и от народа. Потому-то он и был надежно упрятан за дверью одиночной камеры № 52 Трубецкого бастиона.

Тюрьма предварительного заключения в Трубецком бастионе, западном равелине крепости, начала принимать заключенных в 1872 году[584]. В то время, когда там находился Кропоткин, для арестантов были устроены семьдесят две камеры на двух этажах пятиугольного здания с внутренним двором – по тридцать шесть на каждом этаже. «Камеры бастиона довольно обширны, каждая из них представляет из себя каземат со сводами, предназначающийся для помещения большого крепостного орудия. Каждая имеет одиннадцать шагов (около 25 фут.) по диагонали, так что я мог ежедневно совершать семиверстную прогулку в моей камере, пока мои силы не были окончательно подорваны долгим заключением»[585], – вспоминал Петр Алексеевич.

Обстановка камеры была самая мизерная: железная кровать, дубовый столик, табурет и умывальник у внутренней стены.

Главными проблемами для арестантов были нехватка света и сырость в камерах. Зарешеченные в мелкую клетку окна казематов выходили на высокие и толстые крепостные стены, и темнота стояла даже в ясные дни летом. Читать и писать было крайне тяжело, хотя Кропоткин, как мы увидим, все-таки умудрялся делать это. Камеры отапливались печами, установленными в коридоре, и в них на протяжении всего дня поддерживалась высокая температура: так пытались бороться с сыростью. В результате узник почти каждый день страдал от припадков удушья, изнеможения и общей слабости. Кропоткин добился того, что печи стали закрывать позже, когда уголь уже как следует прогорит. Но ценою этого стала ужасная сырость на стенах. «Вскоре углы свода покрылись влагой, а обои на внешней стене отмокли, как будто их постоянно поливали водой. Но, так как мне приходилось выбирать между отсыревшими стенами и температурой бани, – я предпочел первое, хотя за это пришлось поплатиться легочной болезнью и ревматизмом»[586], – вспоминал бывший арестант.

Но хуже всего было ощущение полной заброшенности и оторванности от всего окружающего мира. Для того чтобы мешать узникам перестукиваться с соседями, тюремщики устроили звукоизоляцию. Пол и стены в камерах покрыли крашеным войлоком, кроме того, на стенах прикрепили проволочную сетку, покрытую толстой тканью и оклеенную сверху желтой бумагой. Кропоткин чувствовал себя как бы погребенным в могиле: «До вас не долетает ни единый звук, за исключением шагов часового, подкрадывающегося, как охотник, от одной двери к другой, чтобы заглянуть в дверные окошечки, которые мы называли "иудами". В сущности, вы никогда не бываете один, постоянно чувствуя наблюдающий глаз, – и в то же время вы все-таки в полном одиночестве. Если вы попробуете заговорить с надзирателем, приносящим вам платье для прогулки на тюремном дворе, если спросите его даже о погоде, вы не получаете никакого ответа. Единственное человеческое существо, с которым я обменивался каждое утро несколькими словами, был полковник, приходивший записывать несложные покупки, которые нужно было сделать, как, например, табак, бумагу и пр. Но он никогда не осмеливался вступить в разговор со мною, зная, что за ним самим наблюдает надзиратель. Абсолютная тишина нарушается лишь перезвоном крепостных часов, которые каждую четверть часа вызванивают "Господи помилуй", каждый час – "Коль славен наш Господь в Сионе" и, в довершение, каждые двенадцать часов – "Боже, царя храни"». Звуки колоколов, меняющие тон при резких переменах температуры в петербургском климате, создавали настоящую какофонию и были, по свидетельству Петра Алексеевича, «одной из мучительнейших сторон заключения в крепости»[587]. Чтобы заглушить эту звенящую тишину, Кропоткин попробовал петь, но надсмотрщик объявил ему, что это строжайше запрещено, и пригрозил пожаловаться коменданту. Арестанту посоветовали петь «вполголоса, про себя», но через несколько дней ему и самому расхотелось это делать[588].

Сами узники и многие люди «на свободе» не зря воспринимали этот режим как форму настоящих пыток. «В продолжение всего времени пытки, называемой предварительным следствием, с заключенными обращаются самым возмутительным образом… – сообщал корреспондент журнала "Вперед!". – Мучат месячными сроками одиночного заключения, лишением книг, всевозможными стеснениями в этом отношении, преднамеренно, таким образом, расстраивают нервы, потом дают растрогивающие свидания; после них тотчас же делают пристрастные допросы, дразнят свободой, грозят и т. д., и т. п.»[589].

Впрочем, Кропоткин, наблюдавший сибирские тюрьмы, понимал, что могло быть и куда хуже. Здесь, в Петропавловской крепости, по крайней мере, неплохо кормили, хотя передача продуктов питания, фруктов и т. д. «с воли» была запрещена. В Трубецком бастионе, в отличие от Алексеевского равелина, можно было пользоваться книгами: их приносили родственники, или их можно было брать в тюремной библиотеке, где их оставили предыдущие узники. Прогулки на воздухе в крепости были разрешены – правда, сведенные к минимуму. «В течение первых шести месяцев моего заключения я пользовался 30–40-минутной прогулкою каждый день; но позднее, когда число заключенных в нашем бастионе возросло почти до 60 человек, ввиду того, что для прогулок был отведен лишь один тюремный двор и сумерки зимой под 60° широты наступают уже в 4 часа вечера, нам давали лишь 20 минут на прогулку через день летом и дважды в неделю зимою, – вспоминал Петр Алексеевич. – Нужно прибавить, что благодаря тяжелым аммиачным парам, выходившим из трубы Монетного двора, возвышающейся над нашим двориком, и падавшим в него при восточном ветре, – воздух бывал иногда совершенно отравлен. Я не мог тогда переносить постоянного кашля солдат, которым целый день приходилось вдыхать этот ядовитый дым, и обыкновенно просил, чтобы меня увели обратно в мою камеру»[590]. Гулять разрешалось во внутреннем пятиугольном дворе редута, где находилась также баня. Ходить приходилось по тротуару, кругом, по одному и тому же маршруту. Охранники хранили молчание…

В первые месяцы заключения Кропоткина из тридцати шести камер его этажа были заняты всего шесть. И их разделяли пустовавшие казематы. Так что общаться и даже перестукиваться арестанту было, по существу, не с кем.

Сильно томили неопределенность и вынужденная бездеятельность. Подследственным не давали никакой информации о ходе следствия по их делу: они не знали, сколько оно продлится, каким судом их будут судить и какой приговор их ждет. Адвокаты к ним не допускались, и обсуждать обстоятельства дела нельзя было даже с родными. Писчие принадлежности обычно не давались; можно было получить только грифельную доску, и лишь позднее, с трудом, по ходатайству РГО, Кропоткин получил разрешение писать и продолжать научную работу.

Чтобы не потерять счет дням, он прочерчивал ножом черточки на футляре очков.

В таком положении главной задачей становилось сохранить ясность ума и физическое здоровье – насколько это вообще было возможно. И требовалось чем-то занять себя. Петр Алексеевич представил себе, что он готовится к полярной экспедиции. Он стал совершать прогулки по камере, стараясь быстрым шагом проходить по семь верст в день: по две утром, перед обедом и после обеда и по одной – перед сном. Шаги он отсчитывал, передвигая папиросы на столе. Кроме того, арестант занимался гимнастикой с помощью тяжелого дубового табурета. Чтобы тренировать мозг, Кропоткин принялся сочинять повести для народного чтения на сюжеты из русской истории.

Почти сразу после поступления в крепость смотритель принес заключенному книги. Среди них были «Физиология обыденной жизни» британского физиолога Джорджа Генри Льюиса, «История XVIII столетия» известного историка Фридриха Кристофа Шлоссера и другие. Некоторые книги Кропоткин купил за свои деньги и передал в тюремную библиотеку – труды историков Сергея Михайловича Соловьева, Николая Ивановича Костомарова, Василия Ивановича Сергеевича, Ивана Дмитриевича Беляева… Из запомнившихся ему книг он называет также «Хрестоматию Средних веков», составленную Михаилом Матвеевичем Стасюлевичем[591].

* * *

Узнав об аресте Петра, Александр в июле 1874 года срочно вернулся из Цюриха, где жил с 1872-го, интересуясь в основном наукой. Находясь в Швейцарии легально, он не занимался политической деятельностью, но поддерживал дружеские отношения с Лавровым и другими эмигрантами, а потому считался Третьим отделением неблагонадежным[592]. Стремясь помочь брату, он использовал все свои связи и контакты в петербургских научных кругах и добился того, что Географическое общество и Академия наук стали просить предоставить арестованному Кропоткину возможность писать: ему было поручено завершить свой отчет об исследовательской поездке 1871 года в Финляндию. В итоге Петру Алексеевичу было дано разрешение продолжать научную работу в заключении, и он воспринял это как настоящее спасение. Теперь ему доставляли географические и геологические книги и карты из Академии наук по составленному им самим списку, выдавали перо и бумагу, причем тюремное начальство вело учет каждому листу, а письменные принадлежности отбирались после заката солнца. Кропоткин мог работать с девяти часов утра до трех часов пополудни зимой и до пяти часов вечера в другое время года. Потом вносили лампу, и он мог читать в свое удовольствие книги по истории и художественную литературу.

Не ограничиваясь отчетом о финляндской экспедиции, Петр Алексеевич использовал время в тюрьме для того, чтобы закончить труд о теории оледенения. «Камеры темны, – вспоминал он, – но все-таки в одной из них – правда, самой светлой во всем здании, я написал два тома моей работы о ледниковом периоде и, пользуясь ясными летними днями, чертил карты, приложенные к этой работе»[593]. Во время ремонта на верхнем этаже Кропоткина временно переводили в камеру, которая располагалась на нижнем. Там было еще темнее. Еще труднее работать. Но все-таки – можно!

Свидания узнику разрешали только с родственниками. На краткие и редкие встречи с братом Александром и сестрой Еленой его возили в город, в Третье отделение, и разговаривать можно было только в присутствии жандармов. Правда, иногда удавалось украдкой передать записку. Последний раз Петру довелось увидеть брата, когда Александр и Елена пришли к нему в день его именин 21 декабря 1874 года. Через несколько дней Александра арестовали. Поводом послужило его письмо к Лаврову, в котором он рассказывал о репрессиях и революционном движении в России. В ходе обыска жандармы не обнаружили ничего подозрительного, но Александр Алексеевич говорил с ними чрезвычайно гордо и резко. Хотя предъявить ему было почти нечего, человек с такими контактами был сочтен опасным. В мае 1875 года по высочайшему повелению он был отправлен в административную ссылку в Минусинск, «за вредное направление и крайние убеждения в политическом отношении». Назад из Сибири Александр уже не вернулся. Впоследствии, когда Петру удалось бежать за границу, положение ссыльного ухудшилось; прошение Елены Кропоткиной о помиловании брата было отклонено царем. А в 1880 году комиссия, созданная при министре внутренних дел Михаиле Тариеловиче Лорис-Меликове, добавила ему еще пять лет пребывания в ссылке. В 1882-м Александра перевели в Томск. Состояние его духа становилось все мрачнее, и 25 июля 1886 года он застрелился[594]. Арест, ссылка, а затем и гибель брата стали для Петра Алексеевича тяжелейшим потрясением: он винил себя в его судьбе, не без основания полагая, что это просто месть злопамятных властей Российской империи.

* * *

А в высших кругах еще не теряли надежды образумить мятежного князя. Однажды, вспоминал Кропоткин, в его камеру явился в сопровождении адъютанта великий князь Николай Николаевич, который в тот день осматривал Петропавловскую крепость. Брат царя пытался увещевать узника, добиться от него раскаяния («камер-паж… и сидишь теперь в этом ужасном каземате»), уверял, что говорит с ним исключительно как «частный» человек. Кропоткин резко заявил:

– Я дал свои показания судебному следователю на допросах: мне нечего прибавить.

Великий князь принялся расспрашивать арестанта, где тот «набрался таких взглядов» – у декабристов в Сибири или в Петербурге? Петр Алексеевич сказал, что он всегда был таким и его представления начали формироваться еще в Пажеском корпусе. Разозленный сиятельный визитер удалился несолоно хлебавши[595].

Тем временем остававшиеся на свободе революционеры продолжали агитацию и «хождение в народ». Полиция хватала десятки, сотни подпольщиков и пропагандистов, над которыми собирались устроить показательный процесс по «Делу о пропаганде в Империи». Это будет печально знаменитый «процесс 193», который продолжался с октября 1877-го до конца января 1878 года. Всего по всей России было арестовано около восьми тысяч человек, из которых семьсот семьдесят привлечены к дознанию и двести шестьдесят пять – к следствию. За время предварительного заключения в тяжелейших условиях сорок три узника умерли, двенадцать покончили с собой и тридцать восемь сошли с ума. Еще четверо скончались уже после вручения обвинения. В итоге суд приговорил двадцать восемь обвиняемых к каторге сроком от трех с половиной до десяти лет, тридцать два – к тюремному заключению и тридцать девять – к ссылке[596]. Именно по этому делу и должен был проходить Кропоткин. Но судьба распорядилась иначе…

Первым следствием массовых арестов, которое ощутил Петр Алексеевич, стало то, что окружающие его камеры крепости-тюрьмы стали постепенно заполняться. Теперь он мог перестукиваться с соседями, включая товарища по кружку – Сердюкова, обмениваться новостями, делиться мыслями. Тягостное, мучительное его одиночество было нарушено уже летом 1875 года.

Несколько раз Кропоткина возили на допросы в Третье отделение и в следственную комиссию, которая заседала прямо в Петропавловской крепости. Допрашивал его тот самый жандармский полковник Новицкий, по воспоминаниям Петра Алексеевича, «человек чрезвычайно деятельный, умный и, если бы не его жандармская деятельность, – даже приятный человек: ничуть не злой в душе»[597]. Усердный служака, он в то же время был с князем вежлив, обходителен и даже добродушен. Всячески выказывая узнику свое уважение, полковник пытался разговорить его, убеждая, что тот, отказываясь давать показания, причиняет вред только самому себе. Один раз ему были продемонстрирована его рукопись для брошюры о Пугачеве, второй раз – перехваченная шифрованная записка. Но Кропоткин оставался непреклонен, добиться от него ничего так и не смогли.

* * *

Предварительное следствие было закончено 20 декабря 1875 года. Кропоткина и его арестованных товарищей перевели в Дом предварительного заключения, который размещался в здании № 25 по улице Шпалерной при Окружном суде в Литейной части Петербурга[598]. Эта тюрьма считалась образцовой в России: ее выстроили по плану бельгийских мест заключения. «Это едва ли не единственная в России тюрьма для уголовных арестантов, отличающаяся чистотой, – свидетельствовал Кропоткин. – ‹…› Тюрьма эта является в своем роде „выставкой“, и арестанты должны держать ее в ослепительном блеске. Целое утро они выметают, вымывают и полируют асфальтовые полы, дорого расплачиваясь за их блеск. Атмосфера тюрьмы насыщена частицами асфальта (я однажды прикрыл газовый рожок в моей камере бумажным колпаком и уже спустя несколько часов мог рисовать пальцем узоры на пыли, которой он покрылся); и этим воздухом приходится дышать! Три верхних этажа насыщаются испарениями нижних, и, благодаря плохой вентиляции, по вечерам, когда все двери закрыты, арестованные буквально чуть не задыхаются». Камеры имели размер в три метра длины и полтора ширины, с окном, выходившим во двор, и дверью, которая открывалась на железный балкон. Балконы различных этажей соединялись железными лестницами. Окошки в дверях камер вначале держали открытыми, но затем администрация распорядилась закрывать их. При нехватке воздуха температура колебалась «между удушающей жарой и сибирским холодом. Если бы не общение с товарищами путем перестукивания, – вспоминал Петр Алексеевич, – то я, пожалуй, пожалел бы о моем мрачном и сыром каземате в Петропавловской крепости»[599]. Правда, режим здесь был немного полегче: больше возможностей переговариваться друг с другом и получить свидания с родными…

Допросы продолжались. Теперь Кропоткина вызвал товарищ прокурора судебной палаты Николай Иванович Шубин, который вел следствие по делу «193». За ним шла слава «весьма юркого» карьериста, «молодого да из ранних»[600]. Петру Алексеевичу он не понравился сразу: «Я никогда не видал человека противнее этого маленького прокурора Шубина. Лицо бледное, изможденное развратом; большие очки на подслеповатых глазах; тоненькие злющие губы; волосы неопределенного цвета; большая квадратная голова на крошечном теле… Я сразу, поговорив с ним о чем-то, возненавидел его»[601].

Допрашивающий предъявил Кропоткину имеющиеся против него улики: устроил очную ставку с одним из рабочих, который слушал его лекции, зачитал показания ткачей о том, что «Бородин» якобы призывал к убийству царя, продемонстрировал протоколы с записями о написанных Кропоткиным рукописи, программе и тексте о восстании Пугачева, о шифрованном письме. Были и показания о том, что обвиняемый вообще ничего не говорил о царе… Узник отвечал на это, что свидетеля не знает, а уличающие его показания продиктованы самими следователями. Глядя в лицо взбешенному прокурору, он собственноручно написал, что до суда никаких показаний давать не намерен[602]…

Длительное заключение в тяжелых условиях подорвало здоровье Кропоткина. Еще в Петропавловской крепости, на исходе второй зимы у него появились явственные признаки цинги. Ему все труднее было делать прогулки по камере и физические упражнения с табуретом, желудок отказывался переваривать пищу. Петр Алексеевич несколько раз обращался к полковнику Новицкому с просьбой поместить его в больничное учреждение для консультации с врачами и лечения[603]. Мы уже знаем, как отвечал Новицкий на эти просьбы…

В Доме предварительного заключения узнику сделалось еще хуже. Он исхудал, был бледен, задыхался от непрерывного кашля, желудок отказывал, хотя ему было дано разрешение приносить домашнюю пищу. Еду доставляла кухарка Василиса Пластинина из дома Людмилы Севастьяновны Павлиновой (Беринда-Чайковской), свояченицы Александра Кропоткина[604]. Но это не помогало. «Мое пищеварение стало так плохо, что я съедал в день только кусок хлеба да одно или два яйца. Силы мои быстро падали, и, по общему мнению, мне оставалось жить только несколько месяцев. Чтобы подняться до моей камеры, находившейся на втором этаже, я должен был раза два отдыхать на лестнице», – вспоминал он[605]. Товарищ прокурора Шубин категорически и с издевкой отверг просьбу сестры Кропоткина Елены о том, чтобы арестанта выпустили на поруки. Но приглашенный родственниками известный врач, лейб-медик Евграф Александрович Головин (1842–1909), настаивал на переводе Петра Алексеевича в госпиталь: он не обнаружил у него признаков органического заболевания, но счел, что ему не хватает воздуха и это угрожает развитием чахотки-туберкулеза.

После этого Кропоткин был переведен в арестантское отделение Николаевского военного госпиталя в получасе ходьбы от Окружного суда. Официальный запрос о переводе был направлен 21 мая товарищем обер-прокурора Владиславом Антоновичем Желеховским на имя члена Московской судебной палаты Федора Федоровича Крахта, который проводил следствие по государственным преступлениям. 22 мая Крахт подписал соответствующее постановление, и 24 мая Петр Алексеевич был доставлен в Николаевский госпиталь[606].

Арестантское отделение госпиталя, построенного в 1830-х годах в Рождественской части Петербурга, между улицами Гвардейской (ныне Суворовский проспект), Глухой (Дегтярный переулок) и Конюшенной (Костромской), занимало отдельный флигель. Оно открылось в октябре 1872 года. Это двухэтажное, квадратное в плане, каменное здание с тринадцатью окнами по фасаду и входом в середине стояло по левую сторону от аллеи, что вела от главного корпуса госпиталя к летним корпусам. Его окружал деревянный забор с тремя воротами: двое ворот выходили на аллею, а одни – на Ярославскую улицу. Арестантское помещение охраняли два вооруженных поста-будки у выходной двери во двор, примерно в сорока пяти метрах друг от друга, и один часовой – в аллее, в десяти шагах от выхода. Вокруг госпиталя раскинулись огороды и пустыри, и только напротив госпитального двора начинались постройки[607].

Кропоткина поместили в «секретной камере № 1» на нижнем этаже арестантского флигеля, рядом с караульной. В одностворчатой двери было проделано небольшое круглое окошко для наблюдения за узником. Огромное зарешеченное окно комнаты в ста шестидесяти сантиметрах от земли выходило на юго-запад, на аллею, за которой строили бараки для тифозных больных. Окно оставалось открыто день напролет, и Петр Алексеевич мог наслаждаться солнцем и воздухом. Он очень быстро начал поправляться и набираться сил, желудок стал переваривать легкую пищу, узник-пациент опять мог работать…[608] И вынашивать мысль о побеге, которая не оставляла его с того момента, когда его еще в 1874 году везли из Петропавловки на свидание с братом.

* * *

Нет, бежать из Петропавловской крепости было невозможно, за все время существования в ней тюрьмы такое не удавалось ни одному узнику. Правда, в 1869 году Сергей Нечаев рассказывал в Европе легенду о своем отчаянном побеге из российской Бастилии, но то была выдумка от начала до конца. А вот из госпиталя… Что же, можно попробовать?

Режим в отношении Кропоткина в больничном учреждении был менее строгим, чем в крепости или в Доме предварительного заключения. Здесь к нему относились куда более снисходительно. Формально было отдано распоряжение принять «исключительные меры» безопасности, а смотрителю госпиталя, полковнику Сильвестру Степановичу Стефановичу, поручено лично просматривать все вещи и книги, передаваемые арестанту, и присутствовать при всех свиданиях, разрешения на которые должен был обязательно дать товарищ обер-прокурора Желеховский. Но Стефанович отнесся к этому поручению достаточно халатно: он смотрел на Петра Алексеевича как на знатное лицо и предоставил ему привилегии в ношении одежды и получении домашней пищи. Обед ему около часа дня теперь доставляла не только кухарка Пластинина, но и Софья Лаврова, которая вернулась в Россию из Швейцарии в мае 1873 года и находилась под негласным надзором полиции. Она ежедневно приходила в госпиталь, передавала и забирала книги и записки с шифрованным текстом. Сначала обе женщины могли ходить только в приемную, но затем через смотрителей унтер-офицера Смагина и рядового Муравьева Софья установила прямой контакт с арестантом, несмотря на отсутствие официального разрешения на это[609].

Софья Лаврова стала душой группы, которая, постоянно сносясь с самим Петром Алексеевичем, разрабатывала планы его побега. В кружок входили также, среди других, народники Мария Павловна Лешерн фон Герцфельд (Мейнгардт, 1847–1921), возвратившаяся из Швейцарии, Степан Васильевич Зубок-Мокиевский (1851–?), Николай Иванович Драго (1852–1922), Людмила Павлинова и доктор Орест Эдуардович Веймар (1843–1885)[610]. В курсе дела был и кто-то из сотрудников или охранников госпиталя.

Ключевая роль в организации побега принадлежала доктору Веймару – видному врачу, открывшему в Петербурге ортопедическую клинику и лечившему столичную аристократию, включая императорскую семью. Политикой он не занимался, но питал сочувствие к радикалам и революционерам. Он привлек к заговору своего младшего брата, студента-медика Эдуарда, и Марию Лешерн фон Герцфельд, которая в это время была проездом в Петербурге и гостила у заведующей хозяйством клиники Веймара[611].

Для бегства было решено воспользоваться прогулками Кропоткина. Совет «попроситься на прогулку» был передан Петру Алексеевичу через одного из солдат[612]. 2 июня он направил товарищу прокурора Игнатию Константиновичу Меркулову прошение о том, чтобы ему разрешили гулять на свежем воздухе по полчаса в день или хотя бы раз в два дня. 5 июня старший ординатор госпиталя, Николай Федорович Глинский, осмотрел пациента и дал рекомендацию разрешить ежедневные прогулки в саду и около госпиталя: это будет весьма полезно для его излечения! Желеховский дал такое разрешение, однако предписал выпускать его обязательно в сопровождении стражи, не давать контактировать с кем-либо во время прогулок и ходить только во дворе флигеля[613].

И вот Кропоткин, одетый в зеленый фланелевый больничный халат, получил сапоги, панталоны и жилет и отправился на свою первую прогулку в госпитале. Выйдя на широкий, поросший травой двор, размером в триста на двести шагов, он направился по тропинке вдоль здания, по которой одновременно взад и вперед, в десяти – пятнадцати шагах от него расхаживали часовые. Внимание Петра Алексеевича привлекли открытые ворота двора, через которые как раз ввозили дрова. Ему в голову пришел план побега через эту открытую дверь на свободу: к воротам должна была подъехать женщина на пролетке, сойти и дождаться выхода арестанта на прогулку в четыре часа дня. Он и люди с воли обменивались сигналами о том, что все в порядке: Кропоткин должен был держать в руках шляпу, а встречавшие – крикнуть, свистнуть, запеть или пустить на стену «солнечного зайчика»[614]. План этот был согласован арестантом и его освободителями, с небольшими уточнениями.

В последующие дни Кропоткин добился некоторых новых послаблений. 13 июня смотритель разрешил выдать ему сапоги и брюки из цейхгауза и носить собственное, а не казенное белье. Петр Алексеевич мог иметь любые книги и гулять по часу в арестантском дворе, с минимальным числом караульных. Бывало и так, что за ним при этом надзирал всего один служитель[615]. Сам арестант намеренно симулировал тяжесть своего состояния. «В первый раз, когда меня вывели во двор, я только мог ползти по тропинке по-черепашьи. Теперь же я окреп настолько, что мог бы бегать, – вспоминал он. – Правда, я по-прежнему продолжал ползти медленно, как черепаха, иначе мои прогулки прекратились бы; но моя природная живость могла всякую минуту выдать меня. А товарищи мои должны были в это время подобрать человек двадцать для этого дела, найти подходящую лошадь и опытного кучера и уладить сотню непредвиденных мелочей, неминуемых в подобном заговоре. Подготовления заняли уже около месяца, а между тем каждый день меня могли перевести обратно в дом предварительного заключения»[616].

В качестве пункта наблюдения Лешерн фон Герцфельд и Зубок-Мокиевский сняли квартиру на втором этаже серого деревянного дома с мезонином под номером 7. Он располагался наискосок от арестантского флигеля, напротив угла, образованного забором арестантского двора по Безымянному переулку и Костромской улице. Окна квартиры выходили на арестантский двор. Была куплена мебель, и квартиру обставили так, чтобы не внушать никаких подозрений[617].

Веймар и Лешерн купили за две с половиной тысячи рублей, собранных кружком, знаменитого орловского рысака по имени Варвар, который неоднократно выигрывал призы на ипподроме. Он считался строптивцем, однако, когда управлять лошадью взялся знакомый Петра Алексеевича, прекрасный наездник Александр Константинович Левашев, вологодский помещик, дело пошло на лад. Была куплена также пролетка и упряжь. Веймар и Левашев несколько раз отрабатывали маршрут, приучая лошадь останавливаться у госпитальных ворот и уверенно, быстро проходить путь[618].

Наконец побег назначили на 29 июня. Условились, что сигналом для арестанта будет красный шар. В 9 часов утра заговорщики были на месте, у ворот на Ярославскую улицу. Лешерн фон Герцфельд долго ходила по переулку, пытаясь заставить подняться шар, наполненный водородом. Однако погода стояла жаркая и безветренная, и шар так и не поднялся. Женщина привязала его к зонтику и расхаживала вдоль забора двора. Выведенный Кропоткин взял в руки шляпу… но шара так и не увидел. В этот день побег не состоялся – к счастью для заключенного: уезжавшая без него пролетка наткнулась на возы с дровами для госпиталя![619]

30 июня в два часа дня в госпиталь пришла Софья Лаврова, передавшая Кропоткину часы, в которых лежала шифрованная записка с изложением нового плана. Арестант должен был по музыкальному сигналу выскочить в ворота к подогнанной пролетке, в случае погони его собирались отбивать[620]. В ней должны были сидеть Левашев, выполнявший роль кучера, доктор Веймар, изображавший важного офицера, и Аксенова: женщине предстояло сойти с коляски по каким-то делам, а седок делал вид, что дожидается ее. Чтобы сразу же переодеть беглеца, были припасены пальто и два складных цилиндра.

Лешерн, Зубок и брат Веймара, Эдуард, остававшиеся на ночь в снятой квартире, вели наблюдение за ситуацией. Народник из Вильно, Аарон Исаакович Зунделевич (1852–1923), нелегально находившийся в Петербурге, занял пост на Кавалергардской улице, напротив переулка, который упирался в дом, где находилась квартира. Изображая пьяного, закусывавшего вишнями, он сидел на тумбе, зорко следил, чтобы не было никаких препятствий на дороге, и подавал сигналы Лешерн, а та, в свою очередь, говорила Эдуарду, что нужно делать. Еще один из товарищей передавал знаки о возможных помехах Зубоку, в правое окно квартиры[621]. «Сигнальщики» разместились на протяжении двух верст от госпиталя и также следили за тем, чтобы дорога была свободна.

В положенное время Петр Алексеевич вышел на двор и принялся спокойно расхаживать по тропинке вдоль здания госпиталя, между двумя будками часовых… Прошло от четверти часа до получаса… Арестант услышал звук подъезжающей пролетки. Из окна снятой напротив квартиры заиграла скрипка: играл Эдуард Веймар. Кропоткин узнал мазурку Контского и понял, что все готово. Он медленно двинулся по тропинке к воротам. Увидев, что солдат-охранник, находившийся от него в пяти-шести шагах, отвернулся в другую сторону, беглец в два приема скинул с себя арестантский халат и пустился бежать к воротам – вначале медленно, затем все ускоряя бег. Крестьяне, привезшие дрова, кричали «Держи его!»; за убегавшим неслись часовой и три солдата, сидевшие на тюремном крыльце. Часовой пытался достать Кропоткина штыком – но не успел. Тот выскочил за ворота. Как раз в это время еще один из заговорщиков, народник Юрий Николаевич Богданович (1849–1888), отвлекал солдата, стоявшего у ворот госпиталя, напротив места, куда подъехала пролетка, разговором о вшах, которых он видел под микроскопом в Таврическом саду. Городового, который должен был дежурить неподалеку от госпиталя, увел с поста бывший студент Технологического института, некто С. В. З., занявший его беседой о комнате, которую якобы собирался снять.

Перед выбежавшим из ворот Кропоткиным стояли дрожки, в которые была запряжена лошадь. Помимо кучера, в пролетке сидел мужчина со светлыми бакенбардами, на нем красовалась фуражка с красным околышем и офицерской кокардой. Беглец оторопел было от неожиданности и вспыхнувших опасений, но быстро опознал в нем Веймара. Доктор держал в руке револьвер и кричал арестанту: «Сюда, скорее!» Пролетка понеслась прочь, под вопли преследователей «Держи его! Лови!». По дороге Веймар помог Кропоткину надеть пальто и цилиндр.

Выбежавшие на улицу офицер и солдаты метались, не зная, что делать. Вокруг не оказалось ни одного извозчика: заговорщики заранее наняли всех. Кондукторы конки также отказались отдать своих лошадей. Возле госпиталя и на прилегающих улицах царила суматоха. Эдуард Веймар поиграл еще какое-то время, чтобы не привлекать внимания, затем сидевшие в наблюдательной квартире вышли на улицу, растворились в собравшейся толпе и чуть позже на конке отправились в центр Петербурга[622].

Маршрут бегства пролегал по Ярославской улице, Безымянному переулку, Костромской и Болотной улицам – узким, но безопасным, при отсутствии постовых. И заранее очищенных от других повозок и преград товарищами, которые приветствовали беглецов. На одном из крутых поворотов, в переулок, пролетка чуть не перевернулась, но Кропоткину удалось ее выровнять. Жандармы, стоявшие у питейного заведения, откозыряли офицерской фуражке Веймара… Потом доктор также сменил ее на цилиндр.

Обходным путем, через Лафонскую, Тверскую, Кирочную и Знаменскую улицы пролетка с Кропоткиным выехала на Невский проспект и доехала до ворот дома № 107, принадлежавшего И. М. Меншуткину. Оттуда Кропоткин с доктором через проходной двор прошли к парадному подъезду, выходившему на Гончарную улицу как дом № 22. Проживавшие в доме сестры Корниловы – Александра Ивановна (Мороз) и Любовь Ивановна (Сердюкова) – радостно приветствовали беглеца. А пролетка, которой управлял Левашев, продолжила путь к Николаевскому вокзалу: там в нее сели две девушки и, заметая следы, поехали через Невский кататься на Острова.

* * *

Переодевшись так, чтобы их было трудно узнать, Кропоткин и Веймар заехали на закрытом извозчике к цирюльнику, который сбрил князю бороду, а затем также отправились на Острова, где пробыли до позднего вечера, вместе с аристократической публикой столицы любуясь закатом. Ужинали в роскошном ресторане «Донон» во дворе дома № 24 на набережной Мойки, поблизости от Зимнего дворца. Там на втором этаже располагались отдельные кабинеты для важных гостей. Никому, разумеется, и в голову бы не пришло искать в таком фешенебельном месте беглого арестанта![623]

На десятилетия этот побег станет для Кропоткина постоянным сюжетом застольных бесед. Старый ли приятель, новый ли знакомый, радушная ли хозяйка дома, где собиралась компания революционеров-эмигрантов, – всех их будет интересовать рассказ о том, как Петр Алексеевич бежал из Петропавловской крепости. И даже некоторые вполне приличные исследователи повторят именно эту формулировку. Но нет, не из крепости! Из тюремной больницы, конечно…

В конце концов сам Петр Алексеевич скажет, «что ему уже столько раз приходилось рассказывать про свое бегство, что оно ему надоело пуще горькой редьки»[624]. Но, может быть, он просто скромничал? Генерал Михаил Александрович Иностранцев (1872–1938) вспоминал, как на одном из банкетов в 1917 году Кропоткин, сидевший рядом с ним и генерал-майором Владимиром Владимировичем Марушевским (1874–1952), впоследствии одним из белогвардейских военачальников на Севере России, с увлечением рассказывал историю своего побега. «Старик совершенно преобразился. Хотя он и начал свое повествование предварением, что это „дела минувших дней“, но глаза его разгорелись, речь стала быстрой и живой, и он, увлекаясь, поведал нам различные захватывающие подробности своего бегства, ничем не отличающиеся от черт самых забористых детективных романов. Видно было, что эти переживания запечатлелись в нем накрепко на всю жизнь и, рассказывая их, он заново переживал их. Старый революционер в этот момент в нем проснулся и совершенно заслонил собою безмятежный облик благодушного русского барина»[625], – писал Иностранцев.

Описание Петром Алексеевичем своего побега в «Записках революционера» читается как страницы авантюрного романа. Может создаться впечатление, что организаторы побега и сам беглец в значительной степени полагались на удачу и никто в самом госпитале не принимал непосредственного участия в заговоре. «Конечно, и маршрут движения, и действия всех привлеченных лиц, без сомнения, были продуманы до мелочей и отрепетированы заранее, – замечает российский историк П. И. Талеров. – Об этом свидетельствует как успех самого мероприятия, так и безуспешность попыток властей отыскать беглеца и организаторов побега. Невозможно поэтому себе представить, что удачным побег стал лишь в силу случайного стечения обстоятельств». Исследователь предполагает, что Кропоткин, возможно, хотел сознательно скрыть имена сообщников в самом госпитале или создать у властей впечатление о революционерах как людях плохо организованных и беспечных[626].

Кропоткина решили укрыть на даче родителей Веймара. Туда же стали стягиваться и другие участники заговора. Мария Лешерн после побега узника заехала на конспиративную квартиру в Петербурге, где всегда совещались организаторы побега, и, застав там хозяйку, Викторию Ивановну, рассказала о том, что все получилось. Зубок забрал оставшиеся вещи в снятой у госпиталя квартире и возвратился к Лешерн. Вскоре к ним присоединилась Аксенова, и они отправились на дачу Веймаров, где Лешерн наконец-то лично познакомилась с легендарным князем-революционером[627].

Жандармы немедленно приступили к лихорадочным поискам беглеца. Дом на Невском и квартиры родственников и друзей Кропоткина обыскивали. Жилье, где собирались укрыть Петра Алексеевича под чужим паспортом, оказалось «засвеченным»: съездившая туда подруга рассказала, вернувшись, что за квартирой следят. Пришлось укрываться на даче под Петербургом вместе с друзьями. Кропоткин катался на лодке с Лешерн; она также возила его в карете к знакомым и в загородный ресторан – обедать.

Бегство столь знаменитого узника, которого к тому же считали чуть ли не главой всего революционного движения в России, вызвало настоящее бешенство у властей. В столице и окрестностях повсюду рыскали полицейские и шпионы с фотографией Кропоткина. На границу были разосланы циркуляры. Разыскные работы развернулись в Финляндии, Прибалтике, Пруссии. О результатах поисков докладывали лично царю. 7 июля были арестованы Людмила Павлинова, сестра Кропоткина Елена и рядовой Муравьев, служивший в госпитале. Правда, уже 16 июля Елену пришлось освободить: против нее не оказалось никаких улик. 28 июля, под поручительство мужа, на свободу вышла Павлинова. Уже позднее, 1 сентября, арестовали Стефановича и Смагина. Они, а также рядовые Муравьев и Александров были преданы военному суду…[628]

Оставаться в России было опасно. Революционеры и друзья решили переправить его за границу. Через Финляндию и Швецию Кропоткин и сопровождавшие его Марк Натансон и Софья Лаврова добрались до норвежской столицы Христиании (нынешнего Осло). Проведя там несколько дней и познакомившись с местными реалиями, Петр Алексеевич и его спутники доехали до порта Берген, где и простились. Натансон возвращался назад, в Россию. А беглецы сели на британский пароход и отплыли по Северному морю в английский порт Халл (Гулль)…

* * *

Судно боролось с яростной бурей, а Петр Алексеевич наконец ощущал себя свободным человеком. «Целыми часами просиживал я на форштевне, обдаваемый пеной волн… – вспоминал он позднее. – Пароход наш зарывался носом в громадные волны, которые рассыпались белой пеной и брызгами по всей палубе. Я сидел на самом носу, на сложенных канатах, с двумя-тремя девушками-англичанками и радовался ветру, расходившимся волнам, качке, наслаждаясь возвратом к жизни после долгого кошмара и прозябания в крепости»[629].

А в оставшемся позади Петербурге побег революционера вызвал громкий скандал и волну самых невероятных слухов. «В городе многие говорили о происшествии, – свидетельствовала Лешерн фон Герцфельд. – Куда ни пойдешь, всюду рассказ с разными вариациями. Рассказывали, что француженка пела романсы и таким образом подавала знаки Кропоткину и т. п.»[630].

Петр Алексеевич, отправившись в Эдинбург, вначале собирался пробыть за границей лишь несколько недель или месяцев – «ровно столько, сколько нужно, чтобы дать улечься суматохе, поднятой моим побегом, и чтобы восстановить несколько здоровье»[631]. Судьба распорядилась иначе. Возвратиться в Россию ему было суждено только через долгий сорок один год. Почти всю оставшуюся жизнь революционеру предстояло провести в эмиграции, превратившись в признанного теоретика и организатора мирового анархистского движения.

Глава четвертая

Вождь анархистов

Петр Кропоткин крепко держался рукой за знамя. Одновременно приходилось свободной рукой и ногами лупить жандармов, они отвечали ему тем же… Полиция пыталась отбить у демонстрантов красное знамя анархистского Интернационала – организации, запрещенной во многих странах Европы. Швейцарские рабочие-анархисты, русские и французские политэмигранты вместе дрались с местной полицией. Это было 18 марта 1877 года, на улицах Берна, столицы Швейцарской конфедерации. Швейцария не очень привыкла к таким событиям, хотя и пережила несколько десятилетий назад кратковременную гражданскую войну между католическими и протестантскими регионами, по итогам которой окончательно сложилась ее политическая система.

Так далеко от России, зато вместе с теми, к кому лежала душа, – единомышленниками и товарищами по борьбе… С ними и смерть красна! А бой разгорался не на шутку. Жандармы орудовали саблями, демонстранты – кастетами, палками и тростями. Кто-то уже отобрал саблю у жандарма, кое-кто притащил револьверы.

Полицейский инспектор, изрядно получив по зубам, выпустил знамя из рук и удалился, чтобы привести себя в порядок. Несколько демонстрантов и полицейских были ранены. Но вот древко знамени, уже сильно изодранного, сломалось, полиция все-таки отбила его. И отступали со столь ценным трофеем до полицейского участка, отбиваясь от демонстрантов, азартно пытавшихся вернуть свой боевой стяг…

А потом тех, кто ранил полицейских, судили. И этот суд послужил уроком, о котором Кропоткин напишет в «Записках революционера»: «Вместо равнодушных людей мы увидели внимательную публику, отчасти сочувствовавшую нам. Ничто так не завоевывает народ, как смелость. Многие поняли, что все вольности нужно упорно защищать, чтобы их не отняли. Приговор поэтому был сравнительно мягкий и не превосходил трехмесячного заключения»[632]. Для него это был урок пропаганды действием.

* * *

Вернуться домой и продолжать революционную борьбу – таковы были намерения Кропоткина, когда он сошел с парохода в британском порту Халл в начале августа 1876 года. Только бы его не обнаружили царские агенты, которые уже пустились по следам беглеца, обшаривая европейские страны. Главной задачей было укрыться и выждать благоприятного момента для возвращения. Стремясь затеряться, Петр Алексеевич под именем Алексея Левашова направился в столицу Шотландии Эдинбург, где снял маленькую комнату в предместье. О своем приезде в Британию он сообщил лишь нескольким друзьям в России и товарищам из Юрской федерации в Швейцарии. Письмо Гильому он отправил прямо из Халла.

Кропоткин свободно читал по-английски: ведь он выучил этот язык по книгам. Писал он также вполне понятно, хотя обороты речи и стиль выдавали в нем иностранца. А вот говорить по-английски в тот момент ему было еще трудно, тем более с учетом особенностей шотландского произношения жителей Эдинбурга. В своих воспоминаниях Петр Алексеевич сетовал на то, что квартирная хозяйка плохо понимала его, что вызвало немало житейских курьезов[633].

Деньги, привезенные из России, быстро подходили к концу, получать денежные переводы с родины не было никакой возможности. Чтобы заработать на жизнь, беглый революционер вспомнил о своей основной, «мирской» профессии географа. Еще на пароходе, по дороге в Британию, Кропоткин разговорился с норвежским профессором, который рассказал ему о последних экспедициях Норденшельда. В Эдинбурге Петр Алексеевич написал об этом путешествии заметку и отправил ее в лондонский географический и естественно-научный журнал Nature («Природа»). Выписав «Известия Русского географического общества», Кропоткин стал на основе опубликованных там материалов посылать заметки о русских географических экспедициях в крупнейшую лондонскую газету The Times.

Через какое-то время, как утверждают некоторые исследователи, конспиративными путями за границу стали поступать доставшиеся Кропоткину доходы от сдаваемой в аренду земли в Петровском. Пирумова приводит такой факт: в 1881 году тамбовский губернатор барон А. А. Фредерикс, посетивший это село, установил, что крестьяне передавали годовую арендную плату (1889 рублей) свояченице Александра Кропоткина – Александре Севастьяновне Павлиновой. Она же пересылала деньги за границу. Правда, остается невыясненным, с какого именно года она начала высылать деньги брату своего зятя и насколько часто. Связь с родственниками не могла быть установлена сразу по приезде в Англию. Да и будучи установленной, могла поддерживаться лишь весьма конспиративно. Но как бы там ни было, такая схема могла действовать только до 1881 года, когда власти обнаружили ситуацию с переправкой денег политэмигранту Кропоткину и перекрыли источник финансирования. Разумеется, государство решило наложить свою загребущую лапу на наследство Кропоткиных. С тех пор долю Петра Алексеевича стали забирать в казну Российской империи[634]. В июне 1881 года Петр Кропоткин писал Лаврову: «Так как теперь абсолютно ничего не имею из дома и живу исключительно литературным трудом, то мне чрезвычайно важно получать гонорар сейчас же за напечатанные статьи»[635]. В 1882 году Департамент полиции столь же заботливо навел справки о том, кто является владельцем имения Никольское в Калужской губернии[636]. Впрочем, имение это принадлежало младшей сестре Петра, Пелагее Алексеевне. Никакой материальной помощи брату она не оказывала, и повода изъять его доходы в казну не было.

* * *

Вскоре выяснилось, что делать в Эдинбурге особенно нечего. Друзей там было немного, а жизнь казалась «одинокой и монотонной»[637]. В сентябре 1876 года Петр Алексеевич перебирается в Лондон, где снимает жилье в доме № 3 на Грейт-Перси-стрит в Ислингтоне. Он все еще по-прежнему собирается в ближайшем будущем возвратиться в Россию и потому сохраняет анонимность[638].

Необходимость скрываться от слежки, разумеется, ограничивала возможность для контактов с русской революционной эмиграцией в Лондоне. В британской столице действовал кружок сторонников Петра Лаврова, оформившийся в августе 1876 года в «Общество изданий "Вперед!"». В этой группе, помимо самого Петра Лавровича, состояли Лазарь Борисович Гольденберг (1846–1916), Александр Логгинович Линев (1843–1918), Николай Григорьевич Кулябко-Корецкий (1846–1931), Яков Васильевич Вощакин и ряд других. Но Кропоткин не спешил связываться с лавристами. Помимо опасения быть выслеженным царскими шпионами, его сдерживало и скептическое отношение к деятельности и взглядам этого течения. Этот скептицизм возник у него еще в петербургском кружке[639]. Не понравился ему и некролог о Бакунине, опубликованный в издании «Вперед!».

Положение изменил случай. В сентябре Кропоткин прочел в № 40 «Вперед!» объявление о том, что в редакции имеются «письма на имя Друга А», и предположил, что речь может идти о нем. Он отправил короткую записку Лаврову с объяснением, что не хочет заходить лично, потому что опасается слежки, и просит переслать письма по адресу его лондонской квартиры[640]. Однако позднее Петр Алексеевич все же решил прийти в редакцию и по-английски попросить о встрече с Лавровым. Он надеялся, что его, бритого и надевшего цилиндр, не узнают, однако женщина, знавшая в Швейцарии его брата Александра, сразу поняла, кто это. «Скоро я подружился как с П. Л. Лавровым, так и с молодежью, набиравшею журнал», – вспоминал Кропоткин[641]. По свидетельству Гольденберга, Петр Алексеевич стал частым посетителем лавровской «коммуны», как называли себя члены кружка[642].

Но не менее, а пожалуй, куда более важными на будущее оказались другие лондонские знакомства Кропоткина. Зарабатывая на жизнь статьями для газеты The Times и журнала Nature, он решил зайти в лондонскую редакцию последнего, где его, представившегося Левашовым, принял помощник редактора географ Джон Скотт Келти (1840–1927). Они договорились, что в редакции русскому автору отведут специальный стол, на котором будут складывать научные журналы на разных языках. «Господин Левашов» должен был каждый понедельник забирать их домой, просматривать и на основе этих материалов писать заметки или статьи. Кропоткину приходилось самому переделывать их по несколько раз, совершенствуя свой английский. Иногда, когда писать было не о чем, приходилось жить на хлебе и чае. Первоначально Келти не знал, кто такой этот «Левашов». Он читал о Кропоткине и его побеге в прессе, но не мог и представить себе, что видит его воочию. Но однажды Петру Алексеевичу пришлось признаться, что именно он – автор работ о ледниковом периоде и орографии Азии, которые заинтересовали британского редактора, тот самый Кропоткин[643].

Между русским революционером и либеральным британским редактором установилась глубокая личная дружба. На протяжении четырех десятилетий их связывали научная симпатия и плодотворное сотрудничество. В последующем Келти привлекал Петра Алексеевича к участию во многих из своих проектов: географическом справочнике Gazetteer, ежегоднике газеты The Statesmen, журнале Geographical Journal, изданиях Британской энциклопедии. Шотландец Келти сочувствовал борьбе русских против самодержавия и неоднократно помогал Кропоткину. Он выступал даже фактически в роли литературного агента Петра Алексеевича в Великобритании[644].

* * *

Британская энциклопедия – научно-справочное издание, и по сей день являющееся одной из наиболее авторитетных научных энциклопедий мира. «Признанием научных заслуг русского ученого явилось предложение Британской энциклопедии на свою ответственность взять всю „россику“. В течение почти полувека западноевропейская научная общественность черпала сведения о России из энциклопедических статей, вышедших из-под пера П. А. Кропоткина»[645], – пишет Е. В. Старостин.

В девятом издании этой научной «Википедии» прошлого и позапрошлого веков перу Кропоткина принадлежат двадцать одна статья о территориях Российской империи и статья о Шпицбергене, вышедшие в 1883–1888 годах. В десятом издании (1902) – уже шестьдесят одна статья, а в одиннадцатом издании (1910–1911) – девяносто одна (некоторые в соавторстве). Из его статей читатель мог узнать о реках России, горных системах, морях, озерах, российских городах. Писал Кропоткин и о регионах Российской империи, причем не только в части географии и статистики, но и о политической ситуации, как это было с Польшей и Финляндией. Ему же принадлежат статьи о казаках и калмыках. Кроме того, авторству Кропоткина принадлежат статьи о Восточной Болгарии, Монголии. И наконец, кому как не Петру Алексеевичу можно было доверить статью об анархизме, которая и была опубликована в десятом и одиннадцатом изданиях Британской энциклопедии[646].

Да и по отношению к русским коллегам по географической науке эмигрант Кропоткин сохранил самые теплые чувства, был готов помочь. Так, в 1895 году он рекомендовал Келти отправить читинским географам издания Лондонского географического общества. «Они, конечно, будут рады любой литературе, и я, знающий на деле, как мало научных книг в Сибири, горячо рекомендую их вашему вниманию»…[647]

* * *

Находясь в Лондоне, Кропоткин продолжал переписываться с Гильомом. В сентябре он прислал в «Бюллетень Юрской федерации» заметку о сербско-турецкой войне (1876–1877). С учетом жестокостей, которые совершали войска Османской империи в отношении славянского населения, Петр Алексеевич выразил понимание выбору Клеменца, Сажина и Степняка-Кравчинского отправиться на помощь сербам. Но одновременно он напоминал о том, что возмущение этими жестокостями используется британскими политическими лидерами в своих целях[648].

Вопрос об отношении к войнам и восстаниям очень интересовал активистов Интернационала, и по этому поводу велись острые споры. Еще до своего раскола на федералистскую и марксистскую фракции МАТ на конгрессе в Брюсселе в 1868 году приняла резолюцию, в которой провозглашалось, что причиной войн служат существующее общественное устройство и централизация политической власти. Страдают же от военных конфликтов почти исключительно трудящиеся классы. Интернационал рекомендовал своим секциям в случае начала войны организовать всеобщую забастовку[649].

Но существовали и представления о «справедливых», «прогрессивных» и «освободительных» войнах. Это сразу же сказалось во время Франко-прусской войны 1870–1871 годов, когда марксисты сочли победу Пруссии над Францией «прогрессивной», а бакунисты, напротив, после падения режима Наполеона III призывали к защите республиканской Франции. Но уже в 1875 году Бакунин пытался отговорить итальянского анархиста Эррико Малатесту (1853–1932) от участия в Герцеговинском восстании против власти Османской империи. Он объяснял итальянскому другу, что присоединяться к подобным действиям – все равно что принимать меры в пользу чернокожих рабов на другом конце света, не обращая внимания на нищих у себя дома, как это делало британское правительство, объявляя о борьбе с работорговлей. Сражаться за справедливость следует в первую очередь там, где живешь, подчеркивал старый анархист[650].

На Бернском конгрессе федералистского Интернационала в октябре 1876 года несколько анархистов – швейцарцы Шарль Перрон (1837–1909) и Гильом, итальянец Карло Кафиеро (1846–1892), француз Элизе Реклю (1830–1905) и русский эмигрант Николай Жуковский – впервые представили манифест, в котором высказались и против Турции, и против заступившейся за сербов России. Они отказались считать войну между государствами освободительной. По словам историка анархизма Макса Неттлау, это было «первое и памятное воздержание анархистов во время большой войны». Кропоткин тогда «такой позиции еще не занял»[651].

Через Гильома Петр Алексеевич познакомился и сдружился с эмигрантом из Франции Полем Робеном (1837–1912). Участник Первого Интернационала и друг Бакунина, Робен принимал участие в организации секций Интернационала в Бельгии, в революционном движении в Швейцарии и во Франции, где был арестован в 1870 году. После освобождения он жил в лондонском районе Вульвич и зарабатывал на жизнь уроками и преподаванием французского языка в военной академии. Сторонники Маркса объявили о его изгнании из Интернационала за приверженность идеям Бакунина. В ответ Робен установил контакты с федералистским Интернационалом. В 1879 году он возвратится во Францию и возглавит школу для сирот Кемпюи, которая станет одним из примеров свободного анархистского образования. Робен оказал большое влияние на Кропоткина. Они живо обсуждали все, что произошло в Европе и конкретно в социалистическом движении после раскола Интернационала. Эти беседы убедили русского анархиста, что в Британии ему нечего делать и стоит попытаться развернуть работу на континенте[652]. Как писал позднее сам Кропоткин, ему «хотелось более живой деятельности, чем журнальная и литературная работа. С первых же дней я пробовал завязать знакомство с рабочими, и я начал с ними беседы по вопросам социализма. Но тогда (1876) английские рабочие о социализме и слышать не хотели. Дальше тред-юнионизма и кооперации они не шли. Не знаю, что я стал бы делать в Лондоне дальше, если бы мои швейцарские друзья вскоре не нашли мне постоянной работы в Швейцарии»[653].

* * *

В первый раз Петр Алексеевич отправился из Лондона на континент ненадолго, в ноябре 1876-го[654]. Гильом пригласил Кропоткина приехать, чтобы обсудить с ним весьма деликатное дело, которое вовлекало эмигранта из России в водоворот дел Интернационала. Для того чтобы понять, что именно и как произошло в тот раз, нам необходимо отвлечься и рассказать о том, чем жил и занимался федералистский Интернационал в 1876 году.

Это был год, во многом решающий для международного рабочего движения.

13 июля на конференции в Филадельфии при участии делегатов от секций из Северной Америки и Германии (полномочия из Швейцарии были присланы позднее) было принято решение о роспуске марксистского Интернационала. «Таково последнее слово централистического Интернационала, – констатировал лавровский "Вперед!". – Когда борьба партий началась в 1871 году, то едва ли кто-нибудь, взвешивая умственные и нравственные силы обеих партий, мог предположить, что в этой борьбе сойдет прежде всего со сцены партия представителей централизма»[655]. Ценное признание, пусть даже принижение «умственных и нравственных сил» противников марксизма следует оставить на совести лавристов.

Но и в федералистском Интернационале, чьи секции удерживались вместе неприятием марксистского централизма, нарастали неизбежные разногласия. Это со всей очевидностью проявилось на его Бернском конгрессе 26–29 октября 1876 года – первом после смерти Бакунина, скончавшегося в столице Швейцарии 1 июля. Делегатам из Бельгии, Испании, Нидерландов, Италии, от Юрской федерации и – косвенно – от Франции предстояло решить, что делать дальше в обстановке нараставших репрессий против рабочего движения. Секции в отдельных странах развивались крайне неравномерно. Еще недавно мощная Испанская региональная федерация, верная анархистской линии в духе Бакунина, ориентированная на создание рабочих союзов, съеживалась под ударами репрессий правительства. Число ее местных секций в 1876 году сократилось до ста двенадцати по сравнению с тремястами двадцатью в 1874-м[656]. Юрская федерация в Швейцарии объединяла несколько сотен активистов, включая французских эмигрантов. Впрочем, для страны с населением в два миллиона восемьсот тысяч это было не так уж мало! Федерация оставалась анархистской, но среди ее членов появились и реформисты. Бывший парижский коммунар и бакунист Бенуа Малон отказался от прежних революционных взглядов, выступил против насильственного, радикального свержения государства, за постепенные преобразования под давлением борьбы рабочих. Он утверждал, что можно превратить государство в чисто административный орган, который установит социальное равенство. В апреле 1876 года Малон созвал в Лугано социалистический конгресс, на который собрались его сторонники из Италии и Швейцарии[657].

Бельгийские интернационалисты во главе с Де Папом не принимали анархизма и считали, что настало время для реорганизации мирового рабочего движения и примирения фракций. После краха марксистского Интернационала они уже не боялись его централизма. Большинство бельгийских организаций «признали необходимость политической агитации, не забывая того, что эта агитация не должна быть для них конечной целью», но лишь «одним из многочисленных средств для ускорения наступления экономической и социальной эмансипации пролетариата». Вместо прежней линии на подготовку к революционному восстанию товарищи Де Папа взяли курс на создание и укрепление легальных профсоюзов, на ведение борьбы за улучшение условий труда и повышение зарплаты при одновременной идейно-пропагандистской и политической работе. Они надеялись, что это позволит подготовиться к революции в будущем[658].

В отличие от Юрской федерации, бельгийцы считали, что после революции и свержения старого государства нужно будет учредить новое, с измененными функциями. Таким новым государством, по их представлению, должен был бы стать «рабочий парламент» как федерация рабочих союзов, которые надо организовывать и расширять уже сейчас[659]. Лидер бельгийских социалистов объявил далее, что Интернационала фактически больше нет и необходимо создать международную организацию заново, созвав социалистический конгресс, на который пригласить и марксистов. Бернский конгресс принял это предложение и постановил созвать такой конгресс в 1877 году в Бельгии, в городе Генте[660].

Делегаты быстро растущей и активной Итальянской федерации Эррико Маластеста и Карло Кафиеро провозгласили на Бернском конгрессе противоположную линию. Оба они, близкие друзья Бакунина, придерживались курса на революционное восстание. Выходцы из семей богатых землевладельцев, они еще в юности пришли в социалистическое движение. В «Записках революционера» Кропоткин дает яркие портреты итальянских революционеров: «Кафиеро – возвышенный и чистый идеалист, отдавший все свое состояние общему делу и никогда не задававшийся вопросом, чем он будет жить потом; мыслитель, вечно погруженный в философские соображения…» «Малатеста – бывший студент медицины, отказавшийся от ученой профессии и от состояния ради революции: чистый идеалист, полный жара и ума. За всю свою жизнь он никогда не думал о том, будет ли у него кусок хлеба на обед и место, где переночевать сегодня… Малатесту всегда можно найти там, где борьба кипит особенно жарко: все равно – на родине или вне ее… Вечно он готов начать сызнова борьбу: постоянно он поражает тою же любовью к человечеству и тем же отсутствием ненависти к своим противникам и тюремщикам; всегда у него готовы сердечная улыбка для друзей и ласка для ребенка»[661].

На Бернском конгрессе Малатеста отстаивал непримиримо анархистскую позицию в отношении государства: для него это был паразитический нарост на теле общества, орган угнетения и эксплуатации, стремящийся любой ценой сохранить себя и свои привилегии. Поэтому, настаивал он, необходимо не только разрушить существующее государство, но и категорически не допустить образования нового, пусть даже временного или переходного. При этом Малатеста утверждал, что точно предвидеть, как будет выглядеть новое свободное общество, невозможно. Однако в его основе должны лежать иные принципы[662].

О том, каковы эти принципы, Итальянская федерация объявила на своем конгрессе во Флоренции в октябре того же года: это были принципы анархистского коммунизма. Прежде преобладающей идеей, которая разделялась большинством анархистов-бакунистов, был так называемый коллективизм. В соответствии с этой идеей в ходе революции земля, фабрики, заводы, рудники, шахты, другие средства производства, средства сообщения и обмена обращались в коллективную собственность всего безгосударственного общества в целом. При этом они передавались в пользование и под управление тем, кто на них или с ними работал, то есть союзам работников. Эти объединения должны были затем сами, снизу, на основе федерации, свободно и планомерно согласовывать свои действия, обмениваясь и сотрудничая между собой в общих интересах. Таким образом, производство социализировалось (обобществлялось).

«Юрцы» считали, что произведенные общественные блага, изделия промышленности и сельского хозяйства должны были распределяться в союзах на основе личного трудового вклада каждого из их членов. Это был принцип «каждому – продукт его труда», «каждому по его делам». Возникавшее отсюда неравенство между отдельными союзами и отдельными их членами предполагалось периодически выравнивать. Впоследствии, когда произойдет общий рост производства, коллективисты считали возможным переход к свободному потреблению и удовлетворению нужд каждого человека, независимо от его вклада в общий труд – по принципу «каждый по своим способностям, каждому по его потребностям». Такая модель экономики нашла свое отражение в широко известной в федералистском Интернационале брошюре Гильома «Идеи о социальной организации», изданной в 1876 году[663].

Однако уже к 1869 году среди части французских анархистов сформировалась мысль о том, что в безгосударственном обществе «все должно принадлежать всем», производиться и использоваться сообща, свободно. При таком устройстве все члены общества имели бы свободный и равный доступ к средствам производства, к произведенным изделиям и продуктам, независимо от его личного трудового вклада. Каждый трудится в соответствии со своими возможностями и имеет такое же, как и все остальные, право на удовлетворение своих потребностей.

Идея обсуждалась и вызрела в секции французских эмигрантов-коммунаров в Женеве, группе «L'Avenir» («Будущее»), к которой принадлежали уроженец Савойи и лионский коммунар, слесарь-водопроводчик Франсуа Дюмартре (1842–1931); бывший член Центрального комитета Национальной гвардии Парижской коммуны, портной Эдуард (Франк) Андинью (1844–1883); бывший член Парижской коммуны, токарь Франсуа (Шарль) Остен (1823–1912) и механик Антуан Перрар (1841–1912). Кропоткин вспоминал о Дюмартре, выходце из бедной крестьянской семьи, которому удалось учиться лишь в начальной школе, как об одном «из самых умных и сметливых людей», которых он когда-либо встречал в жизни. «Его оценки людей и текущих событий были так замечательны по своему здравому смыслу, что порой оказывались пророческими. Дюмартре был также очень тонкий критик текущей социалистической литературы, и его никогда нельзя было ослепить фейерверками красивых слов и якобы науки»[664]. В начале 1876 года он выпустил брошюру «К работникам физического труда, сторонникам политического действия», в которой сообщил о намерении опубликовать книжку об «анархистском коммунизме». Как утверждает историк анархизма Неттлау, таково было первое употребление этого выражения[665].

18 марта того же года, на крупном международном собрании в Лозанне, посвященном годовщине Парижской коммуны, с речью об анархистском коммунизме выступил член Юрской федерации Элизе Реклю[666]. О дружбе между этим великим географом и Кропоткиным мы еще неоднократно упомянем на страницах этой книги.

Но вернемся к итальянским анархистам. Итальянская федерация Интернационала оказалась первой, которая официально приняла принцип и цель анархистского коммунизма в 1876 году. Основным аргументом в его пользу, который затем повторялся неоднократно, была мысль о том, что при современном производстве, с участием множества людей и при наличии длинных производственных циклов, практически невозможно определить личный вклад каждого отдельного участника трудового процесса. Что касается путей и средств достижения цели, то есть совершения социальной революции, то делегаты из Италии на конгрессе в Берне высказались вполне определенно: подготовить этот великий переворот можно лишь путем своеобразной «революционной гимнастики» – серии восстаний, в ходе которых трудовой народ сможет, пусть даже на короткое время, приобрести опыт самоорганизации и свободной самоуправляемой жизни. Итальянские анархисты называли это «пропагандой действием». В заявлении, распространенном после конгресса, итальянские представители подчеркивали: «Итальянская федерация полагает, что повстанческое дело, призванное провозгласить социалистические принципы посредством действия, является наиболее эффективным средством пропаганды и единственным, которое, не обманывая и не коррумпируя массы, может проникнуть в самые глубокие слои общества и подвигнуть живые силы человечества на борьбу, поддержанную Интернационалом»[667].

По окончании Бернского конгресса Малатеста и Кафиеро задержались в Швейцарии, чтобы собрать средства, необходимые для закупки оружия и организации восстаний в Италии. Они попытались найти там работу в качестве строителей, чтобы заработать побольше денег, но им это не удалось. Кафиеро удалось получить пять-шесть тысяч франков, распродав свое наследство. На помощь пришла русская бакунистка Надежда Смецкая, знакомая Софьи Лавровой и Кропоткина. Она передала итальянским революционерам четыре тысячи франков. Дочь генерала, Смецкая надеялась раздобыть еще большую сумму с помощью фиктивного брака, который позволил бы ей получить приданое от ее богатой семьи. Этих денег должно было хватить, как она надеялась, и на подготовку восстания, и на другие революционные дела, и на организацию побега ее любимого из заключения в России. Для обсуждения этого проекта Гильом и пригласил Кропоткина приехать в Швейцарию, прислав ему денег на поездку.

* * *

Приехав в альпийскую республику, Петр Алексеевич познакомился с итальянскими товарищами, и Смецкая предложила ему фиктивно жениться на ней. Первоначально Кропоткин, хотя и с неохотой, почти согласился, но затем Гильом переубедил его. Несмотря на настойчивые уговоры Малатесты и Кафиеро, Кропоткин вернулся в Лондон. Проект с фиктивным браком пришлось оставить[668]. Впоследствии он отзывался об этой истории с юмором. Смецкая же позднее возвратилась в Россию, пыталась взбунтовать казаков Урала, была арестована и сослана в Иркутскую губернию, а затем – за попытку побега – в Якутию. Там она вышла замуж за ссыльного поляка Адама Шиманского…

Хотя первое знакомство Петра Алексеевича с Малатестой оказалось скорее неудачным, впоследствии обоим революционерам суждено было подружиться, хотя по многим вопросам анархистской доктрины они не сходились и часто ожесточенно спорили. Но это никак не мешало их товарищеским и уважительным отношениям. Кропоткин всегда был готов прийти на помощь другу. Малатеста навсегда запомнил, как в начале 1879 года в Женеве Петр Алексеевич помог ему и другим революционерам, высланным из Италии, как он опекал его в Лондоне, когда итальянский анархист ночью стал жертвой несчастного случая и вынужден был постучаться в двери дома Кропоткина: «…я вспоминаю тысячи случаев, когда он проявлял свое добросердечие по отношению ко всем, и я вспоминаю атмосферу добросердечности, которой все дышали вблизи него»[669].

В декабре 1876 года Малатеста и Кафиеро возвратились в Италию и организовали в Неаполе штаб по подготовке восстания. К активистам со всей страны присоединился и Степняк-Кравчинский, на чьи военные знания и опыт, как бывшего офицера, возлагались большие надежды. Партизанское движение намеревались организовать на юге страны, стремясь привлечь бедных крестьян, недовольных засильем помещиков и королевской власти. Однако правительство узнало о планах восстания; начались аресты. Лишь небольшой группе из двадцать шесть человек удалось поднять восстание в горах Матезе. Под развевающимися красно-черными знаменами 8 апреля 1877 года отряд вступил в селение Летино в Кампании, занял здание муниципалитета. На глазах жителей, собравшихся на центральной площади, были сожжены архивы, содержавшие документы о правах собственности, и документы о поземельном налоге. Повстанцы разорвали портрет короля, а выступивший на митинге Малатеста разъяснял цели социальной революции. Затем было занято селение Галло. Однако власти бросили на подавление восстания крупные воинские силы – до двенадцати тысяч человек. Прорвать окружение анархисты не смогли и 12 апреля вынуждены были сдаться. Последовали репрессии и суды; движение Интернационала в Италии получило тяжелый удар.

Но вернемся к Кропоткину. В том же декабре 1876-го он снова был в Лондоне, но теперь уже ненадолго. В ситуации, когда в федералистском Интернационале усиливались разногласия, Юрская федерация решила направить в Бельгию своего активного члена, бывшего участника Парижской коммуны Поля Луи Брусса (1844–1912), для ведения агитации за анархизм. Гильом попросил Кропоткина отправиться туда заранее и «прозондировать там почву». В то же время Петра Алексеевича звали в Швейцарию, и в январе 1877 года он ожидал приезда товарищей из России для переговоров о возможном возвращении. В итоге возобладал «бельгийский» вариант. 23 января Кропоткин, наскоро дописав статью для Nature и письма, сердечно попрощался с Робеном и отплыл из Лондона в Остенде.

В Бельгии Петр Алексеевич отправился в Вервье, где существовало активное рабочее и социалистическое движение. Он надеялся противодействовать там пропаганде реформистов, которые выставляли в качестве модели мирную, законную деятельность социалистической партии и британские профсоюзы (тред-юнионы), занимающиеся только вопросами улучшения условий труда.

Агитация и вечера, проведенные в острых спорах, вдохнули жизнь в эмигранта. Он ощутил чувство свободы и силу, которых ему так не хватало в Лондоне. Кропоткин рассказывал рабочим о злоупотреблениях неповоротливой и коррумпированной профсоюзной бюрократии, о тщетности реформ. В письме Робену для Юрской федерации он советовал направить в Бельгию Брусса, чтобы сблизиться с местными сторонниками анархистов и взять в свои руки издание бельгийского печатного органа Интернационала. Сам же он полагал, что его дальнейшее пребывание в этой стране нецелесообразно: здесь следовало остаться надолго и работать систематически[670].

Позднее, уже уехав из Бельгии, он пришел к выводу, что извне, из Швейцарии, Юрская федерация вряд ли сможет повлиять на настроения бельгийских рабочих и способствовать развитию там анархистского течения[671]. Запланированный же приезд Брусса не состоялся: тот был занят попытками восстановить подпольную работу во Франции.

* * *

4 февраля 1876 года Кропоткин отправился в Женеву, где встретился с бывшим соратником по петербургскому кружку – Клеменцем, уехавшим из России в 1874-м вместе со Степняком-Кравчинским[672]. По словам последнего, Клеменц был одним «из самых сильных умов, бывших в рядах русской революционной партии», человеком с самыми широкими знаниями, но при этом индивидуалистом. Убежденный социалист, он «постоянно жил особняком» и «всегда держался в стороне от „программных“ раздоров, так часто разделявших революционные партии на непримиримо враждебные лагеря»[673].

Но теперь ему вместе с Кропоткиным предстояло окунуться в самую гущу внутренних раздоров в Юрской федерации, причины которых до сих пор не вполне ясны для исследователей. Известно, что оба они в Женеве встречались с революционными эмигрантами из России, прежде всего – с Жуковским и другим активным бакунистом Замфиром (Земфирием Константиновичем) Арборе-Ралли (1848–1933). Они обсуждали вопрос об издании новой русской революционной газеты. Кроме того, Клеменц предложил, чтобы Женевская группа Юрской федерации подготовила издание «Социалистического словаря», в котором они также могли бы принять участие.

В это время Кропоткин весьма пристально интересовался революционными событиями, происходившими на родине. Об этом свидетельствует известный революционер-народник Лев Григорьевич Дейч (1855–1941). Их знакомство состоялось на квартире Павла Борисовича Аксельрода (1850–1928) – одного из русских эмигрантов-бакунистов. «Среднего роста, лет 35 на вид, с большой светло-русой бородой, совершенно лысый, в очках, Кропоткин нисколько не походил на революционера-анархиста. Он был чрезвычайно подвижен, говорил быстро и плавно и с первого раза производил очень благоприятное впечатление своей простотой, очевидной искренностью и добротой»[674], – вспоминал Дейч.

Зимой – летом 1877 года Дейч с Иваном Васильевичем Бохановским и Яковом Васильевичем Стефановичем, используя поддельные документы, якобы подписанные Александром II и гарантировавшие передел помещичьих земель в пользу крестьянства, сумели организовать среди крестьян Чигиринского уезда Киевской губернии подпольную крестьянскую организацию «Тайная дружина». Ее участники обязались готовиться к запланированному на октябрь вооруженному восстанию с целью захвата помещичьей земли и ее перераспределения среди крестьян. В состав дружины вступили около тысячи крестьян. Но в июне заговор был раскрыт, а к началу сентября многие его участники были арестованы. Стефанович и двое его товарищей, однако, сумели еще до суда бежать из тюрьмы[675]. Единственный удачный пример создания народниками подпольной организации среди крестьян очень интересовал Кропоткина, расспрашивавшего о чигиринских событиях Дейча и Стефановича[676].

Дейч вспоминал, что в 1870-е годы русские революционеры-эмигранты часто собирались в женевских кафе для дискуссий, обмена новостями, помощи друг другу. Председателем на этих собраниях был Степняк-Кравчинский. Туда часто приходил и Кропоткин, ставший одним из самых популярных ораторов наряду с Жуковским и идеологом национального движения Украины профессором Михаилом Петровичем Драгомановым (1841–1895)[677].

Дело, однако, осложнялось. Гильом, с которым в первую очередь поддерживал связи Кропоткин, с большим подозрением смотрел на начинания женевского кружка, опасаясь, что задуманное им издание станет конкурентом «Бюллетеня Юрской федерации». Он утверждал затем, что женевцы пытались настроить Кропоткина против его группы, которая опиралась на активистов из Юрских гор. Петр Алексеевич, наоборот, пытался примирить обе «фракции»[678].

Как сам Кропоткин объяснял позднее в письме Родену, «южане» были представлены группами в Женеве, Лозанне и Веве и были мало связаны с реальным рабочим движением. Наиболее видными лицами здесь были Жуковский, Арборе-Ралли, и французские эмигранты-коммунары Элизе Реклю, Перрон, Гюстав Лефрансе, Родольф Кан (1851–?) и Шарль-Фердинанд Гамбон (1820–1887). Петра Алексеевича смущало то, что в этой группировке состояли не только убежденные анархисты, но и деятели, проявившие склонность к другим направлениям социализма, как, например, бывший бланкист Гамбон или подозревавшийся в симпатиях к Де Папу Лефрансе[679].

С другой стороны, «северяне» Юрской федерации группировались в Невшателе, Сеньт-Имье, Шо-де-Фоне и Берне. Кропоткин счел их партией «чистой анархии, агитации в рабочей среде и действия»[680]. Из Женевы он вместе с Клеменцем направился в самое сердце Юры. Но по дороге они заехали в Веве, где Петр Алексеевич впервые лично познакомился с Элизе Реклю.

Реклю был не только активным анархистом, который пришел к безвластническим взглядам еще до знакомства с Бакуниным, другом и соратником по Интернациональному братству, Лиге мира и свободы и Первому Интернационалу, но и виднейшим географом своего времени, автором и составителем таких работ, как «Земля» (в 2 томах), «История ручья», «Земные явления» (в 2 томах), «История горы», «Новая универсальная география» (в 19 томах) и «Земля и люди» (в 6 томах). География, в представлении Реклю, была своего рода комплексной, целостной наукой о человеке, окружающей его среде, обществе, образе жизни, истории и нравах. Реклю по справедливости считают одним из «отцов» социальной экологии.

Такой подход к географии был близок и Кропоткину. Впоследствии оказалось, что и представления обоих теоретиков об анархистском обществе, пути к нему, о роли эволюции и революции в истории, о пагубности существующей индустриально-капиталистической цивилизации с ее гигантскими отчуждающими фабриками и загрязненными, обезличенными городами тоже сходятся и, по всей видимости, здесь можно говорить о сильном влиянии Реклю на Кропоткина[681].

Элизе Реклю оказал Петру Алексеевичу неоценимую помощь, которая дала тому возможность остаться в Швейцарии и зарабатывать себе на жизнь. Реклю представил Кропоткина местному Географическому обществу, что дало возможность собирать материалы и заниматься научной работой. Это было весьма своевременно. Лев Дейч вспоминал, что в это время Кропоткин жил «довольно скромно, занимая от хозяйки одну меблированную комнату (он был тогда холостым человеком), столовался в той же дешевой кухмистерской, как и другие несемейные эмигранты, и одевался не лучше, "если не хуже", любого европейского рабочего»[682]. При этом свободного времени, необходимого для постоянной работы ради стабильного заработка, у него практически не было: он был весь поглощен работой ради анархистского движения. Лишь гонорары за переводы и научные публикации давали возможность раздобыть деньги на жизнь: «Кропоткин всегда был завален работой: писал для разных ученых органов, переводил для наших ежемесячных журналов с иностранных языков, которых знал множество; но более всего времени отнимали у него, кроме издаваемого им французского листка, частые выступления на анархических собраниях»[683].

Да и труд по изданию анархистской литературы занимал неимоверно много времени. Позднее, в декабре 1878 года Петр Алексеевич писал: «Бывают дни, что я ухожу с утра и возвращаюсь только к двум часам ночи. И сегодня – так. Теперь уже, верно, третий час ночи… а я только что вернулся»[684].

Реклю Кропоткину понравился. Можно даже сказать, что эти два ученых и анархиста нашли друг друга как товарищи и единомышленники. «Великий географ Элизе Реклю, типичный пуританин в своих манерах и в жизни, а с интеллектуальной точки зрения – французский философ-энциклопедист XVIII века; вдохновитель других, который никогда не управлял и никогда не будет управлять никем; анархист, у которого анархизм является выводом из широкого и основательного изучения форм жизни человечества во всех климатах и на всех ступенях цивилизации, чьи книги считаются в числе лучших произведений XIX века и чей стиль поражает красотой и волнует ум и совесть», – в таких словах отзывался Кропоткин о друге в своих «Записках революционера»[685].

* * *

11 февраля Кропоткин и Клеменц в Невшателе. Они застают усталого от бешеной агитации Гильома и знакомятся с возвратившимся из Франции Бруссом, который рассказал о подъеме движения в этой стране. Этот «молодой доктор, необыкновенно живого ума, шумный, едкий и живой, готовый развить любую идею с геометрической последовательностью до крайних ее пределов», позднее перешел в ряды реформистских социалистов. Но в те годы он был еще самым убежденным анархистом, чья «критика государства и государственных учреждений отличалась особой едкостью и силой»[686]. Наконец 16 февраля оба русских революционера прибыли в Шо-де-Фон – центр часового производства в Юрских горах.

Сам город Кропоткину показался неуютным. Шо-де-Фон «лежит на высоком плоскогорье, совершенно лишенном растительности, и открыт для пронизывающего ветра, дующего здесь зимой. Снег здесь выпадает такой же глубокий, как в Москве, а тает и падает он снова так же часто, как в Петербурге». Сразу же по приезде эмигрант с головой окунулся в революционную работу: это была жизнь регулярных сходок и собраний, распространения афиш и плакатов, еженедельных заседаний секций с обсуждением самых разных вопросов и пропаганды анархизма на собраниях политических противников[687].

Группа Юрской федерации в Шо-де-Фоне была небольшой: на ее заседания ходили восемь – десять человек. Наиболее активными членами были местный часовщик Огюст Шпихигер (1842–1919), «философ, медлителен в движениях и в мысли», который всегда «стремился добраться до самого корня» и поражал «верностью своих выводов»[688]; француз Луи Пэнди (1840–1917), столяр, организатор рабочих ассоциаций и забастовок в период Второй империи Наполеона III, член Парижской коммуны и комендант парижской ратуши, чудом спасшийся после разгрома Коммуны и работавший в Швейцарии пробирщиком; парижский коммунар Ипполит Ферре (1848–1913). Был среди них и Северино Альбаррасин (1850–1878), член Испанской федерации Интернационала и один из вожаков революционного восстания в испанском Алькое в 1873 году. Это выступление стало «вершиной» так называемой кантональной революции в Испании 1873–1874 годов, подобно тому как Парижская коммуна была пиком «коммунальной революции» 1870–1871 годов во Франции. И здесь, и там города и районы (французские «коммуны» и испанские «кантоны») восставали против центральной власти и провозглашали собственную автономию и самоуправление.

Большинство интернационалистов Шо-де-Фона были эмигрантами из Парижа, Лиона, Испании и Италии, что не облегчало группе связи с местными рабочими, которые относились к анархистской агитации с симпатией, но одновременно и с опаской[689]. Тем более что в часовой индустрии как раз бушевал кризис.

Но анархистам удалось расширить свое влияние. Работала кооперативная часовая мастерская, основанная членами Интернационала. Анархисты Шо-де-Фона поддерживали тесные контакты с группами в Невшателе, где жил Гильом, и в долине Сент-Имье, где секция группировалась вокруг часовщика Адемара Швицгебеля (1844–1895), всеобщего любимца, человека веселого и деятельного, который умел доходчиво объяснить рабочим самый сложный вопрос экономики и политики[690].

* * *

В те годы мировое социалистическое движение еще не отмечало 1 мая – день международной солидарности людей труда. Трагические события в Чикаго, которые привели к разгрому забастовки за восьмичасовой рабочий день и казни пятерых анархистов, произошли лишь в 1886 году. Знаменательным днем, моментом смотра сил и открытого выражения своих взглядов и намерений для социалистов всех оттенков во всем мире тогда было 18 марта – очередная годовщина провозглашения Парижской коммуны. Выступление, организованное в эту дату в столице Швейцарии Берне, стало, пожалуй, наиболее важной и шумной акцией Юрской федерации в 1877 году. И самое активное участие в ней принял Петр Кропоткин.

Поль Брусс, вдохновитель Бернской секции федерации, предложил организовать демонстрацию по улицам города под красным знаменем Интернационала. Он посещал секции в различных местах и убеждал их членов приехать в Берн для участия в манифестации. Столицу выбрали специально: анархисты хотели бросить открытый вызов властям Швейцарии! Год назад там запретили поднять красный флаг. К тому же анархисты знали, что многие бернские социалисты недовольны местными реформистскими лидерами, и они рассчитывали привлечь их на сторону Юрской федерации[691].

Намерения организаторов были самыми радикальными. Активисты «постановили явиться в возможно большем числе с красным знаменем, чтобы отпраздновать 18 марта в Берне» и пригласили «всех товарищей явиться к прибытию знамени на вокзал и, если нужно, защищать его», – сообщал Кропоткин в письме Робену. «Секции Юры пошлют от 10 до 20 или 30 решительных человек. Если придется драться, тем лучше. На этот раз люди придут, вооруженные кастетами. Не защищать поруганное знамя хотят, а проявить себя, доказать людям, что мы умеем организоваться, доказать населению Берна, что у нас есть силы, а также выступить с пропагандой перед многочисленной аудиторией… Что касается меня, то я целиком одобряю этот способ действий. Конечно, это способ пропаганды (и, скажу в скобках, красное знамя для меня не тряпка), нападая на него, нападают на нас, и мы должны его защищать). В общем, мы отсюда пойдем в Берн, человек двенадцать… Если жандармерия нас атакует, тем лучше. Это будет пропаганда с помощью ударов кастетами – и револьверных выстрелов, если потребуется. Все думают, что придется драться…»[692] Что же, Фридрих Ницше призывал своих последователей философствовать молотом, а Петр Кропоткин в это время был не прочь пофилософствовать кастетом.

В назначенный день активисты Юрской федерации сели на поезд и направились в Берн. Некоторые взяли с собой палки и трости, чтобы отбиваться от возможного нападения. По дороге Кропоткин и его товарищи разучивали новую песню «Красное знамя», которую Поль Брусс написал на мелодию швейцарского военного марша «На берегах вольной Сарины» и передал Луи Пэнди для юрцев из Шо-де-Фона. В ней рассказывалось об истории этого символа социальной революции. Вначале знамя было сигналом чрезвычайного положения. Потом, в 1791 году, оно стало свидетелем расстрела королевскими войсками революционной манифестации на парижском Марсовом поле. И с этого момента красный флаг превратился в революционную эмблему. В феврале 1848 года его подняли в Париже в начале новой революции. В июне того же года оно стало символом парижского восстания рабочих. И наконец, в 1871 году оно стало знаменем Парижской коммуны… Теперь же это – знамя «всемирной республики» анархистов.

Организационный комитет запланировал проведение двух мероприятий. Сначала, после полудня, демонстранты должны были двинуться из города под красным флагом к месту проведения митинга, а затем вечером устраивался праздничный ужин для членов Интернационала и приглашенных. Нести знамя c золотой каймой, доставленное из Шо-де-Фона, было поручено Швицгебелю. Колонна медленно шла по Берну, на глазах у огромной толпы любопытствующих. У вокзала была сделана остановка, чтобы встретить приехавших рабочих из Цюриха и Базеля – делегацию активистов Интернационала из Немецкой Швейцарии, которые привезли второе красное знамя и присоединились к демонстрации.

И тут к манифестантам подошел префект Берна и объявил им, что присутствие красного флага может вызвать беспорядки. Едва Швицгебель начал возражать, на него набросились трое жандармов, выхвативших у него знамя. Началась потасовка, стражи порядка уносили свой трофей, а демонстранты погнались за ними. Жандармы обнажили сабли, протестующие пустили в ход палки и трости. В ходе стычки получили ранение шестеро жандармов и несколько анархистов и социалистов. Флаг Швицгебеля был потерян, но сражение продолжалось до самых дверей жандармерии. А вот второе знамя удалось сохранить: попытавшийся отобрать его полицейский инспектор получил удар и вынужден был выпустить его из рук. Под ним демонстранты продолжили шествие к месту проведения митинга. Однако двое анархистов – часовщик-гравер Улисс Эберхардт (1845–?) из Сент-Имье и бернский слесарь Отто Ринке (1853–1899) – были арестованы; их отпустили лишь через несколько часов[693].

В письме к Робену в апреле Кропоткин признавался: «Что касается 18 марта, то вы, конечно, правы, что не следовало уступать знамя, которое можно было защитить. Но драки с полицией не ожидали, для драки не сорганизовались… Но вы забываете одну вещь: что эти вещи познаются на практике, а у нас не было практики, за исключением парижан. Что касается революционных выстрелов, то их заранее отвергали. Еще представятся более серьезные поводы для выстрелов. Нужно еще представить себе, что для швейцарцев дать отпор полиции – значит совершить нечто сверхъестественное. На рынке, когда полицейский бьет кулаками торговца, никто не смеет дать сдачи, и в Берне полицейская фуражка – точно царская корона…»[694]

Последовавший за демонстрацией митинг оказался весьма успешным. На нем выступили анархистские и социалистические ораторы. Сердечным был и ужин. «В общем, дело удалось замечательно: вместо 70 человек мы имели на собрании 2000. Вместо равнодушных людей мы имели внимательную публику, отчасти сочувствовавшую нам. Ничто так не завоевывает народ, как смелость, – сообщал Петр Алексеевич Робену. – Собрание продолжалось до 12:30, дружественно. Здесь завязывалась дружба, люди братались. В понедельник утром пошли с красными ленточками в петлицах на могилу Бакунина… В понедельник к двум часам покинули Берн. Я отправился, с шодефонцами, в Сонвилье… От Берна до Сонвилье на каждой станции орали "Красное знамя", очень милую песенку Брусса, которая чудесно поется хором, – и симпатии всего вагона были с нами. Пропаганду вели, не умолкая ни на минуту. В Сент-Имье и Сонвилье мы подняли всех молодых людей, и все были на собрании в Сонвилье до 9 часов вечера. Вам остается вообразить себе, какие речи говорились на этом собрании, и общий подъем…»[695]

Юрская федерация расценила выступление 18 марта как большой и вдохновляющий успех.

* * *

Итак, Интернационал имел успех… А вот жизнь «гражданина Левашова» в Швейцарии была нелегкой. Попытка изучить мастерство часовщика не дала результатов: у Кропоткина не было необходимой квалификации. Он зарабатывал писанием статей для бюллетеня, «Географического словаря» и Nature. Возвращаться на родину ему по-прежнему было нельзя: революционеры из России просили его не появляться в стране до завершения «процесса 193», а вести нелегальную жизнь не позволяло состояние здоровья, на которое он жаловался в письме Робену: «…десны вспухли, в коленях жестокая боль, и силы покидают…»[696]

Полностью с русскими делами Петр Алексеевич не порывал, намереваясь написать, по просьбе из России, брошюру о методах прямого действия. Но приходилось оставаться в альпийской стране и активно включиться в работу Юрской федерации, где Кропоткин очень скоро стал играть заметную роль, беря на себя важные задачи. Он пишет для «Бюллетеня Юрской федерации» (например, статьи о Русско-турецкой войне) и одновременно помогает в организации французской и немецкой агитации Интернационала. В апреле 1877-го Брусс приглашает Кропоткина принять участие в издании бюллетеня планируемой Французской федерации, которая должна была объединить нелегальные секции Интернационала в этой стране. Этот проект начал осуществляться с июня, на основе совместного издания газеты L'Avant-garde, которую доставляли во Францию. «Левашов» писал для издания заметки на иностранные темы. К работе были привлечены также Пэнди и другие французские эмигранты[697].

Вместе с Бруссом Кропоткин редактировал бернскую анархистскую газету для немецкоязычных рабочих Arbeiter-Zeitung («Рабочая газета»). Они писали большую часть статей, которые затем переводил на немецкий Эмиль Вернер (1845–?). Петр Алексеевич тесно взаимодействует с цюрихскими рабочими-анархистами Отто Ринке и Вернером, вокруг которых сложилась немецкая группа. Финансовую помощь в ее деятельности оказывала возлюбленная Брусса, русская студентка Наталия Ландсберг. В апреле мае 1877 года Петр Алексеевич участвовал в разработке проекта устава и программы новой немецкой секции Интернационала – «Немецкоязычной анархистской коммунистической партии»[698].

А вот в новом женевском издании Le Travailleur («Трудящийся»), которое в мае начали издавать Перрон, Жуковский и Элизе Реклю, Кропоткин сотрудничать отказался. Причина этого проста: в журнале печатали статьи не только анархистов, но и их самых ярых оппонентов… «Я отказал им в содействии, ибо я предвидел, что „свободная трибуна“ (часть журнала, отведенная для свободной дискуссии) – только дверь для якобинских друзей Жуковского и Кана», – пишет он Робену[699].

В результате отношения с этой группой оказались напряженными. Разговор Кропоткина с Арборе-Ралли в Женеве закончился тем, что разозленный собеседник отказался говорить и с большой неохотой пожал ему руку. Летом 1877 года отношения обострились до того, что Арборе-Ралли написал Петру Алексеевичу оскорбительное письмо, угрожая полным «разрывом». Как явствует из их переписки, тем для ссор накопилось предостаточно. Ралли и его друзья считали Кропоткина «шавкой Брусса» и марионеткой Гильома, обвиняли его в бойкоте Le Travailleur, нежелании попросить у Гильома типографский шрифт для группы Сажина и т. д. Но тот отвергал все обвинения и стремился избежать конфликта. «Я желал бы одного, чтобы вы не искали вражды там, где ее нет, – писал Кропоткин 18 июля в письме к Арборе-Ралли. – В вашей преданности делу я нисколько не сомневаюсь, но будьте же и вы справедливы, не старайтесь объяснять моих поступков какими-нибудь пакостными мотивами. Я вам прямо высказал, что я думаю о характере вашей пропаганды, но я не старался объяснить ваших убеждений ни задними целями, ни тем, что вы флюгер в чьих-нибудь руках. Допустите же, прежде всего, и во мне способность думать, что я говорю, и не ищите всякий раз пакостных мотивов, едва я думаю иначе, чем вы. Только тогда и возможно какое-нибудь общее дело»[700].

Но, несмотря на конфликт, в марте 1877 года Кропоткин и Арборе-Ралли вместе с Аксельродом, Драгомановым, Жуковским, Клеменцем и Варлаамом Черкезовым провозгласили создание «Общества пособия политическим изгнанникам России»[701]. Целью этой организации были сбор и распределение денег в помощь российским политэмигрантам.

* * *

Кропоткин внимательно следит за деятельностью Интернационала в различных странах. Он осуждал организаторов итальянского восстания в Беневенто, возмущаясь тем, что его товарищи сдались правительственным войскам. Впрочем, изучив обстоятельства более тщательно, он пришел к выводу, что иного выхода не было. В июне, когда Альбаррасин возвратился в Испанию, «Левашов» намеревался отправиться с ним, чтобы принять участие в организации восстания рабочих-анархистов на Пиренейском полуострове. Однако Гильом отговорил его от этого начинания, объяснив, что в силу незнания им испанского языка Кропоткин сможет быть всего лишь еще одним стрелком, меж тем как его присутствие в Швейцарии сейчас более необходимо и желательно[702].

Кропоткин собирался в июле поехать в Париж, чтобы вести работу там, но и эта поездка не состоялась. Ралли предупредил его, что французская полиция намерена арестовать эмигранта, как только он пересечет границу. Хотя Брусс подозревал в этом предостережении интриги женевской группы, Гильом и Кропоткин отнеслись к нему вполне серьезно[703].

В итоге в поездку по Франции отправился один Гильом. В его отсутствие «Бюллетень Юрской федерации» редактировали Брусс с Кропоткиным. В номерах за 22 и 29 июля Петр Алексеевич опубликовал (без подписи) важные редакционные теоретические статьи, атакуя политическую борьбу и социал-демократию и провозглашая «конструктивные идеи» революционного социализма. Существующий общественный строй, доказывал он, невыносим и подлежит ликвидации, замене другим, при котором каждый будет пользоваться полным продуктом своего труда. Для этого необходимо, чтобы в народе сформировался дух бунта и нетерпимости к социальной несправедливости, а это возможно только путем энергичного протеста против тирании не на словах, а на деле, но отнюдь не с помощью парламентских реформ. В результате люди поймут, что бороться надо не за права граждан, а за права работников, что политические свободы невозможны без свобод экономических, что спасение неосуществимо без экспроприации собственности буржуазии в пользу всего общества и без разрушения государства, писал Кропоткин[704].

Анархист из России с энтузиазмом воспринял новую идею, которая распространялась в социально-революционных кругах, – идею так называемой пропаганды действием. Отчасти она основывалась на старом бакунинском бунтарстве, но приобретала особую остроту в ситуации репрессий, которые обрушились на Интернационал в 1870-х годах, после кровавого подавления Парижской и других коммун во Франции и «кантональной революции» в Испании. Полагая, что трудящиеся массы «спят», погрязшие в нищете, бесправии и безнадежности, и их необходимо «пробудить» на социальную революцию, активисты верили, что сделать это можно путем ярких актов, которые могли бы послужить примером решительной и бескомпромиссной борьбы. И восстание, организованное Итальянской федерацией в начале 1877 года в Беневенто, виделось им не как катастрофический провал, а как первый опыт, который следовало развить, расширить и распространить.

9 июня итальянский анархист Андреа Коста (1851–1910) выступил перед женевскими активистами с докладом о «пропаганде действием». А 5 августа в «Бюллетене Юрской федерации» появилась статья «Пропаганда действием», написанная при участии Брусса и призванная разъяснить смысл этого термина, о котором «в последнее время часто говорят в Юрской федерации». Прежние, привычные методы социалистической пропаганды – индивидуальные беседы, митинги и лекции, печатная агитация – носят теоретический характер и явно недостаточны. Пропаганда действием нацелена на то, чтобы пробудить более широкие слои трудового населения, включая тех, кто не ходит на митинги и не читает прессу и брошюры. Она не является способом совершения революции, путчизмом, когда небольшая группа заговорщиков действует вместо народа и для него. «Пропаганда действием – это могучее средство пробуждения народного сознания». Это возможность показать пример и возможность осуществления идеала. Примерами могут служить Парижская коммуна, восстание в Беневенто, рабочая демонстрация, которая была устроена народниками у Казанского собора в Петербурге 6 декабря 1876 года, или бернская манифестация 18 марта. «Но одного акта действия недостаточно для того, чтобы привлечь народное внимание. Это возбужденное внимание необходимо подпитывать». Иными словами, непрерывные акты «пропаганды действием» должны были служить, по мнению ее сторонников, своеобразной школой, «гимнастикой революции». И самым могучим примером они считали ситуацию, при которой в случае победы местного восстания будет провозглашена коммуна, рабочие ассоциации овладеют производством и распределением и осуществится обобществление собственности[705].

* * *

4–6 августа 1877 года Кропоткин принимал участие в ежегодном конгрессе Юрской федерации в Сент-Имье. На нем были представлены тридцать делегатов от двадцать одной секции, включая делегатов из Немецкой Швейцарии[706].

Конгресс открылся в большом буфетном зале местного вокзала, украшенном гирляндами зелени и выполненными пастелью рисунками на социалистические сюжеты, в том числе с изображением частной и общественной собственности. Эти изображения, нарисованные рабочим-гравером из Сонвилье, распечатали литографическим способом и раздавали в качестве агитации. Обсудив повестку дня, делегаты заслушали доклады Гильома, Косты и Карла Кахельхофера (1854–?). Первый из них выступал в основном зале, где проходил конгресс, двое остальных – соответственно перед итальянскими и немецкими рабочими[707].

На следующее утро начались дебаты, а после обеда в кафе «Золотой лев» анархисты решили отстоять свое право на флаг, устроив публичную манифестацию.

Участники конгресса в Сент-Имье снова вышли на демонстрацию под красным знаменем, на сей раз полные решимости защищать его даже с оружием в руках. «На одной из площадей, по которым мы должны были пройти, – вспоминал Кропоткин, – расположился полицейский отряд, чтобы остановить нашу процессию, а в соседнем поле взвод милиции упражнялся в учебной стрельбе. Мы хорошо слышали выстрелы стрелков, когда проходили по улицам города. Но когда наша процессия появилась под звуки военной музыки на площади и было ясно, что полицейское вмешательство вызовет серьезное кровопролитие, то нам предоставили возможность спокойно идти. Мы, таким образом, беспрепятственно дошли до залы, где и состоялся наш митинг»[708].

Впрочем, Джеймс Гильом утверждал позднее, что Петр Алексеевич несколько драматизировал события: воскресные стрельбы ополчения не были специально приурочены к этой демонстрации, но являлись обычными для швейцарских городов тех лет[709]. Но так ли или нет, – звуки выстрелов пробуждали бойца в нашем «пропагандисте действием»…

По завершении демонстрации дебаты на конгрессе были продолжены и завершились крупным митингом, собравшим сотни людей.

А песня «Красное знамя» стала знаменитой в анархистском и социалистическом движении последних десятилетий XIX века. Она распространилась во Франции, Бельгии, Польше… Польский вариант был, в свою очередь, переведен на русский язык социал-демократом Глебом Кржижановским, и этот «Красный флаг» превратился в одну из известных песен российского революционного движения. Оригинал Брусса в Западной Европе был позабыт. Возможно, потому, что анархисты перестали пользоваться знаменем красного цвета – его сменил черный флаг…

Конгресс в Сент-Имье, провозгласивший программу анархистского коллективизма, обсудил, помимо организационных, такие вопросы, как формирование объединений рабочих по профессиям и участие во всемирном конгрессе в Генте, на который должны были собраться социалисты всех направлений. Среди участников преобладало скептическое отношение к социал-демократическим партиям, но ради международной солидарности было решено направить делегацию на этот форум[710].

А через несколько дней после конгресса в Сент-Имье, 16 августа, в Берне открывался процесс над участниками событий 18 марта. По обвинению в «драке, использовании опасных для жизни инструментов и сопротивлении» под суд были отданы двадцать девять человек. Кропоткин не был в их числе, он присутствовал среди публики; Швицгебель и Шпихигер выступали в качестве свидетелей. Обвиняемые отказались принести клятву и прибегать к услугам адвокатов: они защищали себя сами, вели себя смело и резко. Называли себя жертвами произвола властей. Они признались и в участии в манифестации, и в том, что нанесли ранения полицейским. Подытоживая позицию обвиняемых, телеграфист из Лозанны Бюаш заявил: мы не собираемся оправдываться перед теми, кто представляет силу закона, и обращаемся к народу, который отнюдь не выказал враждебности в отношении манифестации; юридические меры несовместимы с либертарным порядком вещей, и обвиняемые полагаются на народное сознание, которое было продемонстрировано как в Берне, так и в Сент-Имье!

Обвиняемым удалось добиться симпатий среди общественности. И дело закончилось сравнительно мягкими приговорами: два человека получили по шестьдесят дней тюремного заключения, двенадцать обвиняемых – по сорок дней, пятеро – по тридцать дней и шестеро – десять дней заключения. Кроме того, они должны были заплатить судебные издержки и компенсацию раненым жандармам – всего более тысячи франков[711].

* * *

В самом конце августа на квартире Кропоткина в Шо-де-Фоне, в доме № 11 по улице Прогресса прошло тайное мероприятие… Это был конгресс по созданию Французской федерации. Петр Алексеевич был избран секретарем-корреспондентом ее бюро[712]. В этом подпольном собрании принимали участие представители французских секций, а также Брусс, Малатеста, испанец Хосе Гарсиа Виньяс (1848–1931) и другие члены Интернационала[713]. Учредив федерацию на основе анархо-коллективистских принципов, конгресс рекомендовал, наряду с устной и печатной агитацией, использовать методы «пропаганды действием»[714].

А с 6 по 8 сентября 1877 года в бельгийском городе Вервье собрался уже конгресс всего федералистского Интернационала. Конгресс, которому суждено было стать последним. Кропоткин представлял на нем нелегальные организации русских анархистов, Гильом – Юрскую федерацию, Монтель и Брусс – Французскую, Коста и Раньери Паоло Мартини (1852–1915) – Итальянскую, Ринке и Вернер, пришедшие пешком из Берна, – секции немецко-швейцарских и немецких рабочих, Хосе Гарсиа Виньяс («Родригес») и Томас Гонсалес Мораго («Мендоса»;?–1885) – Испанскую федерацию. Косвенным образом были представлены группы из Греции, Египта, Уругвая. Бельгийская федерация, уже прекратившая сотрудничество в Интернационале, не прислала официальных делегатов. От этой страны присутствовали члены Федерации секций долины Везера во главе с ткачом Жераром Жеромбу (1848–1925). Кропоткину было поручено вести протокол заседаний, проходивших в помещениях, которые занимала секция Интернационала в доме № 23, в большом зале двора Соваж на площади Мучеников[715].

Гильом зачитал отчет Федерального бюро. В принятых резолюциях делегаты заявили, что предстоящая социальная революция должна не просто изменить политические институты, она будет носить глубинный, экономический характер и изменит всю структуру общества. Как только она начнется, следует приложить все силы для того, чтобы пропагандировать ее по всему миру и распространить на все страны. Как и на предыдущих конгрессах Интернационала, было подтверждено решение о том, что никакой справедливости и никакого равенства не может быть без обобществления собственности. Участники конгресса вновь заявили, что для них нет никакой разницы между политическими партиями, будь они буржуазными или социалистическими, – всех их необходимо разрушить и ориентировать трудящихся на революционный социализм и создание объединений работников по профессиям с прицелом на уничтожение системы наемного труда в будущем. По предложению Жеромбу, была принята резолюция солидарности «с Беневенто, Берном и Санкт-Петербургом»…

Но основным спорным вопросом оказалось участие во всемирном социалистическом конгрессе в Генте. Делегаты не выступили против, но высказали свои опасения. Они постановили, что рабочим союзам не следует заключать «пакты солидарности» с группами и объединениями, которые придерживаются иных, чем они, основополагающих принципов. Функции Федерального бюро Интернационала были доверены Федерации секций долины Везера, а следующий, X конгресс, предлагалось собрать в 1878 году в Швейцарии[716]. Но он так и не состоялся…

* * *

Конгресс в Генте, заседавший с 9 по 15 сентября 1877 года, как и следовало ожидать, закончился тем, что анархисты (Кропоткин-«Левашов», Гильом, «Родригес», «Мендоса», Брусс, Монтель, Жеромбу, Коста, Мартини, Ринке и Вернер) и социалисты (Дезире Брисме, Де Пап, Вильгельм Либкнехт, Лео Франкель, Джон Хейлс, Герман Гройлих) не смогли договориться. Отныне и окончательно пути обоих течений разошлись. Но Кропоткину не пришлось дожидаться завершения работы форума.

Бельгийская полиция быстро узнала, кто такой Левашов, и получила приказ арестовать его «за нарушение полицейских постановлений». Формальный предлог для ареста был очень прост: Кропоткин записался в гостинице вымышленным именем. Над ним нависла угроза возвращения туда, откуда с такими сложностями был совершен блестящий побег: «Мои бельгийские друзья предупредили меня. Они утверждали, что клерикальное министерство, находившееся у власти, способно выдать меня России, и настаивали на том, чтобы я немедленно оставил конгресс. Друзья не позволили мне даже возвратиться с одного большого митинга в гостиницу»[717].

В действительности, как уверяют биографы Кропоткина Джордж Вудкок и Иван Авакумович, бельгийская полиция не имела намерения арестовывать беглеца из России, а предупреждение исходило от бельгийского социалиста Денишера, который упоминал о действиях царских шпионов[718]. Так или иначе, было решено, что «Левашов» должен исчезнуть из Бельгии. Группа рабочих сопроводила Кропоткина к одному из социал-демократов, где он смог спокойно переночевать и 11 сентября направиться в Антверпен, откуда с одним легким саквояжем отплыл в Англию.

* * *

Прибыв в Лондон, Кропоткин воспользовался гостеприимством Робена. На сей раз он провел в британской столице несколько недель, посвятив их чтению и научной работе. В читальном зале Британского музея Петр Алексеевич начал изучать историю Великой Французской революции. Таковы были первые шаги Кропоткина как историка – еще одна грань его энциклопедического таланта. За последующие три с лишним десятилетия он написал целый ряд статей, посвященных этому великому поворотному пункту в развитии современной цивилизации. Венцом долгих раздумий и изучения многочисленных первоисточников и научных работ стала его фундаментальная книга «Великая Французская революция. 1789–1793», впервые увидевшая свет в 1909 году.

Главной заслугой Кропоткина в исследовании революции во Франции стоит, безусловно, считать четкий и ясный анализ движущих сил и интересов этого грандиозного социального переворота. Ему удалось показать противоречие между революцией, которую совершали буржуазия и либеральное дворянство, и революцией народных масс, далеко выходившей за собственно буржуазные рамки. Особенно интересовали Кропоткина самоуправленческие начала, чьим воплощением выступали секции и коммуны, а также эгалитарные тенденции к социализации собственности, проявлявшиеся как в предложениях и проектах отдельных деятелей, так и в стихийных действиях масс. Большое место он уделяет критике якобинской диктатуры и ее политике по сдерживанию революционных преобразований, огосударствлению и удушению народного самоуправления. В этих действиях якобинцев Кропоткину неслучайно виделось предвестие будущих рецептов сторонников государственного социализма, в том числе – социал-демократов[719].

Размышления над историей революции и изучение материалов о социальных движениях побудили Петра Алексеевича искать более глубокое обоснование для своих анархистских идеалов. Ибо «анархизм – нечто большее, чем простой способ действий или чем идеал свободного общества. Он представляет собой, кроме того, философию как природы, так и общества, которая должна быть развита совершенно другим путем, чем метафизическим или диалектическим методом, применявшимся в былое время к наукам о человеке, – писал Кропоткин. – Я видел, что анархизм должен быть построен теми же методами, какие применяются в естественных науках; но не на скользкой почве простых аналогий, как это делает Герберт Спенсер, а на солидном фундаменте индукции, примененной к человеческим учреждениям»[720]. В последующие десятилетия он попытается возвести на этой основе здание «научного анархизма».

Стремясь вернуться к активной революционной деятельности, Кропоткин перебирается в Париж, по-прежнему под именем Левашова. Здесь он вместе с Костой, его женой Анной Моисеевной Кулишевой (Розенштейн, 1854–1925) и французскими социалистами во главе с Жюлем Гедом занимается возрождением социалистического движения во Франции. В то время французские социалисты еще не испытали жесткого размежевания между анархистским и марксистским течениями. Вначале процесс шел трудно: страна еще не оправилась после жестокого разгрома Парижской и других коммун. Создание первых групп начиналось со встреч в кафе, в которых принимали участие от пяти до шести человек. Митинги обычно собирали не более сотни участников. «Нас было не больше двадцати человек, чтобы вести движение, и мы имели не более двухсот открытых сторонников. На первых поминках Коммуны, в марте 1878 года, нас было не больше двухсот человек», – вспоминал Кропоткин. Но начало было положено: «Два года спустя пришла амнистия для коммунаров, и все рабочее население Парижа высыпало на улицы, чтобы приветствовать возвращающихся. Оно толпилось на их митингах и восторженно принимало изгнанников»[721].

В Париже Кропоткин продолжал изучение истории Французской революции, работая в Национальной библиотеке. В столице Франции он впервые лично познакомился с Тургеневым. Писатель, узнав о побеге Петра Алексеевича в Европу, написал Лаврову и через него передал беглецу приглашение на дружеский обед. Во французской столице Кропоткина застала весть о поворотном событии в истории российского революционного движения. Революционерка Вера Ивановна Засулич (1849–1919), стрелявшая в петербургского градоначальника Федора Федоровича Трепова, была 12 апреля (31 марта по старому стилю) оправдана судом присяжных. Покушение Засулич, по свидетельству Степняка-Кравчинского, «имело огромное значение в развитии [народнического] терроризма. Оно озарило его своим ореолом самопожертвования и дало ему санкцию общественного признания. Оправдание Засулич было торжественным осуждением всей системы произвола, которая заставила эту девушку поднять на палача свою мстительную руку. Печать и общество единодушно приветствовали приговор присяжных»[722]. Такой же была реакция не только европейских социалистов, но и европейской прессы.

Увы! Последствия выстрелов Веры Засулич для международного революционного движения оказались куда более противоречивыми. Они во многом способствовали тому, что в понимании «пропаганды действием» произошел опасный сдвиг. Если ранее под этим термином понимались в первую очередь масштабные революционные акты повстанческого характера, такие как восстания, радикальные стачки или акты саботажа, то теперь отчаявшиеся революционеры, выведенные из себя непрерывными и жестокими репрессиями, включили в число таких действий индивидуальные покушения на «столпы» существующего строя.

Первое эхо выстрелов Засулич отозвалось в Европе еще в том же 1878 году. 11 мая и 5 июня немецкие анархисты Макс Хёдель (1857–1878) и Карл Нобилинг (1848–1878) совершили покушения на германского императора Вильгельма I; эти акции стали предлогом для введения в Германии «чрезвычайного закона» против социалистов. В Испании 25 октября Хуан Олива Монкуси (?–1879) попытался убить короля Альфонса XII. Итальянский анархист Джованни Пассананте (1849–1910) 17 ноября ранил кинжалом короля Умберто I. В последующие годы количество покушений стало расти; многие революционеры стали делать упор именно на них, стремясь превратить такие нападения в настоящую «городскую герилью». Результат оказался, однако же, совершенно не тем, на который рассчитывали те, кто жаждал «пробудить» массы: такого рода акты скорее изолировали анархистов от народа…

Пребывание Кропоткина в Париже в 1878 году было недолгим. Интернационал оставался запрещенным во Франции, и на его активистов вновь обрушились репрессии. В конце марта 1878 года полиция арестовала Кулишеву, Косту, итальянских анархистов Тито Занарделли (1848–?) и Лодовико Набруцци (1846–1916) и французского социалиста Педуссо, обвинив их в принадлежности к Интернационалу[723]. Все они были сотрудниками издававшейся Гедом газеты L'Egalité («Равенство»). Левашов был объявлен в розыск, но Кропоткин прописался под настоящей фамилией и смог прожить в столице Франции еще около месяца. Затем в конце апреля он уехал в Женеву, собираясь провести там несколько дней. Но ему пришлось задержаться в Швейцарии на несколько недель для обсуждения ситуации во Франции[724].

* * *

Юрская федерация в это время была ослаблена арестами нескольких своих ведущих активистов. Из отправившихся в Вервье и Гент в Швейцарию вернулся только Гильом, но и он весной 1878 года окончательно уехал во Францию. «Бюллетень Юрской федерации», страдавший от финансовых проблем в условиях экономического кризиса и сокращения числа подписчиков, перестал выходить в марте 1878-го. Издание Arbeiter-Zeitung было прекращено еще раньше.

В июне 1878 года Кропоткин все же решил поехать в Испанию, куда он собирался еще год назад. Испанская федерация Интернационала, объединявшая в начале 1870-х годов десятки тысяч членов, со времени ее запрета в 1874 году испытывала на себе тяжелые и непрекращающиеся репрессии со стороны властей. Тысячи ее активистов находились в заключении или в ссылке. Конгрессы перестали собираться; их сменили окружные конференции. Деятельность по организации рабочих обществ и ассоциаций оказалась парализованной. Из трехсот двадцати местных федераций, существовавших в 1874 году, в 1877-м осталось лишь семьдесят три; к 1880-му их число сократилось до тридцати семи, а в 1881 году Испанская федерация была распущена[725]. Приехав в страну, Петр Алексеевич застал движение, находившееся в состоянии спада. Как и в других регионах Европы, революционеры Испании судорожно искали новые пути и ожесточенно спорили о методах действий.

Испанские анархисты приняли принцип «пропаганды действием», но понимали его по-разному. Окружные конференции федерации в 1876 году одобрили создание тайных групп для подготовки революционных восстаний, целью которых было провозглашение независимых коммун. В 1877 году они высказались за проведение всеобщей забастовки с требованием восьмичасового рабочего дня[726]. Представления на местах о том, что следует делать и как противостоять ударам со стороны властей, все больше расходились. В 1878 году конференции организаций Каталонии, Валенсии, Мурсии и Восточной Андалусии подтвердили ориентацию на то, чтобы использовать первый же подходящий повод для того, чтобы поднять восстание. Активисты Западной Андалусии предпочитали сделать упор на другое – «пропаганду действием» в виде точечных ударов и ответных «репрессалий» в отношении власть имущих[727].

Приехав в Барселону, Кропоткин стал гостем Гарсиа Виньяса, бывшего делегата Испанской федерации на конгрессе Интернационала в Вервье. Петр Алексеевич обедал у него и жил в небольшой гостинице неподалеку[728]. Врач Гарсиа Виньяс, друг Бакунина, был одним из основателей Интернационала в Испании. В июне 1873 года, во время восстания республиканцев-федералистов, он на несколько дней вместе с Бруссом захватил муниципалитет Барселоны. Участник конгрессов федералистского Интернационала в 1873, 1874, 1876 и 1877 годах, он поддерживал широкие международные связи, отойдя от движения лишь в 1880-х. Гарсиа Виньяс был сторонником повстанческих действий[729], но одновременно выступал за развитие рабочего движения, создание рабочих обществ и ведение социально-экономической борьбы за повседневные интересы трудящихся.

Как раз в период пребывания Кропоткина в Испании летом 1878 года среди испанских анархистов разгорелся конфликт по вопросу о будущей тактике. Барселонцы ориентировались на укрепление рабочего движения, тогда как в Мадриде усиливались приверженцы индивидуальных актов и покушений[730]. В попытке посредничать между этими течениями Петр Алексеевич отправляется в испанскую столицу, к другому своему знакомому, также бывшему делегату конгресса в Вервье, Гонсалесу Мораго[731]. Гравер по профессии, Гонсалес Мораго также был одним из первых активистов испанской организации Интернационала и поддерживал контакты с Бакуниным. Он был послан делегатом на Гаагский конгресс Интернационала. Защищал там Бакунина, а затем участвовал в конференции в Сент-Имье, созванной федералистским крылом МАТ. Он умер позднее в гранадской тюрьме в 1885 году[732].

Кропоткин воспользовался недолгим пребыванием в Мадриде и для того, чтобы сходить в знаменитую картинную галерею Прадо. Особенное впечатление произвели на него картины великого Мурильо[733].

Петр Алексеевич пробыл в Испании полтора месяца. К сожалению, мы так и не знаем до сих пор, насколько ему удалось примирить позиции различных фракций испанского движения. Но по возвращении оттуда он писал Робену, что чувствует себя «вполне окрепшим морально, а также немного крепче физически»[734]. Кропоткин был готов к новой революционной работе.

В августе он снова в Швейцарии, где его ждут в Женеве товарищи из России: географ Поляков, давний соратник по экспедиции, и Вера Засулич. Вместе с ней Петр Алексеевич совершил экскурсию в горы, затем отправился в Цюрих, а оттуда, в компании Брусса, – на очередной конгресс Юрской федерации во Фрибуре.

Дела в федерации, сообщает Кропоткин Робену, «шли довольно плохо. Большая часть секций дезорганизована, все устали и в большей или меньшей степени пережили тот же кризис, который выбросил меня из колеи на 7–8 месяцев. Теперь появляются кой-какие признаки жизни»[735].

* * *

Фрибурский конгресс открылся 3 августа 1878 года и заседал в течение трех дней. На нем были представлены семь секций Юрской федерации. Во Фрибур приехали ведущие активисты, включая Кропоткина-«Левашова» и Шпихигера, бывших делегатами от Шо-де-Фона, Швицгебеля, Брусса, Летчера и других. Анархистам предстояло наконец обсудить вопрос о принятии идейной декларации, в которой их идеи и цели были бы высказаны наиболее ясно и четко.

Элизе Реклю, который не сумел приехать на съезд, прислал свои соображения о том, что должна содержать такая декларация. «Юрцы» должны громко и открыто заявить, что они являются революционерами, анархистами, коллективистами и интернационалистами. Революционерами – потому что социальный переворот может совершиться лишь путем внезапной революции, пусть даже ее подготовит постепенная эволюция сознания людей. Анархистами – потому что они должны действовать не по чьему-либо приказу, а на основе своих убеждений и ответственности. Революционной организации следует быть неиерархической и стремиться к устранению государства. Коллективизм необходим, потому что жизнь невозможна без общественного объединения, которое будет строиться на свободной ассоциации людей. И наконец, «религиозная и национальная ненависть не может разделять нас, ибо наша единственная религия – это изучение природы, а наша родина – весь мир». Оговорившись, что невозможно заранее представить себе всю картину будущего общества, поскольку оно будет делом свободных людей, Реклю сделал намек на принцип анархистского коммунизма: земля станет общественной собственностью, будет принадлежать всем и обрабатываться по всеобщему согласию и на благо всех; производство будет строго отвечать потребностям, а распределение всех богатств между людьми станет задачей всего общества. А пока анархистам следует оставаться «в состоянии перманентной революции»[736].

Еще более определенно высказался в своем докладе об анархистском идеале Поль Брусс. Он заявил, что социальное устройство, к которому стремятся анархисты, может опираться лишь на «научные законы», то есть свободное соединение всех людей как элементов общества. Для этого необходимо устранить «тиранию» собственности на землю, орудия и продукты труда вместе с государственной формой организации общества, с ее «тиранией большинства» и голосованием, которые навязывают человеку чуждую ему волю. Брусс открыто высказался за принятие анархистами принципа безгосударственного коммунизма в экономике, приведя для его обоснования аргументы, которые стали затем общим местом в анархистской доктрине и неоднократно повторялись и Кропоткиным. Земля и недра не являются созданием отдельных людей и потому служат коллективным достоянием человечества. Орудия и инструменты труда заключают в себе природное сырье и «усилия прошлых поколений». Они не должны поэтому «принадлежать кому-либо, но должны быть собственностью всех». Но и сами произведенные изделия, продукты труда, заключают в себе труд всего общества, поскольку работающие над их изготовлением работники и сами суть «социальный продукт». Сама справедливость провозглашает «коммунизм в качестве экономической основы будущей социальной организации»: каждый будет трудиться «соответственно своим силам» и пользоваться наличными благами «в соответствии со своими потребностями».

В том, что касается политического устройства, Брусс обозначил четкие линии расхождения с теми социалистами, которые выступали за создание «рабочего государства» и за власть большинства, то есть демократию. Такие проекты лишь усугубляют существующую систему, объяснил он. Принцип автономии, который ликвидирует правление большинства и постепенно заменяет его свободным договором, необходимо внедрять силой примера повсюду, где это возможно, и демонстрировать его жизнеспособность – в квартале, регионе, коммуне, профессиональной группе, группе потребителей, образовательном, музыкальном обществе…

Все эти тезисы, повторим, войдут в сокровищницу анархистской мысли, и, провозглашая их, Поль Брусс говорил, разумеется, не только от своего собственного имени. Конечно же, все это было результатом дискуссий и обсуждений, в том числе и с человеком, с которым он наиболее тесно сотрудничал в эти годы, – с Кропоткиным.

Но на Фрибурском конгрессе анархисты Юрской федерации пока не решились сделать следующий шаг: провозгласить необходимость осуществления принципов анархистского коммунизма сразу после социального переворота. Они еще считали, что осуществить желаемое преобразование общества одним ударом невозможно. Не следует ждать, пока все люди осознают справедливость анархистских идей. Начать необходимо в отдельных коммунах, где возникнет такая возможность, и там реализовать хотя бы «отдельные стороны» идеала, постепенно расширяя опыт до коммунизма.

Резюмируя немедленную программу «анархистской партии», Брусс провозгласил: «автономия Коммуны – общественное присвоение земли и орудий труда – групповая автономия». Методами борьбы анархистов он назвал устную и печатную агитацию, носящую теоретический характер, и «пропаганду действием», понимаемую как «повстанческая агитация»[737].

Кропоткин также выступил на Фрибурском конгрессе по вопросу об объяснении анархистских идей. Он высказал мнение, что в анархистской программе должны быть закреплены четыре главных пункта. Во-первых, следует подчеркнуть отличие анархистского коллективизма от «авторитарного коммунизма» других социалистических течений. Этот коллективизм должен предусматривать обобществление земли, жилья, сырья, капиталов и орудий труда и распределение продуктов труда в такой форме, которая будет сочтена желательной отдельными коммунами и ассоциациями. Во-вторых, необходимо провозгласить отрицание государства и установление свободной федерации автономных коммун и групп производителей. В-третьих, нужно отметить, что социальная революция возможна лишь как широкое «спонтанное восстание народа» и «насильственная экспроприация» собственности коммунами и группами производителей. Такой переворот займет несколько хаотических лет, на протяжении которых никакой выборный представительный орган не должен сковывать народную инициативу. И наконец, в-четвертых, анархистам следует отвергнуть любую тактику, нацеленную на реформу или укрепление государства, но стремиться к пробуждению народа, используя методы теоретической пропаганды и «повстанческие действия»[738].

Как видим, все предложения, так или иначе, шли в одном и том же направлении. Поэтому конгресс постановил собрать различные проекты программного характера, которые уже сделаны (или вскоре будут), и вынести их на обсуждение следующего форума. В качестве рабочей основы будущей программы были определены такие положения, как общественное присвоение богатств; ликвидация государства в любых его формах; использование методов теоретической пропаганды и «повстанческого и революционного действия»[739].

Второй важнейшей теоретической проблемой, которая обсуждалась во Фрибуре, был вопрос о территориальной свободной коммуне и ее автономии. Кропоткин писал Робену, что собирается предложить конгрессу «принять участие в коммунистической агитации», то есть в агитации за установление вольных коммун[740]. Под коммунами понимались отдельные города и поселения с окружающей их местностью.

Бороться за создание таких автономных коммун он и призывал. Государство как форма организации общества переживает глубокий кризис и должно уступить место вольным городским и сельским коммунам, объединяющимся в свободные федерации. Именно под флагом их независимости призвана совершаться революция-восстание и осуществляться коллективистские преобразования народной жизни. С другой стороны, именно вопросы, в которых заинтересованы отдельные города и поселения, представляют наиболее подходящую почву для анархистской агитации в настоящий момент. «Дела муниципальной или сельскохозяйственной коммуны интересуют большинство ее жителей; именно активно участвуя в повседневной жизни коммун, мы можем зримо и в понятной для всех форме продемонстрировать связи современного общества и те преимущества, которые будут вытекать из применения наших экономических и политических принципов, – заявил Кропоткин. – С экономической точки зрения коммуна представляет великолепную почву для пропаганды коллективизма и может служить подготовке почвы для экономической революции. С политической точки зрения коммуна – это могучее оружие в войне против государства». Он призвал секции Юрской федерации использовать любые возможности коммунальной независимости, которые могут представиться в ходе будущих восстаний.

Предложения Кропоткина не встретили серьезных возражений со стороны других делегатов. В поддержку идеи коммунальной автономии высказались Швицгебель, Брусс и представитель бернской секции Арнольд. Выступавшие напомнили о революционном опыте коммун в период Великой Французской революции и революции 1870–1871 годов. Только Кан сделал оговорку: хотя он и сторонник коммунальной автономии, но не считает нужным выделять этот вопрос из общей программы полной реализации анархистских требований. И в первую очередь он предостерег от участия в политике на уровне коммуны, то есть на муниципальном уровне, так как это будет противоречить принципам анархизма. На это Брусс и Кропоткин отвечали, что, разумеется, никто и не предлагает использовать уровень коммуны для того, чтобы добиваться частичных улучшений и реформ в рамках существующего общества, – речь идет о провозглашении коммунальной автономии в ходе восстаний. Вопрос не был поставлен на голосование. Но конгресс рекомендовал «раз и навсегда» изучить предложенное требование[741].

Подтвердив, что «Международная ассоциация трудящихся является наилучшей формой организации рабочих масс», делегаты постановили не проводить в будущем 1879 году очередной конгресс или конференцию Интернационала, поскольку этого не позволяет «кризис, который существует во всех странах»[742]. По существу, это был конец федералистского Интернационала.

* * *

После Фрибурского конгресса Кропоткин возвратился в Женеву, где собирался провести два-три месяца. Здесь он сближается с кругами русских революционных эмигрантов во главе с Жуковским, оставив позади прошлогодние споры и конфликты[743]. Наиболее близко Кропоткин сошелся с грузинским революционером-эмигрантом Варлаамом Николаевичем Черкезовым (1846–1925), который был арестован в России за участие в подпольных народнических кружках. В 1876 году Черкезов бежал из ссылки за границу, сотрудничал с Лавровым в Лондоне, а после переезда в Женеву присоединился к последователям Бакунина. Их дружба и сотрудничество с Петром Алексеевичем продолжались до конца жизни.

Но самой главной переменой в жизни Кропоткина в тот год стало то, что он наконец нашел свою «вторую половину» – любовь и спутницу всей жизни, которая потом, когда мужа уже не стало, пыталась продолжать его дело под свинцовыми глыбами большевистско-сталинской России. Он познакомился с Софьей Григорьевной Рабинович (1856–1941), которая училась в Швейцарии и помогала ему в переводах с испанского. «Я встретился в Женеве с одной русской женщиной, молодой, тихой, доброй, очень доброй, с одним из тех удивительных характеров, которые после суровой молодости становятся еще лучше. Она меня очень полюбила, я ее тоже», – писал Петр Алексеевич Робену[744].

Кропоткин видел в своей подруге идеал тургеневской женщины. «Повесть Тургенева "Накануне", – вспоминал он, – определила с ранних лет мое отношение к женщине, и, если мне выпало редкое счастье найти жену по сердцу и прожить с ней счастливо… этим я обязан Тургеневу»[745].

Софья Рабинович родилась 28 ноября 1856 года в Киеве, в еврейской семье, но, когда ей было пять лет, ее отец, преуспевающий купец, известный под псевдонимом Ананьев, был сослан в Томск за помощь польским повстанцам. Впрочем, о ее происхождении существует несколько версий. По одной из них ее отец был русским или поляком, носившим фамилию Ананьев. Якобы он за хорошую плату поменялся документами с неким Рабиновичем, избежав более сурового приговора. Об этом говорится в воспоминаниях Софьи, записанных анархистом Николаем Лебедевым. В Сибири ее отец продолжал заниматься предпринимательством, на сей раз – добычей золота на арендуемом прииске. В возрасте 17 лет получившая хорошее домашнее образование девушка взбунтовалась против буржуазной жизни и ушла из семьи, чтобы не жить на средства, нажитые на труде рабочих. Друзья, собрав деньги, помогли ей в 1873 году поехать в Швейцарию, где она училась на медицинских курсах в Берне, а затем – на биологическом факультете Женевского университета. Она утверждала, что еще до поездки в Швейцарию была знакома с революционерами. Привлекательная женщина, с умным, несколько меланхоличным лицом, густыми бровями, большими, слегка косящими глазами, высокими скулами и полными губами, остроумная и обладающая твердой волей, она легко понравилась Кропоткину, на которого смотрела с обожанием. Их знакомство состоялось весной 1878-го. А 8 октября Петр Алексеевич и Софья поженились[746].

Верные анархистскому идеалу свободной любви, понимаемой, впрочем, не как беспорядочная половая жизнь, а как добровольные, партнерские отношения, которые продолжаются столько, сколько длится сама любовь, и заканчиваются тогда, когда она проходит, супруги не стали совершать ни церковных, ни гражданских обрядов, но заключили друг с другом своеобразный договор. Это свободное соглашение должно было действовать в течение трех лет, после чего могло быть продлено или расторгнуто, по желанию любого из супругов. Вместе они прожили 42 года, а этот договор продлевали 14 раз, и он действовал вплоть до самой смерти Петра Алексеевича[747].

Да, Петр Кропоткин приветствовал свободный договорной брак, поддерживая всех, кто шел по тому же пути. В одном из писем Келти он открыто высказался на сей счет: «Я думаю, что брак – слишком святая вещь, чтобы быть опошленной вторжением таких нарушителей святости брака, как кюре или мэр. Если это не является абсолютно необходимым по каким-либо политическим причинам, – никогда не надо этого делать. Брак – такая личная вещь, где ни церкви, ни государству нечего делать. ‹…› Если брак сам по себе не свят, будет ли он более священным после благословения мэра?» Как ни странно это звучит, даже церковный брак он уважал больше, поскольку речь шла об убеждениях людей, действующих исходя из религиозной веры, а не из повиновения введенным кем-то законам: «Я понимаю церковный брак, заключаемый религиозными людьми, но гражданский брак – простое лицемерие: чем скорее он исчезнет, тем лучше»[748].

К жене Кропоткин относился с нежностью. «Милая, горячо любимая», «роднуша», «мое родное дитя», «гуля», «голуба», «голубка», «голубинька», «голубушка», «ласточка» (сокращенно «ласта»), «люба», «любка», «любочка», «люлька», «милка», «радка» – так называл он Софью в своих письмах. В долгие периоды разлуки, когда Софья уезжала учиться в университет, писал с еще большей нежностью, страстью и, конечно, с юмором. Стоит процитировать отдельные письма, чтобы почувствовать эту пожизненную влюбленность друг в друга…

«Милая ты моя, – как хотелось бы обнять тебя, приласкать и приласкаться к моей милой, доброй, ненаглядной…»[749]

«Лупу вышлю – и буду ревновать тебя к этой лупе, что она так близко будет к твоим глазам, в которые так хотелось бы глубоко, глубоко посмотреть и потом – крепко-раскрепко расцеловать эту противную, гадкую девчонку, которая только по два месяца любит Петьку, а потом улетает куда-то в неведомые края. У нас такой теплый-претеплый день, озеро сине. Хорошо в воздухе, и на душе хорошо – и еще сильнее хочется взять под руку эту скверную девчонку и закатиться с нею куда-нибудь в глушь лесную…»[750]

«Гуля, как я жду твоего приезда! А ты, гадкая, ждешь? Поторопишься расстаться со своей гадкой анатомией, как я ее невзлюбил теперь. Так и буду знать: гадкие науки анатомия и юристика, анатомия еще хуже теперь. Довольно болтать, гуля, дай поцеловать тебя, моя славная голубушка. Не сердись на своего Петьку, ведь он любит тебя, и ты люби Петьку. Крепко-крепко люби…»[751] «Любка! Дай обойму тебя вот как! Помня, что „гулю надо крепко любить, вот так“!! А расцелую при этом без счета…»[752]

Постепенно в их письмах проступает кошачья тема, вероятно, на почве огромной симпатии к этому виду животных. Себя Петр Алексеевич именует не иначе как «Кота» или «Кот Серый», а жену называет «котенком», «кысей»…

«В первый раз приходится проводить нам врозь этот день, но зато твой кота будет вечером говорить перед группою студентов и рабочих – явление новое в английской жизни, нами вызванное. Кота будет говорить и помнить об Кысе, милой голубке, которая так счастлива была бы быть тут возле…»[753]

«Получила ли ты шаль? Кóту ужасно интересует – понравится ли покупка кысе? С розовой мордочкой оно должно быть очень красиво…»[754]

«Вчера, как получил кысино письмо, совсем прояснил, шерстка стала гладкая, и хвостишко – кверху!..»[755]

Книжник-Ветров вспоминал, что и спустя многие годы романтическое отношение к Софье сохранялись. Кропоткин «ухаживал за женой, как будто вчера женился, говорил о ней с особенной нежностью»[756]. И Софья Григорьевна не была просто тенью своего мужа и любимого, но разделяла его идеи и деятельно участвовала в одной с ним борьбе, писала. Наконец она была первым читателем и редактором его статей[757]. Софья делила с Петром тяготы и перипетии кочевой и эмигрантской жизни, нехватку денег, постоянный риск оказаться под прицелом преследований и репрессий. Позднее она поддерживала мужа во время заключения во французской тюрьме. Изо всех сил содействовала делу его освобождения. Повсюду она была с ним как настоящий друг и товарищ. А в 1884 году у них родилась любимица-дочь Александра, Саша…

* * *

Агитация в пользу революционного движения в России стала одним из главных занятий Кропоткина в конце 1879 года. До конца октября он ездил по Швейцарии, выступая с докладами о «революционном нигилизме в России» в Цюрихе, Валлоне, Шо-де-Фоне, Невшателе, Берне, Фрибуре, Лозанне и Веве[758]. Информирование европейской общественности о деспотизме и репрессиях царского самодержавия и о сопротивлении против него Петр Алексеевич продолжал и в последующие годы, и эта его деятельность в немалой степени послужила росту симпатии к русским революционерам в Европе.

Убеждать Кропоткин умел. «Он считался выдающимся оратором. Действительно, Кропоткин обладал всеми качествами, необходимыми для влияния на массы: привлекательной внешностью, страстностью, пламенностью, хорошим голосом и дикцией»[759], – вспоминал Дейч. Об особенностях манеры Кропоткина убеждать своих слушателей рассказал советский дипломат Иван Михайлович Майский (1884–1975), бывший социал-демократ, меньшевик, бывавший дома у Петра Алексеевича в 1912–1917 годах: «Речь Кропоткина была на редкость обаятельна и проникновенна. Он обладал особым искусством так изложить вопрос, так предвосхитить возможные возражения аудитории, так затронуть какие-то глубокие струны в душе слушателя, что сопротивляться силе его мысли и чувства было чрезвычайно трудно – не только для сочувствующего, но даже и для инакомыслящего»[760].

Немало обаяния придавал энциклопедизм, сочетавшийся с литературностью, красотой слога. Говорить с ним было все равно что читать книгу: «Передо мной интересная, умная книга, – вспоминал о беседе с Кропоткиным скульптор Сергей Дмитриевич Меркуров (1881–1952). – О чем бы он ни говорил – он творит. Шаблонных фраз нет. Образно, красиво, необыкновенно, и каждый раз новая область, будь то политика, философия, искусство, геология, тюрьма…»[761] «Что говорит! и говорит как пишет!» – заметил когда-то о таком стиле речи Александр Сергеевич Грибоедов, вложивший эту фразу в уста героя своей пьесы «Горе от ума»…

Но более развернуто свои впечатления от выступлений Кропоткина-оратора высказал Степняк-Кравчинский: «Он замечательный агитатор. Одаренный от природы пылкой, убедительной речью, он весь превращается в страсть, лишь только всходит на трибуну. Подобно всем истинным ораторам, он возбуждается при виде слушающей его толпы. Тут он совершенно преображается. Он весь дрожит от волнения; голос его звучит тоном глубокого, искреннего убеждения человека, который вкладывает всю свою душу в то, что говорит. Речи его производят громадное впечатление благодаря именно силе его воодушевления, которое сообщается другим и электризует слушателей. Когда по окончании речи, бледный и взволнованный, Кропоткин сходит с трибуны, вся зала гремит рукоплесканиями»[762]. Страсть эта, впрочем, по мнению того же Степняка, сочеталась с цельным, системным изложением взглядов: «…всякое свое убеждение он высказывает как фанатик, теоретик, сжившийся, сроднившийся со всякою своею мыслью, связавший и сцепивший ее со всем своим миросозерцанием»[763].

Сам Петр Алексеевич считал искренность, эмоциональность, страстную манеру выступления одной из изюминок своего ораторского стиля. В этом он признавался жене: «Но что неизменно возбуждает симпатии – это чувствительная сторона. Постараюсь сильнее ударить на эту струну. Les bonnes idées viennent du coeur[764], и если сердце будет лучше говорить, авось и мозги поумнеют»[765]. Хорошие идеи идут от сердца… Наверное, если бы он писал учебник по ораторскому искусству, то так бы и назвал его.

Но что касается дискуссий и споров, тут мы можем увидеть диаметрально противоположные отзывы. Часто, говоря один на один со своим противником, Кропоткин производил впечатление довольно прямого и откровенного, хотя и тактичного человека. «Он всегда говорил правду в глаза, – со всей деликатностью доброго и мягкого человека, но без малейшего снисхождения к мелкому самолюбию слушателя. Это безусловное прямодушие – самая разительная и симпатичная черта его характера»[766], – вспоминал Степняк-Кравчинский. Но вдруг в пылу спора он «начинает думать вслух, как бы становясь на точку противника», мысленно перебирает аргументы и после нескольких минут молчания, «обращаясь к своему изумленному собеседнику, произносит с улыбкой: „Да, вы правы“»[767].

Таким помнил Кропоткина-спорщика и военный географ, генерал-майор в отставке Михаил Иванович Венюков (1832–1901). Хорошо знакомый с Петром Алексеевичем по научной работе в Петербурге, в конце 1870-х годов он выехал за границу и немало лет прожил в Швейцарии. Венюков не был чужим для русских политэмигрантов. Ведь когда-то он сам переписывался с Герценом и писал статьи для журнала «Колокол». Венюкову принадлежит и один из переводов «Марсельезы» на русский язык. В своих мемуарах он высказал весьма негативные впечатления о русских эмигрантах, живших в Женеве. Мол, крохоборы, норовят объегорить на деньги друг друга. И лишь о нескольких из них он оставил прекрасные отзывы. Среди них был и Петр Кропоткин: «…можно было прямо говорить: "Петр Алексеевич, мы с вами в этом не сходимся и не сойдемся", и он не думал надоедать доводами или мстить за то, что их не слушаешь. Самые споры с ним, всегда горячие, ибо он своею, несколько запальчивою, искренностью вызывал на искренность, были честной борьбою, диалектическою дуэлью, а не бросанием камней из-за угла»[768].

Некоторые собеседники Кропоткина отмечали еще одну особенность его стиля общения. Проявлялась аристократическая привычка к непринужденной беседе на светских приемах, балах… Так, например, известный писатель Корней Иванович Чуковский (1882–1969) вспоминал, что Петр Алексеевич «обнаруживал светскую привычку заинтересовываться любой темой, которую затронет собеседник», а затем принимался «с аппетитом» «болтать»[769]. Но при этом светскость в общении распространялась на самый широкий круг людей: «Вообще страшное гостеприимство чужим темам, чужим мыслям, чужой душе. Он готов приспособиться к любому уровню, и я уверен, что, приди к нему клоун, кокотка, гимназист, он с каждым нашел бы его тему – и был бы с каждым на равной ноге, по-товарищески»[770].

В то же время другие оппоненты были склонны видеть в споре как будто бы двух разных Кропоткиных, противоположных по отношению к собеседнику. «При малейшем разногласии Кропоткин становился совершенно неузнаваемым: начинал говорить в повышенном тоне, сильно горячился и допускал резкости, оскорбительные для собеседника. Одновременно существовали как бы два Кропоткина: один – корректный, простой, добрый товарищ и интересный собеседник, другой – пылкий спорщик, готовый вцепиться в неодинаково с ним верующего», – писал Лев Дейч. Впрочем, и Дейч склонен заметить, что «в общем, первый Кропоткин все же брал верх». И порой, даже когда на идейной почве он оказывался на грани разрыва с оппонентом, вдруг выяснялось, что Петр Алексеевич «как ни в чем не бывало готов был мирно с ним беседовать, но только на нейтральные темы»[771]. Во всяком случае, свидетельствует Дейч, «пылкий темперамент» Кропоткина, проявлявшийся «лишь в жгучих для него вопросах»[772], был прекрасно известен всем, кто был с ним знаком. Склонность Кропоткина к крайней жесткости, резкости суждений отмечают и другие люди. «Мягкость в житейском обиходе не мешала ему быть крайне резким в споре. Никто, однако, не обижался на его резкости»[773], – вспоминал Аксельрод, бакунист, позднее ставший одним из основателей социал-демократического движения в России. В 1876 году он впервые познакомился с Кропоткиным в Женеве.

Сам же Кропоткин рассматривал такой стиль общения, откровенный и эмоциональный, полный неравнодушия, как единственно возможный между анархистами: «Если я не стесняюсь высказывать свои мнения в резкой форме тем, которых признаю своими единомышленниками, то и не обижаюсь, когда они мне высказывают их в такой же резкой форме. ‹…› Только такую форму я и уважаю, когда объяснения идут не между врагами, по предмету, затрагивающему их. Я понимаю, что можно искать парламентарных выражений, когда говоришь с тем, кого не считаешь своими, – парламентарничать же с теми, которых считаешь единомышленниками, – по-моему, просто преступление»[774].

* * *

Агитация Петра Алексеевича имела такой резонанс, что в Европе его стали считать настоящим вождем русской «революционной партии», который организует и направляет ее деятельность из эмиграции. Однако это не соответствовало истине. Как замечал тот же Степняк-Кравчинский, Кропоткин не обладал талантами заговорщика.

К тому же, несмотря на постоянную агитацию в пользу революции в России, Петр Алексеевич не мог испытывать глубинную симпатию к тем процессам, которые происходили в конце 1870-х – начале 1880-х годов в русском революционном движении. Да, он оправдывал покушения, совершаемые «народовольцами», и восхищался их героизмом, но как анархист, конечно же, не разделял политические ориентиры и цели партии «Народная воля». Эта организация стремилась не к немедленному социальному перевороту путем народного восстания, утверждающего новый социалистический строй, а к тому, чтобы с помощью террористических действий принудить царя уступить власть, к политическому перевороту и созыву Учредительного собрания. Кропоткин воздерживался от публичной критики этой программы, но и не мог отождествлять себя с движением, которое преследовало подобные задачи. «О России я больше не думаю, – пишет он Робену в январе 1879 года. – Движение там такое умеренное – как это ни странно, наряду с этими казнями, – я чувствую (и мне все это подтверждает), что там я буду совершенно одинок. Движение конституционное. Нелегальный орган (Земля и Воля) называет себя социалистическим, но протестует только против самодержавия. Я сомневаюсь, чтобы я когда-либо мог присоединиться к этому движению, и я работаю здесь»[775].

И тем не менее из России призывы помочь следовали. 12 мая 1880 года с письмом к Кропоткину обратился один из лидеров «Народной воли», бывший товарищ по кружку «чайковцев» Лев Тихомиров. Он просил помочь народовольцам организацией пропагандистской кампании. «Народная воля» стремилась приобрести в Европе «общественное сочувствие и возможность обессиливать правительство международными затруднениями»[776]. Тихомиров призывал Кропоткина «не держаться особенно за принципы», чтобы «сбить против правительства всё, что только может идти против него из-за каких бы то ни было побуждений»[777]. Иными словами – объединить все революционные силы России в единую коалицию – с целью организации массового народного восстания и свержения самодержавия[778].

* * *

Но не только «русские дела» занимали Петра Алексеевича в Швейцарии. После Фрибурского конгресса он с головой окунулся в работу по реорганизации Юрской федерации. «В секциях Севера положение не очень хорошее, – сообщал он в письме Робену. – В Сент-Имье все дезорганизовано. Швиц (Швицгебель. – Авт.) не может приходить на еженедельные собрания… а потому все еле двигается… На Юге, наоборот, работа оживает. В Фрибуре после конгресса образовалась секция человек в тридцать членов, и если бы здесь был хоть кто-нибудь из активных людей, все шло бы чудесно. Здесь, в Женеве, секция уже превышает 40, а вторая секция – 12… До моего приезда здесь ничего не обсуждали, ничего не делали, а скучали… С моим приездом, как только я внес элемент серьезной дискуссии, – все туда приходят в большом числе и с удовольствием». Зато «в Валлоне теперь ничего не делают, ничего! В Шо-де-Фоне – еще меньше. Даже публику не созывают на доклад как следует»[779].

Кропоткин ощущает, что прежняя деятельность федерации уже не дает ожидаемых результатов и необходимо что-то менять в ее работе. К сожалению, «Интернационал был до сих пор и сейчас особенно является обществом для изучения». «Но чем занять этих людей, вот величайший вопрос, – делится он своими соображениями с Робеном. – Дискуссировать, всегда дискуссировать, это в конце концов надоедает, а в области практики что можно сделать?.. Выборы, это нам не подходит… восстания невозможны. Что делать?»[780] Тупик?

Кропоткин надеялся вместе с Бруссом развернуть агитацию в Лозанне, где «старые работники Интернационала оказались во главе движения. На собраниях бывает 200–300 человек». Он рассчитывал также заинтересовать молодежь и тем самым привлечь новые силы, но понимал, что в Швейцарии все слишком спокойно и упорядоченно, а активисты устали, так что главные надежды стоит возлагать на подъем революционного движения во Франции: «Таково наше печальное положение. Поль (Брусс) и я работаем не покладая рук, чтобы что-нибудь сделать. А потом? Нет, движение здесь возобновится только после того, как оно зародится в Париже»[781].

Помимо собраний и митингов, главным средством анархистской агитации оставалась газета L'Avant-Garde, которая держалась в первую очередь благодаря энтузиазму Брусса, Кропоткина и Шпихигера, занимавшегося ее рассылкой. По воспоминаниям Дейча, энтузиазм Петра доходил до того, что во время прогулок он специально спрашивал в газетных киосках L'Avant-Garde, стремясь «побудить торговцев держать и этот орган»[782].

Но и здесь движению вскоре был нанесен тяжелый удар. После публикации в газете статей, оправдывавших покушения на европейских монархов, швейцарское правительство распорядилось в декабре 1878 года запретить издание. Власти обвинили Юрскую федерацию в причастности к террористическим актам, Брусс был арестован и 15 апреля 1879 года отдан под суд в Невшателе. Хотя никаких доказательств участия «юрцев» в подготовке и совершении покушений найдено не было, суд приговорил Брусса к двухмесячному заключению и высылке из Швейцарии сроком на десять лет[783]. Возвратившись во Францию, он через несколько лет перешел на реформистские позиции и стал известен как один из лидеров так называемых поссибилистов – приверженцев действий «в рамках возможного».

После ареста и высылки Брусса Кропоткин остался фактически единственным активным деятелем Юрской федерации. Ему пришлось теперь взвалить на свои плечи всю тяжесть организационных и пропагандистских задач. И с этой работой он справился блестяще.

«Вышло так, что мне, иностранцу, пришлось взять на себя редактирование газеты юрцев, – вспоминал Кропоткин. – Я, конечно, колебался; но так как другого выхода не было, то в феврале 1879 года я с двумя товарищами – Дюмартре и Герцигом – основал в Женеве новую двухнедельную газету "Le Révolté" («Бунтовщик». – Авт.). Большинство статей приходилось мне писать самому»[784]. Первоначально в кассе редакции было всего двадцать три франка, но средства удалось быстро собрать, и газета вышла тиражом в две тысячи экземпляров. Издание имело большой успех, номера быстро расходились, и позднее газета стала выходить еженедельно. Вскоре интерес к ней стали проявлять и читатели на других континентах. Так, русская революционерка Ольга Спиридоновна Любатович (1853–1917) вспоминала, как однажды сияющий от радости Кропоткин встретив ее и Степняка-Кравчинского на улице, крикнул вместо приветствия: «А знаете, у „Révolté“ есть уже подписчик в Буэнос-Айресе»[785]. «Представь, 6-й № рассылали в Женеве 140 человекам, 7-й – уже 170. 30 подписчиков в 5 дней! Продал 5-й и 6-й №№ по 300 экз. Куй железо, пока горячо»[786], – хвастался он в письме своей Софье Григорьевне.

По замыслу Кропоткина и его друзей, «Бунтовщик» должен был стать новаторским изданием, сдержанным, спокойным, даже умеренным по тону, но с явным революционным содержанием. Упор делался не на описание бед, жертв и страданий угнетенных классов или зажигательные призывы, а на пробуждение надежды на приход нового, свободного мира. Самые сложные исторические и экономические проблемы излагались простым и доступным языком. «Революционная газета главным образом должна отмечать признаки, которые всюду знаменуют наступление новой эры, зарождение новых форм общественной жизни и растущее возмущение против старых учреждений… Надежда, а вовсе не отчаяние, как нередко думают очень молодые революционеры, порождает успешные революции», – писал Петр Алексеевич[787].

Издание газеты сопровождалось немалыми трудностями. Владелец типографии, в которой печатали Le Révolté, под давлением властей вскоре отказался это делать. Тщетно Кропоткин объездил всю Французскую Швейцарию: никто не соглашался сотрудничать с ужасными анархистами. В конце концов, по предложению Дюмартре, редакция взяла деньги в долг и открыла собственную «Юрскую типографию» на улице Гротт в Женеве. Одолженные деньги удалось вернуть за счет распространения газеты и пары брошюр, которые все вместе набирали и печатали. Для набора газеты был приглашен наборщик, украинец Кузьма. Кропоткин пытался договориться с контрабандистами о нелегальной переправке газеты во Францию, где она была запрещена, и даже переходил с ними вместе границу, но те все же не рискнули идти на подобный риск. В итоге пришлось отправлять ее по сотне адресов в закрытых конвертах.

Помимо газеты, типография печатала брошюры и книжечки для рабочих, которые были написаны простым, понятным языком и продавались за низкую, вполне доступную цену. Они распространялись тиражом в десятки тысяч экземпляров, доставлялись за границу и переводились на иностранные языки.

Важнейшие статьи-передовицы в Le Révolté писал сам Кропоткин. Ему деятельно помогала Софья Григорьевна, с которой он обсуждал все события и задуманные тексты[788].

Позднее Элизе Реклю собрал эти статьи и издал в 1885 году отдельным сборником под названием «Речи бунтовщика». О содержании и направленности текстов говорят сами их названия: «Современное положение», «Разложение государств», «Необходимость революции», «Грядущая революция», «Политические права», «К молодым людям», «Война», «Революционное меньшинство», «Порядок», «Коммуна», «Парижская коммуна», «Аграрный вопрос», «Представительное правительство», «Закон и Власть», «Революционное правительство», «Все социалисты», «Дух восстания», «Теория и практика», «Экспроприация»[789]. Как видим, статьи давали обоснование основным моментам анархистской теории. В последующем они легли в основу более крупных теоретических работ Кропоткина.

Статья «К молодым» стала для многих текстом, вызвавшим глубокие симпатии к анархизму, призвавшим к борьбе против социальной несправедливости. Милли Виткоп-Роккер (1877–1955), активистка еврейского анархистского движения Англии, жена немецкого анархо-синдикалиста Рудольфа Роккера (1873–1958), рассказывала, что она, семнадцатилетняя эмигрантка из России, симпатизировала социал-демократам и лишь под влиянием этого текста изменила свои взгляды в пользу идей Кропоткина: «Трудно описать мое впечатление от прочтения этого огненного призыва. Я почувствовала, что человек, написавший это, говорил от всей души, и почувствовала к нему такое обожание, на которое способна только страсть молодой идеалистки»[790].

«Тысячи и сотни тысяч читали эту брошюру, – вспоминала американская писательница, социалистка Анна Струнская-Уоллинг (1877–1964), – и откликнулись на нее, как ни на что другое в литературе революционного социализма»[791]. На другую американскую социалистку Элизабет Гарли Флинн обращение Кропоткина к молодежи подействовало как стимул к борьбе. Она почувствовала, что автор как будто «говорил с нами там, в нашей убогой нищей квартире в Бронксе»[792].

Не ограничиваясь печатной агитацией, Петр Алексеевич продолжал активно выступать на рабочих митингах и собраниях. «18 марта [1879 года] со стороны международной ассоциации, при участии большой массы любопытствующих, праздновалась годовщина Коммуны и при этом со всех сторон выражалась надежда на ее скорое возрождение. Был зачитан адрес испанских революционных социалистов, который также восхвалял Коммуну. Во всех этих собраниях самое выдающееся участие принимает упомянутый Левашов, который, согласно установленным фактам, идентичен нигилисту-князю Кропоткину», – отмечалось, например, в докладе германской тайной полиции[793]. О периодически проходящих в Швейцарии митингах, на которых выступали Кропоткин и Жуковский, сообщалось и в немецком полицейском отчете в декабре того же года[794].

12 октября в Шо-де-Фоне прошло общее собрание представителей Юрской федерации. Над зданием, где проходили заседания, развевалось красное знамя. Председателем собрания избрали Шпихигера, секретарями – Швицгебеля и художника Гюстава Жаннере (1847–1927). Выступивший перед участниками собрания Кропоткин заявил, что анархистское движение живо и действует. Он еще раз призвал вести упорную борьбу против концентрации власти в руках государства, за децентрализацию и ликвидацию любой власти человека над человеком. Анархистский идеал, подчеркнул оратор, – самый прекрасный из всех, когда-либо рожденных человечеством[795].

В декабре Петр Алексеевич отправился в новый пропагандистский тур. Выступая в Лозанне, Женеве и Веве, он подверг резкой критике проект швейцарского фабричного закона, который был вынесен на референдум. Анархист объяснял, что фабричное законодательство не в состоянии действительно защитить рабочих от эксплуатации, поскольку капиталистическое общество всегда состоит из паразитов, пользующихся плодами чужого труда, и тех, кто вынужден на них работать, – из эксплуататоров и эксплуатируемых, и первые пишут законы для вторых. Поэтому работники должны объединиться и вместе противостоять эксплуататорам, а не возлагать надежды на их законы[796].

* * *

1880-й стал для Кропоткина и его товарищей еще одним годом лихорадочной активности. Стачка граверов и часовщиков Шо-де-Фона, сгруппировавшихся вокруг «кассы сопротивления», которая была создана некогда при поддержке Юрской федерации, вдохнула надежды на новую волну рабочего движения. Стали возникать новые профессиональные объединения трудящихся. Тем настойчивее и энергичнее анархисты старались распространять свою агитацию.

9 января 1880 года власти Женевы распорядились о высылке Кропоткина из Женевского кантона (это решение было официально отменено после протестов 23 августа того же года)[797]. В это же время в печати разных стран появляются статьи с ложными обвинениями Кропоткина в подготовке покушения на Александра II. Так, в 1880 году «русская печать цитировала венскую газету „Abendpost“, которая сообщила, что подробный план Зимнего дворца был найден германской полицией у проживающего в Женеве князя Кропоткина»[798], – пишет историк Юлия Софронова, упоминая публикацию в газете «Петербургский листок» от 16 февраля 1880 года. Никаких оснований эти «новости» не имели. Да и вряд ли германская полиция могла себе позволить столь беспрепятственно обыскивать дома и квартиры иностранцев, проживавших на территории Швейцарии.

О причинах появления таких «новостей» отлично сказал Степняк-Кравчинский: «В заграничной печати Кропоткина до сих пор продолжают иногда называть главою и руководителем русского революционного движения. Одно время такое представление было всеобщим. Обыкновенная публика, черпающая свои понятия о заговорах из лубочных романов, не может вообразить себе заговорщического движения без подпольного диктатора и, не зная никого из людей, действующих в России, естественно, хватается за первое выдающееся имя, – конечно, среди эмигрантов»[799].

В это трудное время поддержку Кропоткину оказал Элизе Реклю, который пригласил его приехать к нему в Кларан (кантон Во), чтобы помочь в составлении тома по географии Азиатской России. Петр Алексеевич принял это предложение, тем более что его жена была нездорова и «врачи велели ей немедленно оставить Женеву с ее холодными ветрами». Весной супруги перебрались в Кларан. «Мы поселились под Клараном, в маленьком домике, с видом на голубые воды Лемана и на белоснежную вершину Дан-дю-Миди, – вспоминал Кропоткин. – Под окнами журчала речка, превращавшаяся после дождей в ревущий поток, ворочавший громадные камни и вырывавший новые русла. Против нас, на склоне горы, виднелся старый замок Шатлар…»[800]

Оставаясь в Кларане, Петр Алексеевич совмещал работу над географическими материалами с написанием статей для газеты Le Révolté, к сотрудничеству в которой привлек и Реклю. Он находился в постоянном контакте со швейцарскими рабочими и рабочими-эмигрантами. Не забывали «юрцы» и о международной солидарности. Кропоткин передал пять тысяч франков в поддержку издания газеты Freiheit («Свобода»), которую начал выпускать все более склонявшийся к анархизму немецкий социалист Йоганн Мост (1846–1906)[801]. А 29 ноября Петр Алексеевич, вместе с Жуковским и Верой Засулич, принял участие в крупном митинге в Женеве по случаю пятидесятилетия Польского восстания 1830 года, на который собралось около пятисот человек из разных стран[802].

9 и 10 октября Юрская федерация собрала свой конгресс в Шо-де-Фоне. В «часовую столицу» Швейцарии приехали делегаты из Сонвилье, Сент-Имье, Невшателя, Поррентрюи, Фрибура, Женевы, Лозанны, Шо-де-Фона и округа Куртелари. Собрались самые видные активисты движения: Кропоткин, Реклю, Кафиеро, Швицгебель, Шпихигер, Пэнди… Главной темой для дискуссий стал вопрос о программе, который обсуждался «юрцами» уже на протяжении нескольких лет[803].

Как вспоминал позднее Кропоткин, Женевская секция федерации вместе с Элизе Реклю планировала добиться от конгресса признания анархистского коммунизма как цели анархистской борьбы. Предложение было выработано после долгих дискуссий между ним, Герцигом и Дюмартре. Петр Алексеевич написал Реклю и Кафиеро, попросив их поддержать эту идею, и те откликнулись с энтузиазмом[804].

Швицгебель предложил конгрессу свою «Социалистическую программу», которая была основана на идеях старого коллективистского анархизма. Но Кропоткин, Реклю, Кафиеро и другие делегаты раскритиковали ее, доказывая необходимость принятия анархистского, безгосударственного коммунизма. Доводы Кафиеро были опубликованы затем в виде статьи «Коммунизм и анархия» в Le Révolté в номерах с 13 по 27 ноября 1880 года[805].

Докладчик провозгласил соединение принципов коммунизма (экономического равенства) и анархии (свободы человека), поскольку они, заявил он, логически взаимосвязаны, дополняют друг друга и вытекают друг из друга. Это два условия, совершенно необходимые для настоящей социальной революции. «Мы хотим свободы, то есть анархии, и равенства, то есть коммунизма», – провозгласил итальянский революционер. Ведь анархия – это отрицание любой власти, любого авторитета, любого государства, и она не допустит восстановления власти после революции. Место государства займут «полная и безраздельная свобода индивида, который, свободно и руководствуясь исключительно своими нуждами, вкусами и симпатиями, соединяется с другими индивидами в группу или ассоциацию». «Такие ассоциации смогут затем свободно федеративно соединяться друг с другом в коммуну или квартал, те – в регион, регионы – в страну, а страны – в человечество». Коммунизм же – это «завладение, от имени всего человечества, всем богатством, имеющимся на Земном шаре. В будущем обществе коммунизм станет пользованием всем имеющимся богатством всеми людьми и в соответствии с принципом: "От каждого по его способностям, каждому по его потребностям", то есть: "От каждого и каждому по его воле"»[806]. Экономически это возможно и даже необходимо, ибо при современной форме организации производства невозможно отделить результат труда одного человека от того, что было сделано другими и даже предшествующими поколениями!

Кафиеро полностью отверг идеи как революционной власти авторитарных коммунистов, так и групповой собственности коллективистов: «Хорошеньким делом было бы разрушить государство, чтобы заменить его множеством маленьких государств!»[807] Нет, все имеющееся богатство должно принадлежать всему народу в целом.

Для Кропоткина конгресс в Шо-де-Фоне стал настоящим звездным часом. Он произнес блестящую речь, в которой убедительно и ясно продемонстрировал различия между анархистским, либертарным социализмом и социализмом реформистским, демократическим и умеренным[808]. В докладе «Анархистская идея с точки зрения ее практической реализации» он провозгласил принцип обобществления собственности на средства и продукты человеческого труда и на добровольной федерации вольных самоуправляющихся коммун, получив поддержку большинства делегатов. Социальная революция в форме интернационального восстания должна была носить экономический характер, переходя к прямому и непосредственному захвату собственности, капиталов и средств производства в рамках местных коммун; федерация коммун и ассоциаций свободных производителей становилась основой реорганизации общества. Новая форма организации жизни, производства и обмена возникнет неминуемым образом, вначале в ограниченном виде, а затем будет непрерывно распространяться путем проб и ошибок.

Этот идеал анархистского коммунизма, окончательно сформировавшийся у Петра Алексеевича за годы деятельности в Юрской федерации, после обсуждений с французскими коммунарами, Реклю и товарищами из Италии, он позднее выразил в таких четких строках: «Мы замечали, что среди культурных наций зарождается новая форма общества на смену старой: общество равных между собою. Члены его не будут более вынуждены продавать свой труд и свою мысль тем, которые теперь нанимают их по своему личному усмотрению. Они смогут прилагать свои знания и способности к производству на пользу всех; и для этого они будут складываться в организации, так устроенные, чтобы сочетать наличные силы для производства наивозможно большей суммы благосостояния для всех, причем в то же время личному почину будет предоставлен полнейший простор. Это общество будет состоять из множества союзов, объединенных между собою для всех целей, требующих объединения, – из промышленных федераций для всякого рода производства: земледельческого, промышленного, умственного, художественного; и из потребительских общин, которые займутся всем касающимся, с одной стороны, устройства жилищ и санитарных улучшений, а с другой – снабжением продуктами питания, одеждой и т. п.

Возникнут также федерации общин между собою и потребительных общин с производительными союзами. И наконец возникнут еще более широкие союзы, покрывающие всю страну или несколько стран, члены которых будут соединяться для удовлетворения экономических, умственных, художественных и нравственных потребностей, не ограничивающихся одною только страною. Все эти союзы и общины будут соединяться по свободному соглашению между собою…

Развитию новых форм производства и всевозможных организаций будет предоставлена полная свобода; личный почин будет поощряться, а стремление к однородности и централизации будет задерживаться. Кроме того, это общество отнюдь не будет закристаллизовано в какую-нибудь неподвижную форму: оно будет, напротив, беспрерывно изменять свой вид, потому что оно будет живой, развивающийся организм. Ни в каком правительстве не будет тогда представляться надобности, так как во всех случаях, которые правительство теперь считает подлежащими своей власти, его заменит вполне свободное соглашение и союзный договор; случаи же столкновений неизбежно уменьшатся, а те, которые будут возникать, могут разрешаться третейским судом»[809].

Кропоткин вспоминал, что перед конгрессом сторонники анархистского коммунизма не были уверены в победе. Швицгебель отстаивал свою программу, Пэнди опасался, что французские анархисты не примут коммунизм, отождествляя его с казармой. Но в итоге конгресс признал целью анархистского движения вольный, безгосударственный, анархистский коммунизм[810]. Помимо теоретических вопросов, конгресс в Шо-де-Фоне обсудил взаимодействие с рабочим движением, выступив за объединение рабочих союзов и их совместную борьбу за свои интересы и свободное будущее. Съезд закончился в атмосфере подъема и надежд, под пение революционных песен.

Курс на анархистский коммунизм был подтвержден в ноябре на конгрессе французских анархистов в Гавре. По предложению Кана, которое поддержали Туссен Борда (1854–?), Эмиль Готье (1853–1937) и Габриэль Молен, делегаты утвердили в качестве цели движения «либертарный» (то есть вольный) коммунизм[811]. С этого момента анархический коммунизм становится основным, магистральным течением анархистского движения.

* * *

В Женеве, где он поселился в доме № 17 по улице Рут-де-Каруж, Кропоткин по-прежнему еле сводит концы с концами, но не теряет энтузиазма. «Я теперь принимаюсь усиленно работать для русских журналов, чтобы зарабатывать чем жить, – пишет он Лаврову, – все это время, с тех пор как кончил с Реклю, приходилось работать для дел партии, и я почти ничего не заработал…»[812] «Мои дела настолько плохи теперь и в Женеве такое безденежье…»[813] – жалуется он. Спасали переводы, которые заказывали различные издательства. «Затем, я теперь ежедневно, по ночам, сижу над переводом романа и ищу чего-нибудь такого для статьи по естествознанию. Люлька, ты знаешь, что я находчив, я верю в свои силы; до сих пор умел выпутываться из худших условий. А вера – сила»[814], – писал он жене в мае 1879 года.

Приходилось хвататься обеими руками за предложенные тексты, лишь бы они были. И идти на самые разные ухищрения. Дейч вспоминал, как однажды Кропоткин получил заказ на перевод с испанского языка, но одновременно, в те же сроки, был вынужден переводить большой текст для другого издателя. Второе предложение было куда выгоднее первого, и отказаться от него при хроническом безденежье было невозможно. Выручить друга вызвался Степняк-Кравчинский. Одна беда – он не знал испанского. Но спасли авантюристические наклонности. Между друзьями состоялся забавный диалог:

– Да разве ты знаешь испанский?

– Нет, не знаю, но у тебя, вероятно, имеется какой-нибудь испанско-французский или испанско-итальянский дикционер[815], а также грамматика. При помощи этих пособий я переведу с испанского так же свободно, по прошествии недели, как со всякого другого, мне знакомого: при знании двух романских языков, я полагаю, это нетрудно[816].

«Каково же было его удивление, а также и всех нас, присутствовавших при этом разговоре, – вспоминал Дейч, – когда Сергей день в день окончил работу и, по признанию Петра Алексеевича, перевод оказался безукоризненным»[817].

И все же он оставался гостеприимен и добр к друзьям, как бы ни было пусто в кармане. Всегда готов угостить их. «"А впрочем, Люба, дай-ка нам по стакану кофе, а то у меня в горле пересохло". – И Люба, т. е. Вера, сожительница Кропоткина, которая на него чуть не молится, дает нам кофе, что заставляет мое сердце сжаться, ибо я знаю, что это, может быть, на последние деньги»[818], – вспоминал Венюков о своем визите на квартиру Кропоткиных в Женеве. Но, конечно, кофе готовила не Люба и не Вера, а сама Софья Григорьевна.

* * *

Наступил 1881 год – год, когда Петру Алексеевичу было суждено покинуть Швейцарию. После недавнего, пусть и отмененного, решения властей Женевы о его высылке Кропоткин понимал, что тучи сгущаются. Но, проигнорировав мнение властей, он по-прежнему со всей страстью продолжал агитационную деятельность, чем еще больше привлекал к себе внимание врагов. «Очень уж норовят меня выгнать», – сообщает он Лаврову[819].

12 февраля, 13 марта, 18 марта (в годовщину Парижской коммуны) и 6 апреля Юрская федерация провела серию собраний и банкетов с участием швейцарских рабочих и революционных эмигрантов. Германская полиция отмечала активное участие в мероприятиях Кропоткина и Жуковского. 15 мая прошел крупный интернациональный митинг в Монтрё, на котором обсуждалось взаимодействие революционеров из различных стран[820]. Превращение Швейцарии в «штаб-квартиру» европейских радикалов все больше беспокоило власти Старого континента. Но непосредственным поводом для удара по бунтовщикам стали события в России.

13 марта 1881 года (1 марта по принятому тогда в России календарю) членам «Народной воли» удалось после ряда попыток убить императора Александра II. Надежды заговорщиков на то, что перепуганное царское правительство пойдет на уступки и перейдет к конституционным реформам, как и следовало ожидать, провалились. «Народовольческая» организация была разгромлена, ее лидеры отданы под суд. 15 апреля (3 апреля по российскому календарю) пятеро организаторов покушения – Андрей Иванович Желябов (1851–1881), бывшая соратница Кропоткина по Большому обществу пропаганды Софья Львовна Перовская, Николай Иванович Кибальчич (1853–1881), Трофим Михайлович Михайлов (1859–1881) и Николай Иванович Рысаков (1861–1881) – были повешены.

Несмотря на разногласия с «Народной волей» и неприятие ее политических планов, Кропоткин немедленно взял покушавшихся под защиту. «Надо возбудить общественное мнение Европы против русского царя», – писал он Лаврову, выражая надежду, что акции солидарности будут организованы также в Лондоне, Париже и других местах[821].

Редактируемая Петром Алексеевичем газета Le Révolté сообщала 13 марта, что смерть царя была встречена во Франции и в Женеве с «неподдельной радостью»: «Что бы теперь ни было, один факт бесспорен: событие 13 марта стало огромным шагом для будущей революции в России, и те, кто его совершил, позаботятся о том, чтобы кровь мучеников не была пролита напрасно»[822].

Событие придало импульс и движению в Швейцарии. Выступая 18 марта на собрании по случаю годовщины Парижской коммуны в пивной «Шифс» в Женеве, Кропоткин назвал Николая I тираном, действовавшим методами железа и крови, а Александра II – иезуитствующим деспотом. Среди ораторов были Жуковский, Герциг, Перрар и Драгоманов. Участники митинга выразили веру в скорую революцию в России и приняли резолюцию, в которой говорилось: «Принимая во внимание, что Александр II, которого всемирная буржуазия представляла как освободителя русского народа, не отличился за все время своего правления ничем, кроме убийств, повешений и ссылок, среди прочего, 70 тысяч поляков, группа швейцарских трудящихся заявляет, что Александр-Вешатель вполне заслужил смерти, которую ему причинили русские социалисты»[823]. На митинге присутствовало от пятисот до шестисот человек – «неслыханная цифра за последние годы», сообщал Кропоткин Лаврову[824].

21 апреля в Женеве по инициативе Петра Алексеевича была распространена листовка с протестом против казни «народовольцев». Осудив казнь одной женщины, Перовской, и вынесение смертного приговора другой, Гесе Мировне Гельфман (1855–1882), а также повешение Михайлова, несмотря на то что надетая на него веревка оборвалась, авторы прокламации объявили, что не желают своим молчанием превратиться в «соучастников» пыток и казней: «Мы намерены выразить наше возмущение и не сомневаемся в том, что в Швейцарии поднимутся самые живые протесты против такого возвращения к варварству минувших веков». Текст подписали швейцарская секция Интернационала, кружок «Молодежь», кружок социальных исследований Женевского университета, пропагандистская секция Интернационала, общество механиков, женевское общество Немецкого революционного союза, председатель общества столяров, редакция Le Révolté и представители изданий Tocsin и Réveil[825].

До этого дня, еще 17 апреля Кропоткин отправил Петру Лаврову письмо с предложением поддержать его усилия и организовать в Париже кампанию протеста против смертной казни Гельфман, в это время ждавшей ребенка. Он предлагал Лаврову обратиться за помощью к великому французскому писателю Виктору Гюго[826]. «Надо спасти Гельфман от этой пытки!! Надо возбудить обществ[енное] мнение Европы против русского царя»[827], – писал он. Гюго присоединился к кампании и даже посвятил стихотворение Гесе Гельфман. В конце апреля в Женеве анархисты при участии Кропоткина выпустили брошюру, посвященную Софье Перовской[828].

30 апреля газета Le Révolté почтила память казненных и провозгласила, что «история впишет эти имена в ряд легендарных героев, и долго еще юноша и девушка, услышав эти боготворимые имена, будут вдохновляться лучшими чувствами самопожертвования и безграничной самоотверженности, без которых человечество еще долго было бы погружено в самое мрачное варварство». Редакция оповестила о намерении выпустить специальную брошюру «Правда о казнях в России»[829].

Кампания солидарности с «народовольцами», развернутая Кропоткиным в Швейцарии, разъярила власти конфедерации и местную прессу. Но еще большие опасения внушали правительствам Европы усилия по возрождению Интернационала.

Проект созыва в Лондоне международной конференции для этой цели был поддержан многими анархистами и революционными социалистами, однако отвергнут социал-демократическими партиями. В преддверии съезда Кропоткин активно обсуждал вопрос о стратегии и организации мирового революционного движения с Кафиеро и Малатестой. В письме к ним, написанном в феврале, Петр Алексеевич призывал учесть уроки Парижской коммуны: революция – это не милитаризм, не чисто военная борьба обученных армий, какими бы прекрасными планами сражений те ни располагали. Революция – это дело широких масс, которые жизненно заинтересованы в ней, готовы и могут принимать в ней самое активное участие, хотят и будут за нее сражаться[830].

Подготовка трудящихся масс к революции, настаивал Кропоткин, возможна только через их экономическую борьбу против капиталистов и помещиков, за свои непосредственные интересы, а не через покушения и политическую борьбу с властью, как это делает «Народная воля». Кропоткин был убежден, что народники забыли заветы Бакунина о том, что недостаточно устранить царя, нужно бороться с помещиками и поднимать крестьянские восстания. Объясняя свою позицию в беседах с Кафиеро – сторонником действия небольших подпольных групп – и в переписке с находившимся в Лондоне Малатестой, Петр Алексеевич пояснял: «Если социалистическая партия бросится исключительно в убийство жандармов и ведение войны с правительством, будущая революция снова станет бойней, мало полезной для народа, тогда как я твердо убежден в том, что если ядро из людей решительных, людей действия… твердо продолжит подготовку экономической борьбы, то будущая революция будет сопровождаться актами социальной революции, ликвидации индивидуальной собственности»[831].

Петр Алексеевич испытывал известный скептицизм в отношении организаторов лондонского конгресса: он считал группу из Бельгии, которая выдвинула идею его проведения, «бланкистами», сторонниками заговоров, а выбранное место проведения – Лондон – чересчур удаленным. Кропоткин опасался, что силы анархизма окажутся слишком неподготовленными и неорганизованными и не смогут противостоять влиянию сторонников Маркса на широком съезде, где будут представлены различные социалистические течения. Юрская федерация изолирована, а на ожидавшиеся им революционные события в Ирландии и России анархисты не смогут повлиять. Ему самому трудно будет поехать в Лондон, поскольку он слишком занят изданием газеты и работой, писал он Малатесте.

Для координации будущих революционных усилий в таких странах, как Италия, Франция, Испания и Германия, Кропоткин предлагал создать две параллельные организации – «одну открытую, широкую» и «другую тайную, для действия». Они должны были действовать согласованно, но разделить свои тактические задачи. Тем самым он бы возвращался к старой идее Бакунина, его Альянсу социалистической демократии, вокруг которого затем создавалась сеть массовых профессиональных рабочих союзов. «Тайная организация может быть делом весьма ограниченных групп…» Широкая же организация, писал Кропоткин, «должна была бы стать организацией сопротивления, стачек, то есть Международной ассоциацией трудящихся, никоим образом не занимаясь политикой», но проводя экономические забастовки, а в «великий день» революции – организуя экспроприацию капиталистической и государственной собственности. Такой «воссозданный Интернационал» виделся Кропоткину в виде международной ассоциации рабочих обществ сопротивления, то есть профсоюзов – в виде «стачечного Интернационала». Под его флагом смогли бы объединиться рабочие массы, не вошедшие в тайные группы. Ведь «забастовка больше не является войной со сложенными руками. Правительство постоянно занимается тем, что превращает ее в бунт. С другой стороны, тайные группы занялись радикальными акциями в поддержку борьбы рабочих («рабочим заговором»): вывести из строя фабрику на время стачки, «утихомирить» хозяина или прораба и т. д. и т. д. Такие действия Кропоткин считал самым эффективным методом пропаганды. Он предложил образовать тайную организацию на основе бывших членов бакунинских тайных обществ, включая самого Кропоткина, Малатесту, Кафиеро, Швицгебеля, Пэнди, Гарсия Виньяса и Гонсалеса Мораго. К ним предполагалось добавить новых, молодых активистов, способных к действию и секретной работе. Кропоткин не считал нужным обсуждать это на конгрессе в Лондоне, предлагая воссоздать там Интернационал и не допустить образования очередного варианта централизованной структуры в духе Маркса или Бланки[832].

Ведь важно добиться того, чтобы движение находилось под влиянием анархистов. Поэтому Петр Алексеевич считал бессмысленной выдвинутую Малатестой идею создания, помимо тайной и открытой организаций, еще и «Революционной лиги», в которую могли бы войти не только анархисты, но также другие революционные социалисты[833].

Несмотря на сомнения, Кропоткин 10 июля отправился в Париж, а оттуда – в Лондон для участия во всемирном «социально-революционном конгрессе», который, как и было запланировано, открылся в британской столице 14 июля – в символическую годовщину взятия Бастилии и начала Великой Французской революции. Внешне он ничем не напоминал русского князя из знатнейшей фамилии. Агенты французской полиции описывали его как человека, который выглядел старше сорока лет: «…очень высокий, но не слишком плотный, одетый несколько грязновато, как еврейский торговец; в измятой шляпе, неопрятный, с длинной, пышной бородой, но почти лысой головой. Он носит очки, и три-четыре его передних зуба почернели и как будто сломаны»[834].

Конгресс собрал весьма пеструю группу активистов. По официальным данным, которые были опубликованы в Le Révolté, сорок пять его делегатов представляли шестьдесят федераций и пятьдесят девять групп или секций. Среди них были делегат организационного комитета, пятнадцать человек из Великобритании (включая проживавших там эмигрантов), одиннадцать – из Франции, четверо – из США, трое – из Бельгии, по двое – из Испании, Италии, Германии и Швейцарии и по одному – из Нидерландов, Сербии и Мексики. Итальянец Малатеста представлял также секции из Стамбула и Египта, которые объединяли местных итальянских рабочих. Кропоткин был делегатом от Le Révolté и социально-революционной группы из Лиона. Россию представлял руководитель «Славянского клуба» в Лондоне Николай Чайковский, бывший член Большого общества пропаганды[835].

Конгресс проходил в обстановке секретности. «Чтобы отвлечь внимание властей, была принята установка о том, что место собраний для каждого заседания будет меняться, а участники будут называться не своими именами, но обозначаться номерами, – докладывала германская политическая полиция. – В ходе заседаний было констатировано общее согласие в том, что эксплуатации работников тиранами должен быть положен конец любыми средствами, что слов сказано было уже достаточно и пора переходить к делу»[836]. Ораторы, среди которых особенно выделялись Малатеста, знаменитая французская анархистка Луиза Мишель (1830–1905) и делегат из Северной Америки, анархистка Мэри Леконт, «говорили иногда с такой яростью, что даже многие члены пропагандистских клубов, привыкшие к подобным речам на их собственных собраниях, перепугались и покинули заседание»[837].

Не менее различными, чем сами собравшиеся, были те представления, которые они собирались отстаивать на конгрессе. Испанцы настаивали, что Интернационал продолжает существовать и необходимо лишь оживить и активизировать его. Об идеях Кропоткина и Малатесты на сей счет мы уже упоминали. Существовала и тенденция к тому, чтобы создать фактически новую международную организацию, пусть даже под старым названием.

Заседания проходили с 14 по 19 июля. Испанские делегаты предложили, чтобы право голоса было предоставлено только федерациям, но в конце концов участники договорились о том, что голосовать на конгрессе по процедурным вопросам смогут присутствующие делегаты, а все остальные подлежат утверждению со стороны представленных организаций. Фактически съезд отказался от принятия решений, обязательных для выполнения на местах, ограничившись определением «общей линии». Вопросы, связанные с созданием тайных или иных организаций, необходимых для торжества революции, были предоставлены инициативе отдельных групп[838].

Делегаты из различных стран рассказали о состоянии и перспективе революционного движения, по-разному расставляя акценты. 15 июля начались содержательные дискуссии о программе, тактике и форме организации. Малатеста выступил с предложением реорганизовать МАТ на основе двойной структуры – массовой организации и тайных «групп действия», которые также могли бы объединяться в федерации и ориентироваться на силовые действия. Испанец Фигерас подчеркнул важность профсоюзной работы и уточнил, что в рамках рабочих ассоциаций по профессиям в его стране уже действуют тайные боевые группы. Со своей стороны, итальянец Саверио Мерлино (1856–1930) возражал против ориентации на профсоюзную деятельность и экономическую борьбу. Социальный вопрос не сводится к рабочему вопросу, заявил он, к тому же в Италии многие группы состоят не из рабочих, а из студентов и интеллигенции. Мерлино предложил переименовать международную организацию в «Интернациональную социалистическую революционную ассоциацию» и принимать в нее тех, кто согласен с принципом «пропаганды действием». Кроме того, он выступил против определения анархистского коммунизма в качестве цели, утверждая, что цель определится в ходе самой борьбы. В противовес ему Кропоткин настаивал на том, чтобы заранее сформулировать и выдвинуть анархистскую революционную программу, что позволит трудящимся с самого начала революции перейти к обобществлению собственности и самоуправлению в коммунах. Для этого и необходима уже сейчас мощная организация трудящихся, убеждал он[839].

Петр Алексеевич подчеркнул, что агитация должна направляться не на тех, кто уже является анархистом, а на тех, кто проявляет интерес к движению, и здесь большую роль могут сыграть газеты и брошюры. Мнение о том, что профессиональным союзам в ходе революции предстоит захватить в свои руки средства производства, поддержал и делегат от строителей Барселоны.

Делегат от Юрской федерации заявил, что групп и федераций в отдельных странах недостаточно – необходимо объединить угнетенных всего мира в международный союз автономных групп, ассоциаций и профсоюзов. При этом каждая группа могла бы организоваться и строиться по своему усмотрению; для вступления в интернациональное объединение достаточно было бы признания необходимости свержения существующего строя. Представитель федерации подчеркнул недопустимость любого участия в политике, заявил о значении забастовок как средства борьбы, которому следует пытаться придать революционный характер. Как он, так и Кропоткин высказались за усиление пропагандистской работы среди крестьян, издание соответствующих брошюр и листовок. Это, по их мнению, должно было позволить избежать тех проблем во взаимоотношениях революционных рабочих с крестьянами, какие проявились во время Парижской коммуны[840].

Подводя итоги дискуссии, Малатеста предложил, чтобы в международное объединение входили все группы, которые разделяют ее принципы, сохраняя при этом собственные организационные структуры. Он высказался также за принятие идеи анархистского коммунизма. В конце концов большинство делегатов (кроме Мерлино) проголосовали за сохранение названия Первого Интернационала – Международная ассоциация трудящихся. Вопрос о структуре международной организации обсуждался на заседании 17 июля. Специально созданная комиссия предложила учредить корреспондентское бюро для связи между группами, входящими в Интернационал. Многие французские делегаты возражали, опасаясь концентрации полномочий в руках нового органа. Но Кропоткин пояснил, что речь идет только о своего рода «почтовом ящике» для обмена информацией, поскольку сотни групп из разных стран просто погрязнут в переписке, если будут поддерживать исключительно прямые контакты друг с другом. В итоге большинство делегатов поддержали создание такого бюро, и 19 июля оно было избрано в составе Малатесты, немецкого эмигранта Йоханна Себастиана Трунка (1850–1933) из социал-демократического клуба трудящихся на Роуз-стрит (позднее анархиста) и Николая Чайковского из лондонского «Славянского клуба». Бюро должно было размещаться в помещениях клуба на Роуз-стрит в Лондоне. При этом оговаривалось, что группы будут поддерживать друг с другом и прямые контакты[841].

Делегаты одобрили сделанное от имени комиссии предложение Малатесты о том, что в международную организацию могут входить любые группы, разделяющие ее принципы. При обсуждении ее структуры Кропоткин попытался добиться решения о проведении регулярных конгрессов, как это было в Первом Интернационале. Но большинству участников это не понравилось: им претила чересчур жесткая, по их мнению, организация. В результате было решено предоставить проведение следующего конгресса инициативе групп и федераций, входящих в международную ассоциацию[842].

Лондонский конгресс формально восстановил Интернационал. Более того, он подтвердил принципы и «федеративный пакт» МАТ, принятые на Женевском конгрессе 1866 года, с поправками, внесенными в 1873-м. Была добавлена лишь одна оговорка: упоминание «нравственности» в уставе («Интернационал и все входящие в него общества и лица принимают истину, нравственность и справедливость основой своих отношений к людям») следует понимать не в смысле принятия буржуазной морали, а как констатацию «безнравственности» существующего общества. Подлинная нравственность утвердится лишь после того, как старое общество будет уничтожено «всеми доступными средствами». Провозглашался также отказ от парламентской политики в любой форме.

Обсуждению подпольной революционной работы были посвящены дискуссии последнего дня заседаний конгресса, 19 июля. Многие участники находились под впечатлением недавнего успешного покушения на русского царя. В такой атмосфере американец Эдвард Натан-Ганц поставил вопрос о необходимости «изучения химических и электрических наук» – иными словами, об изготовлении бомб и взрывчатых веществ и обучению обращения с ними. Он призвал «социальных революционеров» научиться этому делу, а также пройти военную подготовку в целом. Иными словами, речь шла о том, чтобы анархисты перешли к более широкому использованию методов покушений в отношении власть имущих[843]. В том же духе – и даже еще более резко – высказался бельгиец Серро, приравнявший покушения и взрывы к «пропаганде действием» и почти истерически восхвалявший насилие.

Кропоткин не был принципиальным противником таких методов, как покушения, и даже нередко оправдывал их, но считал подобные действия и акты скорее чем-то второстепенным и индивидуальным. В статьях, посвященных «бунтарскому духу», которые были им написаны до конгресса, Кропоткин фактически выражал неприятие одержимости бомбометанием[844].

Выступая в дебатах на конгрессе, Петр Алексеевич подчеркнул, что изучение химии и электрического дела – вообще не такое легкое занятие, и знаний в этой сфере не получить в ходе нескольких уроков или чтения инструкций. Революционные группы не должны превращаться в кружки по изучению химии, и, если взрывчатые вещества необходимы, их должны изготовлять те, кто работает на химических фабриках. Что же касается обучения военному делу, то для революции важна не военная подготовка, а революционный энтузиазм масс[845]. Особое раздражение у Петра Алексеевича вызывал Серро, которому он не доверял – и, как выяснилось, не напрасно! Известно, что Кропоткин назвал проекты резолюций, предложенных Серро, «ужасными» и отказался предоставить ему адреса зарубежных анархистов[846]. Как выяснилось, тот оказался полицейским провокатором.

Тем не менее большинство делегатов в той или иной степени разделяли энтузиазм в отношении использования методов того, что мы назвали бы сегодня «городской партизанской войной». Немецкий участник Бальтазар Хон (1850–1937) предложил даже публиковать инструкции по изготовлению взрывчатки и бомб в революционной прессе[847]. И это действительно стало делаться в последующие годы, а Йоганн Мост даже выпустил целую книжку под названием «Наука революционной войны».

Резолюции, принятые на Лондонском конгрессе о деятельности восстанавливаемого Интернационала, носили рекомендательный характер. В них указывалось, что настало время переходить от слов и заявлений к делам и дополнить устную и печатную пропаганду «пропагандой действием» и повстанческой деятельностью. С этой целью участникам МАТ было рекомендовано распространять в массах революционные идеи и дух бунтарства, объясняя иллюзорность разрешенных законом конституционных методов. В резолюции говорилось о необходимости нелегальной работы, возможности создания подпольных изданий, развертывании деятельности среди сельских тружеников и т. д. Поскольку технические и химические науки уже послужили делу революции и могут послужить ему в будущем, заявили делегаты Лондонского конгресса, он рекомендует организациям и членам МАТ обратить особое внимание на теорию и практику этих наук для оборонительных и наступательных целей[848].

Завершившийся 19 июля конгресс вряд ли принес Кропоткину удовлетворение. Интернационал был воссоздан лишь формально. Его структуры работали только на бумаге. В сохранении МАТ на основе рабочего движения были, по сути, заинтересованы лишь анархисты Испании, которые в сентябре 1881 года реорганизовались в Федерацию трудящихся Испанского региона. Через год в ней состояли уже сорок девять с половиной тысяч членов[849]. В остальных странах активисты все больше предпочитали полную автономию групп, с координацией деятельности лишь по мере надобности. Что касается тактики борьбы и методов действий, то Петра Алексеевича, убежденного сторонника массовых действий, не могло не смущать растущее увлечение «бомбизмом», заговорами и «вспышкопускательством». Тем не менее оставалось работать с тем, что есть.

* * *

После окончания конгресса Кропоткин оставался в Лондоне еще несколько недель, поселившись в центре города, в доме № 6 по Юстон-Гроув, неподалеку от Юстонского вокзала и Британской библиотеки, где можно было заниматься. Он энергично разъяснял британскому обществу ситуацию в России, где после того, как был убит Александр II, поднималась новая волна репрессий. С помощью Келти и женевского корреспондента The Times он установил контакт с редактором Newcastle Cronicle Джозефом Коуэном и смог печатать в этой газете статьи о том, что происходило на родине. Также он сотрудничал в Fotrnightly Revue и Pall Mall[850]. 17 августа он отправился в Париж, а оттуда – назад в Швейцарию. Но там его уже поджидал «сюрприз», не столь уж, впрочем, неожиданный.

Деятельность Петра Алексеевича в Лондоне, по всей видимости, еще больше разозлила швейцарское правительство, и так уже с растущим неудовольствием взиравшее на активность русского эмигранта-анархиста. 23 августа 1881 года Федеральный совет принял решение запретить ему пребывание на территории Швейцарии, ссылаясь на 70-ю статью конституции, в которой говорилось о высылке иностранцев, угрожающих «внутренней или внешней безопасности Конфедерации». Приказ покинуть территорию страны был вручен ему вскоре после возвращения из Лондона. В качестве обоснования для такого обвинения приводились аргументы о том, что Кропоткин, получив убежище в стране под фальшивым именем Левашова, в издаваемых им газетах и выступлениях перед рабочими подстрекал людей к захвату чужой собственности и низвержению существующего порядка. Припомнили ему власти также речи и воззвания в поддержку «народовольцев», убивших русского царя, и активное участие в Лондонском конгрессе. Пусть все это не смогло нарушить внутреннее спокойствие самой Швейцарии, заявляли власти, но привело к ухудшению ее отношений с другими странами и, соответственно, не может быть терпимо[851].

«Я только что приехал к жене, которая жила тогда в горах недалеко от Элизе Реклю (в Шезиере. – Авт.), – вспоминал Кропоткин, – когда мне предложили покинуть Швейцарию». На несколько дней он вернулся в Женеву, где сдал квартиру, разобрал книги и бумаги. «Мы отправили наш небольшой багаж на ближайшую железнодорожную станцию, а сами пошли пешком в Эгль, наслаждаясь в последний раз видом на горы, которые мы так любили. Мы перебрались через горы напрямки и много смеялись, когда убеждались, что „прямой путь“ заставлял нас делать большие обходы. Наконец мы спустились в долину и пошли по пыльной дороге… Жена моя собиралась сдавать в Женевском университете последние экзамены на степень бакалавра естественных наук. Поэтому мы поселились в маленьком французском городке Тононе, лежащем на савойском берегу Женевского озера, где и прожили месяца два»[852].

С какими чувствами покидал 30 августа Кропоткин Швейцарию, которую успел полюбить? О его настроениях и ощущениях дают представление строки песни, сочиненной позднее, в 1895 году, другим анархистом, высланным из альпийской страны, – итальянцем Пьетро Гори (1865–1911). В ней повествуется о том, как «странствующие рыцари» покидают «сладкую, благодатную землю»:

Изгнанные без вины,

Анархисты уходят,

Уходят c песней,

С надеждой в сердце.

Это ради вас, эксплуатируемые,

Ради вас, трудящиеся,

Мы скованы,

Наподобие злодеям,

Хотя наша идея –

Это идея любви.

‹…› Гельвеция, твое правительство

Делается рабом других,

Оскорбляя традиции

Мужественного народа

И оскорбляя легенду

О твоем Вильгельме Телле[853].

Кропоткин и его товарищи видели в этом изгнании результат давления, прежде всего со стороны Российской империи. В статье о высылке Кропоткина в Le Révolté от 3 сентября отмечалось: «Итак, Гельветическая Республика поставила себя на службу имперских полиций; она изгоняет за пределы своих границ человека сердца, которому вменяет в преступления то, что он действовал как революционер в России, говорил как социалист в Англии и высказывался о судьбе капитала и государства в „Le Révolté“. Эта высылка вредит не столько нашему другу, сколько жандармам. Конфедерация демонстрирует, что она утратила свою свободу, что она поставила себя в число слуг, готовых на все… Легенда Гельвеции, прощай!»[854] Уже 27 августа в Женеве прошел митинг против изгнания Кропоткина.

* * *

Старинный савойский город Тонон, знаменитый своим средневековым замком, вошел в состав Франции всего лишь лет за двадцать до того, в 1860 году. Находясь в тридцати с лишним километрах от Женевы, на южном берегу ослепительно голубого Женевского озера, которое здесь называют Леман, он расположен в живописной местности: прямо за ним возвышается заснеженный горный массив Шабле и самая большая гора Европейского континента – седой Монблан. Исторический центр города, с узкими улочками, застроен трех-четырехэтажными зданиями. На окраине еще в XIX столетии возник термальный курорт с ваннами и виллами. Но Кропоткин поселился за городом, в доме мадам Сансо[855]. Ему приходилось быть настороже – друзья сообщили Петру, что на него идет охота. Его приговорила к смерти так называемая Священная дружина – тайная русская монархическая организация, созданная весной 1881 года для борьбы с революционерами в России и за рубежом. Великий сатирик М. Е. Салтыков-Щедрин называл ее «клубом взволнованных лоботрясов».

Впервые Кропоткина предупредил об опасности Лавров. В августе 1881 года он прислал ему в Лондон записку, а затем, встретившись с Петром Алексеевичем в Париже, рассказал тому о новой секретной организации контрреволюционеров и ее планах. Информация исходила якобы от бывшего министра внутренних дел Лорис-Меликова. Подруга квартирной хозяйки, служившая в семье эмигранта Аркадия Павловича Мальшинского (1840–1899) – как выяснилось, агента «охранки», – подтвердила, что тот открыто говорил дома о крупной сумме денег, обещанной ему в случае смерти Кропоткина. Сведения о деятельности и намерениях заговорщиков, приславших своих агентов в Женеву, Кропоткин передал местному корреспонденту The Times и уполномочил его напечатать компромат по первой просьбе[856]. В Тононе хозяйка квартиры всякий раз отправляла своего мужа или брата сопровождать Петра Алексеевича, когда тот отправлялся в город, на станцию, чтобы встретить жену, или по другим делам.

* * *

Ближе к концу осени 1881 года, когда Софья Григорьевна сдала экзамены в Женеве, Кропоткины переехали в Лондон, где прожили около года в центральном районе города – Клеркенуэлле. Вначале они поселились в доме № 14 по Ривер-стрит, близ площади Миддлтон-сквер – типичном трехэтажном кирпичном здании застройки 1820-х годов, а затем – в доме № 55 на самой площади.

«Мы кое-как тут устроились и свыкаемся понемногу с Лондоном, – пишет Петр Алексеевич Лаврову, – только свыкание довольно трудно дается, так что Соня все похварывает, преимущественно зубами, которые никак не могут сжиться со здешней сыростью»[857]. Вскоре и сам он начал мучиться от сырости и зубной боли.

Концы с концами сводить по-прежнему трудно. В январе 1882 года ему даже пришлось одолжить у Лаврова на месяц сто франков, признаваясь: «Все мои получки впереди, а покуда мы с Соней, несмотря на самую скудную жизнь, сидим совсем без гроша»[858]. Деньги эти он не вернул до 1883 года[859]. Выручают статьи – по географии для Nature и Географического общества и о ситуации в России для Newcastle Chronicle и The Fortnightly Review.

Помимо климата и денежных проблем, Кропоткин страдал от отсутствия возможностей для непосредственной революционной работы – это так контрастировало с положением в Швейцарии, где, несмотря даже на спад движения, он был погружен в лихорадочную жизнь собраний, митингов, издательской работы и агитации. Круг общения Петра Алексеевича оказался весьма ограниченным: заграничный представитель «Народной воли» Лев Гартман (1850–1908), Чайковский, будущие британские анархисты Китц, Лейн и Амброуз Баркер (1859–1953) и немецкие революционные эмигранты. Контактировал Кропоткин и с деятелями, не принадлежавшими к среде анархистов и революционеров: швейцарцем Германом Юнгом (1830–1901), британским социал-демократом Генри Гайндманом (1842–1921). «Когда он пришел к нам домой, – писал о нем Гайндман, – я был сразу же пленен очарованием его манеры и искренней честностью его тона. Его облик показался мне отвечающим моим представлениям о типичном русском: широкое, привлекательное лицо, несмотря на его неправильные черты и нос калмыцкого типа, слегка причесанные длинные волосы, густые борода и усы». Англичанин тщетно пытался убедить собеседника в правильности марксистских идей, но тот остался непоколебим[860].

Гайндман познакомил Петра Алексеевича с Джеймсом Ноулзом (1831–1908), редактором авторитетного научно-популярного журнала Nineteenth Century («Девятнадцатое столетие»), в котором позднее вышли многие известные работы Кропоткина. Это стало началом длительного сотрудничества и дружбы.

«Год, прожитый нами тогда в Лондоне, – вспоминал Кропоткин, – был настоящим годом ссылки. Для сторонника крайних социалистических взглядов не было атмосферы, чтобы жить»[861]. Анархистского движения в стране не было, и даже социал-демократия была крайне немногочисленной. Профсоюзы относились к социализму враждебно. Поэтому агитация, которую Петр Алексеевич вел тогда в Британии, вращалась в основном вокруг ситуации в России. Вместе с Чайковским он поддерживал пропаганду среди рабочих, выступал в радикальных клубах, где собиралось едва ли более десятка человек, помогал в сборе средств в помощь русским революционерам. Летом 1882 года Кропоткин произнес «на ломаном английском языке» речь на ежегодном собрании шахтеров в Дареме. В Ньюкасле, Глазго и Эдинбурге он читал лекции о революционном движении в России, и там его «принимали с большим энтузиазмом. Толпы работников восторженно кричали на улице, после лекции, „ура“ в честь нигилистов»[862].

В декабре 1881 – январе 1882 года Кропоткин переписывался с Верой Засулич и Петром Лавровым, обсуждая организацию сбора средств в пользу «Красного креста Народной воли» – организации, оказывавшей материальную помощь заключенным и ссыльным революционерам в России. В этой переписке Кропоткин ведет себя как настоящий политтехнолог, давая советы своим друзьям. Очень точно зная политические настроения в различных европейских странах, он рекомендовал хотя бы формально отделить политический «Красный крест» от «Народной воли». Эта организация известна в Европе в основном покушениями на императора. Далеко не многие англичане и швейцарцы будут готовы помогать деньгами террористам. «Швейцарское правительство не потерпит сборов для «Народной воли». ‹…› Во Франции – другое дело, но англичанин не даст ни гроша, если будет думать, что его деньги пойдут на убийство, а это подозрение всегда явится, когда газеты скажут, что это на Кр[асный] крест террористической партии»[863], – писал он Лаврову.

Более того, для каждой страны следует писать отдельное обращение, которое соответствовало бы сложившимся политическим настроениям. Следовало начинать кампанию с публикации объявлений во ВСЕХ газетах, а затем – переходить к лекциям[864]. Но, даже если к его рекомендациям не прислушались бы, Кропоткин был готов помогать русским политзаключенным: «Я со своей стороны, без всяких официальных полномочий, буду работать со всею энергиею для сбора пожертвований»[865].

Сказано – сделано! На своих лекциях в Британии Кропоткин собирал средства в пользу «Красного креста», организованного «Народной волей». Ну и, конечно же, он оказывал информационную поддержку, печатая объявления и статьи о деятельности народовольческого «Красного креста» в различных газетах[866]. Сильно озабоченные этой агитацией, царские власти прислали в Лондон агента, который пытался встретиться с Кропоткиным, но Петр Алексеевич велел сказать ему, что скинет его с лестницы, если тот появится[867].

* * *

По воспоминаниям британского социалиста Эрнеста Белфорта Бакса (1854–1926), который летом 1882 года ездил вместе с Кропоткиным из Кройдона в Летерхед в графстве Суррей, анархист уже тогда высказывал идеи преодоления индустриальной централизации производства в будущем обществе, которое он позднее развил в труде «Поля, фабрики и мастерские». Концентрация промышленности, сказал он собеседнику, соответствовала веку пара, но внедрение электричества вызовет обратный процесс, возродив, вопреки мнению марксистов, мелкое и индивидуальное производство[868].

Оторванный от британского рабочего движения с его проблемами, Кропоткин продолжает самым активным образом участвовать в международном анархистском движении. Отслеживавшая деятельность революционеров по всей Европе германская политическая полиция констатировала в январе 1882 года, что «престиж Кропоткина среди его товарищей, по соответствующим сообщениям, с каждым днем возрастает, и его совету повсюду следуют»[869]. Была предпринята попытка реорганизовать корреспондентское бюро, которое было создано по решению Лондонского конгресса 1881 года. В него избрали Кропоткина, немецкого анархиста Карла Шнайдта (1854–1945) и, в качестве почетного председателя, Малатесту. Бюро направляло эмиссаров в Женеву, Париж, Брюссель и другие города. На проведенном общем собрании его члены отчитались об успешной работе и неплохих денежных сборах, особенно в США. «Самой влиятельной и престижной личностью» в этой ассоциации германская полиция в июне 1882 года назвала «русского князя Кропоткина»[870].

19 марта 1882 года в Лондоне анархистам удалось провести собрание, на которое пришло около двухсот человек. Петр Алексеевич говорил о перспективах революции в мире и снова призывал к созданию тайной организации и самодисциплине[871]. Он не оставлял надежд реорганизовать движение.

В июне Кропоткин направил послание конгрессу Юрской федерации в Лозанне, в котором высказался о причинах неудач предыдущих революций и тактики анархистов. Причины поражения предыдущих революционных попыток, включая Парижскую коммуну, анархист видел в том, что не были предприняты немедленные меры для улучшения положения людей труда, включая экспроприацию средств производства, жилья и продовольствия и справедливое распределение наличных запасов. Что касается тактики, он предостерегал от иллюзии, что можно привлечь больше сторонников с помощью умеренности позиции. Анархист писал: «Мы делаем слишком мало, мы почти возвели бездействие в принцип нашей жизни. ‹…› То, что нам нужно, – это стихийное действие, проистекающее из рабочего протеста». Конгресс высказался за устную и письменную агитацию, «пропаганду действием», стачки и работу среди крестьян как путь, ведущий к социальной революции. По желанию революционеров из Лиона, Сент-Этьена, Вены и Женевы было решено созвать «тайную встречу» активистов для обсуждения необходимых мер[872].

В Лозаннском конгрессе участвовало около тридцати человек из Женевы, окрестностей и Лиона, включая Элизе Реклю, немецкого анархиста Эмиля Вернера (1845–192?), Черкезова и редактора лионского анархистского издания Droit social Жозефа Мари Виктора Бонту (1851–?)[873].

13–14 августа 1882 года в Женеве, во время музыкального фестиваля, собрались около пятидесяти представителей анархистского движения из Франции, Юрской федерации и Италии: французы, немцы, швейцарцы, русские… Обсуждался вопрос о размежевании анархистов со всеми другими партиями. Заслушав доклады о положении на местах и росте движения из Лиона, Сета, Марселя, Парижа, Гренобля, Монсо-ле-Мина и различных городов Швейцарии, участники провозгласили: «Долой бога, долой отечество, правительство, буржуа, ведь наш единственный враг – это господа!» В выпущенном манифесте к рабочим Европы говорилось о солидарности со всеми, кто совершает революционные действия доступными средствами, не обращая внимания на законы[874].

Казалось бы, предложения и планы Кропоткина встречают поддержку в анархистском движении. Но… Все это только на бумаге. Бесконечные разговоры, повтор фраз, резолюции. Единственное, до чего удается действительно договориться, было подытожено в следующей фразе: «Мы едины, потому что мы разъединены». В анархистском движении все больше побеждают индивидуализм, дезорганизованность и ориентация на громкие акты, которые призваны разбудить массы. Но массы спят и не собираются просыпаться. А между тем покушения и бомбы все сильнее оттесняют на второй план работу по организации трудящихся и ведение повседневной экономической борьбы. Для анархизма это был тупик…

* * *

Но Кропоткин возлагает надежды на Францию, где с начала 1880-х годов заметен рост анархистского движения, возникают все новые группы, которые обретают влияние среди трудящихся. В этом Петр Алексеевич имел возможность убедиться еще в 1881 году, когда ехал из Тонона в Лондон и выступал с лекциями в Лионе – «столице» французского анархизма, Сент-Этьене и Виенне. Отсутствие перспектив для анархистской работы в Британии и нездоровье, вызванное лондонским климатом, все чаще заставляли подумать о переезде во Францию. «Здоровье мое совсем плохо: лихорадка, желудок не варит…» – жалуется Петр Алексеевич Лаврову[875]. «Я был уверен, что там меня скоро арестуют, но мы часто говорили друг другу: „Лучше французская тюрьма, чем эта могила“», – вспоминал Кропоткин[876].

Французским приверженцам Кропоткина удалось потеснить индивидуалистов – приверженцев полной автономии личности вплоть до роспуска анархистских организаций. Группы в Париже и Южной Франции примкнули к Юрской федерации и Лондонскому бюро[877]. Благодаря его усилиям Юрская федерация распространилась по всему французскому Югу, обзаводясь сторонниками в Лионе, Марселе, Нарбонне, Бордо, Роанне, Ниме и Сент-Этьене. В качестве ее секций действовали Революционная федерация с центром в Лионе и созданная в сентябре 1882 г. «Федерасьон стефануа» (как называли жителей Сент-Этьена). Оттуда, – сообщала германская полиция, – анархизм вновь распространился дальше, в Париж и на Север Франции. «Принципами обеих федераций являются атеизм, коммунизм, анархизм, соответственно, абсолютная автономия индивида; они провозглашают самую глубокую тайну относительно всех решений и максимальную осторожность при приеме новых членов». В одном лишь Лионе и окрестностях, по этим данным, насчитывалось восемь тысяч сторонников[878].

В Париже в сентябре 1882 г. возникла Интернациональная революционная лига с участием французских и иностранных анархистов. В ее исполнительный орган вошли бывший бланкист Эмиль Дижон (1822–1894), Луиза Мишель и анархистский журналист Годар. Организация выпускала манифесты к «рабам капитала» и солдатам, призывая их к восстанию, и напоминала «буржуа, капиталистам и господам» о приближении часа расплаты. Она созывала митинги, в которых принимали участие также эмигранты: русские, поляки, немцы и итальянцы, – и содействовала проведению рабочих забастовок, включая вызвавшую громкий резонанс стачку сорока тысяч парижских мебельщиков. По инициативе Луизы Мишель была создана Лига революционных женщин…[879]

В августе 1882 года Кропоткины перебираются на лето в курортный морской город Брайтон, осенью ненадолго возвращаются в Лондон, а в октябре они через Париж вновь отправляются в Тонон, на прекрасные берега Женевского озера. Как отмечала германская полиция, Петру Алексеевичу «удалось во время своего сравнительно краткого пребывания во Франции предыдущей осенью и совершенных из Англии турне добиться значительного влияния на французских анархистов. Вместе с Кропоткиным и многие другие нигилисты направились в Париж из страха быть высланными из Швейцарии. Они были очень дружественно встречены их французскими единомышленниками и участвуют в их агитации…»[880].

* * *

Растущая популярность Кропоткина и деятельность его товарищей не могли не беспокоить власти. Предлог для расправы с анархистами быстро нашелся – им стали рабочие волнения в Лионе и Монсо-ле-Мине, сопровождавшиеся актами насилия.

Выступления шахтеров вспыхнули летом 1882 года в бургундском городке Монсо-ле-Мине, где под руководством анархистов возникла тайная организация рабочих. Она поставила своей целью борьбу против капиталистов и власти церкви. Фактически речь шла о защите работников от произвола со стороны хозяев, которых энергично поддерживала католическая церковь. Священников обвиняли в том, что они доносят на рабочих владельцам шахт. Подпольщики совершали нападения на церкви, религиозные сооружения, взрывали динамитом и опрокидывали придорожные кресты. 15 августа несколько сотен забастовавших шахтеров взбунтовались, захватили оружейный склад, раздали оружие и бросили бомбу в часовню. Власти ответили многочисленными арестами рабочих, включая руководителей местной палаты профсоюзов. В город был введен пехотный полк, но тайные собрания продолжались. В октябре в Монсо-ле-Мине постоянно гремели динамитные взрывы[881].

В Лионе, где рабочие-текстильщики тяжело страдали от хозяйственного кризиса, кипели митинги, на которых анархисты призывали к социализации фабрик и шахт и добивались принятия соответствующих резолюций. Доведенные до отчаяния нищетой люди решались на крайние меры: была взорвана бомба в одном из роскошных кафе и у входа в рекрутское присутствие. Власти ответили арестом шестидесяти анархистов – преимущественно рабочих.

С 18 октября по 22 декабря в Риоме шел процесс над двадцатью тремя шахтерами из Монсо-ле-Мина. Правда, доказательств причастности к августовскому бунту найти не удавалось, поэтому приговоры оказались сравнительно мягкими: один из обвиняемых получил пять лет тюрьмы, еще один – три года, два человека – по два года, трое – по одному году, остальных же пришлось оправдать. В Лионе власти судили редакторов анархистских газет Droit social и L'Étendard Бонту и Клода-Доминика Крестена (1856–?), обвинив их в подстрекательстве к убийствам и поджогам: их приговорили к году тюрьмы и штрафу в две тысячи франков каждого.

* * *

Кропоткин не имел непосредственного отношения к инцидентам в Монсо-ле-Мине и Лионе. Осень и начало зимы 1882 года он жил в Кло-де-Шармий под Тононом, на квартире у той же самой мадам Сансо и работал над статьями по географии и этнографии для Nature и других изданий. Его жена училась в Женеве и возвращалась на воскресенье. С ними вместе проживал брат Софьи Григорьевны, Анатолий: тяжело больной туберкулезом, он умер 21 декабря. Сам Кропоткин в Швейцарии опять почувствовал себя лучше: «Мое здоровье совсем поправилось, – сообщал он в письме Лаврову. – Я работаю не менее 7 часов в сутки за письменным столом; я принялся рационально лечиться, то есть каждый день либо вспахиваю наш огород, либо пилю дрова. Мускулы окрепли, удушье и лихорадка прошли, грудь болит очень редко. Соня тоже здорова»[882].

Зато за Кропоткиным неотрывно следили царские шпионы, кружившие вокруг как коршуны. В свою очередь, французская полиция и печать пытались доказать его причастность к взрывам насилия во Франции. Газеты призывали арестовать его, и в его адрес шла волна различных провокационных писем. «Обратили ли вы внимание на кампанию с призывами выслать меня из Франции, поднятую в печати? – писал он Джону Скотту Келти. – Вначале меня пытались примешать к восстанию в Монсо. Когда из этого ничего не вышло, поднялась кампания, чтобы доказать, что я являюсь душою конспираторов (глупая выдумка) в Париже. Теперь утверждают, что я все время езжу в Женеву. В действительности я не покидал Тонон ни на один час. И полиция знает это очень хорошо, поскольку они видят меня каждый день на улицах нашего маленького городка!»[883]

В декабре Кропоткины ощутили первые признаки надвигающихся репрессий: в их доме французские жандармы устроили обыск, а Софью Григорьевну задержали и обыскали, когда она возвращалась из Женевы на поезде. Друзья советовали Петру Алексеевичу бежать, предупреждали об угрозе его выдачи в Россию, но он отказался скрыться. Наконец наутро после смерти шурина Кропоткина неотвратимое свершилось. Арестованного Петра доставили в Лион, где ожидался суд над арестованными анархистами. Этот процесс, по словам самого анархиста, становился «процессом борьбы классов»[884]: власти судили Интернационал.

Близкие и друзья поддерживали Петра Алексеевича в заключении. Жена, устроив с помощью Элизе Реклю и женевских товарищей похороны брата, навещала арестанта в Лионской тюрьме, хотя их встречи проходили «в клетке за двумя решетками»[885] – в шумном общем зале. Британский редактор Джозеф Коуэн прислал с доверенным представителем денежный залог с тем, чтобы позволить Кропоткину выйти на свободу до суда, но тот не принял это предложение, не желая покидать в беде товарищей по несчастью. Французский журналист Анри Рошфор начал кампанию за освобождение Петра Алексеевича, а известный адвокат Лагер предложил защищать его на суде. Однако Кропоткин и ряд других обвиняемых заявили, что намерены защищаться сами[886].

Лионская тюрьма святого Павла, в которой содержались анархисты во время процесса и первое время после него, считалась образцовой. Узники размещались в камерах-одиночках, а само здание было спланировано так, чтобы было легче подавить возможный бунт. Тюрьма, выстроенная в форме звезды, вспоминал Кропоткин, занимала «огромное пространство, окруженное двойным поясом высоких каменных стен… Пространство между лучами звезды заняты маленькими, вымощенными асфальтом двориками. Если позволяет погода, заключенных выводят сюда на работы. Главное их занятие состоит в приготовлении шелковых оческов. В известные часы в дворики выводили также множество детей, и я часто наблюдал из моего окна эти исхудалые, изможденные, плохо кормленные существа, представлявшие скорее тени детей». Камера, в которой сидел Кропоткин, была размером три на два метра; в ней имелись чистая «железная кровать, небольшой столик и маленький табурет, все наглухо прикрепленные к стенам». Помещения были грязны и изобиловали клопами. «Каждый арестант должен сам чистить свою камеру, то есть он спускается утром на тюремный двор, где выливает и моет свою "парашу", испарениями которой он дышит в продолжении всего дня». Поскольку обвиняемые еще не были осуждены, им оставили право сохранить гражданскую одежду, получать пищу из ресторанов и нанять за деньги камеру большего размера, где Петр Алексеевич продолжал писать статьи для «Британской энциклопедии» и «Всеобщей географии», Nature и журнала Nineteenth Century[887].

Суд в Лионе начался 8 января 1883 года. На скамье подсудимых оказались пятьдесят два анархиста, обвиненных в подстрекательстве к убийствам и поджогам, организации взрыва и принадлежности к Интернационалу, запрещенному во Франции (еще четырнадцать судились заочно). Среди них был «цвет» анархистского движения: Кропоткин, рабочие Жозеф Бернар (1856–1908) и Туссен Борда, Эмиль Готье и другие. Как ни старались свидетель обвинения – начальник лионской тайной полиции и прокурор, доказательств причастности обвиняемых к широкомасштабному заговору, волнениям в Монсо-ле-Мине и взрыву в Лионе представить не удалось. Анархисты защищались великолепно и превратили суд в настоящую трибуну для обличения государства и капитализма. «Этот процесс, во время которого были произнесены воспроизведенные всеми газетами блестящие анархистские речи такими первоклассными ораторами, как рабочий Бернар и Эмиль Готье, и во время которого все обвиняемые держались мужественно и в течение двух недель пропагандировали свое учение, имел громадное влияние, расчистив ложные представления об анархизме во Франции, – свидетельствовал Кропоткин. – Без сомнения, он в известной степени содействовал пробуждению социализма и в других странах… В состязании между нами и судом выиграли мы. Общественное мнение высказалось в нашу пользу»[888].

Отвечая на вопросы обвинения, Петр Алексеевич держался твердо и бескомпромиссно. Он отказал говорить о своих действиях за пределами Франции, но признал свои анархистские убеждения и участие в издании Le Révolté. Выдвинутые против него и его товарищей обвинения он отверг и, наоборот, своими вопросами заставил главу лионской полиции признать, что Интернационала во Франции не существует[889].

В последний день процесса, 19 января, молодой анархист Фредерик Трессо (1861–?) от имени сорока семи обвиняемых зачитал знаменитую декларацию, в которой публично объяснялось, «что такое анархия, кто такие анархисты». Текст был составлен Кропоткиным. Мы – это тысячи трудящихся, которые требуют «абсолютной свободы, ничего, кроме свободы, всей свободы», говорилось в заявлении. Каждый человек имеет право делать то, чего он пожелает, и не делать того, чего он не хочет, – право без всяких искусственных ограничений удовлетворять все свои потребности, считаясь лишь с естественными пределами и потребностями ближних. Эта свобода несовместима, далее, с существованием какой бы то ни было власти человека над человеком, будь она монархической или республиканской. Зло коренится не в той или иной форме правления, но в самом принципе авторитета, и потому анархисты стремятся заменить государственное управление свободным соглашением между людьми. Но свобода, говорилось затем в декларации, невозможна без равенства, поэтому общественный капитал не должен оставаться в руках немногих, в руках частных собственников, – он призван принадлежать всему обществу, всем его членам вместе: «от каждого по его способностям, каждому по его потребностям». «Мы требуем хлеба для всех, работы для всех, для всех также независимости и справедливости!»[890]

Все дни процесса Софья Григорьевна была рядом с мужем, в зале суда. «Она находится в самом жалком состоянии, – сетовал Петр Алексеевич в письме к Джону Скотту Келти. – Все 12 дней она была на ногах, в удушающей жаре, по шесть часов каждый день, в небольшом пространстве, отведенном для публики, набитом, как бочка селедкой, – и все это только для того, чтобы обменяться со мной несколькими словами во время перерывов в заседании суда. Она побледнела от переживаний и очень исхудала, и я серьезно опасаюсь за ее здоровье. Эти мои страхи – самое худшее, что я ощущаю в одиночной камере… Если бы я был один, я мог бы считать заключение просто арктическим путешествием длиной в 3, 4 или 5 лет и вести себя соответственно»[891].

На суде Петр Алексеевич заявил судьям, что социальная революция близка: возможно, она произойдет в течение последующих пяти или десяти лет. Некоторые из его товарищей сочли это предсказание слишком пессимистическим!

Как бы блестяще ни защищались анархисты, какое бы впечатление ни производили их речи на публику и судей и какими бы беспомощными ни были потуги обвинителей, осуждение было предрешено. Суд вынес свой приговор: шестьдесят один обвиняемый был приговорен к тюремному заключению сроком от шести месяцев до пяти лет. Самые крупные приговоры получили Кропоткин, Готье, Бернар и Борда. Их присудили к пятилетнему заключению, уплате штрафа по тысяче франков, десятилетнему нахождению под надзором полиции и пятилетнему понижению в гражданских правах. Петр Алексеевич не стал подавать апелляцию.

Сразу же после вынесения приговора во Франции поднялся настоящий вал возмущения. Проводились митинги и демонстрации, в ходе которых ораторы клеймили несправедливость и произвол властей. У дома в Тононе, где жили Кропоткины, манифестанты стреляли в воздух в знак поддержки осужденного. Даже умеренные газеты высказывали им свои симпатии, а оппозиция в парламенте во главе с лидером радикалов и будущим премьер-министром Жоржем Клемансо требовала принятия закона об амнистии. Процесс придал существенный импульс французскому анархизму.

* * *

После вынесения приговора Петр Алексеевич оставался в Лионской тюрьме. «Здоровье мое не очень хорошее, – сообщал он Келти. – Десны совершенно опухли, из-за этого происходят отеки щек, и это вызывает расстройства в желудке. Я жду того времени, когда окажусь в лучших условиях и смогу отвлекаться от тюремной жизни какой-нибудь ручной работой, которая здесь невозможна»[892]. В письмах своему английскому другу и редактору Кропоткин признается, что волнуется лишь о жене и о том, будут ли в тюрьме условия для интеллектуального труда. Интересует его и возможность переписки: «Пишите мне время от времени; в одиночестве заключения я вдвойне радуюсь каждому слову»[893]. К «своей жизни – маленькой частице вселенной» – он относился по-философски спокойно[894].

В Лионской тюрьме у Кропоткина началась цинга, сопровождавшаяся постоянным расстройством желудка[895]. Весьма красноречиво о ее последствиях Кропоткин рассказал Екатерине Брешко-Брешковской в мае 1903 года:

– Почему у тебя ни одного зуба не осталось?

– Это Лионская тюрьма так меня угостила, я там все время болел цингою, жизнь была тяжелая, все страдали…[896]

Потом, уже в Лондоне, он хотел вставить себе челюсть. В первый раз сходил к стоматологу, надел восковые заготовки. Но одна незадача – дочка Саша начала дразнить[897]. Пришлось вернуть дантисту заготовки обратно. И только в 1900 году ему вставили челюсть…

Ну а пока ему пришлось даже отложить работу над научными статьями, дождавшись, пока здоровье улучшится. Но уже в феврале – марте 1883 года Кропоткин отправляет заметки и статьи для журнала Nature[898]. Поскольку обвиняемые уже были осуждены, им разрешали гулять парами. Пригодился Кропоткину и опыт перестукивания «арестантской азбукой», выученный в Петропавловке.

* * *

Софья Григорьевна добивалась перевода мужа в Париж, но власти распорядились иначе. В середине марта двадцать два узника, осужденных более чем на год тюрьмы, были отправлены отбывать приговор в центральный «дом заключения и исправления» в Клерво. Эта тюрьма разместилась в здании бывшего знаменитого средневекового аббатства монахов-цистерцианцев в Шампани, на востоке Франции. Заключенных вывезли в дорогу ночью и везли целый день «в маленьких клетках, на которые обыкновенно разделяются арестантские вагоны»[899]. По прибытии их временно разместили в маленьких, чистых, но очень холодных камерах-одиночках, дали горячую пищу и разрешили купить по полбутылки местного вина. Тюремное начальство было подчеркнуто вежливо с привезенными. На следующий день заключенных перевели в другие комнаты, причем при их выборе были учтены пожелания самого Петра Алексеевича и его товарищей.

Кропоткин считал тюрьму в Клерво «лучшей» в Европе, хотя, разумеется, разделявшей все принципиальные пороки тюремной системы как таковой. Старинное аббатство, окруженное внешней стеной, раскинулось в живописной местности, в окружении фруктовых садов и хлебных полей. В Клерво содержалось в общей сложности тысяча шестьсот заключенных; они занимались изготовлением кроватей, картинных рам, зеркал, обуви, изделий из тканей и перламутра, возделывали пшеницу и овес, выращивали овощи.

Кропоткину и его товарищам отвели четыре комнаты в корпусе, где некогда жил настоятель монастыря, а теперь размещался госпиталь: три крупные и одну поменьше для Петра Алексеевича и Готье. Окна выходили в небольшой сад, и из них открывался красивый вид на окрестности. В этом саду арестанты могли играть в кегли и мяч. Вдоль стены они разбили огород площадью в восемьдесят квадратных метров и выращивали салат, редис и цветы, занимались переплетным делом. Анархисты учили иностранные языки и читали друг другу лекции. Петр Алексеевич вел курсы по космографии, геометрии и физике. Им разрешили носить гражданскую, а не тюремную одежду и курить, покупать у торговцев еду и вино. От принудительных работ их освободили, чтобы не помещать вместе с уголовниками, чье положение было намного тяжелее. Впрочем, с этими последними иногда приходилось сталкиваться и разговаривать в тюремной аптеке, которая располагалась в том же здании, под камерами, обмениваться записками, делиться табаком или передавать просьбу на волю. В свою очередь, анархистам передавали газеты с интересующими их материалами, перебрасывая вместе с завернутым в них камнем[900].

Находясь в Клерво, Кропоткин продолжал активно работать и писать для научных изданий. Французская Академия наук и известный ученый-философ Эрнест Ренан (1823–1892) предоставляли в его распоряжение книги из своих библиотек. Книги «с воли» приходили и от друзей. Было довольно времени и для размышлений о философских и научных основах анархизма. «Лично я не имею никакого основания жаловаться на годы, проведенные мною во французской тюрьме, – вспоминал он позднее. – Для деятельного и независимого человека потеря свободы и деятельности сама по себе уже такое большое лишение, что обо всех остальных тюремных лишениях не стоит и говорить»[901]. Заключенных анархистов мучила нехватка информации о социальных движениях и событиях во Франции, о которых доходили только слухи.

Хотя условия заключения в Клерво были несравнимы с теми, которые Петру Алексеевичу пришлось пережить в русских тюрьмах, его подточенное здоровье вновь испортилось. К концу первого года он снова хворал от цинги, к которой прибавилась малярия из окрестных болот. Софья Григорьевна училась и работала в Париже и собиралась сдавать экзамен на звание доктора естественных наук. Но теперь она переехала в Клерво, поближе к мужу, и поселилась в гостинице. Свидания были разрешены: вначале раз в два месяца и в присутствии надзирателя, а затем и ежедневно, в домике, где помещался караульный пост. Им даже разрешили гулять под наблюдением в саду. Узнику удавалось переписываться с Дюмартере, Келти и Элизе Реклю.

«Конец первого года, в особенности в мрачную зиму, всегда тяжел для заключенного, – писал Петр Алексеевич в воспоминаниях. – И когда наступает весна, больше чем когда-либо чувствуется лишение свободы. Когда я видел из окна камеры, как луга снова покрываются зеленью, а на холмах опять висит весенняя дымка; когда в долине, бывало, промчится поезд, я, конечно, испытывал сильное желанье последовать за ним, подышать лесным воздухом или унестись в поток человеческой жизни в большом городе. Но тот, кто связывает свою судьбу с тою или другою крайнею партией, должен быть готов провести годы в тюрьме, и ему не следует на это роптать»[902].

Но даже в тюрьме, имея большие проблемы со здоровьем, он находит добрые слова, чтобы поддержать друзей. Так, в письме Келти Кропоткин искренне огорчается болезни друга, советует ему не сидеть на сквозняке и не переутомляться в работе. «Жаль, что меня нет в Лондоне. Я бы зашел к вам и скрасил ваше одиночество разговорами обо всем на свете»[903].

* * *

А между тем во Франции и за рубежом набирала обороты кампания за освобождение Кропоткина и других приговоренных. Петицию в поддержку Петра Алексеевича с призывом выпустить из заключения выдающегося ученого и дать ему возможность и далее плодотворно трудиться на благо человечества подписали многие видные деятели науки, литературы и искусства. Среди них были пятнадцать профессоров университетов Кембриджа, Лондона, Эдинбурга и Сент-Эндрюса, преподаватели Оксфорда, члены руководства Британского музея и Королевской горной школы, секретарь Британского географического общества, редакторы «Британской энциклопедии» и девяти крупных газет и журналов, а также ряд писателей, юристов и ученых. Под петицией стояли имена поэта и художника Уильяма Морриса (1834–1896), поэтов Алджернона Чарлза Суинберна (1837–1909) и Теодора Уоттс-Дантона (1832–1914), художника-прерафаэлита Эдварда Бёрн-Джонса (1833–1898), историка Лесли Стивена (1832–1904), естествоиспытателя и путешественника Генри Уолтера Бейтса (1825–1892), юриста и правоведа Фредерика Гаррисона (1831–1923), теолога и бывшего капеллана британской королевы Стопфорда Брука (1832–1916), художника Альфонса Легро (1837–1911), литературно-художественного критика Сидни Колвина (1845–1927), биологов Патрика Геддеса (1854–1932) и Альфреда Рассела Уоллеса (1823–1913), журналистов Джона Морли (1838–1923), Джеймса Рансимена (1852–1891) и Джозефа Коуэна. Эту петицию вручил министру юстиции Франции Виктор Гюго. Но просьба об освобождении Кропоткина натолкнулась на отказ властей[904].

В США за судьбой Петра Алексеевича внимательно следил его оппонент, один из теоретиков анархического индивидуализма Бенджамин Рикетсон Такер (1854–1939), выступавший за сочетание анархии с частной и кооперативной собственностью на средства производства и рыночными отношениями. Несмотря на довольно острые разногласия, Такер посвятил суду в Лионе весь выпуск своей газеты Liberty от 17 февраля 1883 года. «Анархизм не знает границ»[905], – заявил мистер Такер, пророча «тяжкие беды» в случае осуждения своего оппонента и его единомышленников. А в 1886-м в Liberty появилась история жизни Софьи Кропоткиной под названием «Жена Номера 4327»[906]. Имелся в виду номер, под которым Кропоткин был зарегистрирован в тюрьме Клерво.

Кампания в поддержку заключенных анархистов не утихала. Продолжался шум в британской и французской прессе. Оппозиция радикалов раз за разом ставила в Палате депутатов Франции вопрос об амнистии. Осенью 1885 года президент Жюль Греви попытался успокоить общественное мнение, издав декрет об освобождении всех осужденных в Лионе, кроме троих, включая Кропоткина. Под нажимом Клемансо премьер-министр Шарль Фрейсине признал, что освобождению русского анархиста препятствуют «дипломатические соображения» – иными словами, пожелания царского правительства. Такая зависимость республиканской Франции, воспринимавшей себя как защитницу свободы и демократии, от петербургского самодержавия вызвала еще большее негодование общественности. В итоге президент вынужден был помиловать оставшихся узников и освободить их 15 января 1886 года. На свободу вышла и Луиза Мишель, арестованная в 1883 году после возглавленного ею марша парижских безработных.

В последний момент в Клерво прибыл прокурор, который попытался сразу же вновь взять Кропоткина под стражу за неуплату присужденного ему штрафа. Однако директор тюрьмы не допустил этого и заявил Петру Алексеевичу, что тот совершенно свободен. Кропоткин и его жена смогли отправиться в Париж[907].

* * *

Пребывание в местах заключения республиканской и демократической Франции, которое Кропоткин описал в статьях для Nineteenth Century и позднее в книге «В русских и французских тюрьмах», лишь укрепило в анархисте представления о недопустимости, бесполезности и даже прямом вреде такой меры, как лишение свободы за любые преступления. Тюрьмы никого и никогда не исправляют, доказывал он, это, наоборот, – университеты преступности, содержимые государством.

Заключение не излечивает социальные, психологические и нравственные пороки преступника, но только усиливает и развивает их. Арестантский труд, рабский по своей сущности, учит ненавидеть любую работу. Отсутствие связи с внешним миром усугубляет антисоциальные наклонности. Убийство воли заключенного делает его непригодным для ответственной и свободной жизни. Тюремная атмосфера озлобляет и поощряет презрение к морали. Более того, она отравляет и окружение самой тюрьмы, окрестное население. Итогом становятся рецидивы и новые преступления. Никакие реформы тюрем, никакие улучшения условий в них не изменят этого положения, утверждал Кропоткин. Оно будет сохраняться, пока существуют сами тюрьмы как таковые.

О приезде в Париж Петр Алексеевич сообщил только Лаврову, Софье Лавровой и Реклю, чтобы избежать крупных манифестаций. До французской столицы они добрались ночью 18 января и поселились у Элизе Реклю. В письме к Келти Кропоткин жаловался на физическую усталость и на недомогание жены[908]. Хотя его официально не высылали из Франции, он намеревался через несколько недель перебраться в Лондон, но ему пришлось задержаться до марта. Опять катастрофически не хватало денег. К счастью, помогли гонорары, полученные за публикацию рассказа Софьи Григорьевны о русских революционерах в газете L'Intransigeant и заметок Петра Алексеевича о своем тюремном опыте в британском журнале Nineteenth Century[909].

За время пребывания в Париже Кропоткин с радостью замечал бурный рост анархистского и социалистического движения. Его восхищала активная агитация Луизы Мишель, ее ежевечерние публичные выступления с лекциями[910]. Кропоткин обсуждал будущее с братьями Реклю и своим новым сторонником и другом, Жаном Гравом (1854–1939). Грав – бывший сапожник, социалист, лишь в 1880-м присоединившийся к анархистам. На первый взгляд в нем не было ничего особенного примечательного. «Это был маленький коренастый человек с массивными плечами и кругленьким животиком, – вспоминал знавший его французский поэт Адольф Ретте. – Его круглая голова совсем седая. Причесанные усы перерезают его жизнерадостное лицо. Желтые глаза из-под густых бровей смотрят очень безобидно»[911]. Но этому «безобидному» работяге вскоре предстояло стать одним из ведущих анархистских пропагандистов и журналистов Франции, пожалуй, лучшим популяризатором либертарных идей в стране. Немного тугодум, лишенный ораторского таланта, зато как он писал!

28 февраля Петр сам прочитал в Париже лекцию об анархизме: послушать его пришли две тысячи человек[912]. Правая пресса снова стала призывать к расправе над ним или изгнанию. Не дожидаясь репрессий, Кропоткины в начале марта наконец уехали в Лондон.

«Мы предпочитаем иметь двери Франции всегда открытыми, чтобы всякий раз входить в них, когда это понадобится, нежели быть высланными навсегда за одно резкое слово, произнесенное на публичном собрании… – писал Кропоткин Герцигу и Дюмартре. – Меня зовут в Лондон, чтобы создать там анархистскую газету. Средства там есть, и я примусь за это с жаром»[913].

Покидая столицу Франции, Петр Алексеевич еще не знал, что этот отъезд означает начало нового этапа в его жизни и судьбе. Беспокойные скитания «странствующего рыцаря» анархии оставались в прошлом. Отныне ему на тридцать с лишним лет предстояло обрести дом на берегах Туманного Альбиона…

Глава пятая

Беженец на берегах Альбиона

Викторианский Лондон, как он предстал в 1886 году перед переселившимся в Британию русским анархистом, – это не только столица могущественной империи и ведущей державы – «мастерской мира», не только мировой промышленный, финансовый, транспортный, торговый, научный и культурный центр. Это еще и крупнейший город планеты, огромный, поглотивший многочисленные предместья мегаполис. Современники сравнивали его с Вавилоном, называли «каменными джунглями» и даже «каменной пустыней». Город дыма и смога. Город мигрантов и переселенцев, где было больше католиков, чем в Риме, и больше ирландцев, чем в Дублине. Его размеры поражали.

Громадные толпы людей, улицы, полные кипящей жизни, борьбы за существование и выживание. Роскошь и нищета по соседству. Чопорные кварталы знати и богачей – и убогий, полный нищеты, антисанитарии и преступности Ист-Энд, знаменитые лондонские трущобы, лабиринты улиц, где плодилась и роилась самая ужасающая бедность. Короче говоря, перед Кропоткиным представал сам образ всей современной цивилизации, символ и зримое воплощение всех ее достижений и язв. Средоточие всего, что можно и нужно было использовать на благо человечества, и того, что следовало беспощадно разрушить!

Британская столица была не только оплотом имперской бюрократии, но и центром рабочего и радикального общественного движения. В 1880-е годы бури вздымавшегося еще три-четыре десятилетия назад чартистского протеста, когда сотни тысяч людей выходили на улицы и подписывали петиции-«хартии» с требованием всеобщего избирательного права, уже забылись, так и не приведя к желанному результату. Но теперь поднимал голову протест нового типа. Десятилетия духовного брожения давали свои плоды. Сентиментальный христианский альтруизм с его «социалистическими» нотками – течение, у истоков которого стояли с конца 1840-х годов теолог Фредерик Денисон Морис (1805–1872) и проповедник Чарльз Кингсли (1819–1875), – взывал к сочувствию к беднякам и слабым мира сего, пытаясь пробудить совесть у богатых и власть имущих. Он призывал к жизни на основе гармонии, справедливости и нравственности. Ученые и литераторы – историк и философ Томас Карлейль (1795–1881), романист Чарльз Диккенс (1812–1870), художественный теоретик Джон Рёскин (1819–1900) – подвергли серьезной критике уродство, бездуховность и пустоту буржуазного мира. Но теперь на общественную арену выходили социалисты. «Ряд экономических кризисов обусловил успех индивидуальным усилиям. Голод в Ирландии, разразившийся в 1879 году, с поразительною яркостью осветил печальное положение сельского труженика, затем вопрос о безработных выступил в Лондоне и других крупных центрах, начиная с 1885 года, и показал, что жизнь и смерть наемного рабочего зависят от случая», – так описывал предпосылки становления социалистического движения в Британии историк Альбер Метен[914].

К 1886 году в стране уже действовали не только революционные объединения, клубы и издания эмигрантов с континента, но и британские социалистические организации. В первой половине 1880-х годов оформились Социал-демократическая федерация (СДФ) и Фабианское общество. Первая из них, зародившаяся в 1881 году и возглавляемая Генри Гайндманом, по оценке Метена, «никогда не сходила с почвы законности. Вначале она допускала почти все виды революционного социализма и не отличалась узкой ортодоксальностью германской социал-демократической партии». Федерация издавала произведения и Маркса, и Кропоткина. Лишь позднее в ее рядах наметилось размежевание между приверженцами более умеренного и более революционного крыльев. В 1884 году было основано Фабианское общество. «Оно составилось из радикалов, не желающих революционизировать общество, но предпочитающих постепенно реформировать его, прибавляя одно преобразование к другому» и принимая в свой состав всех, «даже национализаторов земли и христианских социалистов»[915]. В 1885 году от СДФ откололось более радикальное крыло, основавшее Социалистическую лигу. Среди ее лидеров были выдающийся писатель, поэт и художник Уильям Моррис и зять Маркса Эдуард Эвелинг (1851–1898). Впрочем, она оказалась уж слишком разнородной по своему составу. В лигу вошли и те, кто делал упор на распространение социалистических знаний, считая, что время для настоящей партии еще не пришло, и люди, просто возмущенные жестким стилем руководства Гайндмана, и последователи Маркса, и противники парламентаризма, склонные прислушаться к доводам анархистов. «Редко существовала пролетарско-социалистическая организация, которая располагала бы сравнительно столь крупными талантами, столь большой готовностью к жертвам и столь малым организаторским и политическим искусством…»[916] – замечал о Социалистической лиге историк рабочего движения Макс Беер. Неудивительно, что лига просуществовала недолго.

Среди британских рабочих росли радикальные настроения. Прежде умеренные тред-юнионы начинали прислушиваться к новым веяниям. Еще более бунтарски вели себя безработные. 8 февраля 1886 года, после митинга, созванного СДФ, толпы людей, оставшихся без работы, бросились громить роскошные и богатые магазины в центре Лондона. Этот взрыв отчаяния привлек внимание широкой общественности к проблемам социальной несправедливости, неравенства и бедности в стране – как говорили тогда, к «социальному вопросу».

* * *

Иными словами, Кропоткин увидел совершенно иную Британию, чем та, которую он покинул несколькими годами ранее. «Социалистическое движение было теперь в полном разгаре, и жизнь в Лондоне больше не была для меня скучным, томительным прозябанием, как четыре года тому назад»[917]. Британский социализм только начинался! А раз так, существовала надежда направить хотя бы часть его в анархистское русло. В этом начинании Петр Алексеевич мог рассчитывать на поддержку отдельных анархистов и анархистски настроенных социалистов: Шарлотты Уилсон (1854–1944), состоявшей в Фабианском обществе; членов Социалистической лиги Сэмюэля Мейнуоринга (1841–1907), Фрэнка Китца и Джозефа Лейна, а также анархиста-индивидуалиста Генри Сеймура (1860–1938), который с 1885 года издавал небольшой журнал The Anarchist. Имелись также группы и клубы анархистских или революционно-социалистических немецких, итальянских, французских и еврейских эмигрантов[918].

По приезде в Лондон Кропоткины временно остановились у Степняка-Кравчинского и его жены, которые снимали квартиру в доме № 42 по Алма-сквер в историческом районе Сент-Джонс-Вуд. Это были кварталы, где селились люди, желающие жить поблизости от центра города, но подальше от людской суеты, – деятели искусства и авантюристы. Сами Кравчинские были не очень довольны квартирой и сетовали на домохозяйку, а потому в том же году переехали[919].

То недолгое время, когда Кропоткины жили у Кравчинских, они оживляли старые знакомства и завязывали новые. Бывший узник Клерво вызывал большой интерес у британской образованной публики. Фабианец Сидней Вебб (1859–1947) и секретарь влиятельной благотворительной организации Королевского общества по предотвращению жестокости в отношении животных Джон Колэм (1827–1910) просили разрешения опубликовать в изданиях его портрет. Однако Петр Алексеевич отказался, «потому что это придает слишком большое значение отдельным личностям». Вместо этого он предложил опубликовать рисунок его кота, принадлежавший Софье Григорьевне[920]. Напомним: Кропоткин всю жизнь любил кошек; в тюрьме в Клерво он даже вел дневник наблюдения за котом, которого он называл Мсье Пюсси де Клерво[921], а сделанный им в заключении портрет пушистого товарища позднее висел в его доме-музее в Москве. Так что неслучайно скульптор памятника в Дмитрове хотел увековечить старого революционера рядом с сидящей на той же скамейке кошкой!

«С первых же дней по приезде пришлось видеть кучу народа и проводить часы за часами в толках о социализме», – рассказывал Петр Алексеевич в письме Лаврову. Он и Софья Григорьевна жили «на бивуаках, ожидая со дня на день переезда на новую квартиру», которая должна была быть «дешевой, здоровой и не страшно далекой от города». Наконец в апреле 1886 года им удалось снять небольшой дом в городке Харроу, в двадцати пяти минутах езды от Лондона по железной дороге, у подножья одноименного холма. 18 апреля Кропоткины переехали туда. Домик № 17 по улице Роксборо-роуд стоял в пяти минутах от железнодорожной станции, на самой окраине, практически уже в сельской местности («в нижней части города, на границе с полями»). Сама улица была немощеной и не имела освещения, выходя прямо на луга. Кропоткины закупили мебель, а частично смастерили ее сами с помощью Чайковского, также поселившегося поблизости от Харроу. «Дешево, огород есть, воздух роскошный, кругом поля»[922]. При коттедже была оранжерея, рос виноград. Кропоткин с удовольствием занимался выращиванием овощей и фруктов. Любил накормить гостей виноградом и русскими огурцами. В общем, это было как раз то, что нужно!

Вскоре после переезда Софья Григорьевна перенесла тиф, и муж даже опасался за ее жизнь, но на новом месте, работая в саду на свежем воздухе, она сравнительно быстро поправилась. Время от времени, раз в десять – пятнадцать дней, Петр Алексеевич выбирался в Лондон, чтобы поработать в библиотеке Британского музея[923]. Он, снова слегший было от бронхита в сыром климате, также чувствовал себя лучше. Супруги совершали прогулки по окрестностям. Эмигрант продолжал писать для «нашего мальчишки»[924] – Le Révolté – и зарабатывал на жизнь научными статьями. Постепенно его материальное положение выправилось, но далеко не сразу. Вера Николаевна Фигнер, русская революционерка, один из лидеров «Народной воли» (1852–1942), вспоминала, что спустя десятилетия Софья Кропоткина рассказывала ей, что первые годы после переезда в Англию из Швейцарии супруги очень нуждались. Дело дошло до того, «что она с трудом могла раз в неделю купить кусок мяса для мужа»[925]. Софья Григорьевна время от времени пыталась подрабатывать частными уроками. В 1889–1890 годах она читала желающим курсы лекций по биологии и физиологии растений[926].

* * *

Еще в марте – начале апреля 1886 года, до переезда в Харроу, Кропоткин приступил к осуществлению своего намерения: способствовать организации британского анархистского движения. В первоначальную группу входили он сам с женой, Шарлотта Уилсон, еще один член Фабианского общества доктор Джон Бёрнс Гибсон и несколько других человек. Анархист-индивидуалист Сеймур выразил желание сотрудничать с ними и заявил о переходе на анархо-коммунистические позиции, предложив печататься в его журнале The Anarchist. Налаживались и связи с Социалистической лигой, которая пригласила Кропоткина выступить на митинге по случаю годовщины Парижской коммуны 18 марта. Эмигрант произнес страстную речь о близящейся социальной революции[927]. Как сообщали агенты германской полиции, в собрании приняли участие две с половиной тысячи человек, включая британских, немецких, французских, итальянских и русских революционеров. Вопреки ожиданиям, мероприятие завершилось мирно, принятием резолюций[928].

На этом митинге Кропоткин впервые лично познакомился с Уильямом Моррисом, с которым вскоре сблизился и сдружился. Взгляды Морриса, обличавшего уродство индустриально-капиталистической цивилизации и призывавшего возродить лучшие традиции децентрализованного и самоуправляемого ремесленного производства эпохи Средневековья, оказались близки Кропоткину, и можно с полной уверенностью сказать, что оба они оказали большое влияние друг на друга. Разносторонне талантливый человек – поэт, писатель, художник, издатель, дизайнер – Уильям Моррис был не просто убежденным социалистом и противником парламентаризма. Его перу принадлежит одна из лучших анархо-коммунистических утопий всех времен – роман «Вести ниоткуда, или Эпоха спокойствия» (1890). Написанная как бы в ответ на популярную тогда утопию Эдварда Беллами «Взгляд назад» (1888), в которой торжествует «социализм» в виде единого централизованного государственного треста с крайней степенью механизации и урбанизации, книга Морриса являет нам совершенно иной мир небольших децентрализованных селений-общин, живущих в гармонии с природой. Новое общество, утвердившееся после серии всеобщих стачек, ликвидировало государство и крупное централизованное индустриальное производство. Дым заводов и фабрик больше не уродует пейзаж «доброй старой Англии». Вместо этого люди производят именно то, что им необходимо, причем так умело и старательно, с такой любовью, что их изделия не уступают по качеству лучшим шедеврам средневековых мастеров. И безвозмездно отдают их тем, кто в них нуждается!

Вскоре, однако, семью Кропоткиных постиг тяжелый удар, и активную работу пришлось прервать. До Петра Алексеевича дошла трагическая весть о том, что его любимый брат Александр, чьего освобождения ждали уже вскоре, 6 августа (25 июля по старому стилю) застрелился в сибирской ссылке. «Туча мрачного горя висела над нашим домиком несколько месяцев, до тех пор покуда луч света не прорезал ее, – вспоминал Кропоткин. – В следующую весну на свет явилось маленькое существо, носящее имя брата. И беспомощный крик ребенка затронул в моем сердце новую, неведомую до тех пор струну»[929]. Дочь Саша, Александра Петровна Кропоткина, родилась 15 апреля 1887 года[930].

У Кропоткина все валилось из рук. В письме к Лаврову он признавался, что «пережил очень тяжелый период жизни. Вы знаете, чем для меня был брат». Не меньшим испытанием, чем воспоминания и мысли об утрате, были письма от вдовы Александра, Веры: они «просто сердце разрывают. После каждого письма ее я снова на 2–3 дня совсем заболеваю»[931].

В конце 1886 года вдова погибшего Саши вместе с семьей на восемь месяцев приехала к Петру Алексеевичу в Харроу. Сын брата Николай (1878–1949), в то время еще маленький мальчик, вспоминал, что дядя «жил чрезвычайно скромно, – в доме было очень пусто и просто; целые дни он проводил в своем кабинете с самодельной мебелью за книгой и пером. Ко времени нашего приезда П[етр] А[лексеевич] жил только со своей женой и одной прислугой, англичанкой, которую вскоре заменила наша няня». Кропоткин «увлекался ручным трудом, столярничал, учил нас с братом разводить огород и радовался, что дозрел в лондонском климате виноград, выращиваемый им в неотапливаемой стеклянной оранжерейке, вроде терраски при доме». Из близких друзей в доме бывали Степняк-Кравчинский и Чайковский с женами и еще один эмигрант – инженер Линев. Кропоткин удивлял родственников «своей ловкостью в физических упражнениях, в езде на велосипеде» и в меткой стрельбе из винтовки по мишеням-бутылкам. А еще он учил детей строить укрепления из снега, «по всем правилам фортификации», считая ее наукой, необходимой для революционера. Сам Петр Алексеевич охотно принимал участие в снежных баталиях детворы. Позднее, когда семья брата покинула дом и вернулась в Россию, Кропоткин продолжал поддерживать с ними переписку. К десятилетию племянника Коли дядя Петя прислал ему в подарок готовальню с надписью: «Учись! Знание – сила!»[932]

* * *

Только осенью 1886 года Кропоткин оправился от переживаний настолько, что смог вернуться к своим планам и делам.

К этому времени участники группы, возникшей весной, убедились, что с Сеймуром дело иметь нельзя: он был непредсказуем. Перепады в настроении и взглядах сеяли сомнения в серьезности его намерений. Существовали опасения, что он попросту захочет полностью контролировать планируемую газету – подомнет ее «под себя». Статьи, которые Сеймур публиковал в своем издании, вызывали недовольство[933]. В октябре 1886 года группа, в которую входили теперь Кропоткин, Чайковский, Шарлотта Уилсон, Бёрнс Гибсон и итальянский анархист-эмигрант Мерлино, выпустила первый номер нового издания Freedom («Свобода»), получившего подзаголовок «Журнал анархистского социализма». Текст был набран в типографии Социалистической лиги – об этом позаботился Уильям Моррис. А помещения для бюро журнала (точнее, газеты) предоставила в своей «Издательской компании свободомыслия» одна из лидеров Фабианского общества Анни Безант (1847–1933), урожденная Вуд, борец за права женщин, а в будущем видная деятельница теософии и активная участница движения за независимость Индии[934]. К кругу издателей присоединились также Нора Драйхёрст (Ханна Энн Робинсон, 1856–1930), Фрэнк Хайд и его жена.

Люди, объединившиеся для выпуска Freedom, провозгласили себя анархо-коммунистами, сторонниками устранения институтов власти и собственности и приверженцами равного доступа всех членов общества к труду на общее благо и к пользованию произведенными благами. Такое преобразование, говорилось в манифесте, которое увидел свет в первом номере газеты, может быть осуществлено только путем прямого действия самих людей, на основе уже сложившегося и складывающего социального опыта и новых, соответствующих ему социальных норм. Издатели провозгласили принцип «позитивной свободы» – то есть возможности строить общественную жизнь на почве индивидуальной свободы, самореализации и отсутствия принуждения при добровольной договоренности и координаций действий людей «снизу».

Газета Freedom, с которой Кропоткин ассоциировался на протяжении последующих двадцати восьми лет[935], стала совершенно новым изданием для британского социализма. Это не была публикация для активистов. Газета была обращена к тем, кто интересуется анархизмом и теми вопросами, которые поднимались анархистским движением. Она не столько агитировала, сколько информировала о происходящем в обществе и давала ему оценку. В ней можно было найти и новости, и сообщения из-за рубежа, и статьи, и политические манифесты, и даже стихи. Серьезный теоретический уровень и ответственный подход к материалу предопределили судьбу Freedom[936], ставшей самым долгоживущим анархистским изданием не только в Британии, но и во всем мире. Она регулярно выходила (с перерывами) до 2014 года, а в настоящее время существует в виде веб-сайта.

* * *

Не ограничиваясь печатной агитацией через газету, Кропоткин, едва оправившись от смерти брата, с головой ушел в митинговую и лекционную агитацию. «Осенью и зимою, – вспоминал он, – ко мне постоянно обращались с предложением читать лекции. Таким образом, я объехал почти все большие города Англии и Шотландии, читая лекции отчасти о тюрьмах, но больше всего об анархическом социализме. Так как я обыкновенно принимал первое сделанное мне предложение гостеприимства после окончания лекции, то мне приходилось иногда ночевать в богатом дворце, а на другой день – в бедном жилище рабочего. Каждый вечер я виделся после лекции со множеством народа, принадлежавшего к самым различным классам. И в скромной ли комнате рабочего или в гостиной богача завязывалась одинаково оживленная беседа о социализме и анархизме, продолжавшаяся до глубокой ночи, пробуждая надежды в коттеджах и опасения в богатых домах. Всюду она велась с одинаковой серьезностью»[937].

Выступления перед студентами и рабочими, как писал Кропоткин жене, – это «явление новое в английской жизни, нами вызванное»[938]. Ритм таких лекционных поездок Петра Алексеевича требовал большого напряжения сил и энергии. Говорил он по-английски еще с небольшими ошибками, но постепенно его знание языка становилось все лучше и лучше. В ноябре – декабре 1886 года Кропоткин выступал в Ньюкасле, где встречался также с Коуэном и основателем общества «Друзья русской свободы», адвокатом Робертом Спенсом Уотсоном (1837–1911), читал лекцию о социализме перед двумя тысячами слушателей на собрании Социалистической лиги в Глазго, с успехом держал речи перед студентами и членами «Общества социальных реформ» в Эдинбурге (на один из митингов пришли шестьсот человек), перед собравшимися в Фалькирке, Данди, Хаммерсмите… Весной 1887 года он снова поехал на север Британии, где, пользуясь оплаченными лекциями в Лидсе и Шипли, прочитал там же лекции о социализме и анархии, а также выступил перед тысячной аудиторией в Бредфорде и в Шеффилде на собраниях Социалистической лиги. Оратор произвел такое впечатление на местную организацию Социалистической лиги в Глазго, что та начала тяготеть к анархистскому коммунизму.

Весьма плодотворным было пребывание в Эдинбурге. У шотландского ученого, профессора Джона Стюарта Блэки (1809–1895), он познакомился с людьми, которым предстояло стать его близкими друзьями: биологом Патриком Геддесом (1854–1932), пионером идеи защиты окружающей среды и экологического градостроительства, и профессором-экономистом Джеймсом Мейвором (1854–1925). Благодаря Геддесу Кропоткин встретился также со знаменитым полярным исследователем Фритьофом Нансеном (1861–1930).

Мейвор, бывший член Социалистической лиги, который позднее, в 1898–1899 годах, помогал Кропоткину в осуществлении плана переселения в Канаду членов русской религиозной общины духоборов, был сразу же впечатлен видом Петра Алексеевича. Вот его описание: «Он был невысок, не больше пяти с половиной футов ростом, хрупкого телосложения, с необычно маленькой ногой, тонкой талией и широкими плечами. У него были короткая шея и крупная голова. Он носил густую каштановую бороду, которую редко подстригал и которая никогда не теряла своего отличительного характера. Верх головы был безволосым, но по бокам и на затылке у него росли обильные каштановые волосы. В глазах его светилась гениальность, а когда он бывал возбужден, они становились почти раскаленными. Его манера держаться напоминала о дворе, но его искреннее и теплое сердце выливалось в нежную заботу о друзьях»[939]. Действительно, Кропоткин всегда был готов прийти на помощь родным и друзьям. Он посылал деньги брату, пока тот был жив, после смерти поддерживал его семью, помогал иностранным товарищам, которые испытывали затруднения в Лондоне, и даже делился с нищими и попрошайками, приходившими к его дому, – когда было что им дать.

Кропоткин продолжал свои выступления. Позднее в 1887 году он посетил с лекциями для рабочих Ньюкасл, Блейдон, Сандерленд.

* * *

Напряженная жизнь, связанная с частыми разъездами при непрекращающейся работе над статьями и подготовкой книги о русских и французских тюрьмах, время от времени сказывалась на здоровье. Но от издания этих книг и статей зачастую зависело выживание его семьи.

В статьях Кропоткина весьма частым было обращение к географическим исследованиям русских ученых. В одной из них, опубликованной в 1904 году в журнале The Geographical Journal, Кропоткин рассказал о поиске участников Русской полярной экспедиции (1900–1902). Ее целью было исследование части Северного Ледовитого океана, расположенной к северу от Новосибирских островов[940].

Экспедицией руководил известный геолог барон Эдуард Васильевич Толль (1858–1902). Он верил в существование легендарной Земли Санникова – огромного острова или даже континента, якобы скрытого под ледяной шапкой. Далекая северная земля получила свое название от фамилии купца-зверопромышленника Якова Санникова, добывавшего песцов и мамонтову кость; однажды он наблюдал над морем высокие каменные горы. Эта гипотеза будоражила умы ученых, мореплавателей, писателей, да и просто искателей приключений. Один из ее искателей, географ и геолог Владимир Александрович Обручев (1863–1956), даже написал фантастический роман «Земля Санникова» (1924) о вымышленной экспедиции, открывшей среди льдов Арктики прекрасную землю с теплым климатом, согреваемую вулканами. На этом острове живут первобытные племена онкилонов и вампу, воюющие между собой. Там бродят мамонты, пещерные медведи и другие древние животные. Роман завершается трагической гибелью теплого оазиса Арктики в результате страшного землетрясения. Кстати, Обручев, в честь которого в советские времена назвали довольно длинную улицу на юго-западе Москвы, в какой-то мере был последователем Кропоткина. Но не анархистом-коммунистом, нет… Он всего лишь поддерживал и развивал выводы Петра Алексеевича по теории оледенения[941].

Кропоткин не был писателем-фантастом. Но, изучая маршруты перелетов птиц, он пришел к выводу, что далеко на Севере может располагаться огромный остров или архипелаг. И если бы не отказ в финансовой поддержке, то как знать – может быть, и он, подобно Толлю, еще в 1870-е годы отправился бы в далекое плавание и погиб со своими спутниками, затерянный в бескрайних ледяных пустынях.

Одним из главных героев этой статьи Кропоткина был молодой мореплаватель, лейтенант флота Александр Васильевич Колчак (1874–1920), будущий командующий Черноморским флотом, а затем и лидер Белого движения. В 1903 году он руководил спасательной экспедицией, искавшей следы потерянной группы Толля, но нашедшей лишь остатки лагеря его экспедиции, личные вещи и дневники отважного исследователя.

* * *

В конце 1886 года Петр Алексеевич включился в агитацию против смертных приговоров, вынесенных «чикагским мученикам» – пятерым рабочим-анархистам, которые возглавили выступления в североамериканском Чикаго за восьмичасовой рабочий день 1–4 мая 1886 года. Десятки, сотни тысяч рабочих по всей стране устроили в те майские дни забастовку, добиваясь осуществления знаменитого тогда девиза «8–8–8»: восемь часов на работу, восемь – на сон и восемь – на свободное время. Митинги рабочих разгонялись полицией, силой оружия. 4 мая на чикагской площади Хаймаркет кипел массовый митинг против полицейского насилия. Какой-то провокатор швырнул бомбу, и это стало сигналом для расстрела собравшихся. В случившемся обвинили рабочих вожаков – анархистов. Реальных доказательств их причастности к взрыву не было, но для американского истеблишмента это было неважно. Анархист – значит уже виновен! Обвиняемым грозила смертная казнь.

14 октября 1886 года Кропоткин выступил на крупном митинге в Лондоне с требованием отменить расправу. На трибуну ораторов поднимались Уильям Моррис, драматург и фабианец Бернард Шоу (1856–1950), Анни Безант, проповедник «единого налога» Генри Джордж (1839–1897), Степняк-Кравчинский[942]. Но, несмотря на широкую кампанию солидарности в различных странах мира, четверо из осужденных – Август Шпис, Альберт Парсонс, Адольф Фишер и Джордж Энгель – были казнены 11 ноября 1887 года. Еще один, Луис Лингг, покончил с собой. В память о них в мире стали отмечать день Первого мая – день международной солидарности людей труда и день памяти о павших борцах за рабочее дело.

А в воскресенье 13 ноября 1886 года Кропоткин, рискуя своим положением эмигранта, вышел на большую демонстрацию в Лондоне[943]. Ее участники намеревались выразить протест против растущей безработицы и репрессий британских властей в Ирландии. Десять тысяч рабочих и безработных, во главе которых шли социалисты Уильям Моррис, Джон Эллиот Бёрнс (1858–1943), Каннингем Грэм (1852–1936), Анни Безант и другие, пришли на центральную Трафальгарскую площадь, где уже собрались тридцать тысяч любопытствующих. Среди участников протеста были также Шарлотта Уилсон, Джордж Бернард Шоу, дочь Карла Маркса Элеонора Эвелинг (1855–1898). Против демонстрантов были брошены пехота, кавалерия и усиленные отряды полиции. В ходе завязавшихся уличных столкновений множество людей получили ранения, сотни были задержаны. Это событие, которое современники назвали «кровавым воскресеньем», способствовало росту популярности радикальных идей, включая социализм и анархизм.

Агитационная и лекционная деятельность эмигранта-анархиста продолжалась и в последующие годы. В 1888 году он принимал активное участие в кампании митингов в память казненных чикагских анархистов. Эти мероприятия были устроены по случаю приезда в Британию вдовы одного из них – Люси Парсонс (1851–1942). В 1889 году Кропоткин неоднократно выступал в Лондоне и посетил с лекциями Глазго, Абердин, Данди, Эдинбург и район Манчестера. Летом Петр Алексеевич ездил к бастующим лондонским докерам и воодушевлял их своими речами. В ходе этого конфликта, принесшего успех ста тысячам рабочих, Кропоткин познакомился с рабочими лидерами Бенджамином Тиллетом (1860–1943) и Томом Манном (1856–1941), который позднее стал одним из основателей революционного синдикализма в Британии. В 1890 году Кропоткин читал лекции в Дарлингтоне, Лейчестере, Плимуте, Бристоле, Манчестере, Уолсолле и других городах. Темы его выступлений были самыми разными – от репрессий в России и вопросов анархистской теории до научных и культурных[944].

Значительная часть лекций проводилась за плату. Правда, плата эта могла быть очень умеренной, в пределах нескольких пенсов за вход. Но это помогало семье Кропоткина выживать, что он отмечал в одном из писем Лаврову: «Словом, в 1889–1890… я имел 148 фунтов чистых от лекций. В прошлом году, когда я не хотел отрываться от работы лекциями и взял только несколько, было 60£ чистых же»[945].

В последующие годы его пропагандистская активность идет на убыль: Петр Алексеевич по-прежнему время от времени читает лекции, выступает на собраниях и митингах, но уже говорит скорее от себя лично, больше как ученый и теоретик. Упомянем лишь некоторые из таких мероприятий. Так, 1 ноября 1890 года Кропоткин выступал на митинге против преследования евреев в царской России в Майл-энде вместе со Степняком-Кравчинским, Феликсом Волховским, дочерью Маркса Элеонорой и Уильямом Моррисом.

11 ноября 1891 года он был одним из выступавших на митинге в Этическом обществе в память казненных чикагских анархистов. Другими ораторами там были Луиза Мишель и Малатеста. 7 февраля 1896 года Кропоткин выступил в Институте рабочей молодежи. В январе 1897 года держал речи на митингах солидарности с испанскими революционерами, которых пытали в барселонской тюрьме. Особенно крупным мероприятием с его участием стал марш из Майл-энда и митинг в Гайд-парке 21 июня 1903 года против Кишиневского погрома евреев в России. На нем собрались двадцать пять тысяч человек. Кропоткин, подъехавший с опозданием, был на руках пронесен через толпу и произнес речь по-русски и по-английски, несмотря на болезнь. В последующем лечащий врач запретил Кропоткину выступать на публичных митингах, тем не менее революционер принял участие в церемонии открытия и пятничных лекциях в Лондонском рабочем клубе, созданном в феврале 1906 года.

* * *

Кропоткин был весьма популярен среди населения Уайтчепела – района, где жили еврейские рабочие-иммигранты. Здесь, на Бернер-стрит, находился «Международный клуб по просвещению трудящихся», основанный еврейскими анархистами и социалистами. В этом «Бернер-стрит клаб»[946] весьма частым гостем и одним из самых любимых ораторов и был наш Петр Алексеевич.

Саул Яновский (1864–1939), в то время редактор анархистской газеты на идиш Der Arbeter Fraynd, вспоминал, как однажды после лекции в «клабе» Кропоткина буквально облепила толпа детей местных бедняков: «Я не знаю, что их привлекло к нему: борода ли его или широкая изношенная шляпа, которую он тогда носил. Но факт тот, что дети-оборвыши окружили его. В этот момент я действительно видел перед собою живого рождественского Дедушку Мороза, стоявшего в кругу бедных детей, вместо подарков дарившего им любовь, излучавшуюся из его глаз. Эту картину я никогда не забуду, как не забуду и выражения счастья, отразившегося на маленьких исхудалых личиках детей, головки которых он гладил или ручки которых он пожимал на прощанье»[947].

В отношении к детям он всегда чем-то напоминал Деда Мороза или доброго волшебника из сказки. Внимательный, веселый, готов заступиться и утешить. Его племянница Екатерина вспоминала, как однажды он застал ее, семилетнюю девочку, плачущей. Дети обычно ломают любимые игрушки, а она разорвала платье куклы. Дядя Петя сел вместе с ней зашивать платье: «И надо было видеть эту картину! Занятой, обычно спешивший куда-то по делу… конечно, не умевший шить платья кукле, он сидит, чтобы утешить ребенка, и что-то ковыряет иглой, не спеша, ободряя бесконечно ласково…»[948] А когда Катя была совсем маленькой, дядя весело прятал баловавшегося ребенка за своей огромной бородой[949].

Другой случай, вспоминала она, произошел в Дмитрове. Уже семидесятивосьмилетний Петр Алексеевич помог пятилетнему мальчику собрать грибы, которые тот рассыпал из корзины, успокаивая при этом незадачливого грибника[950]. Там же, в Дмитрове, он проводил бесплатные занятия для двух крестьянских мальчиков. Назначил им программу чтения книг и отвечал на все вопросы об окружающем мире, какие у них возникали[951].

В конце 1860-х – начале 1870-х годов Кропоткин много времени проводил с племянниками. Кроме театрализованных представлений, он читал им сказки, дарил книги по естественной истории, произведения Некрасова и Диккенса. С воспитывающими, но без занудства, дарственными надписями: «Коточку, чтобы он почаще плакал о страдающих»[952]. Коточек – это Екатерина Половцова. А надпись дядя Петя сделал на книжке сказок Н. П. Вагнера «Кот Мурлыка». Потом дядя читал ее вслух и до того душевно, что плакала не только девочка, но и он сам[953].

Да и последователи Кропоткина к детям всегда проявляли особое внимание. В них видели будущих творцов Анархии, а в настоящее время – жертв Власти в лице государства (в том числе ювенальной юстиции), церкви, эксплуатирующих детский труд помещиков и капиталистов. Многие из анархистов (Поль Робен, Себастьян Фор, Франсиско Феррер-и-Гуардия) создавали очень успешные и весьма известные в то время школы, действовавшие в духе «свободного воспитания», позволявшие детям бедняков не только усвоить основы научной картины мира, но и получить навыки ремесленного и сельскохозяйственного труда, важные при получении профессии в будущем. В России, между прочим, почти такие же идеи в своей яснополянской школе проводил Лев Николаевич Толстой. Свободное воспитание – это своеобразная Анархия для школьников. Учеба без принуждения и наказаний (вплоть до отмены оценок), ориентированная на всестороннее развитие способностей ребенка, с самоуправлением, свободой, равенством в общественно полезном труде и распределении благ.

Писали и сказки для детей… Жан Грав, популяризатор идей и работ Кропоткина во Франции, написал детскую сказку «Удивительные приключения Ноно». Анархист-коммунист Ноно был ярким предшественником марксистских Незнайки Николая Носова и Чиполлино Джанни Родари. В России книжку Грава впервые издали толстовцы в 1918 году[954]. Это была захватывающая история о том, как маленький мальчик из очень бедной семьи попадает в страну Автономию – свободное анархическое общество. В эту страну его приносит фея Либерта (Свобода). Здесь привольно, дружно и сытно живут дети самых разных народов: Ахмед, Ганс, Гретхен, Лола, Саша, Фриц и т. д. Они учатся и проводят свободное время творчески и весело. Грав специально вставил в книгу для французских детей кучу немецких имен, дабы преодолевать в их сознании ненависть к «бошам», как называли немцев французы, жестоко битые германскими войсками во время Франко-прусской войны 1870–1871 годов. Простить прусский парад победы по улицам Парижа и коронацию германского императора в резиденции королей Франции, Версале, было очень непросто…

После анархо-коммунистической страны детей Ноно попадает в мир, где правят тираны, мир, гротескно похожий на Европу и Россию начала XX века. За новые убеждения его подвергают преследованиям. Заканчивается сказка пробуждением мальчика от прекрасных грез. Ему придется подумать над своими снами и решать, как теперь жить.

* * *

В 1898 году Кропоткин принял участие в кампании в защиту публициста Владимира Львовича Бурцева (1862–1942), издателя журнала «Народоволец», известного своими разоблачениями агентов тайной полиции, внедренных в революционное движение. Бурцев был арестован в декабре 1897 года за публикацию материалов, побуждающих «к убийству лица, не состоящего в подданстве Ее Величества»[955]. Речь шла об агитации за покушение на Николая II, которое рассматривалось Бурцевым как акция, являющаяся частью борьбы за введение в России конституционной, парламентской системы правления.

Кропоткин, консультировавший Бурцева в этой ситуации, лично изучил перед процессом тексты «Народовольца», которые как доказательная база были предъявлены британскому правительству представителями Российской империи. Вместе с адвокатами Бурцева он присутствовал в зале суда[956].

Несмотря на нездоровье, Кропоткин старался по крайней мере принимать участие в ежегодных мероприятиях, устраиваемых анархистами в память Парижской коммуны 18 марта и «чикагских мучеников» 11 ноября. Но даже это получалось не всегда[957].

Лекционные и агитационные туры Кропоткина проходили и в других странах. 20 декабря 1887 года он прочитал в Париже лекцию о воздействии тюремного заключения на этику и мораль заключенных[958]. В 1890 году Петр Алексеевич собирался посетить США, но в последний момент тур был отменен. В марте 1896 года по приглашению Жана Грава он попытался поехать во Францию, чтобы прочитать лекцию о государстве, но неожиданно для себя получил отказ: оказалось, еще 20 февраля правительство приняло решение о его высылке из страны[959]. Телеграмма, врученная ему на французском берегу в Дьеппе, была подписана лично премьер-министром страны Леоном Буржуа. На следующий год Элизе Реклю пригласил Петра Алексеевича читать лекции в основанном им Свободном университете в Брюсселе, но теперь уже бельгийское правительство отказало анархисту во въезде.

Зато в 1897 года Кропоткину удалось посетить с лекциями Канаду и США. Официально он отправился по приглашению «Британской ассоциации содействия развитию науки», чтобы участвовать в научной конференции в Торонто. 20 и 24 августа Кропоткин выступил с докладами «Об озерах Финляндии» и «О направлении линий строения в Евразии». Затем была экскурсионная поездка по железной дороге через Скалистые горы на тихоокеанское побережье, в Ванкувер. Это прекрасное путешествие через прерии, леса и горы навеяло воспоминания о Сибири. Он даже назвал Канаду «маленькой Сибирью», чем уязвил патриотические чувства одного студента-канадца[960].

Находясь под впечатлением от федералистской политической системы Канады, Кропоткин в одном из писем Георгу Брандесу заметил, что одним из наиболее предпочтительных вариантов развития России после свержения монархии могло бы стать установление федеративной республики с автономными парламентами для каждого штата[961].

В середине октября он уехал в США, где был запланирован лекционный тур[962]. Съезд «Американской ассоциации содействия развитию науки» в Детройте… Конференция Национального географического общества в Вашингтоне[963]… Лекции в Бостоне, Патерсоне, Нью-Йорке, Филадельфии и Чикаго… Встречи с ведущими американскими анархистами…

Эти выступления были посвящены таким темам, как теория анархизма, русская история и литература, положение политзаключенных и ссыльных в России, история социалистического движения, роль фактора взаимопомощи в эволюции природы и общества. Организаторами его лекций были как анархисты, так и сочувствующие Кропоткину общественные деятели, просветительские рабочие, женские и студенческие организации, университет Лоуэлла (Бостон, штат Массачусетс). Одну из лекций провело Американское общество друзей русской свободы, объединявшее сочувствующих освободительному движению в России. На лекции собиралось от двух до пяти тысяч человек. Собранные деньги помогли возродить журнал Solidarity и вдохнуть новую жизнь в американское анархистское движение[964]. Заработок же самого Кропоткина не был значительным. Только лекции в университетах Гарварда и Лоуэлла были оплачены, остальные же «едва покрывали расходы»[965].

Но турне оказалось решающим для нового прорыва в творчестве Кропоткина. Мэйвор и редактор журнала The Atlantic Monthly Уолтер Хайнс Пэйдж убедили его совершить путешествие по собственной жизни – написать воспоминания. Так началась работа над «Записками революционера». В сентябре 1898-го – сентябре 1899 года мемуары Кропоткина увидели свет на страницах The Atlantic Monthly, а затем вышли в одном из бостонских издательств[966].

Впрочем, не следует думать, что все турне Кропоткина по Северной Америке было переполнено приятными впечатлениями. Петра Алексеевича потрясла Хэзлтонская бойня. 10 сентября 1897 года в городе Хэзлтон (штат Пенсильвания) полицейские во главе с местным шерифом расстреляли демонстрацию бастующих шахтеров. Доблестные стражи порядка убили двадцать одного и ранили сорок человек, польских и чешских рабочих-эмигрантов. На это событие Кропоткин отреагировал статьей «Убийство Хэзлтона» в газете французских анархистов Les Temps Nouveaux. «Ничто, ничто, кроме войны, войны без пощады, не приведет к какому-либо решению в Соединенных Штатах, – возмущенно писал он. – И война будет ужасна, ибо предел терпения рабочих давно уже преодолен»[967]. Эта точка зрения осталась неизменной. Интерес к практике строительства федеративной государственности в США Кропоткин проявлял, но никаких комплиментов американской демократии не произносил. Политическую систему США он назвал «растлевающей», коррумпированной, фактически не дающей возможности рядовым гражданам защитить свои интересы: «Люди, которые избираются на должность, чтобы вести борьбу за массы против господства немногих, каждый раз, или с незначительными исключениями, покупаются врагом, так что для обеспечения полной свободы народа американская нация начинает понимать, что традиционные формы правления совершенно неадекватны»[968]. Надежды на радикальные перемены здесь, полагал он, связаны только с американским рабочим движением, активно проводившим забастовки, и с влиянием социалистических идей[969].

В 1901 году тур в Северную Америку был повторен. На сей раз Кропоткин прочел курс из восьми лекций о русской литературе в университете Лоуэлла, а затем выступил с докладами об анархизме в Нью-Йорке и Чикаго. Также он прочитал ряд лекций для студентов и преподавателей университетов Гарварда, Уэллесли, Висконсина и Иллинойса[970].

Самым популярным лекционным шлягером стала лекция «Анархизм: его философия и идеал». Сначала он читал ее в Бостоне на собрании, организованном местными анархистами. В своей речи Кропоткин не только критиковал государственный социализм и рассказывал о программе анархо-коммунистических преобразований, но и защищал анархистов, сопротивлявшихся силой принудительной власти государства. Их действия он рассматривал как ответ на жестокости властей. «Это мы имеем право говорить о насилии, а не они»[971], – заявил Кропоткин. По этой же теме он выступил на митингах перед четырехтысячной аудиторией в Нью-Йорке, а затем – перед трехтысячной в Чикаго[972]. Во время поездки Кропоткин встретился с Джорджем Кеннаном (1845–1924), автором работ о каторге и ссылке в Сибири и активистом Американского общества друзей русской свободы. Во время встречи они обсуждали политическую ситуацию в России[973]. Вероятно, под влиянием этой беседы Кеннан решился на новую поездку в Российскую империю.

Эта поездка почти обессилила Кропоткина физически. В апреле он слег с гриппом на неделю, в ноябре – пережил сердечный приступ, чуть не отправившись в мир иной… «Сегодня ровно месяц с того дня, как я едва не умер, – писал Петр Алексеевич 12 декабря 1901 года Гильому из Брайтона, где поправлялся после приступа. – Сердце совершенно остановилось. Это не был обморок – я ни на минуту не потерял сознание: я говорил Софье и Саше (моей девочке), что надо делать. Но я чувствовал, что жизнь кончается. В течение часа нельзя было обнаружить ни малейшего биения сердца. Грудная жаба или, скорее всего, просто переутомление: я слишком много работал последние 7–8 месяцев, включая поездку по Америке, т. е. прочел там курс лекций в Бостоне, а затем делал доклады до бесчувствия перед 4000 и 5000 человек об анархии! И затем инфлюэнца на пути из Нью-Йорка в Чикаго»[974].

Но итоги поездки снова были впечатляющими. И дело не только в том, что великий анархист за счет лекционных сборов получил значительные пожертвования для Freedom, Les Temps Nouveaux и выходившего в Сан-Франциско анархистского журнала Free Society[975]. По признанию американских анархистов, организовавших его митинги и лекции, визит Кропоткина дал сильный импульс распространению анархистских идей[976]. В течение двух месяцев миллионы людей читали в газетах о его поездках по США, десятки тысяч слушали лекции, сотни людей лично познакомились с Кропоткиным.

Но этот успех вышел ему и анархистам боком. Американские власти были встревожены подобной рекламой идей безгосударственного самоуправления и социальной революции. В сентябре 1901 года появился повод расправиться с последователями Кропоткина. Как всегда бывает в таких случаях, помог «энтузиазм» самозваного одиночки – сочувствовавший анархистам Леон Чолгош застрелил президента США Уильяма Мак-Кинли. По стране стали распространяться слухи об анархистском заговоре, организованном Эммой Гольдман и Петром Кропоткиным. Американских анархистов начали арестовывать. А в 1903 году Конгресс принял закон, запретивший анархистам въезд в США. И этот законодательный акт до сих пор действует в демократической Америке, как и многие очень архаичные законы, принятые законодательными собраниями отдельных штатов и Конгрессом еще в конце XVIII и XIX веке. Больше Кропоткин не мог приехать в Штаты.

* * *

Во время американского турне 1901 года пересеклись пути Петра Кропоткина с Эндрю Карнеги (1835–1919). Богач, владелец сталелитейных заводов, пригласил князя-анархиста посетить дворец скромного американского миллионера. Кропоткин отклонил приглашение, пояснив, что не может воспользоваться «гостеприимством человека, который содействовал осуждению другого человека на 22 года». Тем более что тот другой – последователь Кропоткина, его «товарищ, Александр Беркман»[977]. Как мог Петр Алексеевич забыть об истории, которая произошла всего девятью годами ранее? 23 июля 1892 года, в ответ на жестокую расправу полицейских и агентов частного агентства Пинкертона над бастующими рабочими сталелитейного завода Карнеги в Пенсильвании, американский анархист Александр Беркман (1870–1936) попытался застрелить управляющего заводом Генри Клея Фрика (1849–1919). Эту месть молодой эмигрант из России, племянник Марка Натансона, планировал вместе со своей подругой Эммой Гольдман. «Фрик виновен в этом преступлении и должен ответить по заслугам», – говорил он Эмме. «Я убью Фрика, и меня, конечно же, приговорят к смерти. Я умру с достоинством и буду знать, что отдал жизнь за людей. Но умру я только от своей собственной руки, как Линг»[978]. Ворвавшись в контору «эффективного менеджера», анархист трижды выстрелил в него из револьвера, однако Фрик остался жив. Вероятно, поэтому Беркмана приговорили не к смертной казни, а всего лишь… к 22 годам тюремного заключения. Товарищи по всему миру устроили кампанию в его поддержку. Присоединился к ней и Кропоткин. Он даже пытался навестить узника, специально заехав в тюрьму в Питтсбурге, но в свидании ему был отказано[979].

Зато куда лучше сложились у Карнеги отношения с императором Николаем II. В 1910 году Эндрю Карнеги подарил ему слепок скелета диплодока – ящеротазового динозавра, обитавшего 157,3–145 миллионов лет назад в заболоченных и мелководных водоемах Северной Америки. Этот слепок украшает один из залов в здании Палеонтологического музея имени Ю. А. Орлова на улице Профсоюзной, в Москве. Мог ли предполагать император, что по воле истории и его останки спустя десятилетия станут предметом интереса ученых? О них будут написаны научные монографии… Что же, как говорил Михаил Бакунин: «Перед вечностью все тщетно и ничтожно»…

Но не только Карнеги, но и вообще богачей Петр Алексеевич не баловал вниманием. Известный архитектор и анархистский публицист Джон Эдельман (1852–1900), ставший одним из импресарио Кропоткина в США, вспоминал, как однажды днем, во время первого приезда Петра Алексеевича за океан, на квартиру к ним пришел известный нью-йоркский банкир, жаждавший пригласить анархистскую знаменитость, к тому же князя, к себе на обед. Эдельман ответил, что Кропоткин плохо себя чувствует и пошел подышать свежим воздухом в Центральный парк. Петр Алексеевич в это время прятался в соседней комнате. Но, как только банкир ушел, пришли два рабочих-анархиста. Кропоткин тут же вышел навстречу, сияющий от радости. Беседовал с ними несколько часов на их родном идиш. И при этом сказал, что предпочитает анархистов и рабочих банкирам[980].

Во время поездок в Америку проявилась острая неприязнь Кропоткина к бойким журналюгам. Еще в 1884 году, когда герой нашей книги отбывал срок в тюрьме Клерво, в журнале Athenaeum написали, что Кропоткин и Лавров толкают молодежь на смерть, а сами живут в безопасности и комфортабельных условиях. Пришлось написать жесткое письмо и напомнить, что в этот момент Петр Алексеевич жил в весьма «комфортабельной» и «безопасной» камере тюрьмы. Добился извинений[981].

В 1897 году в Нью-Йорке произошла крайне неприятная история. После уговоров своих американских друзей и прежде всего Саула Яновского Петр Алексеевич решил все же устроить пресс-конференцию для репортеров местных газет, пробеседовав с ними больше часа. На следующий день, развернув газету New York Evening Journal, Кропоткин узнал о себе нечто новое и интересное. По современным меркам заметка была не самой обидной. Репортер не делился слухами о подробностях сексуальной жизни Петра Алексеевича, не развлекал читателя «сенсациями» об источниках его «богатств», не рассказывал о его тайном влиянии на ход президентских выборов в США. Зато нечистоплотный газетчик вдохновенно врал о том, как «князь Кропоткин бегал по улице и выпрашивал папироску». Так себе, мелкое хулиганство. «Я еще никогда в жизни не видел Кропоткина таким страшно взволнованным и обозленным», – вспоминал Яновский. «Как человек может быть таким лгуном?!» – грохотал его голос. Пришлось Эдельману вместе с Кропоткиным отправиться в редакцию желтой газеты. Опровержение было напечатано в свежем номере, но мелким-мелким шрифтом и подальше от глаз читателя[982].

Точно так же Кропоткин не выражал симпатию к изданию собственных портретов. Яновский вспоминал, как Петр Кропоткин запретил редакции Die Freie Arbeiter Stimme издавать серию своих портретов для распространения среди читателей. Он заявил, что «не хочет, чтобы из него сделали икону»[983]. Вот почему какое-то время его фотографии были очень редкими. Екатерина Половцова рассказывала один изумительный случай. В 1897 году она встретилась в Брюсселе с Софьей Григорьевной. Получив фотографию дяди, пошла сделать копию к фотографу. Узнав, что речь идет о знаменитом Кропоткине, мастер светописи стал упрашивать оставить ему хотя бы негатив, суля заплатить сто франков. И был очень расстроен, получив отказ[984].

* * *

Но и до запрета на въезд в США у Кропоткина было немало проблем с властями. «Письма ко мне (отовсюду) жестоко вскрывают. Нахожусь здесь под строгим надзором»[985], – предупреждал он Марию Гольдсмит в 1907 году.

Въезд в любую европейскую страну, кроме Великобритании, был для Кропоткина не самым простым делом… Екатерина Половцова рассказывает, какими сложностями была обставлена их встреча в Нидерландах в 1898-м. Екатерине Николаевне пришлось обратиться к влиятельному другу – священнику Хендрику Гиллоту, возглавлявшему общину Голландской реформатской церкви в Петербурге. Он интересовался, может ли Кропоткин встретиться на территории этой страны со своей племянницей? Гиллот написал своему бывшему сокурснику, другу министра внутренних дел Нидерландов. После столь сложных переговоров, через посредника, с министром Гиллот выяснил, что «никаких неприятностей Кропоткину не будет сделано»[986].

А дальше следовали очень популярная в официальных бумагах частица «но» и перечень условий. На территории Нидерландов Кропоткин может находиться не более семи дней. Свидание с родственницей возможно только «в одном из любых маленьких городов», ни в коем случае не в Амстердаме и Роттердаме. «Во избежание каких-либо уличных демонстраций, так как личность его слишком популярна в Голландии»[987].

Встреча состоялась. Все же Катя встретила его и Сашу у трапа парохода в Роттердаме. Половцова вспоминала, что от пристани до гостиницы стояли люди, приветствовавшие ее знаменитого дядю. В тот же день они выехали в небольшой курортный городок Арнем, на восток[988].

В поездке Половцову сопровождал Гиллот, который и сам был не прочь познакомиться с Петром Алексеевичем. Поскольку это была первая встреча после долгих лет разлуки, Екатерина волновалась. Ведь дядя – всемирно известный анархист. Как он воспримет оплаченные ею роскошные апартаменты гостиницы с видом на Рейн, дорогие вина, шампанское, шоколад и дорогие сигары? Эти вопросы не на шутку волновали ее. Но Петр Алексеевич не протестовал. «Дядя был положительно всем доволен, восхищался чудным видом на Рейн, говорил, что любит Голландию за то, что голландцы – свободный народ, курил дорогие сигары и хвалил их, пил шампанское, был весел, очаровательно мил и жизнерадостен»[989]. Священник, анархист, его племянница и дочь гуляли по окрестностям Арнема, спорили до хрипоты об анархизме, истории Нидерландов и России, любовались платановыми аллеями, росшими здесь с древних времен. Через четыре дня они распрощались. Петр Алексеевич уехал в гости к анархисту Фердинанду Домеле Ньивенхёйсу (1846–1919). «Передай всем, что я всей душой стремлюсь в Россию и не теряю надежды на то, что это удастся»[990], – сказал он на прощание Екатерине Половцовой.

* * *

Хотя бурные события и лихорадочная агитация анархистов способствовали росту их популярности в Британии, создать настоящее влиятельное анархистское движение в стране так и не удалось.

Слишком сильна была вера британских трудящихся в мирные постепенные реформы. Позднее, в 1895 году, Кропоткин объяснял американской анархистке Эмме Гольдман (1869–1940): «У британской буржуазии есть все основания бояться недовольства масс, и политическая вольность в этом случае – лучшая защита… Английские политики хитры, они всегда держат политические поводья ослабленными. Британскому обывателю нравится думать, что он свободен, – так он забывает о нищете. В этом вся ирония жизни здешнего рабочего класса»[991].

До подъема британского синдикализма на волне разочарования очень умеренными и мирными тред-юнионами было еще очень и очень далеко. Британские анархисты, несмотря на наличие у них блестящих умов и талантливых авторов, оставались изолированными в обществе. «Их пропаганда, – констатировал в 1890-х годах Альбер Метен, – распространялась среди иностранцев бедных кварталов, среди портных, русских евреев Гундсдича и Уайтчепела, итальянских поваров и мастеровых Ислингтона, французских рабочих Лейчестерского сквера и Тотнэм-Корт-роуд». В среду английских рабочих она не проникла, и анархизм, подытоживал французский автор, «еще не организовался в Великобритании, как на материке». Анархистские газеты выходили, устная агитация продолжалась, но ее размах оставался ограниченным. «Британская полиция доставляет гораздо меньше беспокойства анархистам, чем агенты, содержащиеся в Лондоне властями материка и обязанные надзирать за беглецами. Ораторы говорят по воскресеньям, взобравшись на табурет на углу улицы, рядом с социалистическим митингом или собранием салютистов. Они приходят на большие собрания Гайд-парка. На последней манифестации 1 мая учредительный комитет предоставил им одну из платформ-трибун»[992].

Вероятно, именно ограниченность влияния анархистов в Британии послужила одной из причин того, что в последующие годы Петр Алексеевич постепенно все больше отходил от «активистской» деятельности. Он перестает участвовать в работе редакции Freedom, хотя продолжает писать регулярные статьи для этой анархистской газеты. Другой причиной могли быть проблемы со здоровьем, сильно подорванным годами странствий и тюрем: от последствий старых болезней Кропоткин так никогда полностью не оправился и страдал от периодического недомогания в сыром английском климате. Наконец само положение политического эмигранта в известном смысле связывало руки для прямой революционной деятельности на территории страны, где было получено убежище.

Все это привело к тому, что Кропоткин не вошел ни в одну из организованных анархистских групп Британии и ограничился чтением лекций, эпизодическими выступлениями на митингах, собираемых по различным поводам анархистами и рабочими клубами, написанием статей и теоретической работой. Его материалы в последующие годы регулярно появлялись не только в Nineteenth Century и нескольких анархистских газетах, включая Freedom и французские La Révolte («Бунт», 1887–1895) и Les Temps Nouveaux («Новые времена», 1895–1914), которые издавал Жан Грав, но временами и в таких изданиях, как либеральные The Speaker, The Forum или североамериканские журналы The Atlantic Monthly, The North American Review и The Outlook.

Но вот совсем уходить из движения он не собирался… «Я понимаю, когда речь идет о том, чтобы в определенном возрасте отойти в сторону, чтобы уступить место, дать возможность свободного развития молодым, – признавался Кропоткин в декабре 1897 года. – Я тоже стараюсь это делать, чтобы дать молодым возможность действовать самостоятельно, но не для того, чтобы позволить захватить движение людям иного направления, которые погубили бы его так, что если бы это произошло, то через несколько лет пришлось бы все начинать сначала»[993].

* * *

Несмотря на постепенный отход от непосредственной работы в анархистских организациях, Петр Алексеевич продолжал внимательно следить за ситуацией в международном социалистическом движении. В ноябре 1888 года он посетил международный профсоюзный конгресс, созванный в Лондоне по инициативе британских тред-юнионов. Съезд разочаровал Кропоткина. Возмущало засилье на нем партийных и реформистских социалистов и социал-демократов. «Я был всего два раза по часу, – писал он о конгрессе Лаврову. – Факт тот, что поссибилисты и другие соц[иал]-демократы, конечно, не успели в своей попытке увлечь trades unions в общую организацию. Они не хотят, чтобы ими управляли извне. Оттого только одно предложение (анархиста Tortillier) и было принято всеми, где он говорит, что рабочим надо на себя надеяться. Два дня конгресса были потеряны в пустой болтовне президента Shipton'а, да в возмутительных спорах, где англичане, боясь иностранцев, добивались иметь английского президента и англичан в большинство в Standing order Committee [Комитете по процедурным вопросам]. ‹…› Словом, разошлись с еще большим недоверием и даже не перезнакомились с англичанами. ‹…› Всё мечты восстановить Conseil Général [Генеральный совет] Интернационала!»[994] Воссоздание централистского Первого Интернационала – это было то, чего Кропоткин стремился избежать как пагубного для всего рабочего движения. Но, увы, дело шло именно к этому! Было решено созвать международный рабочий конгресс в Париже, который открылся в июле 1889 года и учредил Второй Интернационал. И абсолютное большинство здесь получили социал-демократические партии.

Попытки анархистов создать собственное международное объединение оказались безуспешными: на их конференцию в Париже в сентябре 1889 года прибыли представители из Испании, Германии, Великобритании, Италии, Франции и США, но у них не было мандатов, повестка дня не была разработана, и никакие резолюции не принимались. Анархисты принимали участие во Втором Интернационале вплоть до июля 1896 года, когда на лондонском конгрессе они были изгнаны, несмотря на возражения ряда британских социалистов.

Ведущие деятели анархистского движения обсуждали, как им выступать и чего требовать на конгрессе в Лондоне. Предлагалось направить на него и Кропоткина, благо тот жил в Англии. Но Петр Алексеевич отказался категорически. Он не желал представлять самого себя, а получить полномочия делегата от какой-либо организации не представлялось возможным. «Я не могу иметь его [мандат] от России, поскольку там нет достаточного количества ни анархистов, ни синдикалистов…» – объясняет он Домеле Ньивенхёйсу. Мандат от любой французской «биржи труда» (как назывались тогда во Франции местные межпрофессиональные объединения работников) был бы для него фиктивным или актом «вежливости». А английские рабочие организации – «не наши», констатирует он[995].

Кропоткин советовал анархистским делегатам, которые решили все же приехать на конгресс, действовать наступательно и требовать осуществления той модели организации, которая существовала в Первом Интернационале. В международном объединении трудящихся должны быть представлены не политические партии или идеологические группы, а рабочие союзы, ведущие экономическую борьбу с предпринимателями. Если они присылают делегатов, которые состоят в партиях, – это их дело. Но Интернационал должен быть рабочим, а не партийным. Впрочем, Петр Алексеевич настроен скептически. Он предвидит, что социал-демократы все равно сделают все по-своему. Так и случилось.

В знак протеста против изгнания с конгресса 28 июля была созвана международная встреча, в которой приняли участие виднейшие анархисты: Кропоткин, Малатеста, Луиза Мишель, Пьетро Гори и Жозеф Тортелье (1853–1925), – а также бывшие социал-демократы, перешедшие на анархистские позиции: Домела Ньивенхёйс из Нидерландов, Густав Ландауэр (1870–1919) из Германии и британские социалисты Джеймс Кейр Харди (1856–1915) и Том Манн. Затем анархисты созвали в британской столице собственный конгресс, но Петр Алексеевич не смог играть там активную роль, так как снова чувствовал себя плохо. Однако он приветствовал разрыв между «экономическим движением рабочего класса» и социал-демократическим «полубуржуазным политическим движением», которое стремится подчинить себе трудящихся[996]. Анархисты намеревались провести конгресс в 1900 году в Париже, и Кропоткин собирался туда поехать, но так этого и не сделал. Конгресс был запрещен французскими властями.

* * *

Между тем авторитет Кропоткина как ученого выходил далеко за пределы анархистской и активистской среды. Он пользовался широким уважением в британском обществе; престижный интеллектуальный журнал Contemporary Review в 1894 году назвал Петра Алексеевича «нашим самым выдающимся беженцем»[997]. Он свел знакомство со многими видными представителями научных, культурных и даже политических кругов Великобритании, а с некоторыми из них даже сдружился. Хотя вокруг постоянно крутились царские агенты, Кропоткин старался держать свой дом открытым для посещений и визитов. Вечером по воскресеньям он и Софья Григорьевна устраивали приемы для друзей и гостей, британских и иностранных. Эти встречи сопровождались оживленными дискуссиями, спорами и обсуждениями на самые разные темы[998].

Кропоткин поддерживал тесные дружеские отношения с Уильямом Моррисом, благодаря которому познакомился с писателями Уильямом Батлером Йейтсом (1865–1939), Оскаром Уайльдом (1854–1900), Эрнестом Рисом (1859–1946), художником и мастером переплетов Томасом Джеймсом Кобден-Сандерсоном (1840–1922), коллекционером Сиднеем Кокереллом (1867–1962)[999]. Уайльд, сам во многом симпатизировавший своеобразно понятому им анархизму, позднее отзывался о Петре Алексеевиче восторженно: для него Кропоткин был человеком «с душой прекрасного белого Христа, казалось, явившегося из России», одной из «самых прекрасных жизней», которые ему когда-либо встречались[1000]. Кропоткин же восхищался «замечательно художественно» написанными статьями Уайльда, посвященными анархизму[1001].

Добрыми знакомыми Кропоткина стали участники художественного течения прерафаэлитов: критик и писатель Уильям Россетти (1829–1919), художники Джордж Фредерик Уоттс (1817–1904), Уолтер Крейн (1845–1915) и Феликс Мошелес (1833–1917)[1002]. Юные дочери Уильяма Россетти, Оливия (1875–1960) и Хелен (1879–1969), начали в 1891 году выпускать анархистскую газету The Torch («Факел»). Как вспоминала Эмма Гольдман, «для своих четырнадцати и семнадцати лет они были развиты не по годам как внешне, так и внутренне. Они сами писали статьи, сами делали набор и оттиски. Бывшая детская комната сестер теперь стала местом встречи иностранных анархистов, в большинстве своем итальянцев, которые подвергались особенно жестоким преследованиям; они находили приют у Россетти, своих соотечественниц»[1003]. В салоне сестер Россетти бывали и Кропоткин, и Степняк-Кравчинский. Их издание носило совершенно иной характер, нежели Freedom. По оценке Метена, сотрудники газеты «часто являлись более ожесточенными, чем в других органах. Тон некоторых статей соответствовал зажигательному заглавию газеты и характеру обложки, которая на красном кровяном фоне имеет изображение работника, идущего к плодам своего труда и задержанного штыком солдата, ружьем лендлорда и револьвером капиталиста»[1004].

Конечно, далеко не все новые друзья и знакомые Кропоткина разделяли его революционные взгляды или хотя бы относились к радикалам. Скажем, Бернард Шоу был – в отличие от Шарлотты Уилсон и Анны Безант – одним из тех членов Фабианского общества, которые в 1886–1887 годах выступили против признания анархизма. В 1890 году он выпустил текст «Что такое социализм», в котором оспорил тезисы Уилсон и ратовал за постепенный путь реформ. Впрочем, уже в 1894 году Шоу назвал себя «индивидуалистическим анархистом». Как бы то ни было, это не мешало ему всегда отзываться о Кропоткине с глубочайшей личной симпатией. Среди друзей Петра Алексеевича были лидеры Социал-демократической федерации, Социалистической лиги и Независимой рабочей партии, включая будущих создателей британской Лейбористской партии Джеймса Кейра Харди и Филипа Сноудена (1864–1937), социалист Эдвард Карпентер (1844–1929) и другие политики.

Обширный круг знакомств Кропоткина в научной среде включал таких видных ученых и популяризаторов науки, как Келти, географ-натуралист Генри Уолтер Бейтс (1825–1897), Геддес, Мэйвор, теолог-востоковед Уильям Робертсон-Смит (1846–1894) и издатель Nineteenth Century Джеймс Томас Ноулз (1831–1908). Петр Алексеевич писал статьи для Geographical Journal – в 1893–1905 годах они появлялись там регулярно. Он выступал на конгрессах ведущего образовательного общества – Британской ассоциации развития науки в Ноттингеме в 1893 году и в канадском городе Торонто в 1897-м. Кропоткину было предложено членство в Королевском географическом обществе, но он отказался принять приглашение, поскольку то находилось под покровительством монарха Великобритании, в то время – королевы Виктории. Такую же принципиальность он проявил, отказавшись от предложения Робертсона Смита содействовать его приглашению в качестве профессора географии в Кембриджский университет при условии отказа от пропаганды анархистских идей. В апреле 1893 года Петра Алексеевича пригласили выступить на конференции Гильдии учителей; он читал вечерние лекции по биологии в Лондонском университете[1005].

* * *

Весной 1892 года Кропоткины переехали из Харроу в небольшой дом № 13 на Вудхерст-роуд в Актоне. Сейчас это район на западе Лондона, но в те времена еще отдельный маленький городок, в котором жили и другие эмигранты из России, включая друзей Кропоткина – анархистов и участников группы Freedom Варлаама Николаевича Черкезова и его жену Фриду. Сюда к нему приезжали старые друзья, такие как Малатеста и Реклю, известный шведский химик Густав Стеффен (1864–1929), студенты из России и с Балкан, включая одного из будущих лидеров российских анархистов Александра Моисеевича Атабекяна (1868–1933), шотландский социалист Джон Брюс Глазье (1859–1920)[1006]. Маленькая дочка Саша, как вспоминал Бернард Шоу, превращалась в «смуглую, подвижную», «прелестную девочку», поступившую в местную частную школу. Летом Софья Григорьевна ездила с ней к морю или в гости к друзьям – Реклю и Луизе Мишель[1007]. Желая, чтобы дочь оставалась приверженцем русской культуры и став взрослой, вернулась в Россию, дома они старались говорить с ней на русском языке[1008].

Проживание в Актоне было временным. Длительное нездоровье гнало Петра Алексеевича из окрестностей Лондона. В письме к Атабекяну в октябре 1893 года он жалуется на болезнь, которая не дает нормально работать: «Мы думаем очень серьезно оставить Лондон и перебраться в какую-нибудь деревенскую трущобу – только чтобы выбиться из затруднения»[1009].

Летом 1894 года Кропоткины переехали в расположенный в графстве Кент городок Бромли. Их коттедж «Виола» стоял на Кресцент-роуд; стены увивал виноград, а при доме разбит огород, что было очень важным для Петра Алексеевича[1010]. «У нас здесь совсем маленький, но очень удобный домик, а главное, прогулки здесь восхитительны, – писал он Жану Граву. – Кто бы мог подумать, что в 12 километрах от Чаринг-Кросса можно найти такой деревенский простор…»[1011] В скромно обставленной гостиной посетителя встречали стеклянные полки с коллекциями насекомых, минералов и растений. Эмма Гольдман вспоминала о своей поездке в Бромли в 1895 году: «В обществе Кропоткина я расслабилась уже в первые пять минут: семья была в отъезде, а сам Петр принимал меня с таким радушием, что я почувствовала себя как дома. Он сразу поставил завариваться чай и пригласил в свою столярную мастерскую – взглянуть на вещи, сделанные им собственноручно. Петр отвел меня в кабинет и с большой гордостью показал стол, скамью и несколько полок, которые смастерил сам. Вещи были очень простые, но он ценил их больше прочих: они олицетворяли труд, а он всегда ратовал за совмещение умственной активности с физическим трудом. И вот он личным примером демонстрировал, как гармонично можно сочетать их. Ни один ремесленник не смотрел с такой любовью и глубоким уважением на свою работу, как ученый и философ Петр Кропоткин. Его гордость за продукты личного труда олицетворяла и горячую веру в массы, их способность менять жизнь по своему усмотрению»[1012].

Яркие воспоминания об этом кабинете оставили и другие посетители Кропоткина. «Обычный тип рабочего коттеджа с поразительно скромной обстановкой. В рабочей комнате П[етра] А[лексеевича] – белый стол, стул и самодельные полки с книгами»[1013], – вспоминал анархист Александр Григорьевич Таратута, посетивший Кропоткина во время съезда русских анархистов в Лондоне (декабрь 1904 года). «Мы поднялись по узенькой крутой лесенке без перил, ступили на крошечную площадку, а с нее вошли в светелку под самой крышей, напоминавшую келью отшельника, отдавшегося науке», – вспоминала Брешко-Брешковская.

Книги были главным и единственным сокровищем, переполнявшим келью нашего героя, святого Петра Анархического. «По стенкам полки, нагруженные книгами; книги, бумага на столе из белых досок, а перед ним соломенное кресло: с правой стороны черная доска на треножнике, и на ней мелом нарисовано очертание озера». Кропоткин готовился к докладу в Британском Географическом обществе. На сей раз – «о происхождении водных бассейнов в северо-восточной Азии»[1014]. Анархист Иван Сергеевич Книжник-Ветров (1878–1965), ночевавший в кабинете в октябре 1906 года, вспоминает, что к тому времени там появился еще и диван[1015].

Дом превратился в книжный склад: «Сидеть было не на чем и негде, все кругом было завалено книгами. Выходя, я заметила дверку на площадке и сунулась туда. Чуланчик был заполнен сверху донизу изданиями разных брошюр, написанных Петром Алексеевичем, в том виде, как вышли из-под печатных и брошюровальных станков. Были последних годов, были и ранних»[1016]. Конечно, эти печатные сокровища из дома Кропоткина постепенно расходились по закромам анархистских организаций из многих стран мира. Но вот что самое неожиданное: покупать книги Петр Алексеевич не любил. Книжнику-Ветрову он рассказывал, что много работал в библиотеке Британского музея, «а книг покупал мало». Вот тебе и номер, удивится читатель, а откуда же они взялись-то? Большинство книг ему дарили. «Библиотека у него накопилась главным образом из его собственных книг, присылавшихся ему издателями на разных языках»[1017], – вспоминал Книжник-Ветров.

Невозможно удержаться от сравнения скромности и трудолюбия этого выходца из одной из самых знатных семей России с барскими замашками иных социал-демократических и большевистских лидеров. На память немедленно приходят строки из письма видной российской большевички Инессы Федоровны Арманд (1874–1920) немецкой марксистке Кларе Цеткин (1857–1933): «Вообразите себе, я перегрузила себя работой: вздумала сама выстирать и выгладить все мои жабо и кружевные воротнички. Вы будете бранить меня за легкомыслие, но прачки так портят… Ах, счастливый друг, я уверена, что Вы никогда не занимаетесь хозяйством, стиркой, и даже подозреваю, что Вы не умеете гладить»[1018]. Кропоткины никогда не считали физический труд зазорным и не видели героизма в том, чтобы как можно больше делать своими руками!

Кабинет, в котором Петр Алексеевич работал, кутаясь от холода в старое, видавшее виды пальто, также был обставлен очень скромно: «Это была самая большая комната в доме, стены которой были покрыты книжными полками, сделанными самим Кропоткиным: грубый кухонный стол и деревянный стул; в углу небольшая кушетка и дальше книги на других столах и в других местах; огонь в камине, который Кропоткин разводил часто своими руками, – вспоминала Фрида Черкезова. – Если ему замечали, что он запачкал руки и что к его услугам имеются щипцы, он вытирал руки о пальто и с каким-то злоумышленным миганьем говорил: "Видите, совершенно чистые; между прочим, вы не можете развести хороший огонь щипцами"»[1019].

Черкезовы пользовались едва ли не самым большим доверием из всех гостей Петра Алексеевича. «Когда мы приезжали в воскресенье в полдень, – вспоминала Фрида, – это был установленный порядок – Кропоткин сбегал вниз, но после обмена приветствиями он и мой муж, как два школьника, выпущенные на волю, исчезали в кабинете. Никому, кроме моего мужа, не позволялось рассматривать его книги и бумаги. Кушетка в углу была его любимым местом для сна, если мы оставались на ночь»[1020].

В этом доме Петр Алексеевич принимал многочисленных друзей и посетителей со всего света. Здесь бывали Чайковский и другие русские революционеры-эмигранты; анархисты Малатеста и Луиза Мишель; Домела Ньивенхёйс; эмигрант-анархист из Германии Рудольф Роккер, будущий организатор еврейского рабочего движения в Лондоне, а после Первой мировой войны – теоретик и ведущий активист мирового анархо-синдикализма; создатель теории «анархизма без прилагательных» – испанец Франсиско Таррида дель Мармоль (1861–1915); фабианцы Бернард Шоу и Эдвард Пиз (1857–1955); профсоюзные активисты Манн, Тиллетт и еще один будущий революционный синдикалист Гай Боумен; художники Мошелес и Кобден-Сандерсон; литераторы Генри Невинсон (1856–1941), Форд Мэдокс Форд (1873–1939), Франк Харрис (1855–1931) и многие другие. У него гостили Георг Брандес, знаменитый музыкальный и художественный критик Владимир Васильевич Стасов (1824–1906), Дмитрий Клеменц, Элизе и Эли Реклю, Екатерина Константиновна Брешко-Брешковская… Иногда заходили и соседи[1021]. И здесь его гостеприимство и отзывчивость порой были безграничны. Жан Грав вспоминал, что как-то вечером Кропоткин играл на рояле. Две служанки из соседнего дома подошли к окну и слушали его. Увидев это, Петр Алексеевич вышел на улицу, вежливо пригласил их домой, усадил в кресла. А затем, специально для новых гостей, он сыграл любимые вещи из своего репертуара[1022].

По воскресеньям устраивались «приемы»; Софья Григорьевна, которая вела домашнее хозяйство, готовила чай. По дому ей помогала молоденькая горничная из Бельгии, она обожала Петра Алексеевича и часто называла его «папа». Черкезов вспоминал: «В конце дня, когда домочадцы ушли отдыхать, Кропоткин, с его обычным вниманием к тем, кто работал, передвигается по дому, как мышь, на цыпочках, чтобы не нарушать сон, даже если легла спать только служанка. Часто он шептал мне, чтобы я был осторожен, чтобы не разбудить ее. Зажигая свечу, он удаляется в свою комнату, иногда до полуночи, читая новые публикации, на которые у него не было времени в течение дня»[1023].

Об этой девушке, которую звали Мари, почти все мемуаристы пишут совсем кратко. Но вот племянник Петра Алексеевича оставил о ней достаточно интересные воспоминания. Она страдала клептоманией и у себя на родине неоднократно попадалась на воровстве, но Петра Алексеевича это не смущало, и он защищал горничную, даже если гости заставали ее шарящей по карманам. Мари «любила П. А. как отца»[1024]. Вероятно, что деньги и другие вещи семьи Кропоткиных она не трогала, так как жила в их доме и пользовалась всем свободно, да и просто была до глубины души предана Петру Алексеевичу. Но вот на гостей ее любовь и преданность совсем не распространялись. Дело доходило до того, что Петр Алексеевич просил своих посетителей не оставлять ценных вещей ни в прихожей, ни в карманах верхней одежды. Однажды его племянник стал очевидцем и жертвой клептоманки: «Я узнал об этом однажды, когда П[етр] А[лексеевич], сидя со мною в столовой, вдруг выскочил в коридор и я услыхал его гневные крики. Оказывается, он услыхал шорох и застал Marie во время ревизии карманов моего пальто»[1025]. Позднее, в 1917 году, когда Кропоткины возвращались в Россию, Петр Алексеевич проследил за тем, чтобы ее дальнейшая судьба была обеспечена.

Но если к Мари великий анархист был добр и снисходителен, а двери в его дом были открыты для подавляющего большинства гостей, кого же он никогда не пускал на порог своего скромного «бунгало»? Государственных чиновников. С этой точки зрения его дом оставался своеобразной «освобожденной территорией», чему, как ни странно, помогали английские законы. Николай Кропоткин вспоминал, что однажды в дом попытался войти судебный служащий с повесткой. Он должен был опустить ее в почтовый ящик, но почему-то решил вручить из рук в руки лично Петру Алексеевичу. Дело едва не дошло до драки. Здоровенный англичанин поставил ногу в дверь, чтобы хозяин не мог закрыть ее. «Гневный голос» Петра Кропоткина разносился на всю улицу, он «осыпал бранью англичанина и старался выпихнуть его на улицу». Племянник взял в руки толстую трость, собираясь врезать незваному гостю. Незадачливому чинуше пришлось как можно скорее ретироваться. Петр Алексеевич крикнул «ему на дорогу какое-то ругательство»[1026].

Хотя жизнь была нелегкой и события в мире радовали далеко не всегда, Кропоткин старался поддерживать в доме живую и веселую атмосферу. По свидетельству Фриды Черкезовой, по вечерам играли в шарады с дочерью Сашей. Петр Алексеевич «любил видеть вокруг себя веселые лица и всегда имел готовую шутку»[1027].

Отдельный дом – мечта многих современных горожан. Желателен комфортабельный коттедж со всеми удобствами, благами городской цивилизации, интернет-связью. Кропоткин теперь тоже живет в собственном доме со своей семьей. Надо признать, что для современного сквота где-нибудь в Амстердаме, Гамбурге или в Афинах он бы не сгодился. Опыт жизни в своем доме сказался и на его представлении о том, как должны устроиться жители Анархической коммуны будущего и настоящего. Дмитровский кооператор, огородник и пчеловод Василий Васильевич Сазонов, посещавший Петра Алексеевича в 1921 году, вспоминал советы старого анархиста. С улыбкой он сообщил молодым кооператорам нечто, следовавшее из жизненного опыта его и его современников: «…и, между прочим, советовал как можно скорее строить отдельные домики для каждого семейства, иначе почти все сельскохозяйственные коллективы распадаются. Живя в одном доме, "артельщики или перессорятся между собой, или перевлюбляются и в результате – распад артели"». А как позитивный пример он рассматривал «города-сады», создаваемые кооператорами в Англии, где коллективное хозяйство сочетается с жизнью в коттеджах[1028]. Так что коммуна по Кропоткину – это не гигантское общежитие с залами-столовыми и спальнями. Скорее, это город-сад с уютными коттеджами для каждой семьи.

* * *

Уважение к Кропоткину распространялось даже за пределы Европы и Америки. Так, специально приезжали повидаться с «мудрецом Запада» такие мыслители Востока, как знаменитый философ Веданты и йог Свами Вивекананда (1863–1902), общавшийся с Петром Алексеевичем в Париже в 1900 году[1029], и видный цейлонский реформатор буддизма Анагарика Дхармапала (1864–1933)[1030]. Анархисты из Китая и Японии читали и переводили его книги, были страстными приверженцами его идей и пытались воплотить их на практике. В обеих странах в 1920–1930-х годах предпринимались даже попытки издать «полное» собрание сочинений Петра Алексеевича!

Китайский анархист-индивидуалист Хуа Линь, мечтатель, думавший о разрушении границ не только между народами и людьми, но также между человеческим и животным миром и призывавший разработать общий разговорный язык для всех живых существ, по рекомендации Жана Грава побывал у Кропоткина в годы Первой мировой войны. В 1917 году он отправился назад, в Азию, на Филиппины, где помогал организовать китайское рабочее движение[1031].

А японский писатель Арисима Такэо (1878–1923), сторонник идей Льва Толстого, еще в 1907 году совершил настоящее паломничество к дому русского анархиста и долго беседовал с Кропоткиным о теории и практике взаимопомощи. Позднее, вспоминая об этих разговорах, он передал земельные владения своей семьи на острове Хоккайдо крестьянам-арендаторам[1032]. Петр Алексеевич вручил посетителю из Страны восходящего солнца письмо для японского анархиста Котоку Сюсуй (1871–1911)[1033]. Память о Русско-японской войне была все еще жива, но это не мешало русскому анархисту дружески встретить японского антимилитариста.

«Он был как скала, стоящая в море, – с восторгом вспоминал писатель. – Его широкую грудь прикрывала одежда простого люда. Он обменялся со мной рукопожатием. В моих глазах стояли слезы… В ходе разговора я задал какой-то вопрос о "Взаимопомощи". Чтобы лучше ответить на мой вопрос, он повел меня в рабочий кабинет, посадил меня на диван и сел рядом со мной, а затем бережно начал объяснять. Я позабыл о том, что я в Англии и что я японец; я уже не знал, где находится этот кабинет. Я был маленьким ребенком, сидящим рядом со стариком-отцом и слушающим его добрые родительские слова»[1034].

Да, современники, знавшие Кропоткина в это время, отзывались о нем как о человеке добросердечном, добродушном и обычно терпимом – толерантном, как сказали бы сегодня. «По внешности и обращению, – вспоминал его племянник Николай, – П[етр] А[лексеевич] был любезным, изящным человеком; чувствовалось его военно-светское воспитание, и он походил на переодетого военного. Он был находчив и остроумен; в свое время был отличным танцором и наездником. Был всегда любезен с окружающими, а по отношению к женщинам у него была немного старомодная, рыцарская манера. ‹…› Я сказал бы, что в своей, как это называют, "аристократической" манере он был самый крайний демократ, считая, что все не только должны, но и могут всегда усвоить соответствующую манеру в обращении»[1035].

Но за этими любезностью и демократизмом скрывался взрывной темперамент революционера и ученого, убежденного в правоте своих взглядов. «При всей огромности своего кругозора, при редком универсализме знаний – он не знает никаких сомнений, – писал о нем российский анархист Алексей Алексеевич Боровой (1875–1935). – Ему – все ясно. Он допускает один культ – культ теоретического рассудочного знания. И поразительны у него – острота и свежесть этого чувства. Никогда удивление перед достижениями человеческого разума и удовлетворение ими не переходит у него в обывательское спокойствие, привычную уверенность, рутину. Он – всегда не насыщен. ‹…› Но… восторг перед любимыми не переходит у П[етра] А[лексеевича] в истерику, исступление»[1036].

Спорщиком Кропоткин по-прежнему был страстным и весьма эмоциональным, мог выйти из себя. «Никаких признаков мягкости и кротости, которой я ожидал встретить. Передо мною был человек резкий, жесткий, страстный, нетерпеливый»[1037], – писал анархист Александр Григорьевич Таратута (1879–1937). Фрида Черкезова описывала спор, возникший у Петра Алексеевича с приехавшим к нему голландским поэтом, который стал доказывать, что после революции представителей имущих классов следует вознаградить за потерю собственности. Кропоткин ответил резкой отповедью и «казался таким гневным, что после этого последовало тягостное молчание». Впрочем, по ее словам, Петр Алексеевич «никогда не дулся, и скоро разговор снова стал веселым»[1038].

Иногда он мог прервать собеседника, даже несколько бестактно, особенно если речь шла о вопросе, по которому мнение Кропоткина уже было предопределено долгими размышлениями, дискуссиями, опытом. Так, в дискуссии о марксизме, в 1910-е годы вспыхнувшей у него дома, в Бромли, под Лондоном, Кропоткин, «с видом Юпитера, взирающего на лающего щенка» послушал несколько минут аргументы меньшевика Ивана Майского. Потом, «несколько невежливо» прервав оратора, громко крикнул: «Ну, давайте, выпьем по чашке чая»[1039]. Впрочем, Кропоткин прекрасно понимал, что для него и его сторонников вопрос уже решен. В таком случае имеет ли смысл игра в полемику и демократию, раз это все бессмысленный и бесполезный повтор хорошо известных слов.

Отходчивость и необидчивость Кропоткина подтверждает в своих воспоминаниях и Эмма Гольдман, которой довелось вести с ним острые дискуссии. Считая его своим учителем, она, однако же, нередко возражала ему. «Красная Эмма», горячая поборница женского равноправия, вспоминала об одном из таких споров в доме Петра Алексеевича в Бромли в 1899 году. Спор зашел о «месте проблемы полов в анархистской пропаганде», и Кропоткин заметил, что «равенство мужчин и женщин не имеет отношения к проблеме пола». Он был убежден, что путь к такому равенству – это социальное освобождение и интеллектуальное развитие, да и к истолкованию свободной любви в духе экспериментирования и смены сексуальных партнеров – полиамории, как сказали бы сегодня, – он относился с неодобрением. «Мы оба перевозбудились, – пишет в мемуарах Гольдман, – и наши голоса, должно быть, звучали так, как будто мы ругаемся». Жена Кропоткина, тихо шившая в это время платье для дочери, несколько раз пыталась отвлечь и успокоить спорщиков, но это не помогало. Атмосфера накалялась. «Мы с Петром расхаживали по комнате с нарастающим возбуждением, упорно отстаивая каждый свою точку зрения, – вспоминала Гольдман. – Наконец я прервалась, заметив: "Ладно, дорогой товарищ, когда я достигну твоего возраста, вопросы пола, возможно, для меня будут не так важны. Но я живу сейчас, и это является важнейшим фактором для тысяч, даже миллионов молодых людей". Петр остановился как вкопанный, довольная улыбка осветила его доброе лицо. "Забавно, я об этом не думал, – ответил он. – Возможно, в конечном итоге ты и права". Он расплылся в лучезарной улыбке, в глазах засверкали шутливые искорки»[1040].

Стоит упомянуть о том, что Петр Алексеевич вообще упорно спорил с различными модными для того времени увлечениями среди анархистов, многие из которых разделяла та же Эмма Гольдман. К примеру, он терпеть не мог Ницше и как мог издевался над его «сверхчеловеком». Столь же непримирим был Кропоткин к неомальтузианству и вытекавшей из него идеи контроля над рождаемостью. Напрасно Эмма доказывала, что при капитализме женщинам из бедных семей стоит отказаться от рождения большого числа детей, поскольку их трудно будет прокормить, а также чтобы не создавать для власть имущих обилия дешевых рабочих рук и солдат. Петр Алексеевич оставался неумолим: это все паллиативы, которыми анархистам заниматься не следует; все эти проблемы разрешит социальная революция[1041].

Здоровье Петра Алексеевича ухудшалось – медленно, но неуклонно. Если в 1890-х годах ему приходилось лишь иногда отменять лекции и выступления и время от времени выбираться на море для краткого отдыха, то теперь он вынужден был все чаще прерывать работу на более долгий срок. Зимние месяцы 1901–1902 годов Кропоткин провел в более теплом Хоуве, курорте к западу от Брайтона, летом 1902 года – в Истбурне. Он старался проводить зимы за пределами Англии и в 1903 году прожил некоторое время на Нормандских островах и в Истбурне[1042]. Во время отдыха на море, пока позволяло здоровье, Кропоткин осваивал новый вид досуга – яхтинг. «Все мореходствую на парусах, вот уже целую неделю»[1043], – писал он Лаврову еще в июле 1889 года. Но позднее, видимо, пришлось оставить это новое увлечение.

Жена беспокоилась о самочувствии Кропоткина и иногда даже сдерживала чрезмерно эмоциональных, на ее взгляд, посетителей. Иногда она читает лекции вместо мужа. Дочь Саша, превратившаяся уже в живого, привлекательного подростка, до семнадцатилетнего возраста учится в средней школе. Родители обожают ее. «Она так похожа на Петю, – писала Софья Григорьевна о дочке. – У него она взяла все лучшее. ‹…› Но от меня она унаследовала вспыльчивый… характер». В восемнадцатилетнем возрасте она очень любила танцевать и училась кройке и шитью. Родители учили Сашу русскому языку, и в итоге она позднее говорила на английском, русском, французском и немецком. «Ты опять папу порадовала письмом, и так мне радостно, что ты уже можешь писать мне по-русски»[1044], – писал Петр Алексеевич дочке в 1894 году. В 1903-м Кропоткины даже хотели отправить ее в поездку в Россию, но от этого намерения пришлось отказаться из-за проблем с визой, и Саша съездила вместе с матерью в Германию[1045].

Кропоткины подумывали о том, чтобы уехать из Англии, климат которой никак не позволял Петру Алексеевичу поправиться. Но Швейцария, Франция и Бельгия оставались для него закрытыми. Он упорно продолжал работать, хотя энергии становилось все меньше. «Я знаю, что мне не так уж много осталось жить, и я хочу провести эти несколько остающихся мне лет с Софьей и Сашей, которые обе так любят меня»[1046], – писал Кропоткин Гильому 23 декабря 1902 года.

Однако организм старого революционера выдержал, несмотря на все болезни. И новый импульс его энергии придали революционные события в России. Рассказ об этом – в одной из следующих глав.

Глава шестая

Научный анархизм и коммунистический индивидуализм

Но чему такому учил русский махатма, что известные восточные мудрецы жаждали видеть его и говорить с ним? Напоминала ли их беседа общение с махатмами героя «Лезвия бритвы» И. А. Ефремова? Наверняка им было о чем побеседовать. Ведь даже материалистические, атеистические идеи, столь милые сердцу Кропоткина, исповедовались в Индии уже в V веке до н. э. А с китайским анархистом он вполне мог обсудить и традиции древнего философа Лао-цзы, которого оба они считали предтечей анархизма.

В начале 1886 года, перед отъездом в Британию, Петр Алексеевич писал Герцигу и Дюмартре о том, что в последующем одной из главных своих задач он видит разработку «философии анархии», «философии будущего», наподобие того, как «философия [Виктора] Кузена стала философией Франции»: «Я это сделаю. Если я делаю это плохо, неважно: я открою дорогу, другие, более одаренные или даже лучшие по своим специальным способностям, сделают это лучше меня. Я это сделаю. Там это прежде всего будет сделано. Потом я ее опубликую. Где-нибудь, как-нибудь»[1047].

Именно этим гигантским трудом, для которого ему пришлось применить все свои поистине энциклопедические знания в самых широких областях – естественных науках, географии, биологии, философии, социологии, истории, – Кропоткин и занялся в десятилетия, прожитые им в британском изгнании. В эти годы были написаны и опубликованы его главные книги и работы, сделавшие Петра Алексеевича наиболее авторитетным и признанным теоретиком мирового анархизма.

В 1892 году увидела свет книга «Завоевание хлеба» (в русском переводе «Хлеб и Воля»), написанная на основе его статей, выходивших в газетах Le Révolté и La Révolte, – убедительное и исчерпывающее обоснование анархистского коммунизма. В 1893 году выходит «Великая Французская революция», в которой Кропоткин не только излагает историю этого величайшего социального переворота, но и формулирует важнейшие моменты для понимания и анализа любой революции вообще.

В 1897 году появляется «Анархистская мораль» – одна из первых попыток продемонстрировать этические принципы анархизма. Эта тема волновала Петра Алексеевича на протяжении всей жизни. В 1898 году Кропоткин выпускает текст обзорной лекции «Анархия, ее философия, ее идеал». В 1899 году выходит блестящая критика индустриально-капиталистического общества и изложение проекта того, что мы назвали бы сегодня постиндустриальным путем развития человечества, – работа «Поля, фабрики и мастерские». В ее основу легли статьи, опубликованные Петром Алексеевичем в 1888–1890 годах в журнале Nineteenth Century и газете Freedom.

Свои представления об эволюции природы и общества Кропоткин суммировал в книге «Взаимопомощь как фактор эволюции» (1902), ее составили статьи, написанные в 1890–1896 годах для Nineteenth Century. Статьи 1892 года в том же журнале и другие тексты разных лет превратились в итоге в книгу «Современная наука и анархия» (1912), к которой Петр Алексеевич прибавил позднее очерк «Государство и его роль в истории» (1909).

* * *

Все эти и другие работы мыслителя необходимо рассматривать во взаимосвязи. Кропоткин поставил перед собой поистине грандиозную задачу – создать целостную анархистскую картину мира, построить величественное здание «научного анархизма», разработав систему воззрений, которая объясняла бы все сферы жизни природы и общества и была бы основана на универсальном принципе свободы.

Прав он был или нет в своем стремлении разработать единую философию анархизма, но одно несомненно: Петр Алексеевич был твердо убежден в возможности и необходимости это сделать. Намерение вполне в духе XIX столетия с его неколебимой верой в науку и прогресс. Революционерам того времени полагалось быть оптимистами. Умами владел позитивизм. Прогресс человечества, наука, путь вперед, к светлым горизонтам знаний и овладения силами природы, – это была поступь, которой, казалось, не будет конца. Социалистов и анархистов питала надежда на расцвет сказочной по мощи техники, на то, что она вот-вот освободит человечество от тяжкого груза нетворческого и рутинного труда, если только этому не помешает паразит-капитализм. Вера в скорое материальное изобилие, когда потекут наконец молочные реки в кисельных берегах, а земной шар станет утопической страной Шлараффией, в которой всего будет вдоволь и человек избавится от тяжкого труда, была в их представлении тесно связана со свободой и ее осуществлением. Революционеров влекли любовь к людям, доверие к изначально доброму в них. Они надеялись на устойчивость и укорененность социальных инстинктов солидарности, невзирая на все ужасы капиталистического и государственнического себялюбия.

В эпоху до Первой мировой войны казалось, что добро и справедливость – вот они, почти на поверхности, что можно разбудить их взрывом, выстрелом или другим шумом бунта небольшого меньшинства. Казалось, что общины и общинность, с присущей им взаимопомощью, еще живы или в реальности, или в сознании, нормах и привычках. А значит, нет надобности их «революционизировать». Достаточно просто начертить Великую руну свободы – и золотое заклятие Желтого Дьявола, капитала, падет.

XX век – длинный или короткий – и впрямь принес торжество науки и техники, но не принес свободы. Он вершил свою поступь в дыму военных пожаров и крематориев концлагерей, под стоны и вопли умирающих от голода или гибнущих под бомбами. Старое, традиционное общество с его общинами и рабочими кварталами, с рабочей культурой, понимавшей себя как систему жизни, норм и ценностей, диаметрально противоположных и во всем противостоящих буржуазной цивилизации, – это общество рассыпалось, распалось на атомы. Освобождение сегодня неотрывно от реконструкции, воссоздания социальной ткани, воссоздания тех «пространств», «форумов», где люди снова могли бы обсуждать друг с другом, что и как им делать со своей жизнью и своим обществом. Мы знаем это сегодня. Но Кропоткин не мог этого знать. Отчуждение человека, социальная атомизация, деспотическая функция науки и техники как «господства» (говоря языком философов Франкфуртской школы) еще не достигли современных нам масштабов. И оптимистическая попытка философа-анархиста разработать «научный анархизм» была неразрывно связана с его временем.

* * *

Подобно многим людям науки своего времени, Кропоткин считал себя позитивистом. Он отвергал существование бога и сотворение им мира, но и марксистский материализм с его диалектикой философа не устраивал. В отличие от Бакунина, который истолковал гегелевскую диалектику в духе отрицания, сделал ее «негативной», настоящей «алгеброй революции», Петр Алексеевич воспринимал диалектические представления как чистую умственную «спекуляцию», далекую от действительности. Да, конечно, природа и общества развиваются, утверждал он, но вовсе не обязательно по неким предопределенным и «железно необходимым» законам диалектики. Кропоткина не устраивало не только гегелевско-марксово «отрицание отрицания», когда все в мире рассматривалось как единство и борьба противоположностей, приводящая затем к их синтезу на более высокой ступени развития. Ему не могло понравиться и бакунинское чистое, абсолютное отрицание существующего – ведь и это ему, конечно же, должно было представляться господством абстрактного принципа над реальной жизнью. В постулировании любых общественных законов, не зависящих от воли и действий людей, ему виделся некий заранее заданный, предопределенный детерминизм, когда происходящие процессы становятся не следствием определенного соотношения факторов на данный момент, а проявлением неминуемой силы, подобной силе рока. Это был бы тот же самый бог, только не персонифицированный. И такая несвобода была отвратительна Кропоткину-анархисту.

А потому Петра Алексеевича – вопреки его собственному мнению о себе – можно назвать «позитивистом» лишь с очень большой оговоркой. С действительным позитивизмом его роднило стремление выстроить единую и все объясняющую научную картину мира. Однако если «обычные» позитивисты были склонны переносить на развитие человеческого общества действие закономерностей, которым подчинялось существование мира живой и неживой природы, то Кропоткин поступал наоборот. Он пытался распространить на природу (в том числе неживую) социальные принципы гармонии и свободного соглашения.

Философ-анархист пришел к выводу: то, что именуется в науке «законами», само по себе есть не некое предустановление, предшествующее явлению или организму, а конкретный результат взаимоотношений и соотношений между различными явлениями и элементами данного явления или организма. «То, что называлось прежде "естественным законом", представляется нам не более как улавливаемым нами отношением между известными явлениями; каждый такой "закон" получает теперь условную форму причинности, т. е. "если при таких-то условиях произойдет такое-то явление, то за ним последует другое, такое-то явление", – говорил Кропоткин в лекции "Анархия, ее философия, ее идеал". – Вне явлений нет закона; каждое явление управляется не законом, а тем явлением, которое ему предшествовало… Гармония в природе является для нас временным равновесием, устанавливающимся между различными силами, – некоторым временным приспособлением, которое может существовать лишь при условии постоянного видоизменения, представляя собою в каждый данный момент равнодействующую всех противоположных сил. Стоит только одной из этих сил оказаться стесненной на время в своем действии, и гармония исчезнет… Если другие силы будут ей противодействовать, она все-таки не исчезнет, а нарушит в конце концов равновесие и нарушит гармонию, чтобы найти новое равновесие, новую форму приспособления»[1048].

Любой живой организм, утверждал Петр Алексеевич, представляет собой такое сложившееся под воздействием окружающей среды равновесие, скорее «агломерацию, состоящую из миллионов отдельных индивидуумов, чем единую и нераздельную особь». По его мнению, можно было вести речь «о федерации пищеварительных органов, органов чувств, нервной системы и т. д. – органов, очень тесно связанных между собою… но тем не менее живущих каждый своей особой жизнью. В свою очередь, всякий орган, всякая его часть состоит из независимых клеток, соединяющихся друг с другом для борьбы с неблагоприятными для их существования условиями… Каждый индивидуум, одним словом, представляет собой мир органов, каждый орган – целый мир клеток, каждая клетка – мир бесконечно малых, и в этом сложном мире благосостояние целого зависит вполне от размеров благосостояния, которым пользуются мельчайшие микроскопические частички организованного вещества»[1049].

В этих строках легко увидеть то самое распространение на природу принципов социальной гармонии, о которой мы уже говорили. Отсюда и использование Кропоткиным при описании взаимодействия различных частиц, элементов, органов, планет, сил и т. д. – то есть явлений, лишенных сознания, – таких терминов, как «федерация». Терминов, предполагающих, в нашем понимании, наличие осознанной воли и возможностей осознанной договоренности, разумного соглашения.

Тем не менее этот момент, порожденный чрезмерной увлеченностью Петра Алексеевича и его стремлением «очеловечить» природу, не должен, как представляется, заслонять от нас самое существенное. Мыслителя-анархиста можно по праву считать основоположником взгляда, в соответствии с которым живой организм представляет собой результат взаимодействия и взаиморазвития составляющих его компонентов, который, в свою очередь – как целое и в своих отдельных, взаимодействующих частях, – находится под воздействием окружающей среды. Форма его существования определяется достигнутым в каждый данный момент равновесием всех этих сил и элементов и изменяется. Она эволюционирует по мере изменения этого равновесия, заново адаптируясь к его условиям. По существу, это предвосхищение современной биологической концепции аутопоэзиса, то есть самосоздания живого, только изложенное в несколько абстрактно-философском виде: таком, как это позволял тогдашний уровень научных знаний.

* * *

Во взглядах Кропоткина на природу первостепенную роль играл фактор адаптации – точно так же, как и в современной экологической науке. Именно благодаря адаптации живой организм приобретал те, а не иные характерные черты и становился самим собой. Ее движущие силы интересовали мыслителя прежде всего. Он полагал, что они действуют как в нечеловеческой природе, так и в живом обществе.

Именно здесь лежали основы сложного отношения Кропоткина к эволюционной теории Чарльза Дарвина, с его представлениями о «естественном отборе», межвидовой и внутривидовой конкуренции и «выживании сильнейших». Сам Петр Алексеевич считал себя сторонником идеи эволюции и дарвинистом, но полагал необходимым очистить Дарвина от неверных и однобоких истолкований его учения и в первую очередь от попыток перенесения представлений о внутривидовой конкуренции и естественном отборе на развитие человеческого общества, – так называемого социал-дарвинизма. Надо сказать, что в этом вопросе у него было немало предшественников. «До известной работы Кропоткина Н. Д. Ножин, А. Н. Бекетов, А. Н. Северцов и особенно К. Ф. Кесслер много писали о том, что в борьбе за жизнь против других видов и против окружающей среды организмы соединяют свои силы и помогают друг другу. Влияние этой традиции на Кропоткина было большим»[1050], – пишет американский исследователь Дэниел Тодес.

Именно Карл Федорович Кесслер, профессор Санкт-Петербургского университета, зоолог, был первым автором, заронившим у Кропоткина интерес к теме взаимопомощи среди животных. Его речь «О законе взаимной помощи», изданную в 1880 году, Кропоткин с интересом прочитал в первый год своего заключения, в камере тюрьмы Клерво[1051]. Свои статьи «о взаимной помощи в борьбе за существование» он сам трактовал как «развитие мысли, некогда высказанной Кесслером»[1052].

По мнению Кропоткина, Дарвин склонялся к пониманию «борьбы за существование» в более широком смысле, чем «борьба между индивидуумами за средства существования», и сознавал, что наиболее приспособленными и более способными к выживанию «оказываются вовсе не те, кто физически сильнее, или хитрее, или ловчее других, а те, кто лучше умеет соединяться и поддерживать друг друга, как сильных, так и слабых, – ради блага всего своего общества». Однако, сетовал он, последователи Дарвина не только не развили его теорию в этом направлении, но и «стали изображать мир животных как мир непрерывной борьбы между вечно голодающими существами, жаждущими крови своих собратьев. Они наполнили современную литературу возгласами "Горе побежденным!" и стали выдавать этот клич за последнее слово науки о жизни»[1053]. Иными словами, Кропоткин упрекал позитивистских дарвинистов в том, что они переносили на природу социальные нормы капиталистического общества «войны всех против всех».

Не отрицая существования в природе таких явлений, как межвидовая конкуренция, Кропоткин критиковал в первую очередь идею о том, что именно конкуренция внутри каждого отдельного вида является движущей силой его развития. Так он пытался защитить Дарвина от дарвинистов. Но, возможно, ощущение известной противоречивости таких попыток (поскольку Дарвин о внутривидовой конкуренции, в том числе внутри человечества, все же отзывался позитивно) позднее привлекло внимание Петра Алексеевича к эволюционной теории, выдвинутой Жаном Батистом Ламарком. Этому способствовало и само представление о «самопостроении» живого под воздействием и влиянием окружающей среды.

Как известно, ламаркистская биология объясняла эволюцию жизни и видов именно адаптацией организмов к изменениям окружающей среды. Господствовавшая дарвинистская биология отвергала эти воззрения, доказывая, что свойства, приобретенные живыми организмами в процессе адаптации, не передаются по наследству. Первоначально Кропоткин реагировал на возросший в начале ХХ века интерес к ламаркизму с большой настороженностью. Его беспокоило, как писал он 3 ноября 1909 года своей ученице, русской анархистке Марии Исидоровне Гольдсмит (Марии Корн, 1871–1933), «целое направление: воспользоваться ламарковскою action directe du milieu (прямым действием окружающей среды. – Авт.) (или, вернее, как он выражался, – pouvoir d'adaptation de l'organisme (возможностью организма к адаптации). – Авт.), ч[то]б[ы] бить дарвинизм и вернуться к какой-то force directrice de l'évolution (силе, руководящей эволюцией. – Авт.) и в конце концов к гегелевской «Мировой Душе» и прочей ерунде». Но после ознакомления с новой литературой и работой по этому вопросу самой Марии Гольдсмит он в письме ей же от 25 декабря 1909 года отзывается о проблеме уже в ином тоне: «Как хорошо вы сделали, что отстояли Lamarck'a. Ведь с легкой руки Дарвина его чуть не дураком выставляли, особ[енно] всякие с[оциал]-дем[ократические] идиоты». «Я строго вдумывался в ваши выводы по каждой отдельной теории, – пишет он, – и могу только сказать, что пришел к тем же… На деле же я глубоко убежден в передаваемости очень широкой, причем, конечно, средством передачи служит кровь и белые шарики и все вообще перемещения протоплазмы, идущие на питание germ-plasma [зародышевой плазмы]. Если уже в растениях идет полное сообщение из клетки в клетку, через поры клеточек, то тем более то же должно происходить в животных. Только есть, конечно, такие мелочи, кот[о]р[ые] не передаются, а воспроизводятся вновь в каждом поколении»[1054].

Кропоткин возражал не против ламаркистского принципа адаптации, а против придания ему характера того самого предустановленного «закона», который он отвергал. В 1910 году он написал две статьи о влиянии среды на животных, а в 1911 году работал над статьей о наследовании приобретенных свойств. Как видим, мыслитель-анархист, по существу, синтезировал в своих взглядах идеи о самопостроении и саморазвитии живых организмов под влиянием их внутреннего строения и окружающей среды. Именно такое равновесие, по его мнению, делало организм тем, что он есть, и изменяло его при изменении этих факторов.

Кропоткин решительно возражал против теорий, сводящих всю наследственность к передаче генетического материала. Однако именно эти концепции возобладали в XX столетии. Сильный ущерб ламарковской традиции нанесла ее дискредитация попытками некоторых экспериментаторов ускорить эволюцию путем принудительного закрепления приобретенных организмами свойств. Природе для изменения видов требуются сотни тысяч или даже миллионы лет – так что, разумеется, авантюристические обещания советского агронома и биолога Трофима Денисовича Лысенко (1898–1976), любимца Сталина и Хрущева, вывести новые виды сельскохозяйственных растений путем их «воспитания» и тем самым решить извечную «продовольственную проблему» закончились вполне предсказуемым крахом.

Научный мейнстрим во многом стал базироваться на мифах. Один из них гласит, что в вопросах биологии, развития жизни и возникновения человека можно быть либо креационистом (то есть считать, что мир создан неким верховным существом исключительно по его собственной воле), либо дарвинистом (то есть сторонником теории вытеснения, уничтожения «слабых» организмов и видов сильными и генетического детерминизма). Все альтернативные точки зрения, как, например, адаптационная теория эволюции Ламарка, с порога отвергаются обеими сторонами мейнстрима. Только новые научные открытия и гипотезы в конце ХХ века – например, гипотезы, возникшие при изучении эволюции генов иммунной системы позвоночных животных, или уже упоминавшаяся нами концепция «аутопоэзиса» – позволили бросить вызов обоим вариантам детерминистского взгляда и подтвердить важность адаптации и самоадаптации в развитии живого, которая подчеркивалась и в ламаркистской биологии.

* * *

Итак, по мысли Кропоткина, наилучшие шансы на выживание и воспроизводство потомства имеют наиболее адаптированные к окружающей среде организмы и виды. Главным фактором адаптации он считал взаимодействие, взаимозависимость, симбиоз, – иными словами, то, что именовалось «взаимопомощью». Именно она, утверждал Петр Алексеевич, и является залогом и условием прогрессивной эволюции всех живых видов, включая человека!

«Едва только мы начинаем изучать животных… – пишет Кропоткин, – как тотчас же замечаем, что, хотя между различными видами, и в особенности между различными классами, животных ведется в чрезвычайно обширных размерах борьба и истребление, – в то же самое время, в таких же или даже в еще больших размерах, наблюдается взаимная поддержка, взаимная помощь и взаимная защита среди животных, принадлежащих к одному и тому же виду или, по крайней мере, к тому же сообществу. Общественность является таким же законом, как и взаимная борьба». Более того, продолжает он, «те животные, которые приобрели привычки взаимной помощи, оказываются, без всякого сомнения, наиболее приспособляемыми. У них больше шансов выжить, и единично, и как виду, они достигают в соответствующих классах (насекомых, птиц, млекопитающих) наивысшего развития ума и телесной организации»[1055]. В своей книге о взаимопомощи Кропоткин приводит бесчисленные примеры проявления этого начала в животном мире, демонстрируя на основе данных научных наблюдений, как «сотрудничают» и поддерживают друг друга к взаимной пользе живые существа одного и даже различных видов.

Но что представляет собой это природное начало взаимопомощи? Не есть ли это проявление некоего предустановленного этического закона – то есть, в конечном счете, не носит ли оно своего рода заданный «извне», религиозный или божественный характер?

Нет, отвечает Кропоткин. Речь идет о биологическом инстинкте, который сформировался в природе именно как закрепление поведенческих норм, наилучшим образом способствующих адаптации к среде и выживанию популяции или вида в целом. Он необходим «для сохранения, процветания и прогрессивного развития каждого вида… – пишет Петр Алексеевич в своем труде «Этика». – Проявившись уже в самом начале развития животного мира, этот инстинкт, без сомнения, так же глубоко заложен во всех животных, низших и высших, как и материнский инстинкт, быть может, даже глубже». Более того, именно здесь, в природном инстинкте взаимопомощи, Кропоткин видел основы того, что затем, в человеческом обществе, развилось в начала солидарности, альтруизма и осознанного сотрудничества. Разумеется, анархист был далек от мысли об отождествлении биологического и социального; он прекрасно отдавал себе отчет в том, что это явления разного уровня и разной степени осознанности своих действий. Но он был убежден, что ничто не берется из ничего. Явления человеческого общества обязательно должны иметь какой-то зародыш в мире природы в целом. И «в этом же инстинкте лежит зачаток тех чувств благорасположения и частного отождествления особи со своею группою, которые составляют исходную точку всех высоких этических чувств. На этой основе развилось более высокое чувство справедливости или равноправия, равенства, а затем и то, что принято называть самопожертвованием»[1056].

Дальнейшим развитием инстинкта взаимопомощи, сформировавшегося в природе инстинкта «социальности» и стремления сохранить свой вид Кропоткин считал и человеческое общество. Это более древний институт, чем государство, которое сопутствует жизни человечества лишь на протяжении части его истории. И если марксисты видели в обществе преимущественно экономический феномен, то есть объединение людей для совместного удовлетворения их хозяйственных потребностей, то для Кропоткина – это феномен, можно сказать, изначально «биологический», приобретший затем собственно социальные, «человеческие» черты. «Общество не было выдумано человеком, оно существовало раньше появления человекоподобных существ», – писал он[1057].

Эта внутренне присущая людям как виду социальность, полагал Петр Алексеевич, всегда побуждала людей жить обществами, которые на протяжении тысячелетий принимали самые различные формы – родов и племен, семей, сельских и городских общин, цехов, гильдий, братств и других объединений, которые Кропоткин подробно рассматривает и анализирует в книге «Взаимопомощь». Существовавшие в них общественные учреждения, то есть органы и механизмы принятия и осуществления коллективных решений, были основаны на принципах самоорганизации, солидарности и автономии. Лишь на позднем этапе развития рядом с самоорганизованным обществом появился институт государства.

Итак, общество, в глазах Кропоткина, – это совокупность естественных, хотя и развивающихся форм общежития, совместной жизни людей, социальных связей, основанных на самоорганизации и взаимопомощи. Говоря его словами, «как всякий живой организм, общество представляет собой… очень сложный результат тысячи столкновений и тысячи соглашений, вольных и невольных, множества пережитков старого и молодых стремлений к лучшему будущему»[1058]. Оно далеко не всегда неиерархично, отнюдь не обязательно строится на почве равенства и справедливости. Но по мере развития человечества, был убежден мыслитель-анархист, происходит и развертывание, расширение и углубление действия принципа взаимопомощи и социальности, причем на все более и более осознанной основе.

Человеческое общество на планете, утверждал Петр Алексеевич вслед за французским философом Альфредом Фулье (1838–1912), развивается путем распространения этических «идей-сил», то есть идей, которыми все более сознательно руководствуются люди в своих действиях, тем самым претворяя эти принципы и нормы в жизнь. Вначале, говорит он, воспринимались как люди и солидарные партнеры по взаимной помощи только члены своего рода, племени или общины, потом – своего народа или своей цивилизации, пока наконец представление о том, что все земляне – люди и товарищи, не стало распространяться на все человечество. Теперь, считал Кропоткин, постепенно складывается представление о том, что наша родина – это весь мир, а наш народ – все жители планеты. Максимальное расширение тяги к социальности и взаимопомощи создает предпосылки и основы для утверждения действительно солидарного общества свободных и равных.

* * *

Кропоткина и других сторонников анархо-коммунизма нередко упрекают в том, что они якобы игнорируют извечное противоречие между обществом и человеческой личностью. Иные философы заявляют, что противоположность между групповыми и индивидуальными устремлениями и интересами, дескать, в конечном счете, непреодолима и здесь в лучшем случае возможно лишь некое сосуществование с минимальными потерями. Петра Алексеевича подозревают в стремлении подчинить личность обществу и, соответственно, в умалении личности. Подобные обвинения в адрес анархистов-коммунистов выдвигали и многие анархисты-индивидуалисты. Но к идеям Кропоткина эти вымыслы не имеют никакого отношения.

Да, мыслитель-анархист делал упор в своих работах на значении общественного начала. Это было понятно и естественно: ведь главная полемика шла как раз с капиталистическим индивидуализмом и эгоцентризмом индивидов, стремящихся к власти и господству. Но Кропоткин отнюдь не игнорировал вопрос о свободе человеческой личности. Наоборот, эта свобода была для него как анархиста краеугольным камнем и главным мотивом всего его мироздания, в котором изначально подчеркивалась роль «единичного», «отдельного».

Свой взгляд на проблему индивидуальности Петр Алексеевич сформулировал наиболее ясно в письме к Максу Неттлау, написанном им 5 марта 1902 года. Он доказывает, что эгоистический и «человеконенавистнический» индивидуализм, лежащий в основе капитализма и власти, по сути дела, глубоко антииндивидуалистичен, враждебен человеческой личности и ее свободе. «То, что до сих пор называли "индивидуализмом", – писал Кропоткин историку анархизма, – было всего лишь глупым эгоизмом, ведущим к умалению личности. Глупый, ибо это не был индивидуализм. Он не привел к намеченной цели: к полному, широкому и возможнейшему развитию личности». Индивидуализм королей, аристократов, эстетов, буржуа, социал-дарвинистов, ницшеанцев и даже тех или иных анархистов – ложный. «Буржуа… установил, что для процветания личности необходимы рабы и угнетение других (не его самого и т. п.), результатом чего оказывается уменьшение индивидуальности, характерное для современного буржуазного общества». Такой эгоизм в действительности препятствует позитивной свободе, поскольку уничтожает то, «что необходимо для дальнейшего развития личности», не позволяя людям строить отношения на равных, без иерархии и свободно договариваться друг с другом о совместных действиях на основе взаимопомощи.

Мыслитель предрекает появление «индивидуализма будущего», который станет «высшим выражением личности». Он «в скором времени превратится в идеал философии… – предсказывал Кропоткин. – Это будет нечто вроде individualismus, или personalismus или pro sibi communisticum (коммунистическое для-себя. – Авт.), который, я вижу, приближается и который я постараюсь обосновать со временем». Это «личность, которая достигла наивысшего развития через наивысшую коммунистическую общительность в том, что касается ее исходных потребностей и ее отношений с другими людьми в целом»[1059].

Иными словами, для Кропоткина речь вовсе не идет о «примате коллективного», о подчинении личного групповому и общественному. То общество, за которое он выступал и боролся, должно было быть добровольной федерацией свободных индивидов, в которой отдельные люди имели все возможности для полной самореализации и могли на основе солидарности и взаимопомощи свободно договариваться с другими о тех совместных действиях, которые требовали их общих усилий и которые каждый не мог совершить в одиночку: «Для любой ассоциации основным условием преуспеяния является возможно более полная автономия личности». Эта «абсолютная автономия является первым условием федерации»[1060].

Такое общество не было уже машиной, подавляющей отдельного человека, не становилось спрутом, который охватывал, обволакивал, удушал, подчинял индивида, диктуя ему «сверху» или «сбоку», что тот должен делать. Нет, оно становилось союзом людей, находящих общий язык друг с другом на равных. И этими людьми двигал бы не только общий интерес, но и сама потребность в общении как таковом. Идеалом Кропоткина не был ни самодовольный индивид, эгоистически попирающий других, ни сообщество, растворяющее всех своих членов в сверхличностном «надо». Этим идеалом была равноправная гармония между личностью и обществом… Эту систему отношений в одном из писем Черкезову Кропоткин называет в шутку individualismus communisticus – коммунистический индивидуализм[1061].

* * *

Итак, одна из тенденций в развитии человеческого общества, утверждал Кропоткин, основана на глубинных инстинктах и все более осознанной социальной и солидарной самоорганизации. Она создает условия для освобождения человеческой личности и ее полной самореализации во всех областях в форме свободной федерации равных (но индивидуально различных!) людей на основе безвластия и коммунистических экономических отношений. Но, наряду с этой тенденцией, сформировалась и усилилась другая, противоположная и противостоящая ей. Это явление, которое анархисты называли «авторитетом», что в более точном переводе с европейских языков звучит как «власть», «властничество». «В сущности, всю историю человечества, – писал Петр Алексеевич, – можно рассматривать как стремление, с одной стороны, к захвату власти отдельными людьми или группами с целью подчинить себе возможно широкие круги и стремление, с другой стороны, сохранить равноправие… и противодействовать захвату власти или по крайней мере ограничить его, другими словами, сохранять справедливость внутри рода, племени или федерации родов», в общинах, цехах, вольных городах и т. д.[1062]

Формирование, развитие и укрепление власти привели в итоге к возникновению государства. Государство для анархиста – это власть, отделенная от населения, своеобразная узурпация общественных полномочий (пусть даже с согласия общества), это институты, обладающие монопольным правом принимать решения, приказывать и заставлять повиноваться своим приказам, то есть институты и аппараты насилия и принуждения. Однако в представлении анархистов государство не ограничивалось одним только аппаратом приказания, насилия и принудительной координации человеческих действий. Это еще и сам механизм принятия общественных решений, система колонизации общества правящим аппаратом. «Понятие государства… – замечал Кропоткин, – обнимает собой не только существование власти над обществом, но и сосредоточение управления местною жизнью в одном центре, т. е. территориальную концентрацию, а также сосредоточение многих отправлений общественной жизни в руках немногих. Оно предполагает возникновение совершенно новых отношений между различными членами общества. Весь механизм законодательства и полиции выработан для того, чтобы подчинить одни классы общества господству других»[1063].

Марксистские социалисты, объясняя происхождение государства в истории, утверждали, что этот институт стал результатом уже развившегося социального неравенства и обострения противоречий между классами общества. Для Кропоткина и других анархистов такой подход был упрощенным. Он чересчур отдавал экономическим детерминизмом. В действительности, говорили они, власть появилась в древние времена еще до оформления имущественного неравенства, на основе закрепления временных, чисто функциональных полномочий и злоупотребления ими.

Уже колдуны, шаманы и жрецы в первобытные времена «старались удержать за собой право на управление людьми, не передавая своих знаний никому, кроме избранных, посвященных», и «в этом уже заключался зародыш власти». В ходе столкновений между племенами росла роль военных вождей, которые стремились превратить свои временные полномочия в нечто более постоянное. Наконец расширялось влияние старейшин – тех, «кто умел хранить предания и древние решения»[1064]. Из союза между колдунами, вождями и «законниками», говорит Кропоткин, и родилось в истории государство. Таким образом появился слой людей, которые получили возможность материализовать свое привилегированное положение уже и в имущественной форме. Иными словами, власть и государство способствовали формированию классов: выделению господствующего класса и угнетению, эксплуатации им непривилегированных классов общества.

В отличие от либералов с их концепциями гражданского общества, анархисты не верят в такое совершенствование механизма взаимоотношения между обществом и государством, чтобы это последнее наиболее адекватно представляло и выражало общественные интересы. Анархизм исходит из совершенной несовместимости самоорганизованного общества и государства. Он ведет речь об освобождении общества от государства.

Кропоткин, как и другие анархистские теоретики, видел в государстве внутренне присущую ему тенденцию к экспансии и разрушению общества как системы самоорганизованных, непосредственных связей между людьми и основанных на этих связях органах и институтах. «У крестьян одной и той же деревни, – писал Петр Алексеевич, – всегда есть тысячи общих интересов: интересы хозяйственные, отношения между соседями, постоянное взаимное общение; им по необходимости приходится соединяться между собою ради всевозможнейших целей. Но такого соединения государство не любит – оно не желает и не может позволить, чтобы они соединялись. Оно дает им школу, попа, полицейского и судью; чего же им больше? И если у них явятся еще какие-нибудь нужды, они должны в установленном порядке обращаться к церкви и государству»[1065].

Кропоткин демонстрировал этот процесс на примере разрушения городских общин, цехов и сельских общин абсолютными монархиями в Европе, продолженного и завершенного современным буржуазным государством. «Государство, – объяснял он, – требует прямого и личного подчинения себе подданных, без посредующих групп: оно требует равенства в рабстве; оно не может терпеть "государства в государстве"»[1066]. Государство, продолжал мыслитель-анархист, «развиваясь в течение всей истории человеческих обществ, служило для того, чтобы мешать всякому прямому союзу людей между собою, чтобы препятствовать развитию местного почина и личной предприимчивости, душить уже существующие вольности и мешать возникновению новых. И все это – чтобы подчинить народные массы ничтожному меньшинству»[1067].

Именно поэтому, утверждал Петр Алексеевич, государство не может служить орудием социального и личностного освобождения человечества, а государственный социализм стал бы новым, еще более страшным рабством, поскольку означал бы укрепление власти государства над обществом. Ведь государство не просто теснейшим образом связано с правящими классами и поддерживает их, оно не просто орудие господствующего класса, как считают марксисты. Это механизм, имеющий свою собственную логику действия, которая строится на приказах и повиновении, наказаниях и поощрениях, иерархии и подчинении, диктате «сверху вниз» и из «центра» к «периферии». Это отнюдь не нейтральный инструмент, пригодный для чего угодно, в том числе и для созидания свободы. Государство – это аппарат господства над людьми, оно просто не может существовать иначе и способно само создать новый класс привилегированных лиц, которые будут управлять, приказывать и карать. Опыт Великой российской революции 1917–1921 годов и большевистской диктатуры доказал, что Кропоткин и его товарищи были правы.

* * *

Как же может закончиться противостояние двух исторических тенденций – к солидарной самоорганизации и к усилению власти человека над человеком? Кропоткин, как и другие анархисты того времени, смотрели на ход этого противоборства государства и общества оптимистически. Они полагали, что глубинные социальные импульсы человека неистребимы. Государству не удастся их удушить, как бы оно ни пыталось это сделать. «Склонность людей ко взаимной помощи имеет такое отдаленное происхождение, и она так глубоко переплетена со всем прошлым развитием человечества, что люди сохранили ее вплоть до настоящего времени, несмотря на все превратности истории… – писал Петр Алексеевич. – И всякий раз, когда человечеству приходилось выработать новую социальную организацию, приспособленную к новому фазису его развития, созидательный гений человека всегда черпал вдохновение и элементы для нового выступления на пути прогресса все из той же самой, вечно живой склонности ко взаимной помощи»[1068].

И мыслитель-анархист ссылался на факты взаимопомощи и солидарности в повседневной жизни, на сохранение общинных традиций в деревне и городе, на деятельность рабочих и профессиональных союзов, стачки и кооперативы, всевозможные добровольные ассоциации и объединения граждан. «Тысячами передовых явлений, тысячами глубоких совершающихся уже изменений анархическое общество уже давно начало развиваться, – соглашался другой видный теоретик анархизма Элизе Реклю в предисловии к кропоткинской книге "Хлеб и Воля". – Оно проявляется всюду, где свободная мысль сбрасывает с себя путы буквы и догмата, везде… где воля человека проявляется в независимых поступках, – везде, где люди искренние, возмутившиеся против всякой наложенной на них дисциплины, сходятся по доброй воле, чтобы учиться друг у друга, и без всякого начальства стремятся завоевать свою долю жизни, свое право на удовлетворение своих нужд. Все это – уже анархия, даже тогда, когда она бессознательна»[1069].

Обратим внимание на этот момент. Мы еще вернемся к нему, когда разговор пойдет о том, как Петр Алексеевич представлял себе социальную революцию.

Хотя, подобно большинству современных ему мыслителей, Кропоткин возлагал большие надежды на общественный прогресс, на развитие науки и техники, он отвергал традиционное позитивистское представление о «линейном» прогрессе в жизни социума. Развитие в одних областях и сферах в условиях несправедливого, иерархического общества, в представлении Кропоткина, сочеталось с регрессом и упадком в других, с дегуманизацией и отчуждением человеческой личности, распадом социальных связей.

В отличие от марксистов, которые считали, что смена Средневековья и феодализма капитализмом и индустриальной системой – это закономерное, поступательное и прогрессивное развитие вперед, мыслитель-анархист полагал, что такой процесс стал лишь одним из альтернативных вариантов в истории, причем далеко не самым лучшим из возможных. То, что человечество пошло по пути централизации политической власти, создания абсолютистских централизованных государств вместо того, чтобы продолжать наметившуюся в Средние века традицию общинного и городского самоуправления, Кропоткин воспринимал как явный регресс, в котором таилась угроза разрушения самой человеческой личности. Он считал капитализм реакционным строем, обществом, основанном на эгоизме, конкуренции, разрушении социальных начал взаимопомощи и солидарности.

На российский капитализм у Петра Алексеевича был особый взгляд. В 1897 году Николай Чайковский опубликовал статью в «Листках "Фонда вольной русской прессы"». Он утверждал, что правительство Сергея Юльевича Витте (1849–1915) «организует» особую, «небывалую еще на свете систему государственного капитализма и таким образом фатально создает совершенный механизм для эксплуатации рабочего класса бюрократией заодно с капиталистами». Новый экономический строй, сложившийся в России, имеет свои характерные черты. Прежде всего это создание капиталистической экономики силами государства, сверху. Интересы государства отождествляются с интересами основного сектора этой экономики – крупной промышленности. Государство выступает в роли крупного предпринимателя и одновременно устанавливает правила игры, регулирует экономические отношения[1070].

Кропоткин соглашался с Чайковским: «Идея о государственном капитализме и нова, и верна. ‹…› Но этой простой, ясной и верной формулировки – государственный капитализм – я никогда не встречал. А между тем одно это название бросает совершенно новый свет на все, что теперь происходит, и, как всякое умное определение, полно массы последствий»[1071]. Социал-демократические партии фактически стремятся именно к этому строю. По этому же пути идут Германия и отчасти Швейцария, где большой популярностью пользуются идеи «государственного социализма» по Марксу, Энгельсу и Лассалю, предполагающие «сосредоточие… почты, железных дорог, банков, винной продажи и т. д. в руках государства»[1072].

«Россия становится страной госуд[арственно]го капитализма», и только в нашей стране для этого существуют благоприятные возможности. Ведь государство является самым крупным собственником и предпринимателем в России. Кропоткин приводит примеры. «2 / 3 земли – государственные (вся Сибирь)». Железные дороги являются собственностью государства. «Промышленность – в руках у государства не только косвенно, но и прямо (теперь регулируют сахарное дело)». Государство фактически держит на плаву своими заказами и дотациями целые отрасли в регионах, как «железное дело на Урале». Наконец «Государство – главный банкир». Оно финансировало строительство и эксплуатацию железных дорог и скупало их у частных владельцев. «126 отделений Госуд[арственного] банка выдают миллиарды ссуд под хлеб, товары и торговые векселя. Нервная система производства в его руках, а обусловливается это главным образом тем, что у нас капиталы – заграничные, заемные»[1073], – продолжает Кропоткин.

Он советовал Чайковскому как можно чаще использовать свои выводы для критики социал-демократии: «Когда будет доказано, что то, к чему она стремится, есть не общественный и даже не государственный социализм, а государственный капитализм, и теории наносится крупный удар»[1074]. В 1917–1918 годах вслед за народным социалистом Чайковским и Кропоткиным к теории государственного капитализма обратились анархисты, пытавшиеся объяснить развитие и особенности экономической системы, которую строили большевики в России. А затем, в 1920–1930-е годы, ее приняли на вооружение и другие противники советской модели экономики: меньшевики, левые коммунисты и часть троцкистов. И здесь угадал Петр Алексеевич… Да и сейчас, пытаясь объяснить роль российского государства в экономике, иные авторы нередко используют термин «государственный капитализм». Но мы полагаем, что на самом деле это уже давно не так…

* * *

Говоря о распаде социальных связей, Кропоткин подразумевал и уничтожение крестьянской общины (с сопровождающим ее разорением крестьянства), и становление того, что сегодня принято называть анонимным и безликим «массовым обществом», когда «при современной системе общественной жизни все узы единения между обитателями одной и той же улицы и „соседства“ исчезли»[1075]. Такие явления Петр Алексеевич считал искажающими и уродующими природу человека, для которой характерен естественный закон социальности и взаимопомощи.

В том, что касается экономики, Кропоткин задолго до современных нам экологов обрушивался на расточительность индустриальной модели, при которой происходит широкомасштабное расхищение естественных ресурсов, энергии и человеческих сил. Он замечал, «к какой ужасающей трате человеческих сил приводит современный порядок»[1076], как человеческий труд затрачивается «на производство предметов, совершенно бесполезных или служащих исключительно для удовлетворения бессмысленного тщеславия»[1077], на производство вооружений, на посреднические, бюрократические и пропагандистские нужды, «на то, чтобы при помощи рекламы заставить вас купить вещь, совершенно ненужную, или навязать покупателям товар дурного качества»[1078]. Кропоткин видел причины такого положения в том, что «производство совершенно потеряло из виду потребности и приняло ложное направление»[1079]. Он считал необходимым «преобразовать производство так, чтобы оно на самом деле удовлетворяло потребности»[1080].

Подобно большинству современных ему мыслителей, Петр Алексеевич возлагал большие надежды на общественный прогресс, на развитие науки и техники. Тем не менее он отвергал традиционное позитивистское представление о «линейном» прогрессе в жизни социума. В условиях несправедливого, иерархического общества развитие в одних областях сочеталось с регрессом и упадком в других, с дегуманизацией и отчуждением человеческой личности, распадом социальных связей. Неудивительно, что он не воспринимал технику как нечто «нейтральное» в том, что касается социальных последствий ее применения. Отсюда вытекала критика им «современной фабричной системы» (то есть индустриальной системы организации производства и разделения труда): деквалификации работников, утраты ими ремесленных навыков и формирования нового типа работника, который знаком лишь с узким набором операций и действий и не в состоянии понимать смысл и цель производственного процесса.

«Современный идеал рабочего сводится, по-видимому, к следующему: женщины, девочки, мальчики, не зная ровно никакого ремесла и не имея ни малейшего представления о промышленности, в которой они заняты, в течение целого дня и целой жизни обречены производить одну и ту же мельчайшую частицу чего бы то ни было… делать пружины к перочинным ножам или "восемнадцатую часть булавки", – писал Кропоткин. – Они рабы машины, бессознательные члены механизма чудовищных размеров, не имеющие никакого понятия, зачем и почему равномерно движется машина. Ремесло, требующее искусного мастера, обречено на исчезновение как никуда не годный остаток прошлого, и ремесленник, находивший эстетическое наслаждение в произведении своих рук, заменен теперь живым рабом при железном рабе»[1081]. Картина монстрообразных машин, обслуживаемых живыми рабами, – это поистине самые сильные кадры из фильма «Метрополис» (1927) Фрица Ланга.

Трагизм такого положения, по мнению Кропоткина, состоял не только в господстве техники над «тупеющим» человеком, но и в том, что узкоспециализированный работник не склонен ставить вопрос о смысле и цели производства в целом, а следовательно – не склонен и стремиться к контролю над ним и к производственному самоуправлению. Ведь «идеал капиталистической промышленности – это ребенок, смотрящий за машиной, в которой он ничего не понимает и не должен понимать; а рядом с ним – надсмотрщик, налагающий на него штрафы, если его внимание хоть на минуту ослабеет»[1082], затем – организатор производства и так далее наверх по иерархической лестнице. Ставя проблему таким образом, мыслитель на десятилетия опередил свое время: о появлении деквалифицированного типа «массового рабочего» в рамках атомизированного «массового общества» и о связанной с этим утратой радикализма рабочим движением социологи заговорили лишь во второй половине XX столетия.

* * *

Еще одна тема, волновавшая Кропоткина, – это широкое развитие международного разделения труда и широкий ввоз импортных товаров, что вело к разорению местного производства, приближенного к нуждам конкретных людей, и усиливало зависимость целых стран, регионов и континентов от безликого мирового рынка или от экономики развитых индустриальных держав, – «то, что называют „развитием“ запоздалых в индустрии стран, то есть попросту грабежом их»[1083]. В то же время Петр Алексеевич не был ни приверженцем национального экономического протекционизма (в духе поощрения «национального производителя»), ни сторонником традиционного для русских народников противопоставления экономических укладов России и Запада. Его подход к социально-экономическим проблемам отличает универсализм. Полная реализация предлагавшейся им альтернативной модели общественного устройства, с точки зрения Кропоткина, была возможна лишь во всемирном масштабе.

В качестве альтернативы разрушительным, с его точки зрения, тенденциям современной формы организации общества Петр Алексеевич предлагал социальную модель, основанную на том, что в наше время называют гуманизацией, экологизацией, хозяйственной диверсификацией, преодолением односторонности и зависимости отдельных региональных и страновых экономических комплексов. Об этих принципах говорили радикальные «зеленые» и экологи в 1970–1980-х годах: жизнь в небольших по размерам, самоуправляющихся человеческих сообществах, которые можно «охватить взглядом»; ведение хозяйства в гармонии с окружающей средой и использование соответствующих технологий, не уничтожающих природу и не разрушающих личность; максимально возможное использование местных ресурсов и ориентация на нужды конкретных людей, живущих в децентрализованных сообществах; солидарные и товарищеские отношения между людьми…

Кропоткин, напомним, видел в своей эпохе не только разрушительные проявления, но и растущие, как ему казалось, тенденции к их преодолению: к самоорганизации, самоуправлению и децентрализации человеческих сообществ и освобождению личности человека. В этом, по мнению Кропоткина, людям могли помочь и новые технологические открытия, если их можно было применить в соответствии с «человеческим масштабом», в виде небольших, гибких и соразмерных форм.

Во многих своих работах он старался подчеркнуть значение новых начал: внегосударственные ассоциации и объединения взаимопомощи и самопомощи, неправительственные и волонтерские общественные организации, бесплатность тех или иных услуг, производственное самообеспечение – во всем этом ему виделись естественно пробивавшиеся ростки свободной жизни, которые удушались ненавистными ему государством и капиталистическим эгоизмом. Именно их беспрепятственному развертыванию, торжеству этических начал в жизни и должна была, по его мысли, открыть дорогу революция. Победа тенденции к взаимопомощи и солидарности приведет, считал он, к установлению общества анархистского коммунизма, то есть к гармонии между человеком и социумом. Безгосударственный, вольный коммунизм, настаивал он, «представляет собой… лучшую основу для развития личности – не того индивидуализма, который толкает людей на борьбу друг с другом… а того, который представляет собою полный расцвет всех способностей человека, высшее развитие всего, что в нем есть оригинального, наибольшую деятельность его ума, чувств и воли»[1084].

Преобразования, которые предлагал Кропоткин, должны были стать всесторонними. Человеческое общество подлежало, в его представлении, радикальной децентрализации. Основу новой жизни составили бы автономные самоуправляемые территориальные общины (вольные коммуны) и самоорганизованные союзы различного рода (от экономических до культурных и досуговых), которые получали возможность добровольно соединяться в федерации, сети и объединения. Само единство общества в этой ситуации неизбежно ставилось бы в зависимость от участия человека во множестве различных сетей. Социально-экономическому устройству общества предстояло приобрести очертания, близкие сетевому, освободившись от четкой привязки к территории и превратившись в экстерриториальные, параллельно существующие организации по симпатиям и интересам.

Члены «низовых» сообществ должны были принимать все основные решения во всех областях и сферах на общих собраниях, самостоятельно разбираясь со всеми проблемами, с которыми они могли справиться своими собственными силами. Для координации усилий и совместных действий, требующих участия различных общин и союзов, Петр Алексеевич считал необходимым созыв съездов и конференций делегатов от таких низовых коллективов. Эти делегаты, по его мысли, не имели права принимать решения самовольно, но обязаны были следовать обязательному наказу, который давался им избравшими их общинами и союзами. Деловая направленность мероприятия, привязанная к конкретным проблемам производства, потребления, культуры, науки и других сфер жизни, по мнению Кропоткина, призвана была обеспечить быстрое принятие и согласование решений, без всякой нужды в государстве и профессиональных управленцах.

На таких же принципах, по его мысли, следовало организовать и экономическую структуру будущего свободного общества. Он писал – если употреблять современную нам терминологию – о необходимости децентрализации производства и системы управления, развития малых гибких технологий в индустрии и малых форм организации труда, о преодолении жесткого разделения труда, о развитии сферы услуг. Все это он связывал с повышением роли технологического фактора, науки и образования, развитием сетевой структуры экономических, политических и общественных связей.

Отрицая элементы индустриально-капиталистического устройства, связанные с подавлением человеческой личности, Кропоткин допускал сохранение некоторых технологий индустриального общества, необходимых для удовлетворения материальных потребностей населения. Но в его модели они ставились в совершенно иной, как сказали бы сейчас, «постиндустриальный» контекст. В работе «Поля, фабрики и мастерские» и некоторых других он поставил под сомнение тезис большинства экономистов о том, что создание крупной промышленности является непременным условием социального прогресса. Эта крупная индустрия, писал он, дала «правда, блестящие результаты в смысле увеличения производительности человеческого труда. Но результаты эти оказались ужасными в том отношении, что миллионы людей очутились в нищете и принуждены были обратиться к неверным заработкам в наших городах… Такие условия не могут продолжаться. И если полная перемена современных отношений между капиталом и трудом стала необходимостью, то сделалось неизбежным также и преобразование всей нашей промышленной организации»[1085].

Петр Алексеевич доказывал жизнеспособность мелкого производства даже в условиях индустриального общества, его способность перенимать технические новшества и достижения. «Мелкая промышленность, – утверждал он, – одарена необыкновенной живучестью, она подвергается всевозможным изменениям, приспосабливаясь к новым условиям, и продолжает бороться, не теряя надежды на лучшее будущее»[1086]. Эти мелкие мастерские вполне успешно используют и самую современную технологию, новейшие газовые и электрические двигатели и т. д.

Малые формы производства, полагал Кропоткин, способствуют развитию у работника интеллектуальных способностей, «изобретательности» и рационализаторства, художественного вкуса. Соединяя интеллектуальный и физический труд, рабочий сможет вернуться к ремесленному пониманию целостности производственного процесса на основе современных технологий. Развитие мелких форм организации производства в кооперативных и общинных формах, как считал он, позволило бы возродить ремесленные и творческие навыки, утраченные при индустриальной системе, и сделать шаг к преодолению отчуждения, приближению производства к потребителю и восстановлению контроля производителя над своим трудом.

Анализируя характер производства в средневековой ремесленной мастерской, Петр Алексеевич так объяснял причины высокого качества выпускаемой в ней продукции: «Вообще ручной труд рассматривался в средневековых "мистериях" (артелях, гильдиях) как благочестивый долг по отношению к согражданам, как общественная функция (Amt), столь же почетная, как и всякая другая. Идея "справедливости" по отношению к общине и "правды" по отношению к производителю и к потребителю, которая показалась бы такой странной в наше время, тогда проникала весь процесс производства и обмена. ‹…› Средневековый ремесленник производил не на неизвестного ему покупателя, он не выбрасывал своих товаров на неведомый ему рынок: он, прежде всего, производил для своей собственной гильдии; для братства людей, в котором все знали друг друга, в котором были знакомы с техникой ремесла. ‹…› Кроме того, не отдельный производитель предлагал общине товары для покупки – их предлагала гильдия. ‹…› При такой организации для каждого ремесла являлось делом самолюбия не предлагать товаров низкого качества, а технические недостатки или подделки затрагивали всю общину»[1087]. Это была та самая тенденция к максимальному прямому сближению производителя и потребителя, которая, по мысли Кропоткина, могла позволить регулировать экономику и в будущем свободном обществе.

Друг Кропоткина, английский писатель Уильям Моррис выступал со страстной эстетической критикой индустриально-капиталистического общества как порождающего уродства, деградацию человека и разрушение природы. Вслед за ним Петр Алексеевич поддерживал идею внедрения в современное производство техники средневекового ремесленного мастерства, а также интеграции искусства в производственный процесс и быт трудящихся. «Для развития искусства, – подчеркивал он, – нужно, чтобы оно было связано с промышленностью тысячами промежуточных ступеней, которые сливали бы их в одно целое, как справедливо говорили Рёскин и великий социалистический поэт Моррис. Все, что окружает человека, – дома и их внутренняя обстановка, улица, общественное здание… – все должно обладать прекрасной художественной формой»[1088].

Однако же Кропоткин не предлагал просто «вернуться назад», в доиндустриальный мир. Он ставил вопрос о разработке и внедрении новых технологий, небольших по масштабам и соответствующих тому, что сегодня называют «человеческим измерением». Условием развития малых форм производства, по его мысли, должны были стать современные методы интеграции труда (промышленного и сельскохозяйственного, физического и интеллектуального, творческого и производительного, исполнительского и управленческого), самоуправление и самоорганизация производственных единиц, а также – внедрение новейших изобретений, развитие наукоемких отраслей в промышленности и сельском хозяйстве. Так, уже в 1890-х годах в работе «Хлеб и Воля» он предполагал в будущем развитие альтернативных видов энергетики (солнечной) и микробиологии[1089].

В то же время Кропоткин вовсе не предлагал полностью отказаться от крупных форм организации производства в тех отраслях и сферах, где они совершенно необходимы. Он указывал на то, что, например, в тяжелой промышленности и машиностроении (чугуно– и сталелитейной, добыче полезных ископаемых, судостроении, трубопрокатном деле, электроэнергетике, на транспорте и других отраслях) и даже отчасти в текстильной индустрии вполне допустимы крупные предприятия. Но и в этих отраслях он предлагал сохранить сектор ручной работы и малых форм производства (например, по художественной выделке тканей).

Децентрализация промышленности, полагал Петр Алексеевич, позволит изменить всю систему размещения производства и преодолеть узкое разделение труда: разукрупненная промышленность будет сочетаться с сельским хозяйством, изменится ландшафт, фабрики станут соседствовать с полями и зелеными массивами.

* * *

Как видим, в вопросах организации производства Кропоткин отстаивал, по существу, выход за пределы индустриальной цивилизации, преодоление индустриальной логики. В этом смысле его вполне допустимо считать одним из первых теоретиков постиндустриализма. Характерно, что сам термин «постиндустриализм», введенный в оборот в 1914 году философом Анандом Кумарасвами (1877–1947), автором работ по доиндустриальному развитию азиатских стран, использовался в те годы для обозначения модели экономического развития, о которой писал Кропоткин. Так, теоретик английского «гильдейского» социализма Артур Пенти (1875–1937) обозначал таким образом систему производственных отношений, где автономное малое производство с интеграцией ремесленных и художественных техник возрождается для преодоления социальных противоречий индустриальной системы.

В те годы, когда Кропоткин высказывал столь «еретические» для сторонников прогресса мысли, его нередко не понимали даже ближайшие товарищи. Что говорить, тогда он умел быть исторически дерзким автором, готовым пойти наперекор «мировым трендам» во имя дорогих ему идей. В письме к Жану Граву, написанном им в 1889 году, Петр Алексеевич вспоминал, что стал заниматься этими вопросами еще с 1879 года и задумывался над ними, сидя в тюрьме в Клерво. В 1883 году он высказал мысли о реорганизации хозяйства Элизе Реклю, который также выступал за гармонию в отношениях между человеком и природой, но тогда тот еще «горячо возражал. Теперь он убедился», – констатировал Кропоткин. Более того, Петр Алексеевич был убежден, что иначе прийти к свободному обществу будет невозможно. «Я считаю, что для революции это представляет величайшую важность, – писал он. – Все социалисты, кроме нас, воображают, что каждому придется просто вернуться к своей работе, положить в карман прибавочную стоимость, и все сказано. Если бы Революция имела несчастье так поступить, она бы погибла. Парижской Коммуне придется самой сеять хлеб, иметь свои овощи, свое мясо, и она будет добывать их на территории департамента Сены»[1090].

Многие современные теоретики постиндустриализма в своих построениях нередко повторяют выводы и предложения российского мыслителя. Среди некогда забытых, но ныне возродившихся или высказанных заново идей можно обнаружить и концепцию двухсферной экономики с небольшими разукрупненными формами при одновременном удовлетворении базовых потребностей за счет крупного, автоматизированного производства, и представления о небольших производственных единицах, основанных на наукоемких, гибких и небольших по размерам технологиях, и вывод о взаимосвязи между «альтернативными» и экологически приемлемыми технологиями, экономией ресурсов, с одной стороны, и децентрализованным, общинным устройством социума – с другой.

Изменение формы организации производства должно было, по мысли Кропоткина, сделать возможным преодоление индустриального типа разделения труда и более рациональное перераспределение труда в обществе. Он предполагал, что с помощью интеграции среднего и профессионального, гуманитарного и технического образования удастся подготовить всесторонне способного и развитого индивида, способного освоить самые различные занятия и роды деятельности, преодолевая навязываемую современным обществом узкую специализацию. «Прежде всего он (человек. – Авт.) выполнит – в виде ли земледельческого, в виде ли промышленного труда – тот труд, который он должен отдать обществу как свою долю участия в общем потреблении. Затем он употребит вторую половину дня, недели или года на удовлетворение своих артистических или научных потребностей»[1091], – предлагал Петр Алексеевич.

Результатом перераспределения труда в обществе и внедрения новых технологий должно было стать общее сокращение рабочего времени до четырех-пяти часов в день.

Далее, Кропоткин предлагал осуществить широкую диверсификацию (то есть всемерное отраслевое разнообразие) производства на основе соединения различных его форм и отраслей, общей децентрализации и разукрупнения. Он выдвинул идею максимально возможного регионального самообеспечения на основе интеграции, соединения промышленного и земледельческого труда и преодоления узкой специализации регионального хозяйства. Каждая страна, каждая географическая область, писал он, могла бы иметь возможность «возделывать у себя нужные ей хлеб и овощи и производить… большую часть предметов, которые она потребляет. Это разнообразие – лучший залог развития промышленности посредством взаимодействия различных ее отраслей, залог развития и распространения технических знаний и вообще движения вперед»[1092].

Речь, разумеется, шла не о создании полностью замкнутых микрообщин и не об абсолютной автаркии в хозяйстве. Преобразования предполагалось начать на уровне региона, обладающего промышленным и сельскохозяйственным потенциалом, – «в довольно большой промышленной и земледельческой области, захватывающей и город, и деревню, а отнюдь не в одном только городе»[1093]. Опора в первую очередь на собственные резервы и ресурсы позволила бы сэкономить энергию, природные запасы и человеческие силы.

«Мы, конечно, не хотим этим сказать, что нужно устранить всякий обмен и что каждая местность должна стараться производить все, и именно то, что при данных условиях ее климата может расти только благодаря более или менее искусственной культуре, – подчеркивал мыслитель-анархист. – Мы хотим только показать, что теория обмена в том виде, в каком она проповедуется теперь, сильно преувеличена и что многие из ныне совершающихся "обменов" бесполезны и даже вредны»[1094].

Такая самоуправляющаяся область не могла бы, как считал Кропоткин, полностью производить все необходимое и стала бы в этих случаях вступать в отношения с другими регионами и федерациями, координируя с ними свою деятельность «снизу», через систему федерации территориальных общих и профессионально-производственных союзов – то есть на основе суммирования потребностей и статистического учета. При этом допускалось расширение импорта изделий, не производимых на месте, обмен которых является необходимостью. Особенно предполагалось расширить обмен в области изобретений, искусства и науки[1095].

Таким образом, на место специализированного и централизованного производства встало бы максимально возможное региональное самообеспечение на основе интеграции труда и диверсификации, отраслевого разнообразия хозяйства. Модель новой индустрии и сельского хозяйства, по Кропоткину, представляла бы собой сеть автономных производственных комплексов, соединяющих все необходимые отрасли и ориентированных в первую очередь на самообеспечение предприятия, затем – на удовлетворение потребностей населения конкретного региона, затем – других регионов и лишь в последнюю очередь – на экспорт. Примерно те же предложения выдвигаются в рамках современных концепций экорегиональной экономики.

Предлагаемая Кропоткиным система экономических отношений была далека как от рыночной системы, так и от модели централизованного планирования из единого центра. Это было своего рода децентрализованное планирование, основанное на прямой демократии и системе удовлетворения «заказов», поступающих снизу, непосредственно от потребителей. Анархист полагал, что ни рынок, ни административно-бюрократическое управление не позволяют переориентировать производство непосредственно на удовлетворение нужд конкретных потребителей, сэкономить человеческие силы и ресурсы. Он считал необходимым «перестать производить для неизвестных покупателей»[1096] и обратиться «к потребностям и вкусам» конкретных потребителей[1097].

В центре его интересов оказывались методы и способы выявления потребностей и потребительских нужд, которые затем и должны были, по его мысли, ориентировать развитие производства. По существу, Кропоткин предвосхитил соответствующие представления, сложившиеся в конце ХХ века в рамках концепций «альтернативной экономики». Сначала предполагалось осуществить «изучение потребностей человечества и средств удовлетворения их с наименьшей бесполезной потерей человеческих сил»[1098]. Когда люди установят свои потребности и определят пути их удовлетворения, они смогут приступить к тому, чтобы «согласовать единичные усилия людей и направлять их к общей цели – удовлетворению нужд всех членов общества, – а не предоставлять удовлетворение этих нужд всем случайностям разрозненного производства»[1099].

В основу механизмов выявления и удовлетворения потребностей, а следовательно, и регулирования производства Кропоткин предлагал положить принципы всеобщего самоуправления. Эта функция возлагалась им на городские и сельские территориальные союзы граждан (свободные коммуны), а также на многочисленные свободные отраслевые союзы граждан (от экономических до культурных и досуговых), имеющие возможность формироваться в различные сети и объединения. Само единство общества в этой ситуации неизбежно ставится в зависимость от участия человека во множестве различных сетей-федераций. Социально-экономическому устройству общества предстояло приобрести очертания, близкие сетевому, освободившись от четкой привязки к территории и превратившись во внетерриториальные, параллельно существующие организации по симпатиям и интересам. «Социальная Революция, – настаивал Кропоткин, – организуется путем свободной группировки, которая разрушит стены и уничтожит границы. Возникнут миллионы коммун, но не территориальных, а готовых протянуть друг другу руки через реки, горные хребты, океаны и объединить в одну единую и однородную семью "равных" всех индивидуумов, рассеянных по различным концам земного шара»[1100].

* * *

В работах «Речи бунтовщика» и «Хлеб и Воля» Кропоткин представляет систему, в которой решения принимаются cнизу, в общинах, и согласовываются представителями на конференциях на основе инструкций избирателей. Деловая направленность мероприятия, привязанная к конкретным проблемам производства и потребления, по мнению Петра Алексеевича, обеспечила бы быстрое принятие и согласование решений.

«Сто – двести человек, встречающиеся ежедневно на общей работе и хорошо знающие друг друга, обсудили со всех сторон какой-нибудь вопрос и пришли к вполне определенному заключению; тогда они выбирают кого-нибудь из своей среды и посылают его для переговоров по этому делу с другими делегатами. Таким образом выборы происходят вполне сознательно; каждый имеет ясное представление о том, что он может поручить своему делегату, – доказывал Кропоткин. – Да и этот последний должен будет только передавать другим делегатам те соображения, которые привели его доверителей к данному заключению. Не будучи уполномоченным решить дела своею властью, он будет стремиться прийти к какому-нибудь соглашению с другими делегатами; их предложения он передаст своим доверителям, которые по своему усмотрению могут принять их или нет»[1101].

Такая форма координации экономики приблизит управление к потребностям регионов, к непосредственным запросам населения, поможет учесть многочисленные природные и социальные условия. Согласовательный характер совещательных структур, в отличие от директивно-управленческого, может способствовать сглаживанию противоречий, переносу инициативы и ответственности за решения вниз, непосредственно к коллективам производителей и потребителей.

Переориентация экономики на нужды потребителей, когда производиться будет именно то, что необходимо конкретным людям-потребителям, – причем определять, что именно, должны будут не чиновники, а сами заинтересованные люди, и непосредственно, а не через посредство отчужденных механизмов рынка, – должна была, по мысли Кропоткина, позволить отказаться от таких явлений, как купля, продажа, деньги, и перейти к коммунистическому распределению по потребностям. Каждый человек, чей труд на общее благо признан, должен будет пользоваться равным со всеми остальными правом на удовлетворение своих индивидуальных потребностей, то есть равным доступом как к средствам производства, так и к произведенным общественным благам, равным правом пользоваться ими. В конце концов, разные способности и разная производительность – это не вина и не заслуга конкретного человека: таким уж тот уродился. Права на жизнь одни для всех! В этом Петр Алексеевич был убежден.

В свободном обществе все должно принадлежать всем сообща, институт собственности как таковой исчезнет. И в то же время Кропоткин категорически возражал против «усреднения», против «казарменного коммунизма», когда все члены общества делают одно и то же, потребляют одно и то же и вообще неотличимы друг от друга, одинаково серые, как мыши, или нерассуждающе-исполнительные, как муравьи. «Мы вовсе не хотим складывать в кучу все пальто, чтобы потом распределять их… – писал он. – Мы хотим устроить так, чтобы каждому родящемуся на свет человеческому существу было обеспечено, во-первых, то, что оно выучится какому-нибудь производительному труду и приобретет в нем навык, а во-вторых, то, что оно сможет заниматься этим трудом, не спрашивая на то разрешения у какого-нибудь собственника или хозяина и не отдавая львиной доли всего своего труда людям, захватившим землю и машины»[1102]. В новой системе «довольства для всех» будут уважаться индивидуальные нужды и различия каждого человека, хотя, разумеется, придется установить известную верхнюю границу потребления. Она и будет определяться производственными возможностями общества: «пусть каждый берет сколько угодно всего, что имеется в изобилии, и получает ограниченное количество всего того, что приходится считать и делить!»[1103]

Подобным же образом, как и социально-экономические вопросы, в новом обществе анархистского коммунизма должны были, по мысли Кропоткина, решаться и все остальные. Все действия, требующие совместных усилий в той или иной сфере, подлежали автономному согласованию и координации между самими заинтересованными людьми. Причем именно на том уровне, на каком это необходимо, – и не более того. Анархистам была чужда мысль о создании централизованного органа управления, который разрешал бы все проблемы, вплоть до деятельности каждого отдельного члена общества. Самоуправление, автономия, децентрализация, солидарность и взаимопомощь – таковы были основные черты общественной модели, которую обосновывал Петр Алексеевич.

* * *

Путем к свободному устройству жизни Кропоткин считал социальную революцию: не политический переворот, с захватом государственной власти и установлением «временного революционного» режима, с последующим длительным переходным периодом преобразования «старого» в «новое», а экспроприацию собственности и управления объединенными трудящимися. Власть человека над человеком будет уничтожена вместе с правом собственности, каковое есть в действительности узурпация отдельными людьми того, что создано всеми и по праву должно принадлежать всем. Такая революция может начаться в отдельных коммунах и станет затем постепенно распространяться на весь мир. «В день торжества социальной революции, – писал Кропоткин, – когда правители будут изгнаны и буржуазия, поддерживаемая ныне государством, потеряет свою силу, – восставший народ не провозгласит уже нового правительства и не будет ждать, чтобы оно со свойственной ему мудростью объявило экономические реформы. Он уничтожит частную собственность насильственной экспроприацией и завладеет, во имя народа, всеми общественными богатствами»[1104], а затем станет трудиться сообща ради своего собственного блага. «Когда наступят дни восстания… – продолжал Петр Алексеевич, – когда целые области, когда большие города с их пригородами освободятся от правителей, мы, следуя начертанной нами программе, приступим к делу: орудия производства перейдут целиком в собственность коммуны, общественное достояние, захваченное частными лицами, будет возвращено своему законному владельцу народу, – тогда каждый будет получать свою долю, мануфактура и производство будут свободно вырабатывать все необходимое, и общественная жизнь потечет с новой энергией по новому руслу»[1105].

Однако с концепцией революции у Кропоткина все оказывалось не так просто! С одной стороны, он, подобно Элизе Реклю и другим товарищам-анархистам, был убежден, что революция и эволюция не противоречат друг другу, но дополняют друг друга. Не зря Реклю сравнивал эволюцию с текущей рекой, а революцию – с прорывом рекой преграды, искусственно заграждающей путь течению. Он утверждал, что революция, служа продолжением и завершением эволюции, бурно и стремительно освобождает дорогу тому, что уже сформировалось, подготовлено предыдущим ходом жизни, ее тенденциями и течением. Петр Алексеевич во многом соглашался с таким подходом. Эволюция – это медленно поднимающаяся линия прогресса. В некий момент она делает резкий, стремительный скачок вверх – это и есть революция, которая быстро уничтожает старые, отжившие учреждения и институты, сопровождаясь стремительным распадом и разложением основ общественной, религиозной, политической и экономической жизни, полным переворотом в понятиях и мнениях, становлением новых представлений о равенстве и отношениях между людьми. В своем скачке революции поднимаются на предельную высоту, но до сих пор ни одной из них не удавалось на ней удержаться – следовал откат, реакция, но достигнутое оказывалось достаточным, чтобы определить ход истории на ближайший век[1106].

Однако люди совершают революцию не от отчаяния, а от надежды на новую, более свободную жизнь – этим она и отличается от простого бунта. И надежда эта не падает с неба и не является простой выдумкой немногих мыслителей. Она вытекает из тенденций, уже развившихся в ходе предшествующей медленной эволюции. Кропоткин видел в развитии самоорганизации и свободной инициативы людей и их объединений «отличительную черту второй половины XIX века», утверждая, что «трудно найти хоть одну из многочисленных и разнообразных отраслей человеческой деятельности, которая не имела бы своим представителем свободного общества, организованного на добровольном соглашении; их число растет с каждым днем, завоевывая все более и более обширное поле деятельности вплоть до тех отраслей, которые раньше состояли исключительно в ведении самого государства»[1107].

Отсюда вытекало и страстное стремление Петра Алексеевича обнаружить черты, проявления нового в рамках старого – проявления, которые следовало защищать, поддерживать и поощрять. Увы, с возрастом это стремление усиливалось в нем до размеров, мешавших правильно оценивать увиденное и внушавших ему соблазн идеализировать происходящее. Он все больше склонялся к тому, чтобы видеть тягу к свободе и социальной справедливости даже там, где ее вовсе не было!

Но, как бы ни верил Кропоткин в то, что великая тенденция к взаимопомощи и солидарности пробивает себе дорогу уже в рамках существующего общества, он никогда не разделял представлений многих социал-демократов о торжестве прогрессивного начала и социализма в результате действия «объективно необходимых» законов, не зависящих от воли самих действующих и борющихся людей. Он всегда подчеркивал – и никогда не отказывался от этого утверждения, – что к моменту совершения революции народ должен быть готов к ней и хорошо представлять себе, что и как нужно сделать. Иначе, говорил Петр Алексеевич, революция погибнет: установится власть нового правящего слоя, который как раз будет обладать четким представлением о дальнейших шагах и мерах. Именно так, утверждал он, происходило в буржуазных революциях: буржуазия хорошо знала, чего она хотела, и в результате присвоила плоды борьбы народа, который бунтовал и восставал против старого порядка, но отдал в чужие руки дело построения нового. Такого развития событий следовало во что бы то ни стало избежать в будущем. Именно для этого нужны анархисты, нужна их целенаправленная идейная работа. «И если мы хотим, чтобы в день разгрома народ единодушно выставил наше требование, мы должны непрерывно распространять свои идеи и ясно выставить свой идеал будущего общества»[1108]. Хотя бы в самых общих чертах!

* * *

Кропоткин ясно понимал, что такое осознание большинством населения задач и направленности собственных действий не возникает молниеносно, как по мановению волшебной палочки. Наивно полагать, доказывал он, что достаточно простого яркого и громкого акта, чтобы «разбудить» спящий народ. Отсюда, в частности, вытекало и его скептическое, критическое отношение к тактике покушений, которыми увлекались некоторые анархисты в 1880-х и 1890-х годах. «Не люблю я этих взрывов, – писал он 30 ноября 1892 года Атабекяну, – и всегда говорю: „пуля дура, а штык молодец, а взрывчатое вещество и того дурее“»[1109].

Голый индивидуализм, настроения в духе ницшеанского «сверхчеловека» только оттолкнут от революционеров основную массу людей. Петр Алексеевич готов был понять мотивы, которые толкали отчаявшихся бедняков на покушения против представителей власти, знати и богачей, но не считал их ни правильными, ни даже полезными. И даже понимая это отчаяние, Кропоткин сочувствовал жертвам таких нападений, как, скажем, австрийской императрице Елизавете, убитой в 1898 году итальянским анархистом Луиджи Лукени. «Нанести смертельный удар в сердце женщины только за то, что это сердце никогда не билось за страдающее человечество, – конечно, это ужасно! – писал Петр Алексеевич датскому литератору Георгу Брандесу. – Но до тех пор, пока будут такие избиения, какие происходили недавно в Италии; пока людей будут учить презрению к человеческой жизни; и пока им будут говорить, что убивать хорошо ради того, что ими считается благом для всего человечества, – будут новые и новые жертвы, если бы даже правители гильотинировали всех тех, кто становится на сторону бедных, кто изучает психологию бедноты и имеет мужество открыто высказывать то, чему их учит эта психология»[1110].

Кропоткин мог сочувствовать уничтожению самых жестоких угнетателей народа, карателей, тех, кого он считал руководителями репрессий, – и потому позитивно отзывался, например, о покушениях анархистов Санте Казерио (1873–1894) на президента Франции Сади Карнов в 1894 году или Микеле Анджолильо (1871–1897) на премьер-министра Испании Антонио Кановаса в 1897 году. Главное для Кропоткина одно: «…не хочу допустить, чтобы человека убивали из-за "общественной пользы". Я вижу в этих акциях проявление возмущенной человеческой совести, которая привыкла искать выходов в мести, в наказании и тут идет по тому же пути»[1111]. Человека оправдывает голос совести, а не идеология, считал он. Понимания и оправдания достойны возмущение и аффект, но не холодный расчет профессионального политика. Но, даже если такие акты мести способствуют подъему революционного духа, они не могут привести к революции, подчеркивал он в статьях начала 1890-х годов. «Мы должны быть с народом, который теперь требует не изолированного акта, а людей действия в своих рядах», – писал Кропоткин в La Révolte 18 октября 1890 года. А выступая в 1893 году с лекцией об анархизме в лондонском Графтон-холле, он напомнил, что анархисты – вовсе не сторонники насилия как такового, но, напротив, стремились бы в идеале вообще обойтись без него: «Из всех партий я сейчас вижу лишь одну партию – анархистскую, – которая уважает человеческую жизнь и громко настаивает на отмене смертной казни, тюремной пытки и вообще наказания человека человеком. Все прочие партии ежедневно учат крайнему неуважению к человеческой жизни»[1112].

При этом уже тогда в его отношении к покушениям, которые совершали те или иные анархисты, появилось известное правило – не критиковать публично участников этих акций. Как вспоминал Яновский, Кропоткин полагал, что каждый из этих актов «не был делом отдельного лица; что позади всякого действия, вероятно, должна быть целая группа людей и что поэтому мы никогда не можем сказать, что эти люди, стоящие в центре битвы, не знают, что они делают»[1113].

Однако не только индивидуальные акты, но и абстрактная пропаганда анархистских идей не способна привести к формированию анархистских убеждений у большинства населения. Да, анархисты должны сейчас работать как революционное меньшинство, но их ценности и цели должны к моменту социальной революции стать достоянием большинства. Для этого недостаточно просто «просвещать массы». Собственно говоря, идея просвещения «темного народа» извне мудрыми и строгими воспитателями – идея глубоко якобинская, как считал Кропоткин, – была ему глубоко отвратительна. Народ должен был дойти до нового сознания не благодаря «внесению» сознания в его ряды, а сам, непосредственно, в ходе собственной борьбы за свои интересы и нужды, – в первую очередь социально-экономические.

Петр Алексеевич всегда отстаивал необходимость участия анархистов в рабочем движении и в профессиональных объединениях трудящихся, которые и открывали поле для такой массовой борьбы. С этим, в его представлении, была самым неразрывным образом связана идея восстановления Интернационала, состоящего из рабочих организаций, сочувствующих анархистам. В 1907 году Кропоткин вспоминал, что в издававшейся им газете Le Révolté было опубликовано «верных десятка 2 статей о необход[имости] работы в рабочих организациях». На встрече с ним в Детройте в 1897 году немецко-американский анархист Йоганн Мост заявил российскому товарищу: «Когда вы начали кампанию в пользу работы в тред-юнионах, я был сперва очень против. Но потом понял, что вы правы, и тоже веду теперь». Первоначально немногие соратники поддерживали эту идею. «Было время, – свидетельствовал Петр Алексеевич, – когда я вел эту кампанию против всех, не говоря уже о Граве, Мал[атесте] и др[угих]. А начал я ее, по правде, еще с Bulletin («Бюллетеня Юрской федерации». – Авт.), где вечно писал о trade unions, с кот[орыми] вел уже тогда разговоры»[1114].

Кропоткин агитировал за укрепление профсоюзов и включение анархистов в их работу. В 1900 году в газете Freedom он призывал к созыву всеобщего «конвента труда», а в 1901-м – к созданию «международной федерации всех профсоюзов всей Земли». Большие надежды вызвали у него радикальная забастовка барселонских металлистов в 1902 году и наметившийся подъем забастовочного движения в Европе. Эти события побудили Кропоткина предложить создание «Международного союза труда». Его идея озвучена испанским анархистом Ансельмо Лоренсо (1841–1914) в газете Tierra y Libertad[1115] 13 сентября 1902 года. Был поставлен вопрос об организации рабочего Интернационала, который должен был в общем виде выступать за социалистические цели и социализацию экономики, самоосвобождение трудящихся, готовить забастовки, вести борьбу против женского и детского труда, способствовать развитию кооперации, а в будущем – разрабатывать планы социалистической экспроприации производства. При составлении более детальной программы следовало принять во внимание, чем новое международное объединение будет отличаться от прежнего Интернационала. Интересно, что в двух последующих номерах газеты ее издатель, Федерико Уралес (1864–1942), отверг это предложение, показавшееся ему упрощенным и обращенным в прошлое.

Ратуя за работу анархистов в рабочих профессиональных объединениях, Кропоткин имел в виду не только тактические соображения. Дело было не просто в расширении влияния на трудящееся население. Напомним, что в его представлениях о будущем анархо-коммунистическом обществе профессиональные и производственные объединения работников занимали важное место. В принципе, он считал, что в основе социальной организации свободного мира должны будут лежать самоуправляющиеся и ориентированные на самообеспечение вольные коммуны, которые затем станут объединяться снизу в федерации. Тем не менее важно было дополнить эти сообщества союзами и ассоциациями иного рода, в том числе и свободными ассоциациями производителей. Еще в антиавторитарном крыле Первого Интернационала существовала убежденность в том, что на эти производственные ассоциации лягут задачи технического управления производством и его координации и что прообразом и основой этих будущих ассоциаций могут стать рабочие союзы и общества сопротивления (профсоюзы), возникающие для ведения трудящимися экономической стачечной борьбы еще в условиях капитализма. Именно на этих представлениях выросло в конце XIX – начале XX века анархистское рабочее движение Испании, пережившее распад Первого Интернационала. Позднее на базе этих же взглядов стало формироваться революционно-синдикалистское движение – радикальные, федералистски организованные профсоюзы (по-французски – syndicats), объявившие о своей независимости от политических партий и ориентированные на бескомпромиссную социально-экономическую борьбу с капиталом.

Петр Алексеевич всегда выступал за то, чтобы анархисты включались в рабочее движение и защищали его независимость от политических партий и их своекорыстной борьбы за власть. Даже тогда, когда едва ли не большинство его товарищей увлеклись индивидуальными актами бунта и покушениями, надеясь пробудить Великого Спящего – народ. Кропоткина можно по праву считать одним из «отцов» революционного синдикализма, хотя ему так и не пришлось состоять ни в одном профсоюзе.

Рабочие профсоюзы, по мысли Кропоткина, должны были стать организационной основой возрожденного антиавторитарного Первого Интернационала. Свое видение этого процесса Кропоткин изложил в письме французскому анархисту Жану Граву от 3 июля 1902 года. Не стоит опасаться, будто развитие синдикализма, то есть профсоюзного движения, повредит анархистскому движению во Франции, убеждал он Грава. «Конечно, если наша партия – единственная, оставшаяся революционной – целиком отдастся мирному синдикалистскому движению, ее существование потеряет смысл, – писал Петр Алексеевич. – Когда я поощрял работу в синдикатах и доказывал ее необходимость, то верил в существование революционного ядра, которое видело бы в синдикатах вспомогательное движение, а не главную цель». Конечно, нельзя, как делают некоторые, воспринимать этот фактор как «главную и единственную цель пропаганды». Однако, продолжал он, «я думаю, что только международное рабочее движение могло бы снова зажечь умы и образовать революционное социалистическое (я хочу сказать, коммунистическое) течение. Только новый Интернационал – под каким угодно названием, но очаг социализма и революции – мог бы снова дать жизнь». Ведь будущая «европейская революционная партия» возможна не «в форме бланкистского заговора», но лишь в форме «большого рабочего движения».

Кропоткин предлагал, опираясь на симпатии к анархистам в рабочих массах Испании и Франции, созвать международный рабочий конгресс. Новый «интернациональный рабочий альянс» должен был быть создан, по его мысли, «целиком вне социал-демократизма». Российский анархист рекомендовал не начинать с объявления открытой войны социал-демократии и их парламентской стратегии, а работать так, как если бы речь шла о ее подкреплении с помощью внепарламентского рабочего действия, с тем чтобы «высоко поставить социалистические требования, которые, по необходимости, должны быть интернациональными». При этом внутри массового революционного рабочего Интернационала следовало бы образовать «ядро» из убежденных стойких анархистов. Нечто подобное предлагал еще в конце 1860-х – начале 1870-х годов Михаил Бакунин: созданный им в 1869 году «Альянс социалистической демократии» помогал, например, организовать секции Первого Интернационала в Испании, и его члены продолжали работать в этих секциях, стараясь придать импульс рабочей борьбе и отстоять движение от влияния различных политических группировок, включая марксистов. «Мы создаем эту (широкую. – Авт.) организацию с намерением вести прямую борьбу, антикапиталистическую борьбу рабочих против хозяев. И, конечно, внутри этого нового интернационального альянса надо создать более тесный союз знающих друг друга людей», – предлагал Кропоткин. «Под Интернационалом, – настаивал он, – я подразумеваю нечто великое, производящее впечатление на широкую публику своими конгрессами и включающее революционеров, объединенных между собой и оставшихся коммунистами»[1116].

По существу, Кропоткин разрабатывал следующую стратегию: анархистам следовало активно помогать мировому сплочению профсоюзов, а затем, опираясь на собственную организацию, придать им революционный характер, вытеснив социал-демократию, и через них совершить социальную революцию.

Неудивительно, что Кропоткин проявил огромный интерес к французскому революционному синдикализму. Созданное в 1902 году массовое французское профсоюзное объединение Всеобщая конфедерация труда (ВКТ) провозгласило идейный «нейтралитет» в борьбе различных социалистических течений, но при этом высказалось за непримиримое классовое противостояние капиталу «на экономической почве», прямое действие самих трудящихся и одновременную борьбу за повседневное улучшение положения наемных работников и подготовку к всеобщей забастовке и социалистической революции, после которой профсоюзы (синдикаты) должны были превратиться из органов сопротивления в органы администрации нового свободного общества. К 1912 году в объединении состояли шестьсот тысяч из одного миллиона организованных работников Франции[1117]. Активное участие в работе ВКТ приняли французские анархисты, сумевшие в тот период добиться существенного влияния во многих ключевых профсоюзах и органах Конфедерации. Так, Федерацию «бирж труда», вошедшую в состав ВКТ, возглавляли Фернан Пеллутье (1867–1901), Жорж Ивето (1868–1942) и Поль Делессаль (1870–1948). Эмиль Пуже (1860–1931) был в 1901–1918 годах заместителем секретаря ВКТ и автором ее программной «Амьенской хартии». Шарль Дельзан (1874–1943) возглавлял с 1902 года федерацию работников стекольной промышленности.

В первое десятилетие ХХ века Петру Алексеевичу удалось увидеть торжество его идей о массовом независимом рабочем движении, которое освобождалось от влияния политических партий и открывало простор для деятельности анархистов. Под влиянием примера испанского анархизма с его прямыми традициями Первого Интернационала или под воздействием французского революционного синдикализма эта волна покатилась по многим странам мира, вызывая гнев и страх у социал-демократических вождей и связанных с ними профсоюзных боссов. Синдикалистские профсоюзные федерации появились одна за другой в Нидерландах, Германии, Швеции, Норвегии, Дании, Бельгии, Португалии, Италии, Австро-Венгрии. Они объединяли в общей сложности сотни тысяч рабочих. В Испании рабочему движению после ряда кризисных лет удалось преодолеть центробежные тенденции и застой и в 1910 году оформиться в Национальную конфедерацию труда. В США еще в 1905 году радикальные социалисты и анархисты учредили свое профобъединение – «Индустриальные рабочие мира», знаменитые ИРМ. Их примером вдохновлялись и радикальные тред-юнионы Британии.

Все эти и многие отдельно действовавшие профсоюзы, разумеется, еще не были «чисто» анархистскими. Но все они провозглашали «нейтралитет» по отношению к партийной политике и с радостью принимали анархистов, в том числе на самые ответственные посты. А в Южной Америке дело зашло еще дальше: крупнейшее профсоюзное объединение страны, Аргентинская региональная рабочая федерация (ФОРА), в которой состояли двести тысяч членов, всего через четыре года после создания, в 1905 году официально признало своей идейной основой анархистский коммунизм. Влияние ФОРА, как образца для подражания, быстро распространилось и на соседние страны – Уругвай, Бразилию.

В отличие от умеренных, осторожных и подчас весьма робких профсоюзов социал-демократии, революционно-синдикалистские профсоюзы, анархистские рабочие объединения и ИРМ решительно вступали в бой с хозяевами и государством – еще непугаными и оттого ни на секунду не колебавшимися отдать приказ открыть огонь по бастующим или манифестантам. Разгоны митингов и собраний рабочих были почти правилом. Кровь лилась почти при каждом серьезном конфликте между предпринимателями и теми, кто вынужден был продавать им свои рабочие руки.

И положение, напоминающее перманентную гражданскую войну, никого тогда не удивляло. Французская ВКТ не только проводила многочисленные забастовки, но и организовала кампании против милитаризма и колониальной политики. А с мая 1905 года синдикалисты Франции развернули массированную агитацию за то, чтобы с 1 мая следующего года трудящиеся начали явочным порядком работать не более восьми часов в день. По всей стране распространялись плакаты и листовки, вывешивались лозунги, проводились собрания и доклады. На многих фабриках появлялись надписи: «Еще 70 дней – и мы будем свободны»; «Еще 67 дней – и наступит освобождение». Буржуазию охватил «большой страх». Власти арестовали лидеров ВКТ, ввели войска в города. За неделю до намеченного дня во многих отраслях вспыхнули стачки за восьмичасовой рабочий день. Наконец 1 мая 1906 года страну захлестнула всеобщая забастовка. В одном только Париже работу бросили до двухсот тысяч человек. Уличные и баррикадные бои, полная остановка экономической жизни во многих населенных пунктах и промышленных центрах и многомесячная волна арьергардных стачек вырвали у властей ряд уступок: сокращение рабочего времени и повышение зарплаты на отдельных предприятиях, законодательное введение еженедельного выходного дня и сокращенного дня по субботам, снижение интенсивности труда в строительстве. Но конфликты продолжались. Правительство неоднократно посылало войска против участников забастовок, солдаты открывали огонь по рабочим; вспыхивали уличные бои.

В Италии революционные синдикалисты возглавляли крупные выступления батраков в Пулии, металлургов в Турине и Генуе, забастовки против итальянской интервенции в Африке, стачку сталелитейщиков в Пьомбино и на острове Эльба, всеобщие забастовки работников мраморной промышленности и миланских металлургов, выступления строителей, моряков, батраков и железнодорожников, всеобщую стачку солидарности с рабочими-мебельщиками. В июне 1914 года антимилитаристские выступления переросли в восстание («красную неделю»), прежде всего в Марке (Анконе) и Эмилии-Романье.

Испанские анархисты и синдикалисты, едва оправившись от кровавого подавления всеобщей забастовки 1909 года, когда рабочие Барселоны в ходе баррикадных боев пытались заставить правительство прекратить колониальную авантюру в Марокко, уже организовали крупные стачки в Мадриде, Бильбао, Севилье, Хересе-де-ла-Фронтера, Малаге, Таррасе и всеобщую забастовку в Сарагосе. Кульминацией рабочей борьбы в стране перед Первой мировой войной стали новая революционная стачка против войны в Марокко осенью 1911 года, забастовка ста тысяч текстильщиков и наконец всеобщая стачка в Валенсии в марте 1914 года.

Волны стачек сотрясали Португалию. Они носили радикальный, бунтарский характер, сопровождаясь столкновениями с войсками и полицией, актами саботажа. В 1912 году в знак солидарности с выступлением двадцати тысяч сельскохозяйственных рабочих Эворы синдикалисты объявили всеобщую забастовку. Рабочие вооружались, Лиссабон фактически оказался в руках трудящихся. Только политика реформистских профсоюзов в итоге помогла подавить движение.

За океаном американские ИРМ организовали, пожалуй, наиболее ожесточенные и радикальные рабочие стачки в истории страны. Бастовали рабочие всех отраслей в Голдфилде (Невада). Остановилась лесопильная промышленности в Портленде (Орегон). Текстильщики на протяжении долгих месяцев бросали вызов хозяевам в Скоухегене (Мэн) и Лоуренсе (Массачусетс) (1912), металлисты – в Мак-Кис-Роксе (Пенсильвания). И снова, как повсюду, – разгоны, расстрелы, кровь, террор против людей труда[1118].

А за океаном, в Аргентине, между ФОРА и правительством и впрямь разгоралась настоящая война. Мощные забастовки следовали одна за другой – за восьмичасовой рабочий день, свободу профсоюзной деятельности, повышение зарплаты. Стачки частичные и всеобщие, многодневные. В 1907 году ФОРА устроила даже общую забастовку квартиросъемщиков! Полиция расстреливала бастующих и демонстрантов, власти бросали в тюрьмы и высылали активистов, работники отвечали уличными и баррикадными боями. В те годы анархизм безоговорочно преобладал в рабочем движении страны.

Кропоткин приветствовал мощный подъем революционного синдикалистского движения в мире. Конечно, Петр Алексеевич был далек от примитивного «стачкизма», прекрасно понимая, что забастовки могут принести частичные успехи и улучшения, но дело-то вовсе не в них. Эти успехи – не самоцель. Но они дают возможность укрепить чувство солидарности между людьми труда, могут внушить им уверенность в свои силы и, главное, – в возможность самим управлять и своей борьбой, и производством, и – в конечном счете – всем обществом. Не мог не радовать старого революционера и бурный рост синдикализма в годы перед Первой мировой войной в стране, где он нашел убежище, – в Британии. Всеобщая забастовка моряков 1911 года, впервые вызвавшая настоящее международное движение солидарности, миллионная стачка шахтеров весной 1912 года – эти выступления превзошли все, что знал тогдашний мир классовых конфликтов. Борьба британских моряков была поддержана коллегами в Бельгии, Голландии и США, докерами, а также другими категориями британских транспортников. Рабочие из других стран безвозмездно принимали у себя детей забастовщиков из-за Ла-Манша. В глазах Петра Алексеевича, как и многих синдикалистов, в этой альтруистической взаимопомощи уже проглядывал зародыш будущего вольного коммунизма.

Подобно многим другим анархистам, таким как Луиджи Фаббри (1877–1935), Марк Пьерро (1871–1950) или Мария Гольдсмит, Кропоткин усматривал преемственность между бакунинским, антиавторитарным крылом Первого Интернационала и революционным синдикализмом. На эту тему он высказывался и писал неоднократно. «Оба главных принципа современного синдикализма, прямое действие и тщательная выработка новых форм жизни общества, основаны на рабочих союзах: оба эти принципа были вначале ведущими принципами Международного Товарищества Рабочих… Для нас, анархистов, это движение не ново, – писал Петр Алексеевич в работе "Синдикализм и анархизм". – Мы приветствовали его, когда были сформулированы его тенденции в программе Международного Товарищества Рабочих. Мы защищали его, когда в Интернационале на него нападали немецкие политические революционеры, увидевшие в этом движении препятствие на пути к завоеванию политической власти. Мы советовали рабочим всех наций действовать так, как сделали испанцы, державшие свои профсоюзные организации в тесной связи с секциями Интернационала. С этого времени мы с глубокой симпатией следили за всеми фазами рабочего движения, и мы знаем, какими будут столкновения между трудом и капиталом в ближайшем будущем, это будет синдикалистское движение… Это единственное движение, способное указать мыслящим людям путь из того тупика, в который их загнало современное развитие капитализма нашего поколения»[1119].

С одной стороны, Кропоткин связывал распространение синдикалистских представлений в рабочем движении (внепарламентского прямого действия, всеобщей стачки, экспроприации экономики рабочими союзами и др.) с неустанной многолетней работой анархистов, которые «на протяжении этого времени были заняты тем, что пробуждали среди трудящихся масс стремление выработать принципы, по которым рабочие союзы должны взять в свои руки доки, железные дороги, рудники, фабрики, поля и магазины с той целью, чтобы впредь они производили уже не в интересах небольшого меньшинства капиталистов, а в интересах всего общества». В упорной борьбе анархистам и антиавторитарно настроенным рабочим удалось победить сторонников парламентского действия. Но в то же самое время он подчеркивал, что анархистские тактика и взгляды на роль профсоюзов в реорганизации общества не были «даны» синдикалистскому движению анархистами: они продиктованы самой жизнью, «живут в домах рабочих всего мира», найдены и сформулированы ими самими[1120].

Какую роль должны были играть анархисты в рабочих профсоюзах и синдикалистском движении в целом? В 1906–1907 годах вокруг этого вопроса разгорелись ожесточенные дискуссии в анархистской среде. Они достигли своей кульминации на Международном анархистском конгрессе 1907 года в Амстердаме.

Энтузиазм в связи с ростом и распространением революционного синдикализма не мешал Кропоткину видеть его слабости и пытаться в ходе дискуссии помочь устранить их. Российские анархисты-эмигранты внимательно следили за деятельностью французских революционных синдикалистов и посвятили его обсуждению и анализу немало статей. Комментируя статью участника русской анархистской группы «Хлеб и Воля» Георгия Ильича Гогелия (1878–1924), Петр Алексеевич в 1907 году писал анархистке Лидии Иконниковой: «Статья очень хорошая – именно это нужно… Пусть только он где-нибудь скажет, что мы отлично видим недостатки во французских синдикатах и с ними уже борются, – но синдикат дает и средство борьбы, прямое, – когда люди, имеющие что сказать, находятся в самом движении, в синдикатах, и лично знакомы рабочим, а потому ими пользуются. Это – чтобы нас не винили в ослеплении»[1121].

Как и другие анархисты, Кропоткин видел тенденции к формированию бюрократического аппарата в ВКТ, идейную неоднородность среди участников революционно-синдикалистских организаций, опасность утраты влияния их революционного крыла и превращению в обычные профсоюзы, занимающиеся только вопросами роста зарплаты и улучшения условий труда. Предотвратить это можно было только путем децентрализации процесса принятия решений в ВКТ, самого активного участия ее низовых организаций в управлении и распространения анархо-коммунистических идей среди ее активистов.

Связь Кропоткина с анархо-синдикализмом была так сильна, что ее отмечали многие российские анархисты, считавшие его едва ли не основным пропагандистом этого нового течения. И здесь очень точную характеристику дает Книжник-Ветров: «П[етр] А[лексеевич] содействовал тому, что к анархо-синдикализму обратились почти все здоровые группы в русском и европейском анархизме»[1122].

Важную роль в этом процессе должна была сыграть дискуссия о целях и задачах борьбы и о контурах будущего общества. В 1911 году Кропоткин написал предисловие к книге членов ВКТ Эмиля Пато (1869–1935) и Эмиля Пуже «Как мы совершим революцию», в которой намечалась линия социальных преобразований и свободного общественного устройства, как его представляли себе в кругах французского синдикалистского движения. Это произведение многие восприняли как неофициальное программное изложение взглядов, задач и целей революционного синдикализма. Книга написана как фантастический роман, социальная утопия. Ее сюжет посвящен будущей революции во Франции. В ходе всеобщей стачки контроль над экономикой и управлением общественными делами полностью переходит в руки «синдикатов» – профсоюзов и их объединения ВКТ. Вместо государства и системы частной собственности утверждается новая общественная система – синдикальный строй. Профсоюзы управляют производством, местные дела находятся в распоряжении коммун. Верховным органом, решающим общефранцузские вопросы, становится именно конгресс синдикатов, который избирает Комитет синдикальной Конфедерации. Охрана страны и общественного порядка также осуществляется соединениями, образованными профсоюзами и их федерациями.

Пато и Пуже рассказали о том, как революционная Франция разгромит интервентов – армии европейских государств, которые вторгнутся на ее территорию, чтобы восстановить прежний порядок. При этом революционеры используют самые современные, высокотехнологичные виды оружия.

Кропоткин позитивно оценивал ту «общую идею революции», которую предложили синдикалисты. «Организация, о которой они повествуют нам, – замечал Петр Алексеевич, – имеет уже то преимущество, что она не основана больше на иерархической – лестничной и чиновничьей – бюрократии, как основаны были все организации, прославлявшиеся до сих пор социалистами-государственниками. Чувствуется, наоборот, в книге Пато и Пуже живительный дух анархии в их представлении о будущем…»[1123]

В то же время Кропоткин пришел к выводу, что Пато и Пуже «платят еще довольно большую дань прошлому», то есть марксизму. Они «рисуют нам еще не анархию», и их «синдикальная утопия» не вполне последовательно разрывает с централизмом и нормами старого общества. Так, «конфедеральный съезд» синдикатов в их модели занимается вопросами, «которые будут лучше разрешаться на местах, без центральной палаты». Кропоткин критикует представления о том, что каждое «предприятие в области общественно-необходимого труда» обязано будет выполнять решения Центра (вместо того чтобы объединять и согласовывать принимаемые решения «снизу вверх», как это предполагается в анархистском федерализме). «Что касается "Конфедерального Комитета", то он слишком много заимствует у того самого правительства, которое он только что свергнул»[1124], – писал он.

«Стремление авторов к примирению» с элементами старого общества Кропоткин видел также в отступлении от коммунистического принципа организации хозяйственной жизни: от каждого по способностям, каждому по потребностям в пределах производственных возможностей. Так, Пато и Пуже «предлагают сочетание коммунизма для всех предметов первой необходимости с книжкой "трудовых чеков", выдаваемой каждому члену общества для приобретения предметов роскоши» (сохранение после революции системы зарплаты, выдаваемой в рабочих чеках, отстаивали и тогдашние марксисты). Такой же непоследовательностью Кропоткин считает идею «экспроприировать крупные поместья и эксплуатировать их синдикатами», но при этом «сохранить и мелкие и средние земельные хозяйства, которые будут по-прежнему обрабатываться их теперешними хозяевами»[1125].

В предвоенные годы синдикалистское движение появилось в британских профсоюзах. Мощные всеобщие стачки угольщиков и транспортников перед Первой мировой войной внушали Кропоткину оптимизм. В 1913 году в Лондоне прошла международная конференция синдикалистских профсоюзов, на которой было принято решение о создании их объединения. Сам Кропоткин на ней не присутствовал, зато важная организационная работа выпала на долю его соратника Александра Моисеевича Шапиро (1882–1946).

* * *

Петр Алексеевич был убежден, что анархистам следует участвовать не только в рабочем, но и в других общественных движениях, стремясь вносить в них свою повестку дня, свои задачи и цели. В движениях за политические свободы, против национального гнета, в кооперативных движениях – повсюду он предлагал «выдвигать народные вопросы», иными словами, «ставить экономический вопрос» о борьбе с любой эксплуатацией человека человеком. «Везде мы можем сказать свое слово, внести свою идею, новую и плодотворную», – писал Кропоткин Марии Гольдсмит 11 мая 1897 года. Но в то же время он понимал, что далеко не во всех общественных движениях анархистам стоит принимать участие. Так, например, он заявлял, что в восстании, которое в тот момент поднялось на Крите против власти Османской империи, «делать нечего», поскольку «движение пошло государственное». Теоретик анархизма напоминал: «Для нас есть один предел: никогда мы не станем в ряды эксплуататоров, правящих и духовных наставников; и никогда мы не станем выбирать или назначать себе эксплуататоров, правителей, наставников… Никогда мы руки не приложим к созиданию какой бы то ни было пирамидальной организации – экономической, правительственной или учительски-религиозной (хотя бы даже революционной); никогда своими руками не будем создавать правления человека над человеком в области производства и распределения, политич[еской] организации, наставничества, револ[юционной] организации и т. п.»[1126].

Таким образом, надеялся Кропоткин, путем упорной, кропотливой работы анархистам удастся к моменту революции превратить анархистское меньшинство в большинство населения. И тогда социальный переворот пройдет по-анархически: население сплотится в вольные коммуны, возьмет в свои руки производство, распределение и все сферы жизни и начнет строить ее по-новому, на безвластнических, неиерархических и вольно-коммунистических началах свободной федерации и взаимопомощи. Ну а если – нет? А что, если к моменту революции анархистские идеи и представления еще не смогут распространиться до такой степени? Что, если революция пойдет не по-анархически?

Что ж, отвечал на это Кропоткин, мы не знаем и не можем знать этого заранее. «Уже сейчас мы можем утверждать, – писал он в декабре 1912 года в обращении к собранию парижских анархистов по случаю его семидесятилетия, – что в этом намечающемся пробуждении масс идея анархизма ярко засияет, – будет стремиться к своему практическому осуществлению в жизни, будет влиять на ход событий. Как далеко пойдет она? Мы не можем этого предвидеть. Революция доходит до пределов своего развития лишь после того, как она длилась несколько лет». Петр Алексеевич надеялся, что она уже не сможет ограничиться рамками государственного социализма: эта граница, верил он, «уже превзойдена». От «энергии, а особенно от творческой силы, которую анархисты, идя рука об руку с народом, сумеют развить в Революции для выработки новых коммунистических учреждений, – от этих двух элементов будет зависеть доведение революции до полного освобождения общества от двойной тирании, которая его угнетает: от тирании Капитала, главной опоры государства, – и от государства – этого отца современного капитализма, его главной опоры и его наиболее верного слуги…»[1127]

Но даже если революции суждено погибнуть, она подаст вдохновляющий пример на будущее. «Пора подумать о восстаниях, которые могли бы начать революцию», – писал он Жану Граву 12 января 1910 года. Да, «это не будет анархия – мы это знаем, – но мы сделаем многое для либертарного коммунизма и для пропаганды идеи анархии – лишь бы поражение не пришло через два или три месяца после начала»[1128]. Надо пользоваться возможностью – и дорогу осилит идущий!

Можно и не добиться всех целей. Но даже если «грядущая революция не будет анархистской»… Если не выдвигать максимум своих требований, не распространять как можно шире свои идеи и только их – тогда не удастся достичь ничего! Кропоткин откровенно писал, что как минимум широкого влияния анархистских идей можно будет добиться лишь таким путем. А как только идеи завоюют сознание масс, начнет меняться и реальность. Ведь анархистское движение является одной из равнодействующих исторического процесса, а раз так – его задача действовать максимально активно, открыто пропагандируя свои идеи. И безразлично, считают ли их реалистичными или, наоборот, утопичными окружающие. Эту мысль он высказывает в одном из писем Домеле Ньивенхёйсу: «Общество раздирают в разных направлениях различные силы. Но двигаться оно будет сообразно равнодействующей силе, которая не будет являться Анархией, но будет приближаться к ней тем больше, чем больше будут наши силы. Давайте будем тянуть сильнее, тянуть влево, и равнодействующая еще больше переместится в эту сторону. И потом посмотрите: революция приближается. Произойдет ли она через 5, 10, 20, 25 лет – не столь важно. Она произойдет. И надо, чтобы она пришла в каждую деревню, каждый город, каждую группу людей, большую или малую. Это необходимо. Если этого не будет, то не будет никакой революции»[1129].

Здесь мы со всей ясностью можем видеть противоречивость революционной теории Кропоткина. С одной стороны, исторический процесс развития общества, этических идей-сил, тенденций к взаимопомощи и самоорганизации влечет трудящиеся массы к социальной революции, и ей предстоит быть стихийным взрывом в некий неожиданный и заранее непредсказуемый момент. С другой – анархистам следует как можно активнее готовить к ней народ, распространяя свои идеи и помогая им утвердиться в ходе повседневной самоорганизованной борьбы за интересы людей. С третьей стороны, следовало участвовать в самых разных общественных движениях, и не было никакой гарантии того, что к моменту, когда социальная революция вспыхнет, она действительно примет анархистский, безвластнический, вольно-коммунистический характер, а если нет – тогда эту революцию ждет такой же откат, как и предшествующие революции.

Такое сочетание стихийности, идейной подготовки и практической неопределенности делало всю революционную «конструкцию» достаточно шаткой. Назревал вопрос: не следует ли анархистам, не полагаясь лишь на спонтанную, временно и периодически возникающую самоорганизацию людей, вытекающую из присущих человеку социальных инстинктов, заняться и сознательным, целенаправленным созданием новых структур будущего свободного общества?

Ответ на него постарался дать анархо-синдикализм с его массовыми рабочими союзами, подготовлявшими анархистский коммунизм; успешность такой работы, занявшей многие десятилетия и приведшей к созданию самого настоящего «контробщества», со своими организациями, нормами, ценностями, отношениями и культурой, можно было увидеть в Каталонии, Арагоне и частично в Валенсии в 1936–1938 годах. Это параллельное общество, считавшее себя носителем новой, кардинально иной, свободной и по-настоящему гуманной цивилизации, складывалось годами. Дети трудящихся учились в либертарных школах; начав работать – вступали в анархо-синдикалистский профсоюз; проводили свободное время в культурных центрах, центрах самообразования, библиотеках, на театральных спектаклях или в кафе, созданных их движением; вместе с соседями-рабочими закупали продукты питания и вместе с ними боролись с произволом домовладельцев или попытками выселения из квартир. Профсоюз помогал им оказывать давление на предпринимателей, добиваясь трудоустройства в случае безработицы. При необходимости такое высокоорганизованное гражданское общество было способно проводить настоящие широкомасштабные акции неповиновения, к примеру – проводить стачки квартиросъемщиков. В ходе забастовок, организуемых анархистами и синдикалистами, нередко выдвигались не только чисто экономические, но и более «широкие» общественные требования. Так, во время одной из стачек рабочих пекарен в Барселоне бастующие требовали не повышения зарплаты, а улучшения качества хлеба. Анархо-синдикалистские профсоюзы собирали статистические данные по производству и потреблению[1130]. В момент революции организованным трудящимся оставалось лишь отстранить власть и капиталистов и утвердить свое «подготовленное» общество уже не как «альтернативное», а как единственное. Такая попытка и была сделана в ответ на реакционный военный путч, вспыхнувший в июле 1936 года: не дожидаясь какого-либо официального решения, трудящиеся начали захватывать предприятия и создавать сельские коммуны, вводя систему самоуправления. Правда, в конечном счете и это движение было подавлено, пав под напором превосходящих сил врагов. Но это уже совсем другая история…

Петр Алексеевич лишь частично сознавал необходимость такой «построительной» деятельности. Только трагедия Великой Российской революции побудила его в 1919 году сделать примечание в переиздании «Хлеба и воли»: «Теперь, когда мы видим из опыта, как трудно бывает "создавать", заранее не обдумавши весьма тщательно на основании изучения общественной жизни, что и как мы хотим создать», следует пересмотреть прежнюю формулу «разрушая, мы будем создавать» и сказать: «создавая, разрушу»…[1131]

* * *

От выявления, биологического и социального обоснования тенденций развития человеческого общества к свободе и солидарности на протяжении его истории, от беспощадной критики авторитарных и властнических начал в жизни человечества – к анализу путей революционного разрешения накопившихся гибельных противоречий и облика нового вольного и гармоничного мира будущего. Такова была грандиозная панорама «научного анархизма», которую нарисовал анархист Кропоткин, опираясь на свои широкие, поистине энциклопедические знания. Это построение оказалось настолько огромным, что превратило Петра Алексеевича в ведущего и бесспорного теоретика анархизма в мировом масштабе. Он им остается и поныне, век спустя после его кончины, несмотря на все высказанные с тех пор возражения и сомнения, несмотря даже на некоторую непоследовательность или даже внутреннюю противоречивость его умозаключений и прогнозов.

При жизни мыслителя – по крайней мере, вплоть до начала Первой мировой войны – мало кто из анархистов отваживался открыто полемизировать с его учением. Как замечал в этой связи Макс Неттлау, идеи Кропоткина в те годы «редко осуждались, редко подвергались сомнению»: «многим мнения Кропоткина казались не подлежащими сомнению истинами, а другим представлялось нежелательным поднимать вопросы, чтобы не ослабить огромное влияние, которое оказывали личность, талант и преданность его своему делу»[1132]. Пусть позднее тот же Неттлау, как и некоторые другие анархисты и синдикалисты, критиковали децентрализаторские социально-экономические предложения Петра Алексеевича как устаревший и ретроградный «локализм», склоняясь вместо этого к принятию фактически марксистских рецептов насчет прогрессивности и пользы дальнейшей индустриальной централизации и углубления разделения труда.

Пусть кое-кто из анархистов 1920-х и 1930-х годов призывал вернуться от анархистского коммунизма к принципу распределения «по труду», считая, что он более соответствует склонностям современного человека. Пусть многие, как Малатеста, поставили под сомнение – возможно, справедливое – саму возможность научного обоснования анархизма, заявляя, что там, где речь идет об этике и свободе, нечего делать «позитивной» науке, имеющей дело исключительно с «данностью» в рамках «того, что есть», а не с «тем, что может быть». Пусть наконец ХХ столетие принесло не расширение свободы и солидарности, как прогнозировал Кропоткин, а углубление атомизации человеческого общества, усиление отчуждения и несвободы личности. Все так. Но, несмотря на все это, гениальные прозрения и выводы мыслителя-анархиста оказываются удивительно созвучны нашему мучительному времени, которое бьется в тисках кризисов и проблем, подчас кажущихся неразрешимыми. Биология, экология, альтернативные социальные и экономические теории, идеи общественной самоорганизации и самоуправления – все эти и многие другие отрасли сегодня нередко как бы возвращаются к тому, что было когда-то сформулировано Кропоткиным. Он – наш современник. И неудивительно, что его идеи, его анархистский коммунизм до сих пор остаются основой взглядов большинства анархистов в сегодняшнем мире!

Глава седьмая

«Революционным путем, а не путем законодательных полумер»

Анархист целился. Его рука обнимала ствол винтовки. Деревянный приклад упирался в плечо. Глаз поймал мушку в прицеле. Теперь нужно плавно и спокойно, но быстро нажать на курок. Представлял ли он в этот момент лица тех офицеров, которые скомандовали солдатам открыть огонь по мирной рабочей демонстрации в морозный день 9 января 1905 года? В тот день, когда снег стал красным от крови. Это было на улицах Северной столицы империи, города, который он покинул тридцать лет назад. Представлял ли он в этот момент лица генералов, подписавших приказ, исполненный офицерами? И ведь, может быть, среди этих генералов были те, кто когда-то вместе с ним сидел за партой в Пажеском корпусе… Ну или те, кто оказался на класс, на два класса, старше или младше его. Или он представлял себе того, чьи портреты висели во всех государственных учреждениях Российской империи, а в наши дни изображаются на иконах? Человека, которого когда-то сам на пресс-конференции в Нью-Йорке назвал «безответственным, не очень умным молодым человеком»[1133]. Того, кто фактически дал добро на расстрел демонстрации, не подозревая, что тем самым подписал приказ о начале первой революции в России, а одновременно – и смертный приговор себе и своей семье, которую так искренно и беззаветно любил.

А приговор этот приведет в исполнение Яков Юровский, молодой ремесленник, ставший революционером именно в этом, 1905 году. Как говорил великий Антон Павлович Чехов: «Если вы в первом акте повесили на стену пистолет, то в последнем он должен выстрелить. Иначе – не вешайте его». Юровский и сыграл роль такого пистолета… Как когда-то выстрелил револьвер, с которым доктор Орест Веймар устраивал побег Кропоткина. Это оружие известный врач, в то время уже герой Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, подарил другу, Дмитрию Клеменцу… А затем через третьи руки револьвер попал к учителю Александру Константиновичу Соловьеву, революционеру-народнику. И из этого оружия 2 (14) апреля 1879 года Соловьев неудачно стрелял в своего тезку, императора Всероссийского… Так же «выстрелил» и знаменитый рысак Варвар, молниеносно умчавший коляску с Кропоткиным от ворот Николаевского госпиталя. 4 августа 1878 года так же быстро он увез друга Петра Кропоткина, Сергея Степняка, только что ударом кинжала убившего шефа корпуса жандармов, генерала Мезенцова…

Но, может быть, анархист просто целился в мишень, тренируя старые навыки, и ничего такого себе не думал. Конечно, немолод, и здоровье уж совсем не то. Но ведь он бывший офицер, профессиональный военный, чьи знания пригодятся будущим бойцам. И что с того, что он не участвовал ни в одной войне? У него есть военное образование и опыт командира, следопыта, разведчика.

Говорят, что во время беседы с Максом Неттлау Петр сказал, «ласково поглаживая свой револьвер»: «Если в России однажды вспыхнет революция, я вернусь и сразу же брошусь в нее». Так в 1919 году писал японский ученый Тацуо Морита, ссылаясь на Неттлау. За статью о Кропоткине, опубликованную в университетском научном журнале, доцент Морита тогда заплатил не ростом рейтинга в системе Хирша, а тремя месяцами тюрьмы и крупным штрафом[1134]. Но кое в чем он был неправ. Это выяснил китайский анархист (позднее знаменитый писатель) Ба Цзинь, готовивший перевод работ Кропоткина для издания его сочинений на китайском языке. Прочитав книгу Мориты, в 1928 году он написал старому Максу письмо. Неттлау ответил, что рассказывал о тренировках в стрельбе своего друга совсем «не этими словами»[1135]. В ноябре 1905-го при встрече в Британском музее Кропоткин рассказал ему, что часами тренируется стрелять в тире, «чтобы попрактиковаться немного в стрельбе из винтовки, и был удовлетворен тем, что все еще мог попадать в цель»[1136].

Но винтовка пожилому анархисту так и не потребовалась. Его оружием в этой революции стали перо, бумага, типографский шрифт и гранки будущих номеров анархистской газеты…

* * *

В последние десятилетия XIX века старые друзья не раз сетовали, что Петр Алексеевич «отошел» от революционного движения в России, – вспоминал он в «Записках революционера». Но от чего именно? Того, прежнего, «землевольческого» и даже «народовольческого» движения уже не было: его участники погибли, мерзли в далекой Сибири или вынуждены были, как Кропоткин, укрыться в эмиграции. Кто-то вернулся к «цивильной» жизни. От русского бакунизма осталось лишь несколько ветеранов. Да и как мог медленно старевший, но по-прежнему бодрый изгнанник издалека повлиять на события, происходившие на другом конце континента?

Но все это не значило, что Кропоткин забыл о России. Все годы жизни в эмиграции он внимательно следил за тем, что там происходит. Он ждал – и дождался. Какой отрадой было для него наконец услышать анархистский голос молодого россиянина, пусть пока из эмиграции. В 1891 году, впервые с начала 1880-х, появляется анархистская группа, ориентированная на деятельность в России. Ее основателем был Александр Моисеевич Атабекян (1868–1933), уроженец города Шуша Елизаветпольской губернии, сын врача. Окончив реальное училище, в 1889 году Александр вместе с сестрой выехал в Швейцарию. Здесь он поступил на медицинский факультет Женевского университета. Сначала молодой студент присоединился к армянской социал-демократической группе «Гнчак», но, прочитав книгу Кропоткина «Речи бунтовщика», стал убежденным анархистом-коммунистом. В состав его группы, именовавшей себя «Кружок анархистов» и действовавшей в Женеве, входили студенты-медики Габриел Вахардян, Стоил Бойчев и Параскев Стоянов (1871–1940), в будущем – известный профессор, хирург и ученый. Двое армян и двое болгар, но все ориентированы на деятельность в России… Летом 1891-го Атабекян и Стоянов встретились в Лондоне с Кропоткиным. Состоялась долгая и обстоятельная беседа, а потом было плодотворное сотрудничество…

Атабекян и его единомышленники основали «Новую русскую типографию» в Женеве и успели издать несколько брошюр на русском языке: «Парижская коммуна и понятие государственности» Бакунина (1892), первую часть (примерно четверть книги) «Речей бунтовщика» Кропоткина (под названием «Распадение современного строя») (1893–1894, 1896), речь бакунистки Софьи Илларионовны Бардиной перед судом (1893). Были напечатаны также шесть анархических брошюр на армянском языке[1137].

Свою деятельность молодые анархисты координировали с Кропоткиным. Что же советовал Петр Алексеевич своим последователям? Письма Кропоткина «Атабеку», как он называл молодого армянского товарища, – это интересный пример консультаций по революционной работе конца позапрошлого века… Во-первых, начните, ребята, с аналитики – нужно написать и издать брошюру, рассматривающую «общее положение дел и партий» в России. При этом нужно не критиковать революционное прошлое, «закрепленное столькими жертвами и энергиею самопожертвования», а сделать выводы, «что дальше, после всего сделанного, предстоит делать» анархистам[1138]. Во-вторых, эту брошюру и следующие пишите, товарищи, простым и понятным широким слоям населения русским языком – «наш политический язык так напичкан иностранными словами, что просто обидно за него»[1139]. Требование это он имел в виду и при работе над своими книгами и редактировании их переводов на различные языки. В одном из писем Георгию Гогелиа прозвучали такие слова: «…я всегда воображаю себе полурабочего-полуинтеллигента, преодолевающего трудности непонятного перевода!..»[1140] Образованный рабочий, сочувствующий революционерам, – таким и представлял себе Кропоткин читателя своих книг, брошюр и статей и тогда, и позже, когда стал редактором анархистской газеты на русском языке. Да уж, при таком-то подходе в ряды современных светочей левой мысли Кропоткин бы не вошел. Терминологически бы не подошел. Ни парадигм тебе, ни дискурсов, ни акторов, ни симулякров, ни интерсекциональностей, ни идентичностей…

Следующий шаг для «Атабека» – нужно создать анархистские группы в России и вести «работу в народе, бунтовскую работу для поднятия народного духа», то есть вести анархистскую пропаганду среди крестьян. Организовывать крестьянское движение, а потом объединить его в «Деревенский или Крестьянский Союз (Аграрная лига)»[1141]. Как это было во Франции 1789 года, превратившись в часть «всего крестьянского протеста против существующего», крестьянское движение станет одной из сил назревающей в России революции[1142].

А как это сделать? Прокламациями сразу делу не поможешь. С чего вдруг люди должны верить тем, кто им неизвестен, но призывает к действиям, за которые следует жестокое наказание? Сначала нужно завоевать доверие крестьян. А это значит: «…все, что интеллигенция может сделать, это – жить среди народа и быть ему знакомой»[1143]. Петр Алексеевич не забывал идеи, которые высказывал еще в кружке «чайковцев».

Затем важно показывать крестьянам, что восстания происходят в самых разных регионах. Видя, что они не одиноки, эти люди обретут надежду на успех. Здесь, подчеркивал Кропоткин, помогут акты «пропаганды действием»…

Как помогут? Петр Кропоткин объясняет: «Английские газеты говорят, что на днях в Белой Церкви нигилисты убили одного урядника, пользовавшегося всеобщею ненавистью. Если это так, то это первый шаг к тому, чтобы показать народу, что за ним стоят революционеры, и пробуждать надежду»[1144]. Полицейский чиновник пользовался ненавистью среди местных крестьян. И революционеры, таким образом, связали свои действия с общественным мнением… Именно этим революционный террор 1900-х годов, который проводили эсеры и анархисты, отличался от того, что делали народовольцы в 1870-е и начале 1880-х годов. Александр II ведь не был непопулярен среди крестьян и рабочих. Совсем наоборот, смерть «Царя-Освободителя», отменившего крепостное право и завершившего сравнительно легким мирным договором тяжелую Крымскую войну, вызвала очень негативные чувства среди крестьян. Многие из них полагали, что это дворяне мстят государю за отмену рабства в России. Совсем другое отношение было к губернатору, приказавшему войскам открыть огонь по участникам забастовки или подавившему крестьянское восстание…

Впрочем, говоря о терроре, Кропоткин предупреждает молодых друзей: не увлекайтесь насилием. Но и отворачиваться от восставших в случае жестокостей с их стороны не следует, полагал Петр Алексеевич. Война есть война, в том числе война классовая: «Будут безобразия в революции – не отворачивайтесь от них. Всякая война – безобразие, всякая борьба – не ахти как красиво!»[1145]

Но все это со временем. А пока, рекомендует Кропоткин, нужно наладить издание и «распространение в России анархической литературы»[1146]. Сначала ведь нужны те кадры интеллигенции, которые пойдут «в народ». Ну а основное внимание нужно уделять молодежи: «Молодых ищите, самых молодых, не зачумленных поклонением авторитету парламентаризма и марксизма»[1147].

У Петра Алексеевича были довольно большие планы на этих людей. Своя типография, своя организация для России – все это Кропоткин ценил на вес золота и старался сохранить любой ценой. В сентябре 1893 года Атабекян, планировавший отъезд из Швейцарии, предполагал передать свою типографию Фонду Вольной русской прессы. Эта организация была основана в 1891 году в Лондоне русскими эмигрантами-народниками, друзьями Кропоткина. Все его старые приятели, «чайковцы»: Феликс Вадимович Волховский (1846–1914), Степняк-Кравчинский, Чайковский, Шишко… Основатели Фонда планировали издавать для распространения в России запрещенную цензурой общественно-политическую литературу. К началу XX века Фонд успел издать более тридцати книг и брошюр.

Кропоткин отговорил Атабекяна от такого решения, убедив удержать типографию за собой либо передать кому-то из анархистов. Напоминал о различии политических взглядов «фондовцев» и анархистов, а также об отказе Фонда печатать брошюру Черкезова по истории Интернационала. Ведь и сам Кропоткин участвовал в первом заседании этой организации: «Словом, я увидал, что наши взгляды до того различны, а во многом до того противоположны, что должен был сказать; "Вы, друзья, и не зовите меня в Фонд. Я буду пятым колесом. Буду мешать вам, а пользы никакой вам не принесу"»[1148].

Но только одних брошюр и типографии Кропоткину было мало. Надо расширять пропаганду, сделать ее доступнее. Нужно оперативно реагировать на политические процессы в России, создать центр притяжения для анархистов в эмиграции. Необходимы газеты или журнал. И вот осенью 1893-го он предложил Атабекяну вместе издавать анархистский журнал на русском языке объемом в восемь – шестнадцать страниц. Атабекян должен был стать редактором и секретарем редакции. В сотрудники будущего журнала Петр Алексеевич предлагал Черкезова, Грава и Неттлау. Но планам этим не суждено было сбыться, поскольку в 1894 году Атабекян перебрался из Женевы в Лион, а затем в 1896-м уехал в Болгарию. Издательский проект прекратился[1149].

В 1899 году Атабекян окончательно передал типографию Иосифу Альбиновичу Маевскому (1874–1937), молодому женевскому студенту родом из Австро-Венгрии, сыну русина и сербки, впоследствии – известному российскому издателю. На время «Атабек» отходит от участия в анархистском движении. Единственный вид общественной деятельности, в которой он участвует, – оказание помощи армянам, бежавшим в Болгарию и Персию от геноцида, творимого турецкими властями[1150]. Маевский продолжал, в контакте с Кропоткиным, выпускать и продавать его издания, используя новый бренд – «Анархическая библиотека»[1151].

Первая попытка пропаганды анархизма в России на этом завершилась, но Кропоткин не унывал и не опускал руки в отчаянии. В апреле 1897 года он напоминает Марии Гольдсмит, что пора бы уж ей найти «4–5 молодых, литературно образованных», ну на худой конец хотя бы «2–3 товарищей» и таким коллективом наладить перевод и издание его книг на русском языке[1152]. В том же году Кропоткин жертвует на издание русской литературы в женевской типографии Маевского сто двадцать пять долларов, заработанных в Нью-Йорке за счет лекции «Философские и научные основы анархизма»[1153]. В декабре 1898 года они возвращаются к этой теме в переписке, обсуждая подготовку первого номера анархистского журнала на русском языке. Мешает дефицит авторов и вообще – людей, готовых участвовать в издании. Таких было лишь четверо: Гольдсмит, сам Кропоткин, Маевский и Черкезов[1154]. И снова проект не получает дальнейшего развития…

Но что в это время думал Кропоткин о ситуации в России?

Восшествие на престол Николая II вызвало всплеск активности либерального движения. Представители местных самоуправлений, земств, готовили кампанию петиций с требованием учреждения в России парламентского представительства – хотя бы в ограниченной форме…

В письме Чайковскому, написанном в 1894 году, Петр Алексеевич предлагает эффективную стратегию борьбы. Обращаясь к опыту либеральных реформ 1860-х годов, он призывает общественность начать действия снизу, в регионах. «Сила, которая изменит политические формы России, – в провинции: не в литераторах петербургских вообще, будирующих правительство, а главным образом – в пробудившейся провинции, которая имеет живые, насущные повседневные вопросы русской, преимущественно крестьянской жизни». Именно ради проведения политики в интересах крестьянского большинства населения России и необходимы политические перемены[1155]. Что делать? Все должны излагать свое недовольство, перестать молчать… В форме докладов в земства, в правительственные учреждения в Санкт-Петербурге, изданий в эмигрантской и иностранной печати и т. д. Следует пробуждать общественное мнение печатными средствами[1156]. «Правительство будет вынуждено созвать Учредительное Собрание. Но работа должна начаться на месте в провинции (откуда должны посыпаться сотни записок, докладов, «Мыслей о …» и т. д. и т. д. Как было перед освобождением крестьян)»[1157], – резюмировал Кропоткин.

В середине октября 1897 года, во время поездки в США Кропоткин говорил о ситуации в России с Йоганном Мостом. Страна «стоит перед кризисом». Массовые студенческие волнения – лишь один из симптомов, который означает «пробуждение народного духа». Вслед за ними поднимутся рабочие и даже «буржуазные классы», «более молодые чиновники и офицеры». Николая II все ненавидят, считая сторонником самого консервативного курса и виновником расправ над протестующими студентами. В ближайшее время, полагал он, следует ждать политического переворота, которые откроет путь для развития массовых социальных движений. А исход дальнейшего движения страны к анархистской социальной революции зависит от событий в Западной Европе[1158].

В 1901 года он изложил в письме Чайковскому свои представления о развитии рабочего движения в России. По всей России идут массовые забастовки, студенческие волнения, все чаще вспыхивают крестьянские восстания. Теперь Кропоткин предлагает развернуть «рабочий террор» и «местный политический» террор, перейти к вооруженным столкновениям между рабочими и полицией. Эти восстания, разлитые по всей стране, «в тысяче пунктов», должны сломить самодержавие и покончить с властью чиновников[1159]. Вот тогда-то, старина, «в России найдется фракция, которой и мы понадобимся»[1160]. И он был прав, подбадривая своего друга Чайковского. Скоро анархистское движение развернется на территории России. Совсем скоро… Надо было только дождаться своего часа.

О том, насколько внимательно Кропоткин следил за ситуацией в России, свидетельствует его полемика на страницах американской печати с Константином Петровичем Победоносцевым (1827–1907) – консерватором № 1 в России конца XIX века, вдохновителем политики императора Александра III, идеологом российского самодержавия, обер-прокурором Святейшего Синода. Эта должность означала, что он является руководителем ведомства, управлявшего Русской православной церковью.

Началась эта история в 1901 году с публикации в журнале The North American Review статьи Кропоткина «Современный кризис в России». Статью под заголовком «Россия и студенческие беспорядки» перепечатал и журнал The Outlook[1161]. Она была посвящена теме студенческих выступлений в России. Волнения начались в феврале 1899 года в Санкт-Петербургском университете. Их причиной стало немотивированное распоряжение ректора об ответственности в случае нарушения «общественного порядка» в день юбилея университета – 8 февраля. Студенты освистали его во время юбилейного заседания. Затем на улице многие из них были задержаны и избиты. В знак протеста 9 февраля началась студенческая забастовка. Семьдесят восемь человек арестовали, иногородних выслали из столицы. Движение протеста охватило тридцать один вуз страны. В забастовках, митингах и демонстрациях участвовали двадцать пять тысяч студентов. Из них одиннадцать тысяч бастовали в Санкт-Петербургском, Московском и Киевском университетах[1162]. Созданная по требованию членов Академии наук следственная комиссия во главе с бывшим военным министром Петром Семеновичем Ванновским (1822–1904) раскритиковала действия полиции и заставила вернуть в учебные заведения высланных петербургских студентов.

1 марта забастовка в столице прекратилась, но шли разгоны студенческих демонстраций, массовые аресты и высылки студентов в Киеве и Москве[1163]. Университеты в этих городах были временно закрыты. 16–30 марта прошла новая студенческая забастовка в Санкт-Петербургском университете. 30 марта полиция загнала демонстрацию студентов в манеж кадетского корпуса. Многие были избиты и арестованы. После этих событий были введены «Высочайше утвержденные Временные правила об отбывании воинской повинности, в виде наказания, воспитанникам высших учебных заведений, исключаемых за коллективные беспорядки». Согласно этому документу, студент, независимо от достижения призывного возраста и наличия льгот по призыву, мог быть направлен в армию по решению особого суда из представителей военной власти, педагогов, судебных чиновников и жандармов.

В ответ 7 декабря 1900 года прошел митинг протеста студентов Киевского университета, разогнанный войсками. 11 января 1901 года сто восемьдесят три студента были отданы в солдаты на срок один – три года. Движение протеста вновь охватило Москву, Варшаву, Новороссийск, Томск, Харьков, Юрьев и другие города. На помощь избиваемым студентам стали приходить рабочие. Сотни участников протестов были арестованы и отправлены на службу в армию. В знак протеста против репрессий произошли два покушения. 14 февраля 1901 года исключенный из Юрьевского университета студент Петр Владимирович Карпович (1874–1917), сочувствовавший социалистам-революционерам, как тогда называли себя народники, стрелял в министра народного просвещения Боголепова. 9 марта земский статистик из Самарской губернии Николай Константинович Лаговской выстрелил в окно кабинета Победоносцева.

Нарастание протестов против репрессий в России и во многих странах мира вынудило правительство Николая II уже в июне – августе 1901 года освободить от службы в армии всех направленных туда студентов. Это была победа, и достигнута она была в том числе и благодаря Кропоткину.

Эти события, писал он, – «важная веха в истории конституционного движения в России»[1164]. «Страх перед революционным духом, который возрастает, как это уже говорилось, в России (и в этом нет исключения из правила) так же быстро, как образование, распространяется по стране», приводит к тому, что власти всеми мерами стараются ограничить доступ в школы и вузы представителей непривилегированных сословий, усилить полицейский контроль за высшими учебными заведения, вытеснять «неблагонадежных» профессоров[1165]. «Университет просто кишел полицейскими шпионами и провокаторами; были приняты десятки законов, запрещающих разного рода собрания как собственно в университете, так и на частных квартирах»[1166], – писал Кропоткин. В этой статье он рассказал о студенческих волнениях 1899 и 1900 годов и репрессиях, которые последовали за ними. Студенческие выступления и массовая поддержка их участников не только интеллигенцией, но и частью рабочих, считал Петр Алексеевич, свидетельствовали о недоверии к системе абсолютной монархии: «…мыслящая и зрелая часть страны, включая даже собственных министров царя, ясно осознала опасность самодержавия, т. е. управления страной безответственной кликой придворных»[1167]. Проблема образования, университетской автономии, свободы студенческих организаций и собраний закономерно вывела участников протестов на проблему изменения политического строя, что и подтвердил Кропоткин: «Проблемы образования, таким образом, отошли на второй план, и великий вопрос, самодержавие или представительное правительство, который ни на миг не прекращал будоражить Россию, начиная с 1862 года, внезапно чрезвычайно обострился из-за волнений в обществе»[1168].

Заметим, что Кропоткин, как аналитик, не исключал и мирного характера дальнейших перемен в обществе, но, конечно, под давлением массовых народных протестов. Речь, правда, шла не об анархическом коммунизме, а о конституции и парламентаризме. Соответствующим пожеланием он и завершил свою статью: «Проще говоря, дело в том, что Россия переросла самодержавную форму правления; и можно с уверенностью сказать, что, если осложнения во внешней политике не нарушат мирного развития России, то Николай II скоро осознает, что его предназначение – предпринять определенные шаги по исполнению желаний страны. Будем надеяться, что он правильно поймет смысл урока, который получил в течение последних двух месяцев»[1169]. Что ж, император «понял» этот урок разве что в октябре 1905 года. Такова роль «реформатора поневоле», действующего по принуждению Истории…

В сентябре 1901 года Кропоткин получил ответ Победоносцева, которого ранее оценил как «узко ограниченного фанатика государственной религии, который, если б только это было в его власти, сжег бы у позорного столба всех противников православия и католицизма»[1170]. Обер-прокурор опубликовал статью «Россия и народное образование» в том же The North American Review, а ее русский аналог – в «Московских ведомостях»[1171].

Возражая на статью Кропоткина, «профессионального апостола анархии и социализма», Победоносцев утверждал, что его оппонент «не знает России и не способен понять свою страну, душа русского человека для него – закрытая книга, которую он никогда не открывал»[1172]. Живет, мол, человек за границей, читает газеты и книги… Правда, в тех книгах и газетах были освещены многочисленные факты, публиковались официальные отчеты, давались статистические данные. Кропоткин приводит их и в своей статье, и в ответе на ответ Победоносцева. Утверждая, что российское самодержавие представляет собой наиболее удобную форму правления для России, Победоносцев защищал систему церковно-приходских школ, дававших трехклассное, самое элементарное начальное образование (чтение, письмо, пение, изучение основ православной веры). При этом он открещивался от министра народного просвещения Боголепова, заявляя, что он «оппозиционен» Победоносцеву и был совершенно неизвестен ему вплоть до своего назначения[1173].

В апреле 1902 года Кропоткин ответил Победоносцеву в том же журнале статьей «Российские школы и Священный синод»[1174]. Прежде всего он иронично поблагодарил обер-прокурора за то, что он наконец-то снизошел до публичного ответа на критику системы образования в России, чего раньше никогда не делал. Также Кропоткин отметил, что идеолог российского самодержавия не оспорил информацию о репрессиях против студентов, оспаривая лишь указание на роль лично его самого и Николая II[1175]. Далее он уличил обер-прокурора в подмене фактов как в области географии и статистики, так и в описании системы государственного управления. При этом Кропоткин ссылался и на официальные издания Министерства народного просвещения, отчет об Отделе народного просвещения на Всероссийской выставке в Нижнем Новгороде в 1896 году. Самодержавный монарх ответственен за все решения в стране – это неизбежность, утверждает Кропоткин.

В конце статьи он резюмирует свое отношение к идеям конституционной монархии, демократии и парламентаризма: «Когда я говорю о будущей Конституции, это не значит, что в ней я вижу панацею. Мои собственные идеалы простираются значительно выше ее. Но нравится нам это или нет, она будет принята. Колоссальные промахи министров и многократно возрастающая с их стороны под защитой подписи императора узурпация власти из-за видоизменения основных законов империи простыми указами – все это делает неизбежным принятие Конституции»[1176]. Одним словом, он выступает не как конституционалист. Он – аналитик, политтехнолог, анализирующий ситуацию в России и дающий прогнозы ее развитию…

* * *

Ну, будет в России Конституция – и бог с ней… Но есть и анархические дела… и никто их за анархистов решать не будет! В июне 1900 года неунывающий Петр Алексеевич снова возвращается к своим планам. «Конечно, хорошо было бы создать уже теперь анархическое ядро. ‹…› Сделать что-нибудь может только журнал – хороший, сильный, боевой и „умственный“»[1177], – снова пишет он «Марусе» Гольдсмит. Но опять те же проблемы: «…начинать такой журнал некому. Вести его значило бы отдать ему все свое время. Иначе вести журнал нельзя и начинать не стоит. Вот и бьемся мы с вами на этой дилемме». А раз так, вывод ясен: «Что ж, давайте пока издавать переводы»[1178].

Сказано – сделано! В 1900 году в Женеве была создана «Группа русских анархистов за границей». Ее лидерами стали Георгий Ильич Гогелиа (1878–1924), Мендель Эмануилов-Рубинов Дайнов (1873–1909?) и Лидия Владимировна Иконникова[1179]. Гогелиа и Иконникова в феврале 1901 года собирались выкупить типографию у Маевского и издавать там работы Петра Алексеевича. «Далее = журнал!»[1180] – оптимистически призывал своих молодых друзей Кропоткин. В 1900-е годы вместе с Гольдсмит, Черкезовым и новыми женевскими друзьями он наладил издание анархистской литературы на русском языке. Свое неформальное сообщество друзья-анархисты назвали «Группа русских анархистов-коммунистов». От его имени были изданы «Доклады международному революционному рабочему конгрессу» (тексты Домелы Ньивенхёйса, Кропоткина, Неттлау, Черкезова) (1902), а также «Современная наука и анархизм» (1901) и «Хлеб и Воля» (1902) Кропоткина. Книги печатала типография «Фонда вольной русской прессы»[1181].

А интересующихся и сочувствовавших анархизму среди политэмигрантов становилось все больше и больше. В конце сентября 1902 года[1182] в Бромли заехал один из русских революционеров, стоявший на перепутье между марксизмом и анархизмом, – Владимир Александрович Поссе (1864–1940), потомок легендарного шведского полководца Кнута Поссе. В 1495 году Кнут, занимавший должность коменданта Выборгского замка, выдержал долгую осаду города войсками великого князя Московского Ивана III. Выходец из столь знатного рода, Поссе был хорошо известен в России как журналист, издатель и общественный деятель. Врач по профессии, в 1890-е годы он активно участвовал как доброволец в борьбе с эпидемией холеры. Редактор и основатель популярного среди интеллигенции марксистского журнала «Жизнь», сотоварищ Максима Горького по кооперативному издательству «Знание», Поссе был вынужден покинуть Россию из-за судебных преследований.

Став политэмигрантом, Поссе организовал в Лондоне Социал-демократическую организацию «Жизнь» и издал книгу «Теория и практика пролетарского социализма». Он выступал за немедленный переход к коммунистическим отношениям после революции. И этот общественно-экономический строй представлял в том же виде, что и Кропоткин. Выступая за ликвидацию государства и частной собственности, переход предприятий в руки союзов трудовых коллективов, основным методом борьбы за коммунизм Поссе считал всеобщую стачку. Рабочие создают массовые профсоюзы. Это и есть их политическая организация. Нужно лишь, чтобы они приняли коммунистическую программу. Существуют также кооперативы – одна из форм коллективной собственности трудящихся. Объединяясь в кооперативы, рабочие и служащие учатся управлять производством, налаживать обмен и распределение произведенных продуктов. В кооперативах и профсоюзах, управляемых самими рабочими на анархических началах, сложится настоящая субкультура анархо-коммунистического общества. Работники даже перестанут употреблять табак и алкоголь, среди них распространится вегетарианство. Кооперативы будут материально поддерживать рабочих, оказывать им помощь во время забастовок, когда заводовладелец не платит денег и жить не на что. Когда же влияние коммунистических идей достигнет пика, профсоюзы остановят производство и транспорт. Рабочие, служащие и крестьяне прекратят платить налоги и участвовать в государственных учреждениях. Затем они свергнут власть бюрократии и капиталистов и распространят свои кооперативные и профсоюзные анархо-коммунистические порядки на все общество. К этому призывал Поссе… При этом он называл себя социал-демократом и критиковал всех марксистов: большевиков, меньшевиков, бундовцев. Впрочем, они платили ему той же монетой, обзывая «утопистом» и «анархистом». На последнее, впрочем, он не обижался…

И вот Владимир Александрович повидал самого Петра Кропоткина. Потомок Рюриковичей и отпрыск рода шведского рыцаря встретились на берегах далекого Альбиона. «Чудесный он был старик! – вспоминал Поссе. – Невысокий, стройный, с военной выправкой. Красивую голову с мягкой седеющей бородой держит высоко, слегка закинув назад, и смотрит через очки широко открытыми молодыми глазами, как бы приглашая заглянуть через них в душу, где все ясно, определенно, где нет надрыва и темного подполья. Крепкое рукопожатие, приветливая улыбка, и начинается беседа сразу интересная, не только живая, но и жизненная. Кропоткин умел говорить, но умел и слушать. Об этом мне отчасти пришлось пожалеть в первое мое посещение»[1183]. В беседе приняли участие его жена и дочь. Все они так и набросились на гостя, жадно расспрашивая его об общественно-политической жизни в России, различных течениях в современной русской литературе. Особенно интересовал Кропоткина Максим Горький. Все это напомнило Поссе «русскую интеллигентную семью, осевшую в провинции, но горячо интересующуюся столичную жизнью»[1184].

* * *

Большой интерес к Кропоткину проявлял и Лев Николаевич Толстой, также ставший основоположником одного из течений анархизма. Во многих своих трудах Толстой прямо пишет о необходимости уничтожения власти как таковой. Например, эта мысль выражена в статье «Об общественном движении в России»: «…всякое насильственное правительство по существу своему ненужное, великое зло и… поэтому дело, как для нас русских, так и для всех людей, порабощенных правительствами, не в том, чтобы заменять одну форму правительства другой, а в том, чтобы избавиться от всякого правительства, уничтожить его»[1185].

Поссе вспоминал, как во время бесед с ним Лев Николаевич выражал желание лично познакомиться с Кропоткиным. Особенно большие симпатии у великого писателя вызывали книга «В русских и французских тюрьмах» и «Узаконенная месть, именуемая правосудием». «Прочел я, – говорил он, – недавно его книгу о французских тюрьмах. Умная, поучительная книга, прекрасно выявляющая лицемерие республиканской власти. Очень хотелось бы мне лично познакомиться с Петром Алексеевичем Кропоткиным, но, видно, не придется…»[1186] В свою очередь, Кропоткин выражал ученику и последователю Толстого Владимиру Георгиевичу Черткову (1854–1936) восхищение романом «Воскресение», отмечая созвучие его тематики с книгой «В русских и французских тюрьмах». Восхищение Кропоткина этим романом было настолько общеизвестным фактом, что при постановке пьесы по его мотивам лондонский режиссер пригласил в качестве консультанта по вопросам «русского быта»… Петра Кропоткина[1187]. Этим постановщиком был знаменитый британский театральный деятель и актер Герберт Бернбом-Три (1852–1917).

Лев Николаевич неоднократно передавал герою нашей книги приветы через общих знакомых: врача Душана Петровича Маковицкого (1866–1921) и активного толстовца Владимира Черткова. 28 августа 1908 года Кропоткин прислал лично телеграмму с поздравлением в честь восьмидесятилетия Толстого. Чертков же служил посредником между Кропоткиным и Львом Толстым, передавая своему учителю то, что сообщал для него в письмах Петр Алексеевич[1188].

В конце 1890-х годов Кропоткин в своей деятельности сходится с толстовцами. Вместе они оказывают помощь духоборам – одной из христианских сект России, адепты которой подвергались преследованиям царского правительства из-за массового отказа от военной службы, к чему вели их убеждения, связанные с неприятием любой власти и насилия в христианском духе. Лидер радикального крыла этой секты, Петр Васильевич Веригин (1859–1924) находился под влиянием идей Толстого и поддерживал с ним переписку. Подвергаясь арестам, тюремному заключению, ссылкам, а на местах своего постоянного поселения – насилию со стороны представителей власти, духоборы желали покинуть Российскую империю и найти более благоприятные места для жизни. В 1898 году они переселились на Кипр. Но климат, слишком отличавшийся от родного, российского, не давал им никаких шансов на выживание. Частые заболевания, смертность вынуждали искать новое место для поселения.

Вот тут и оказался кстати совет Петра Кропоткина. Во время путешествия по Канаде в 1897 году Петр Алексеевич обратил внимание, что климат этой страны очень напоминает российский. Кроме того, он имел возможность наблюдать, как в прериях Канады общинами живут сектанты-меннониты, нашедшие здесь приют и уважение своих убеждений. В голове революционера родился проект переселения духоборов в Северную Америку. Своим планом он поделился с квакерами, активно помогавшими духоборам, и с Чертковым. За содействием Кропоткин и Чертков обратились к Джеймсу Мейвору, а тот, в свою очередь, – к канадскому правительству, успешно прозондировав почву о возможности принять духоборов[1189]. План начал осуществляться, и вскоре в Канаде появились поселения духоборов.

27 ноября лидер духоборческой общины Петр Веригин посетил Кропоткина в Лондоне. «Сам он – просто умный, практичный прежде всего, общинник. Только бунтовать не согласен, а то глубокий анархист»[1190], – слегка восторженно отозвался о нем Петр Алексеевич после дискуссии о религии, фанатизме и желаемом политическом строе будущего общества.

Но при всех комплиментах Веригину в его последователях Кропоткин вскоре разочаровался, выслушав истории анархистов и толстовцев, посещавших «духоборческое царство» Канады: «Духоборческие общины поразительно успешны как экономические предприятия. Они доказывают, как невероятно производительнее коммунистич[еский] труд пр[о]т[и]в единоличного. Но и только. В остальном они доказывают, какое безобразие "религиозное вдохновение" и общество теократическое вообще». Он возмущался «полубожескими почестями», которыми сектанты окружали своего лидера – «богушку Петюшку». Намекал Кропоткин и на далеко не духовные отношения Веригина «с его тремя "племянницами"»[1191].

В политических вопросах между Кропоткиным и толстовцами были очень серьезные разногласия. «Почти толстовец», говорите? Нет, и никогда им не был. Чертков вспоминал, что «в вопросе о борьбе со злом и насилием» у него с Кропоткиным время от времени разгорались «горячие споры». «Непротивление», «ненасилие» вводило Петра Алексеевича в нешуточное раздражение: «…он не раз, со свойственной ему горячностью темперамента, крайне раздражался против меня за мое упорство»[1192]. Правда, эта высокоидейная рубка всегда завершалась примирением. Отходчивость Петра Алексеевича и непротивленчество Черткова давали о себе знать…

И прямо толстовцу Черткову, своему другу, писал Кропоткин в сентябре 1900 года такие строки: «Но – человечество нельзя двигать пассивным непротивлением. Человечество всегда двигалось только активными силами, которые вы и пытаетесь создать. (Вот почему формула "непротивления злу" неверна. Вы же хотите противления, и нужно очень много противления; вы только хотите его без насилия.) Удастся ли вам сплотить эти силы – не знаю; думаю, что нет»[1193]. И лишь справедливое общество без власти человека над человеком, то есть анархический коммунизм, сделает возможным преодоление любого насилия: «Но несомненно, что по мере того, как равенство будет входить в нравы, противление злу будет все более и более терять характер насилия – физического отпора – и все более и более будет принимать характер отпора нравственного, настолько дружного, что он станет главной прогрессивной силой»[1194].

Точно так же раскритиковал Кропоткин воззвание «К рабочему люду», выпущенное Толстым в 1903 году. Идея превращения земли в общественную собственность ему всегда нравилась. А вот предложенный Львом Николаевичем «совет терпеть, не слушать революционеров, не делать стачек, не брать земли у помещиков… не следовало давать»[1195]. Исторический опыт, опыт его собственных предков, дворян, подсказывал другое: «Только тогда, когда народ делал стачки и бунтовал, правительства шли на уступки»[1196]. В советах Толстого отмечал он и своеобразное барское непонимание жизни бедного человека: «Что же до того, чтобы не наниматься на работу у помещиков и не снимать у них в аренду землю, – такой совет давать нам, сытым людям, совсем не годится. Вот у нас в Бромлее сегодня 100 человек обрадовались снегу и будут торчать перед городским советом или ходить с метлой и выпрашивать позволения у богатых (те же помещики!) оскрести снег перед крыльцом и в палисаднике. Почему? Да потому, что многие живут в холоде и голоде»[1197].

Толстой также был склонен критиковать идеи Кропоткина. Приведем одно из высказываний Льва Николаевича, записанное Маковицким: «Социализм – это только один из симптомов; война будет, пока не все люди будут работать, и пока будут одни люди других бить по зубам, и пока будет земельная собственность; но не будет войны только тогда, когда у людей будет религиозное сознание. Жаль, что такие люди, как Кропоткин, пренебрегают религией, смотрят на религию как на что-то отжитое»[1198].

Тем не менее толстовцы помогали Кропоткину. В 1903 году издательство «Посредник», основанное по инициативе Толстого еще в 1884-м, выпустило «Поля, фабрики и мастерские» в переводе Александра Николаевича Коншина (1867–1946). Но, поскольку имя Кропоткина для российской цензуры было столь же ужасным явлением, как бомбы народовольцев и эсеров для русских царей, фамилия и имя автора не были помещены на обложке. Да и название книги изменили. Теперь она называлась «Земледелие, фабрично-заводская и кустарная промышленность». Для цензуры – самое оно. Про революцию ничего – труд какого-то англичанина по экономике. Книгу издали, а цензор, проверявший ее, «дивился, отчего англичанин не поставил своего имени»[1199], скромняга этакий…

И Кропоткин помогал толстовцам. В декабре 1903 года, когда известный пропагандист идей Толстого, бывший матрос Иван Михайлович Трегубов (1858–1931), переезжал из Лондона в Париж, Кропоткин попросил Марию Гольдсмит познакомить его с друзьями, помочь с поисками работы[1200]. Помощь – на вес золота для любого эмигранта…

* * *

А события в России нарастали, внушая Кропоткину все большие надежды. Так, в июле 1902 года в письме Шишко, старому приятелю по кружку «чайковцев», Петр Алексеевич высказывал радость по поводу вооруженных восстаний крестьян в Харьковской и Черниговской губерниях, а также в Грузии: «То, что ты пишешь об России, ужасно меня радует. Я верю в русского крестьянина – по крайней мере, тех губерний, „центра“, которые знаю. ‹…› Все эти тридцать лет шла себе потихоньку культурная работа в народе: где добрые люди помогли, а где и сами крестьяне что-нибудь да узнали. И вот – плоды. Ты увидишь, что юго-западом и юго-востоком не ограничится»[1201]. Да, вот она, та самая крестьянская война, предтеча революции, о которой он писал «Атабеку» еще лет десять назад… Самому бы в народ, да возраст не тот! И он восклицает в письме к Шишко: «Эх. Кабы хоть 10 лет только бы с плеч скачать! Много можно бы сделать…»[1202]

Теперь, именно теперь надо было действовать. «Если только появится малейшая возможность издавать что-нибудь полупериодическое, наша дорога отлично намечена, – пишет он Марии Гольдсмит в августе 1902 года. – Будем сеять революционную мысль и бунтовской дух, и когда то и другое приведет к актам политического, крестьянского, религиозного, фабричного или интеллигентного протеста, мы не станем требовать их "упорядочения" и будем против всякого ordre[1203]»[1204].

Между тем новые политические силы были заинтересованы перетянуть Кропоткина на свою сторону. Петр Алексеевич мог бы стать солидной козырной картой в политической борьбе. Такую попытку предприняли лидеры Партии социалистов-революционеров. «Понятно, что партия эсеров с восторгом и с огорчением любовалась писательством Петра Алексеевича Кропоткина, признавая всю силу его и сознавая всю невозможность воспользоваться им. Он анархист. Зачем он анархист? Такой же народник, как мы, эсеры, такой же революционер, как мы, и анархист!»[1205], – писала позднее Екатерина Брешко-Брешковская. Все больше читающей публики в России проявляло интерес к его книгам. В 1900 году кружок эсеров во главе с Николаем Дмитриевичем Авксентьевым (1878–1943) начал переводить на русский язык и готовить к изданию «Записки революционера». Книга была издана «Фондом вольной русской прессы» в 1902 году[1206]. Эсеры «контрабандно» пересылали мемуары Кропоткина в Россию, «где действительно они производили сильное впечатление – во всех слоях общества»[1207], – вспоминала Брешко-Брешковская о ситуации 1903 года.

Предстояло убедить Петра Алексеевича разрешить партии эсеров «воспользоваться» раскрученным брендом «Кропоткин». Казалось, Екатерина Константиновна как нельзя лучше подходит для этой роли. Прежде всего, она была несравненным переговорщиком и пропагандистом, умела убеждать собеседника, воздействуя на чувства человека. Один из известных синдикалистских и анархистских публицистов и издателей, Владимир Поссе, очень ярко воспроизвел ее манеру уговаривать:

– Чего держишься в сторонке? Иди к нам, с миром надо работать, а не в одиночку. Разногласие – вздор. Вон сухое дерево! Решили срубить, чего же тут толковать, как рубить. Взял топор и срубил.

«Не помню всех ее доводов, но помню, что они были до неловкости примитивны и направлены против вреда излишних умствований. ‹…› Спорить с ней было невозможно; как старый верующий человек, она возражений не воспринимала, пропуская их мимо ушей. ‹…› Шел от нее с той неловкостью в душе, с какой должен был идти неверующий после беседы с Иоанном Кронштадтским»[1208], – вспоминал Поссе.

Кропоткины встретили Брешко-Брешковскую и «приютили у себя как родную»[1209]. Уверенность в успехе «бабушке» придавало то обстоятельство, что Николай Чайковский, имевший репутацию «анархиста и сотрудника П. А. Кропоткина»[1210], переводивший на русский язык его работу «Государство, его роль в истории», недавно примкнул к эсерам. Вдруг и с Кропоткиным получится?

Несомненно, им было о чем поговорить как людям одного поколения и даже одного дружеского круга. Когда-то Брешко-Брешковская была знакома с петербургскими «чайковцами», и кому, как не ей, было знать подходы к старому соратнику. К тому же Екатерина Константиновна обладала семилетним опытом нелегальной деятельности и информацией о революционной работе в десятках регионов. Общение с ней представляло большой интерес для Кропоткина.

И действительно – они до того подружились, что позднее даже весело танцевали. Об этом пишет лидер партии кадетов Павел Николаевич Милюков (1859–1943), познакомившийся с Кропоткиным в феврале 1904 года. Он наблюдал их случайную встречу на квартире знакомых политэмигрантов: «Свидание стариков было самое задушевное, и после угощения оба пустились в русский пляс. Надо было видеть, как бабушка Брешковская кокетливо помахивала платочком, павой приплясывала вокруг своего кавалера. А Кропоткин увивался кругом ее гоголем. О, матушка Русь! Крепко засела ты в сердцах этих неумолимых противников русской старины»[1211].

Но еще до приезда Екатерины Константиновны Кропоткин уже многое знал о партии эсеров. Источников информации было достаточно. В октябре 1903 года его друг Клеменц писал, довольно негативно рассуждая об этой партии: «Социально-революционная партия возбуждает против себя тем, что у нее нет ясной программы и схемы будущей деятельности»[1212].

По свидетельству Брешко-Брешковской, об эсерах Кропоткин высказывался с симпатией, но проявлял большую осторожность и был склонен резко критиковать их позицию. Прежде всего, для анархиста Кропоткина была неприемлема слишком умеренная программа этой партии, не посягавшая на государство.

«Вы хлопочете только о том, чтобы земельки прибавили, и то как вас преследуют, а ведь мы идем против всего, что стоит на дороге к полному освобождению человека от старых пут. К нам беспощадно относятся, нас не только боятся, нас ненавидят»[1213], – вспоминала разговор с ним Брешко-Брешковская. Неприемлемой для него была и централизованная партийная организация эсеров: «Организация давит волю личности, это путы, связывающие все наши высшие способности. ‹…› Видишь, ваши организации стесняют вас самих, и особенно стесняют крестьян и рабочих. Они ждут указаний от комитетов, им не дают свободы действий»[1214].

Разочаровывала его и склонность партии к саморекламе, как и к руководству боевыми акциями из единого центра, о чем он в 1902 году писал Марии Гольдсмит: «Поведение социалистов-революционеров с их "боевою группою" и желанием руководить отсюда террором и посылать "исполнять приговор"… оттолкнет многих в России. Это не в русском духе, да и не в "заграничном"»[1215]. Особенно это касалось покушения Степана Валериановича Балмашева (1881–1902), который 2 апреля 1902 года застрелил министра внутренних дел Дмитрия Сергеевича Сипягина (1853–1902). Свой поступок Степан объяснял протестом против исключения из университетов, осуждения к уголовной ответственности и отправке в солдаты участников студенческих демонстраций. Поскольку до рокового выстрела в Сипягина Степан сотрудничал одновременно с социал-демократами и эсерами, между партиями возник спор о его партийной принадлежности. Эсеры утверждали, что покушение он совершил, выполняя постановление партийных руководителей. Об этом споре Кропоткин прекрасно знал. «А какие прекрасные молодые люди, как держали себя непреклонно… Ну, вот, скажи, разве добросовестно было со стороны вашей партии причислить себе в заслугу благороднейший поступок юноши Балмашева? Молодой человек отдал себя в жертву всего, по собственному желанию идет и совершает геройский поступок, а посторонние люди берут этот поступок под свое знамя… Ведь этим вы умаляете значение личности»[1216]. Все это он характеризовал как «поразительное отсутствие нравственного чутья у социалистов-революционеров»[1217].

Кропоткин рассматривал эсеров и как будущих противников, о чем в 1904 году открыто писал Георгию Гогелиа: «Верно и то, что в разгаре революции анархистам в их борьбе со всеми половинчатыми партиями придется и с ними вступить в борьбу (едва ли, однако, в начале). И их чувствия[1218] по отношению к нам я тоже знаю…» При этом он полагал, что относиться к эсерам следует более благожелательно, чем к марксистам. Ведь «они стоят до некоторой степени за крестьянство» и создали единственную успешно действующую боевую организацию, совершившую удачные покушения на крупных правительственных чиновников. Мешать деятельности Боевой организации он не советовал, напротив, считал возможным помогать ей. Но объединяться с эсерами в единую партию и вести общую деятельность он анархистам категорически не рекомендовал. «Совместной работы быть не может, а терпимость и случайные союзы будут», – конкретизировал Кропоткин. Ну а для начала советовал молодому товарищу то, что и Ленин своим соратникам: «Надо резко отмежеваться от С[оциалистов-]Р[еволюционеров], чтобы и повода не было никакое смешение учинять. Резко, отчетливо отмежеваться. И чем отчетливее – тем лучше»[1219].

Эсерам он так и не поверил… Для него они оставались одной из умеренных социалистических партий. Даже в апреле 1905 года, хваля в очередном письме Черкезову статью ведущего теоретика этой партии, Виктора Михайловича Чернова (1873–1952), выступившего в поддержку крестьянских восстаний, Кропоткин обмолвился: «Очень хорошо. Но нет у меня веры в тех, которые сперва все это отрицали, а теперь приходят в восторг. Ведь это и есть оппортунизм. А оппортунизм велит ругать – и ругать будут»[1220]. И сравнивает эсеров… с Лениным, писавшим тогда же о союзе пролетариата и крестьянства – ведущей силе революции… Впрочем, Кропоткин тут же пояснял: «Пусть делают, что могут. ‹…› А нам свою линию вести тем необходимее»[1221].

* * *

А какая она, «своя линия»? Обо всем по порядку…

В первые годы XX столетия на территории Российской империи – в Бессарабии, Белоруссии, Украине, Центральной России – стали появляться первые группы новых, молодых анархистов. Они читали книги и статьи Кропоткина и считали себя его учениками и последователями, мечтая познакомиться со своим «идейным отцом». Активизировалась и анархистская эмиграция. В Женеве сложилась группа анархистов-коммунистов «Хлеб и Воля», взявшая себе имя по одной из главных книг Петра Алексеевича. Ведь не только одним хлебом насущным может быть сыт человек, жаждущий свободы!

Группа эта начала с 1903 года выпускать одноименную газету. Инициатива исходила от молодых анархистов: Гогелиа, Иконниковой и Михаила Георгиевича Церетели (1878–1965), – ставших лидерами «хлебовольцев». Уже во втором номере газеты был помещен текст заявления, сделанного когда-то Кропоткиным на судебном процессе в Лионе[1222]. В августе 1903 года Кропоткин с восторгом писал об этом издании своим друзьям. Черкезову: «Ты видел, конечно, «Хлеб и Воля». Очень хорошо. Все хорошо – и мысль, и язык»[1223]. Лазарю Борисовичу Гольденбергу: «А видел ли ты Хлеб и Воля газету? Наши молодые соскучились ждать нас, стариков, и выпустили. И отлично»[1224]. Он не хотел быть ни руководителем, ни участником этой группы. Опасался, что его авторитет будет лишь препятствием для свободы их работы в России. Ну что ж, друг Черкезов… продолжал Петр Алексеевич свою мысль: «Мы им только мешали бы. А помогать будем»[1225].

Сам он первоначально проявлял осторожность. В октябре 1903 года попросил Марию Гольдсмит съездить в Женеву и познакомиться со всеми участниками проекта «Хлеб и Воля», чтобы выяснить ситуацию. Ведь, по его мнению, успех дела мог быть лишь «при полной солидарности пишущих»[1226]. Да, такая солидарность была… Когда читаешь номера «Хлеба и Воли», становится очевидно, что не было серьезных разногласий у молодых «хлебовольцев» со своим учителем. Уже в декабре того же года он подготовил и послал редакции этого журнала свою первую статью «Мирный исход или революция». Свои труды для них он в шутку именовал «моя хлебная работа».

И все же конфликт произошел по одному из самых спорных и неоднозначных вопросов для анархистов – о терроре… Этому «проклятому вопросу» была посвящена одна из цикла статей Георгия Гогелиа «К характеристике нашей тактики» (1903–1904). Георгий не считал боевые покушения главным средством борьбы анархистов, но признавал их исключительно как «средство самозащиты угнетенных против угнетателей»[1227]. Иными словами, он считал, что террор угнетенных – это ответ на террор (жестокие репрессии) со стороны правительства, помещиков и капиталистов против революционеров, а также против участников забастовок и крестьянских выступлений. Гогелиа утверждал, что покушения имеют «агитационное» и даже «педагогическое» значение, поскольку развивают революционные настроения среди трудящихся. Он также считал, что целями боевых акций должно стать «изъятие из обращения» «особенно жестоких и „талантливых“» противников прогрессивных перемен из числа чиновников, предпринимателей и коммерческих служащих, проявивших себя как защитники «интересов капитала и власти имущих». Террор анархистов, по замыслу Гогелиа, должен был принять «децентрализованный», «разлитой» характер – то есть осуществляться по собственной инициативе автономными группами, действующими в каждом городе, деревне, на каждом предприятии[1228].

Петр Алексеевич отправил открытое письмо в редакцию «Хлеба и Воли» и раскритиковал статью в письмах Гольдсмит и Черкезову. «Я думаю, ничего более способного оттолкнуть русскую молодежь от зарождающегося анархического движения нельзя было написать»[1229], – заявил он. Почему? Революционер должен действовать личным примером, а не призывать других рисковать своей жизнью, сам проживая за границей: «То, что я сказал бы (и говорил) в прокламации в России, я не позволю себе сказать здесь, в газете»[1230]. Мораль сей басни проста: изволите призывать – извольте и своей шкурой рисковать: «…анархисту звать людей на террор непозволительно, раз он не находится на месте и не несет, наравне со всеми, всех возможных последствий»[1231].

Второе: покушение должно быть итогом личного возмущения человека, потрясенного несправедливостью существующих порядков. И ни в коем случае не может быть тактическим приемом, принятым организацией как обязательное действие. Поэтому «возводить террор в систему, вообще, по-моему, глупо, ошибочно»[1232]. «Уверять читателей, что люди несут свою голову на плаху, чтобы „изъять из обращения с педагогической целью“, – просто возмутительно. Таким тоном говорили только буржуазята»[1233], – гневно выговаривался он в письме Черкезову и почти те же слова повторил в письмах Гольдсмит и самим «хлебовольцам»[1234]. И наконец, ребята явно играли с огнем. Ведь народовольца Бурцева в ноябре 1903 года уже арестовывали в Швейцарии за пропаганду покушения на российского царя. Кончилась эта история высылкой Бурцева и его соратника Павла Александровича Кракова из Швейцарии. Доиграются «хлебовольцы», что прихлопнут и их[1235].

Позднее Кропоткин еще больше конкретизировал свои претензии в письме к Гогелиа. Статья о тактике была нужна, считал он, но нельзя пропагандировать террор, «который предполагает организованное устрашение как средство изменения условий». С точки зрения анархиста, никогда террор, запугивание не может играть роль средства общественных перемен: «…не нужно было давать террору такое изменяющее значение (в этом и ошиблась Народная Воля)». Вместо этого, полагал Кропоткин, следует использовать схему: от развития бунтовского духа в каждом человеке – к выступлениям небольших и крупных коллективов (забастовки, восстания), а затем – к социальной революции[1236].

Но, несмотря на этот спор, разногласия постепенно сошли на нет, и в 1904 году Петр Алексеевич вовсю сотрудничал в газете. К Гогелиа же он относился с большим доверием и уважением: «Гог[елиа] – наша единств[енная] литературная сила и сила, крепнущая воочию»[1237]. Среди русских анархистов на тот момент он так же сильно доверял лишь Гольдсмит и Черкезову. Во всяком случае, именно эта тройка была выбрана им для конфиденциального совещания накануне первого в истории России съезда анархистов в декабре 1904 года[1238].

А тем временем анархистское движение росло не по дням, а по часам. Свои кадры пропагандистов и организаторов «Хлеб и Воля» находила среди учившихся во Франции и Швейцарии русских студентов и еврейских рабочих-иммигрантов, в 1880–1900-е годы активно переселявшихся из России в Великобританию и США. Эмиссары «хлебовольцев» в 1903–1904 годах отправлялись в Россию и создавали анархистские группы. Первая анархистская организация в России – Интернациональная группа анархистов-коммунистов «Борьба» – была основана в конце 1902-го – начале 1903 года анархистами-эмигрантами Григорием Брумэром и Шломо Кагановичем в Белостоке. Каганович с 1900 года был членом «Группы русских анархистов-коммунистов» в Женеве. Ранее живший в Лондоне и вращавшийся в среде еврейских анархистов, он целенаправленно вернулся в Россию с целью организовать анархистское движение. К январю 1903 года в состав «Борьбы» входили десять – двенадцать человек. К концу года их было уже двадцать пять, к октябрю 1904 года – восемьдесят два, к январю 1905 года – сто пятьдесят. «Борьба» стала самой крупной революционной организацией в городе[1239].

Летом 1903 года анархо-коммунистическая группа была основана в городе Нежине Черниговской губернии[1240]. Вторым, после Белостока, центром российского анархизма к началу 1904 года становится Одесса. Осенью 1904 года в состав действующей в этом городе Рабочей группы анархистов-коммунистов «Хлеб и Воля» входили около семидесяти человек и несколько сотен сочувствующих[1241]. К концу 1903 года действовали уже двенадцать организаций анархистов в одиннадцати населенных пунктах Российской империи, в 1904 года – двадцать семь – двадцать восемь групп в двадцати шести – двадцати семи населенных пунктах[1242]. Преимущественно речь идет о западных и юго-западных регионах Российской империи. В основном они состояли из рабочих и интеллигентов.

Основным направлением их деятельности были устная и печатная пропаганда. Создавались подпольные типографии, печатавшие листовки. Их авторы призывали рабочих использовать самые радикальные методы борьбы: всеобщую забастовку, акты саботажа, фабрично-заводского террора. Анархисты выступали на подпольных рабочих собраниях, во время забастовок. Создавались кружки по изучению анархистских идей среди рабочих, безработных, студентов. Часто анархистские группы Белостока, Екатеринослава, Одессы в 1904–1908 годах оказывали помощь бастующим рабочим. Они выступали как организаторы забастовок и как вооруженная сила, помогавшая бастующим.

13 июля 1903 года анархисты совершили первую боевую акцию – покушение на старшего городового Лобановского в Белостоке. Покушение рассматривалось как месть за произошедшее накануне массовое избиение полицией рабочих, возвращавшихся с организованного социал-демократами собрания[1243]. Многие боевые акции анархистов 1903–1904 годов были мотивированы местью. Прежде всего они были направлены на представителей власти, которые рассматривались в качестве виновников репрессий в отношении демонстрантов, забастовщиков, участников анархистских групп[1244].

Значительная часть боевых акций была связана с фабрично-заводским террором. С его помощью анархисты оказывали давление на владельцев предприятий и их служащих, отказавшихся идти на уступки бастующим. Покушение могло быть проведено в ответ на организацию локаута и противодействие забастовкам, а также в ответ на вызов войск и полиции для расправы с рабочими. В России первым актом фабрично-заводского террора стало покушение белостокского анархиста Нисана Фарбера (1886–1905) 29 августа 1904 года на владельца ткацкой мастерской Аврама Кагана в местечке Крынки под Белостоком. Акция была ответом на наем штрейкбрехеров и избиение ими рабочих. Фарбер ранил Кагана ножом в шею при выходе из синагоги[1245].

Проводились и экспроприации. Под этим термином тогда понимали вооруженный захват денег в государственных учреждениях и у частных капиталистов. Полученные средства расходовались на издательскую работу, закупку оружия и изготовление взрывчатых веществ. Периодически, во время забастовок, анархисты руководили захватом продуктов в магазинах, которые затем распределялись среди рабочих.

Сбылась мечта Петра Алексеевича: в России появилось наконец анархистское движение, включавшее сотни, если не тысячи активистов. И произошло это в результате его инициативы и понуканий молодых эмигрантов-анархистов. Анархисты теперь имели немалое влияние среди рабочих некоторых промышленных центров. Вскоре они примут участие в Первой Российской революции. События катились как снежная лавина. Казалось, скоро она снесет столь ненавистное Кропоткину самодержавие…

* * *

Русско-японская война 1904–1905 годов стала первым серьезным испытанием антимилитаристских убеждений российских анархистов. Кропоткин осудил захватнические планы сторон. «Настоящая война, – утверждал он, – является торжеством самых низменных капиталистических инстинктов, против которых всякий мыслящий человек должен бороться»[1246]. Наиболее подробно его позиция получила отражение в письме, написанном 18 февраля 1904 года в ответ на запрос одного из редакторов французской газеты Le Soir. Она же была опубликована и в британской газете Speaker. Именно эту статью Кропоткин отправил позднее в редакцию газеты «Хлеб и Воля», призвав своих друзей занять «и по этому вопросу нашу анархическую, народную позицию»[1247].

«Хлебовольцы» поместили статью… Стоит рассказать о ее содержании. Кропоткин полагал, что рост националистических, патриотических настроений в связи с войной «неизбежно замедлит развитие революционного движения в России»[1248]: «Вместо серьезных вопросов – земельного, промышленного, вопроса о децентрализации и пр. и пр., – делавших общее положение России столь похожим на положение Франции накануне 1789 года и позволявших надеяться, что падение абсолютизма, уже сильно расшатанного, совершится одновременно с глубоким революционным изменением экономических условий, – вместо этого движение сведется теперь к вопросам, не имеющим значения. Будут волноваться и стараться узнать, ведется ли война более или менее искусно, заслуживает ли доверия такой-то генерал или такой-то министр… И если случится какое-нибудь крупное несчастье – новая Плевна наряду с геройскими подвигами солдат, – патриотизм, даже шовинизм возьмут верх и сразу уничтожат даже чисто политическое движение»[1249].

Столь же негативно он оценивал экспансию России на Дальнем Востоке: «Для русского народа печально, что в своем движении на восток он не встретил цивилизованного народа, уже занявшего маньчжурское побережье Тихого океана; печально, что ему пришлось возделывать приамурские пустыни и проводить железную дорогу через пустыни Маньчжурии. Эта страна никогда не сделается русской, – китайский колонист уже расположился там. И если бы Соединенные Штаты, например, захотели завтра завладеть этой страной, то все, считая и русских, от этого только выиграли бы»[1250].

Кропоткин открыто дистанцировался как от японофилов, так и от русских патриотов, занимая традиционную для анархистов антипатриотическую и антимилитаристскую позицию. При этом он не считал, что поражение России в войне неизбежно приведет к прогрессивным социальным преобразованиям. Как мы указывали ранее, предпосылки социальной революции он видел в совершенно иных явлениях, которые из поражения вырасти просто не могли: «Всякая война есть зло, кончается ли она победой или поражением, зло для воюющих сторон, зло для нейтральных. Я не верю в "благодетельные" войны. Не крымское поражение дало России реформы и уничтожение крепостного права, не оно также уничтожило рабство в Соединенных Штатах. ‹…› С своей стороны, не чувствуя никакой симпатии к мечтам о завоеваниях русских денежных людей, я точно так же не имею ни капли ее и к завоевательным мечтам капиталистов и баронов модернизированной Японии»[1251].

И наконец, в этой войне Кропоткин видел предвестие будущей мировой войны, о чем написал очень откровенно: «Сверх того, я предвижу с глубокой тревогой, что столкновение на Крайнем Востоке есть лишь прелюдия к гораздо более серьезному конфликту, подготовляющемуся с давних пор, развязка которого произойдет около Дарданелл или даже в Черном море, – и таким образом для всей Европы будет подготовлен новый период войн и милитаризма»[1252]. Осудив захватнические планы сторон, Петр Алексеевич поддержал антивоенную позицию японских социалистов: «Желтые и белые, японцы, русские или англичане, мне одинаково ненавистны. Я предпочитаю стать на сторону молодой японской социалистической партии. Как она ни малочисленна, но она является выразительницей мысли японского народа (в те короткие моменты, когда ему позволяют отрезвиться), когда высказывается против войны»[1253].

Этот документ опровергает точку зрения некоторых мифотворцев, утверждающих, что Кропоткин в годы Русско-японской войны придерживался «патриотической» позиции и выступал сторонником России. Как правило, в подтверждение такого рода утверждений приводят высказывание лидера партии кадетов Милюкова. Он полагал, что Кропоткин всегда был патриотом, и вспоминал о встрече с ним 10 февраля 1904 года: «Мы застали Кропоткина в страшном волнении и негодовании на японское предательство. ‹…› Как могло случиться, что противник русской политики и вообще всякой войны оказался безоговорочным русским патриотом? Кропоткин сразу покорил меня этой своей позицией, так безоговорочно занятой, как будто это был голос инстинкта, национального чувства, который заговорил в нем»[1254]. В другом варианте воспоминаний об этой беседе, которые Милюков приводит в очерке «Памяти П. А. Кропоткина», речь идет уже о том, что Петр Алексеевич «желал победы». Впрочем, Милюков был не очень уверен в том, насколько точно он помнил содержание беседы во всех ее тонкостях: «Он желал победы. Не помню, был ли он в ней уверен. Помню лишь, что известие его очень взволновало, что среднее настроение эмиграции было ему известно и что его реагирование на факт было не только органическим, но и вполне продуманным»[1255]. Приведенные нами цитаты из статьи Кропоткина наглядно опровергают патриотические трактовки его позиции.

Близкую оценку позиции Кропоткина дал Толстой, судивший о ней со слов своего секретаря Маковицкого. В 1904 году тот находился в Англии и встречался с Петром Алексеевичем. В октябре 1904-го он пересказал свою беседу с Кропоткиным Толстому, зафиксировав информацию об этом разговоре в своем дневнике. Душан Петрович утверждал, что Кропоткин прогнозировал войну, зная о планах Японии от редактора Nineteenth Century. Петр Алексеевич сделал выводы об агрессивных планах Японии на завоевание Китая и всего Дальнего Востока. Война неизбежна, таков его вывод: «Россия не может мириться с Японией, пока не победит. Теперь японцы требуют флот, Порт-Артур, Харбин, Владивосток, всю Приморскую область и контрибуцию в миллиард рублей». Россия неизбежно победит, полагал он, хотя и не был уверен в этом до конца: «Россия должна победить (но Кропоткин не уверен, что победит). Русские сражаются мужественно, никто не ожидал такого сопротивления, геройства. Япония выставила в бой уже все свои войска. Японские бумаги котируются на бирже – надежный барометр – ниже, чем русские». Как последовательный интернационалист, он не считает победу Японии прогрессивным явлением, не утверждая при этом, что и победа России – благо: «Я знаю, – говорил мне Кропоткин, – есть две воинствующие нации: Япония и Германия. Что́ Германия сделала с Францией? 30 лет ее топтала. Бисмарк хотел ее еще раз разгромить; жалел, что не взял Шампань и 15 миллиардов. Франция не только остановилась в развитии, но пошла назад. Только теперь поднимается – начинает проводить отделение церкви от государства». Маковицкий также приводит слова Кропоткина о том, что английские консерваторы развернули кампанию против России и налицо была опасность объявления войны со стороны Англии. Лев Толстой тут же сделал вывод, что Кропоткин поддержал одну из сторон в войне: «Удивительно, что Кропоткин, анархист, за государственную войну»[1256]. Но такой вывод вовсе не очевиден. Ни одна из приведенных цитат не указывает на подобную позицию Кропоткина.

Выдающаяся революционерка, одна из бывших лидеров «Народной воли» Вера Фигнер по-иному оценивает взгляды Кропоткина. Она свидетельствует, что Петр Алексеевич в одном из споров отверг пораженческую позицию. В ответ на слова Фанни Кравчинской о том, что «неудачи войны с Японией были полезны для России», он заявил: «Национальное унижение никогда ни для одного народа не было полезно». Но, отмечая «страстность», которую Кропоткин выражал в этом вопросе, она вовсе не утверждает, что он выступал за победу России над Японией[1257]. Ведь по сути фраза «ни для одного народа» означает совершенно иное и не подтверждает оценку, данную Милюковым. Отрицание пораженчества также еще не означает поддержку одной из воюющих сторон. Если, конечно, толкователь позиции Кропоткина не является сторонником принципа «кто не с нами – тот против нас». В данном случае есть разные варианты политического выбора. Среди них борьба за мир или же, как предлагали анархисты, прекращение войны в результате всеобщей стачки и революции. В том числе революции, одновременно вспыхнувшей как в России, так и в Японии.

Впрочем, своеобразный взгляд патриота Милюкова имеет свое объяснение. Начало Русско-японской войне положила атака японского флота на русские корабли, расположенные в китайских и корейских портах. Вряд ли анархисты, осуждавшие милитаризм, должны были одобрять действия одной из империалистических держав, направленные на разжигание войны. Негодование Кропоткина совершенно закономерно и не является выражением патриотической позиции. Какой мог быть резон у анархиста радоваться действиям японских милитаристов? Кроме того, Милюков не приводит высказываний Кропоткина, которые бы доказывали, что тот поддерживал в этой войне Россию. В любом случае попытки делать выводы, опираясь на воспоминания очевидцев при полном игнорировании текстов, написанных лично Кропоткиным и выражающих его позицию, выдают крайний непрофессионализм таких «исследователей».

Другие авторы, как советский дипломат Иван Майский, вообще никак не подтверждают свою точку зрения, утверждая: «Во время русско-японской войны он был ярым "русским патриотом", хотя в те дни не только социалисты всех направлений, но даже многие либералы были противниками этой войны и вели борьбу против царского правительства»[1258]. А может, здесь-то и есть ключик для разгадки проблемы?

В письме Гогелиа, отмечая недопустимость поддержки одной из воюющих сторон, Кропоткин подчеркивает, что и со стороны Японии война имеет захватнический характер: «При том умственном порабощении, в каком находятся наши российские социал-демократы по отношению к немецкой социал-демократии – а [ «]Революционная Россия[»] тоже социал-демократы… при таком умственном порабощении естественно, что они договариваются до таких нелепостей, как возвеличение японцев. Притом их возмутительное, колоссальное невежество по всем вопросам европейской политики помогает им в составлении самых нелепых понятий о смысле этой войны. Смысл же простой. Япония хочет весь Китай. Англия воспользовалась этим, чтобы натравить ее на Россию. ‹…› Я понимаю, что вновь обращенные революционеры так говорят. Но когда я вижу, что старые революционеры – туда же, я думаю, что это просто позор для русских революционеров, после 40 лет такой борьбы, теперь класть свои надежды в японские торпеды… – это после того как все делали сами, чтобы помешать русским бомбам, говоря, что одного уничтожения самодержавия им мало!»[1259]

Для либералов и социалистов, желавших поражения Российской империи в войне и видевших в этом залог успеха будущей революции, позиция Кропоткина была парадоксальна и непонятна. Возмущается агрессивными действиями Японии и Англии, не только России. Опасается роста влияния японского империализма. Считает, что поражение России приведет к реваншистским настроениям, военной диктатуре. Не за поражение, тогда значит – за победу… Все это очень напоминает бесчисленные дискуссии диванных аналитиков в «Фейсбуке» об актуальных политических событиях с неизбежной маркировкой: «свой – чужой», «хороший – враг»… «Ты не за Майдан – значит, ты за Путина». «Ты не за Путина – значит, ты за Навального». «Ты не за ДНР – значит, ты за "бандеровцев"». «Ты не идешь на выборы – значит, ты за действующую власть». «Ты не за либералов – значит, ты за Сталина». «Ты не за Сталина – значит, ты либерал». Это типичный взгляд на мир в духе «кто не с нами – тот против нас», или «из двух зол выбираю меньшее». Или, как еще называют это явление, – дихотомическое сознание. Кропоткин, очевидно, в эту схему не вписывается, и не вписывается эдак до августа 1914-го… Для него были важны нюансы, обстоятельства, картина мира во всех ее реалиях, «равнодействующая» всех факторов, не сведенная искусственно к двум лагерям. И наконец, он рассуждает исходя из долговременной перспективы, с точки зрения мировой революции. Он не может смотреть на все с позиции «как нам лучше свалить кровавый режим». Вопрос «что будет потом?» для него очевиден. Он не выбирает из двух зол меньшее, он ищет достойную альтернативу и этим интересен. За год до смерти он напишет анархисту Александру Шапиро: «Мы остались анархистами именно потому, что считаем нужным проводить в жизнь свои воззрения, что остаемся самими собой, не обезличиваемся»[1260]. Вот это и была «своя линия»…

* * *

Очень плодотворным для сотрудничества с «хлебовольцами» в предреволюционное время стал 1904 год. В это время на страницах «Хлеба и Воли» появляются четыре его статьи[1261]. Что же писал в это время Кропоткин, к чему призывал? В марте 1904 года в передовице «Хлеба и Воли» он уже рассматривает перспективы грядущей революции в России. Доказывает, что представители правящих кругов России, высшие чиновники, помещики, крупные предприниматели желают введения Конституции. Их пугает лишь перспектива «потрясений». Местами он откровенно иронизирует над логикой российской элиты: «Ну да, конечно, говорят они, приспело время для конституции. Охота нам зависеть от фантазии всякого царя!.. Даже перед Европой зазорно; да и смутам пора конец положить; как бы народ – того!.. Вообще, мы не прочь от конституции (деньжищ-то, Иван Иваныч, что можно нажить, коли с умом!). Только как бы, боже упаси, революции не приключилось? ‹…› Так вот надо будет как-нибудь конституцию, хоть плохонькую, соорудить, лишь бы без революции. Мужичье – чтоб ни-ни! И думать бы не смели на наши земли заглядываться! А фабричные, ежели где зашумят, так чтоб сейчас усмирение, – по форме, без малейшего попущения. А нам наше добро терять из-за конституции не приходится»[1262].

Точно так же Кропоткин высмеивал логику эсеров и социал-демократов, стремившихся ограничиться демократизацией политического строя, передачей части или всех помещичьих земель крестьянам и некоторыми улучшениями труда рабочим: «…как объяснить то, что в социалистической печати так усердно занимаются, например, вопросом, какие земли – отрезки какие-нибудь или еще какие-нибудь прирезки – можно будет отдать крестьянам, а какие отбирать у помещиков не следует? Почему это непременно восьми-, а не шестичасовой рабочий день, и такое то "охранительное" рабочее законодательство, предрешающее заранее, что эксплуатация русского рабочего капиталистом должна, однако, продолжаться? Разве это революционная программа?»[1263] Откуда и почему революционеры придумывают ограничения для своих целей в революции? Кропоткин дает простой ответ: это хорошо известный предвыборный прием, который русские социалисты заимствовали у своих европейских коллег. Его цель проста – доказать правящим кругам и их потенциальным сторонникам, что социалисты не угрожают им. Следовательно, можно допустить социалистические партии к парламентскому пирогу. «Такие программы пишутся в виду парламентских выборов, а вовсе не в виду революции. ‹…› „Слава богу, дурь из головы выкинули эти социалисты“, говорит буржуа, читая их программу-минимум. „Начали сами знаете с чего: капиталистов, изволите видеть, вовсе не нужно! Теперь, слава богу, образумились, просят восьмичасового рабочего дня. Ну, на этом можно поторговаться – и сторговаться“»[1264].

Если уж совершать революцию, то и задачи надо ставить самые радикальные. Зачем же ограничивать себя в планах и действиях? Сама жизнь покажет, что возможно, а что нет: «Сколько смогут – столько и возьмут крестьяне – и прекрасно сделают, прибавим мы. ‹…› Действительно, если дело дойдет до революции, то как же это можно писать заранее "отсюдова и досюдова", точно школьный учитель в азбуке?»[1265] Главное – не ограничивать трудовой народ в его творческой работе, не ставить ему преград. Так, Кропоткин прогнозировал, что рабочие «весьма возможно» захватят предприятия у хозяев. В этом случае они превратят их в кооперативы, принадлежащие трудовому коллективу, или в общественные службы, управляемые муниципалитетами: «…попробуют вести работу либо на артельных началах, под контролем общества, либо так, как уже ведутся в некоторых городах конки, домостроительство и даже обработка земли и разработка каменноугольных копей под управлением городских выборных»[1266].

Но что же должен делать революционер? Его задача, считает Кропоткин, «как можно яснее, полнее и рельефнее выставить свой идеал – не "программу-минимум", а именно идеал». А затем русские революционеры и анархисты в том числе должны делать все от них зависящее, «чтобы из этого идеала осуществить как можно больше»[1267].

Но главное не это! Кропоткин вовсе не такой наивный оптимист, как любят его видеть многие авторы. Изучая историю Великой Французской революции, он видел, что рано или поздно революция пойдет на спад. Придет к власти, например, правительство дельцов и карьеристов, желающее погреть руки на ее результатах, попилив общественные богатства. Или же придет диктатор наподобие Оливера Кромвеля или Наполеона Бонапарта. Он свернет все революционные достижения и железной рукой установит власть новых богачей, служащих им чиновников и защищающих новые «закон и порядок» военных, полицейских и спецслужбистов. Народ устанет от бесконечных «Вперед!» и «Даешь!». Поэтому, предупреждает Кропоткин, не обнадеживайте себя, товарищи революционеры. Помните народную пословицу: «Цыплят по осени считают!» Важно, чтобы из перемен в жизни общества, которые вы сумеете провести, борясь при этом за анархический коммунизм, «уцелело как можно больше, когда наступит послереволюционная реакция»[1268]. Просто, понятно, доходчиво…

Но дело не только в том, чтобы сохранить землю за крестьянами, а восьмичасовой рабочий день – за рабочими и служащими. Сами идеи революционеров должны пережить революцию и найти своих наследников в будущем. Так же как в рассказе Хорхе Луиса Борхеса «Встреча», где два ножа, оставшиеся от давно умерших соперников-гаучо, спустя много лет нашли своих новых бойцов и стали смертельным оружием в их руках: «Где были бы мы, в самом деле, если бы великая французская революция не выставила своих великих идеалов свободы, равенства и братства, братства народов всеобщего народного образования, полной политической свободы, "аграрного закона" и "равенства имуществ", как тогда выражались, разумея под этим право каждого на землю, право на труд и право на безбедную жизнь для того, кто готов работать?»[1269]

В июле 1904 года Кропоткин пишет еще одну передовицу, в которой уже обозначает открыто, какой именно идеал следует взять на вооружение революционерам. «Нужен ли анархизм в России?» – так называется эта статья. Да, бороться следует за анархический коммунизм. России нужна «все захватывающая крестьянская и рабочая революция»[1270]. Она может установить «представительное правление» и политические свободы, но в любом случае необходимо, чтобы она изменила «экономические, хозяйственные основы быта русского народа»[1271]. Для этого рабочие коллективы предприятий и крестьянские общины должны действовать, захватывая в свои руки землю, промышленные заводы и фабрики, транспорт, природные ресурсы. Только реорганизовав производство на коммунистических началах, они приобретут подлинную свободу[1272]. Эту позицию Кропоткин уточнил и в письме к «Марусе» Гольдсмит в декабре 1904 года, как раз накануне революции. Пусть самодержавие свергнут, пусть установится «слабейшее правительство» – сколько угодно, а мы тем временем «будем вести свою линию, стараясь воспользоваться теперешним возбуждением интереса к общ[ественному] делу, чтобы провести в жизнь все, что сможем, для облегчения участи крестьянина и рабочего и для ослабления центральной власти»[1273].

Даже частичные уступки, добытые у властей предержащих и богачей, ценны, но лишь при одном условии: «Прочно живет только то, что завоевано самим народом»[1274]. Причем важно, чтобы все это было завоевано в повседневной борьбе: забастовках, восстаниях и т. д. Поэтому, утверждал Кропоткин, приводя примеры из истории Великой Французской революции, анархистам следует поддерживать любое движение, разрушающее институты частной и государственной собственности, органы государственной власти, свергающее ограничения личной свободы человека. И только такое движение достойно называться «анархическим».

Главная задача анархистов – вызывать к жизни такие движения, пробуждать бунтовской дух, инициативу людей в повседневной борьбе за свои интересы, отвергая помощь посредников – чиновников и профессиональных политиков, о чем он заявил открыто: «Веками старались убить в народе всякую силу революционного почина. Веками старались уверить его, что его спаситель – король, царь, имперский судья, королевский чиновник, поп. И теперь есть люди, старающиеся уверить народ, что за него готовы радеть всякие благодетели, лишь бы им позволили писать законы… Так вот пора, прямо и открыто, говорить народу: "Не верьте вы спасителям! Верьте себе самим – и бунтуйтесь сами, ни от кого приказа и разрешения; бунтуйтесь против всех, кто вас грабит и правит вами"»[1275].

«Никто не даст нам избавления: ни бог, ни царь и не герой», – говорилось в тексте «Интернационала», написанном парижским коммунаром Эженом Потье, который по своим взглядам был близок к анархистам.

* * *

Кропоткин предчувствовал надвигавшийся взрыв. «Дела в России принимают серьезный оборот…» – пишет он Марии Гольдсмит 1 декабря 1904 года[1276]. В том же месяце Петр Алексеевич принимает участие в съезде российских анархистов-коммунистов в Лондоне. Вероятно, он сам был одним из его инициаторов. В первой половине 1904 года он писал в редакцию «Хлеба и Воли»: «…созидание анархистской партии в России – дело серьезное, и от начала зависит многое». И предлагал «свидеться и обсудить главные пункты» программы анархистского движения[1277].

Съехались пятнадцать делегатов. Анархистов из России представлял Александр Таратута; группу «Хлеб и Воля» – Гогелиа, Николай Игнатьевич Рогдаев (Музиль) (1880–1934), его жена Ольга Яновна Рогдаева (Малицкая) (1881–1937) и другие; а российских анархистов из Лондона – старый народник Людвиг Федорович Нагель и Александр Моисеевич Шапиро. Съезд посетили Малатеста и Неттлау[1278]. Это был первый съезд российских анархистов, и подготовили его очень основательно. Заранее, в октябре (по другим данным – летом) в Одессе прошла конференция анархистов Юга России. Здесь собрались представители анархистских организаций Екатеринослава, Елисаветграда, Николаева, Одессы и Херсона. Обсудив вопросы тактики и стратегии движения, они избрали Таратуту своим представителем на лондонский съезд. Решения конференции поддержали анархистские группы из Белостока и Гродно[1279].

Как вспоминал впоследствии Александр Таратута, Кропоткин поразил его своей жесткостью и непримиримостью: «Мой доклад о положении рабочего движения в России и о деятельности анархических организаций несколько раз прерывался им самыми резкими замечаниями»[1280].

В чем же заключались эти замечания? Таратута рассказал о том, как анархисты, защищая анархо-коммунистическую программу преобразований, вынуждены одновременно вести борьбу против самодержавия и «демократических стремлений всех политических партий». В ответ на это Кропоткин заметил, «что мы гонимся за двумя зайцами, что главного врага надо бить вместе, а не распыляться по сторонам»[1281]. Мария Гольдсмит передает его слова так: «Пусть либералы ведут свою работу, мы не можем быть против нее; наше дело – не бороться с ними, а вносить в существующее революционное брожение свою идею, расширять поставленные требования, вести движение дальше той цели, которую ставят другие партии»[1282].

Важно понять позицию Кропоткина. В 1922 году бывший анархист Иван Сергеевич Книжник-Ветров вспоминал, что в 1904 году Петр Бернгардович Струве (1870–1944), еще недавно автор первого манифеста РСДРП, а тогда уже один из лидеров леволиберальной оппозиции, издатель популярного в России эмигрантского журнала «Освобождение», дал ему почитать «Записки революционера». На книге красовался автограф Кропоткина: «В редакцию журнала "Освобождение" с пожеланием успеха». Книжник-Ветров, впоследствии общавшийся с Кропоткиным, так понял его: «Кропоткин, зная силы врага, ценил всякого борца против него. ‹…› Невозможно себе представить, чтобы Ленин мог послать свою книгу Струве с благожелательной надписью, а вот Кропоткин послал. Для Ленина Струве был классовый враг, для Кропоткина – революционный борец, как ни различались цели и средства того и другого»[1283].

О довольно благожелательном отношении Кропоткина к российским либералам вспоминал и Владимир Поссе. Петр Алексеевич очень подробно расспрашивал его о деятельности либеральной оппозиции в России. Это удивило Поссе, леворадикального марксиста, склонного придавать гораздо большее значение в политической жизни рабочему движению и социалистам. Как только зашла речь о либералах, в Кропоткине вновь проснулся политтехнолог. Он начал выдавать советы, которые могли бы помочь либеральной оппозиции расширить свое влияние. Он считал полезным для ее лидеров использовать в своих интересах масонство, а также установить связи «с высшим обществом, особенно с придворными сферами»[1284].

Об отношении к эсерам мы уже говорили. Из всех политических партий России наиболее враждебны для Кропоткина были марксисты, социал-демократы. В марксизме для него, как мы помним, были неприемлемы уже философские и теоретические основы этого учения. Ссылки на Маркса и Энгельса как ведущих авторитетов во всех вопросах науки и жизни общества Кропоткин считал проявлениями догматизма. Книжник-Ветров вспоминал, что о марксизме Кропоткин всегда говорил «с большой неприязнью», «Капитал» называл плагиатом, а отношение к нему марксистов сравнивал с толкованием богословами религиозных текстов[1285]. «Вера в евангелие по Марксу»[1286] – один из далеко не самых обидных эпитетов, которыми Кропоткин награждал марксизм. Самих же основоположников марксизма Кропоткин, как и его друг Черкезов, считал плагиаторами, приписывавшими себе «изобретение» уже хорошо известных ранее экономических и исторических законов и «списавшими», с некоторыми исправлениями, труды французского социалиста Эжена Бюре (1811–1842), фурьериста Виктора Консидерана (1808–1893), американского историка-этнографа Льюиса Генри Моргана (1818–1881) и других авторов.

Приверженность социал-демократов идеям централизации государственной власти и огосударствлению различных областей жизни общества отдавала жестокой диктатурой и бюрократизмом, чего Петр Алексеевич и без того уже нахлебался в России. И наконец, обвинение крестьянства в «мелкобуржуазности» было для него признаком враждебности революции как таковой. Ведь Россия – крестьянская страна, а следовательно, крестьянское восстание здесь – основная сила революции. Провозглашение «диктатуры пролетариата» для России и похожих на нее стран означало бы власть меньшинства над большинством, превращенным в людей второго сорта. В итоге так и произошло…

По свидетельству того же Поссе, в социал-демократах Кропоткин видел прежде всего якобинцев, наследников идеи революционного государственного террора. «Если я вернусь в Россию, когда у власти будет Николай II, – говорил он шутя, – то меня, вероятно, сошлют на Сахалин, но не в ссылку, а для геологических исследований. Если же у власти будет Плеханов, то, пожалуй, повесят»[1287]. Критику марксистами тактики террора и восстаний он считал проявлением лицемерия: «Они превосходно… предвидят, что ничего-то мы не добьемся без периода кровопролития. Всё знают. И именно поэтому они спешат охаять революцию. – «Пусть другие это делают, а мы в эту минуту… будем хаять насильников – слегка, и реакция к нам обратится, чтобы спасти себя и своe имущество от насильников»»[1288], – писал он Черкезову в 1902 году.

С марксистской публикой у Кропоткина бывало много неприятных историй. Например, во время его поездки в США лидер Социалистической рабочей партии Америки Дэниэл де Леон (1852–1914) опубликовал в своей партийной газете The Weekly People статью об одном из митингов, на которых выступал Кропоткин. Петр Алексеевич из нее узнал, что обладает «умственным аппаратом, представляющим собой призовую коллекцию интеллектуального хлама». А его идеи – «все та же длинная, бессвязная анархистская болтовня, касавшаяся всего на свете, кроме рабочего класса и класса капиталистов»[1289]. Один из присутствующих на банкете, в котором участвовал Кропоткин, упомянул эту статью. Как вспоминал Яновский, Петра Алексеевича буквально затрясло. Он встал и прервал выступавшего[1290].

Обычно различные историки приводят как достоверный факт информацию о посещении Кропоткиным V съезда РСДРП, состоявшегося в Лондоне в мае – начале июня 1907 года. При этом ссылаются на воспоминания Климента Ефремовича Ворошилова (1881–1969) – активиста РСДРП, большевика, впоследствии одного из военных и государственных деятелей СССР. Ворошилов утверждал, что Кропоткин был специально приглашен на съезд. Якобы он «живо интересовался ходом прений, пытливо присматривался к его делегатам и вот однажды, подойдя к нам, изъявил желание встретиться с нами, рабочими, у него на квартире за чашкой чая»[1291]. Затем мы узнаем, что на съезде он бывал чуть ли не «каждый день»[1292]. Обсудив приглашение на чай – ни много ни мало, – на «одном из наших фракционных совещаний». Как все серьезно-то! Может, и протоколы совещания с обсуждением этого вопроса остались?! Восемь рабочих, большевиков, получили благословение самого Ленина… на поход на чай к Кропоткину[1293]. Сюжет, поистине достойный пера Салтыкова-Щедрина, ну или… Жванецкого…

Осталось только обратиться к источникам, исходящим от самого Кропоткина. Не оставил ли он каких-то сведений о посещении съезда или о распитии чаев с большевиками? О распитии чая, кроме воспоминаний Ворошилова, в источниках сведений нет… А вот о съезде Кропоткин 27 мая писал Марии Гольдсмит следующее: «Конгресс с[оциал]-д[емократов] здесь продолжается. Я, конечно, не был: анархистов не пускают. Впрочем, Соня была на 1 засед[ании] с Фаннею Степняк и попала как раз на такую византийщину, что просто в ужас пришла. Роза Люксембург говорила, что кр[естьянство] представляет револ[юционный] элемент и нужно ему помогать. Плеханов – с пафосом – принялся ее отлучать от церкви, обвиняя в измене марксизму, в анархизме! Говорят, ленинцы – еще более ортодоксы, чем меньшевики!! ‹…› Соня в себя не может прийти от таких византийских раскольничьих споров, кот[орые] она слышала. "Ведь они мертвые!" – говорит…»[1294] Ничего нет ни про посещение съезда, ни про приглашение к чаю. Поразительны и термины, которыми Петр Алексеевич нередко награждал русских социал-демократов в своих письмах: «плюгавенький марксида», «недоумки», «Плехановское гостинодворство»[1295] и т. п. «Нет невежественнее людей, чем марксисты. Они ничего, кроме популяризаций Маркса, не читают (и самого Маркса не читали всерьез громадное большинство из них)»[1296]. По отношению к эсерам и даже к российским либералам он таких выражений себе не позволял. Даже полемизировать с марксистами Кропоткин считал ниже своего личного достоинства, о чем писал в 1907 году анархисту Герману Карловичу Аскарову (Якобсону): «Вообще замечу, долговременный опыт убедил меня, что с соц[иал]-дем[ократами] полемики мы вести не можем по очень простой причине: мы не настолько нечестны, насколько это нужно, чтобы иметь верх в личной полемике „в адвокатуре“. ‹…› В личной полемике первое, что требуется, это нескрупулезность, наглость. Именно, как вы сами говорите, „искусство в комедийных действах“»[1297]. Какое уж тут приглашение на чай, с лестницы бы не спустил…

Далее само описание Кропоткина Ворошиловым вызывает вопросы: «Худощавый, с бородкой клинышком, какой-то очень легкий и игривый». Но на всех фотографиях этого периода Кропоткин выглядит скорее круглым, полноватым. Да и никакой бородки клинышком, столь популярной у русских интеллигентов, нет. Борода у Кропоткина – широкая, лопатой. Уж не с Ленина ли писал своего «Кропоткина» Ворошилов? А может, с Троцкого или со Свердлова?

Описание того, что говорил «Кропоткин», вызывает не меньше вопросов. «Почему же вы не принимаете сейчас активного участия в революционной деятельности?» – спрашивает его большевик. Хозяин дома ему отвечает: «Годы мои уже не те. И потому вы, наверное, знаете, что я стою за свободу личности: хочешь что-либо делать – делай, не хочешь – стой в стороне, никто и никого не должен понуждать»[1298]. Но в это время он как раз занимается активно революционной деятельностью: выступает на митингах, пишет статьи в газеты, редактирует собственную газету, участвует в съездах анархистов. Обо всем этом читатель уже знает из нашей книги и убедится на следующих страницах данной главы. Если все это не активная революционная деятельность, тогда и Ленин с Плехановым – не революционеры. Но «Кропоткин» почему-то отделывается общими фразами и ни «бе», ни «ме» не может сказать в свою защиту. И это – человек, которому аплодировали огромные аудитории тех же рабочих. Помилуйте, как деградировал то, а?!

Дальше «рабочие» большевики начинают засыпать его откровенно лживыми и оскорбительными заявлениями. Например: «Анархисты выступают против организованных действий рабочих, совершают грабежи и убийства, во время забастовок действуют как штрейкбрехеры»[1299]. Последнее заявление было явно клеветническим. Любой читатель, знакомый с исследованиями по истории анархистского движения в России, может легко убедиться, что анархисты организовывали забастовки в Белостоке, Екатеринославе, Одессе, в других городах и с теми, кто продолжал работать во время забастовки, – штрейкбрехерами – вели жестокую борьбу. И Кропоткин, знавший от товарищей по движению, как обстоят дела в России, печатавший об этом корреспонденции в своей газете, сам выступавший за создание рабочих профсоюзов, опять как в рот воды набрал. «Каждый человек вправе поступать по своему разумению: как хочу, так себя и веду», – вот и весь ответ…

А «рабочие» все не унимаются. «Ну, а если он грабитель и вор, убил банковского служащего, отнял у него деньги, оставил вдовой его жену и сиротами его детей, тогда как?» Кто бы говорил! Члены партии, которая открыто проводила экспроприации денег в государственных учреждениях, подвергая риску, если не убивая, тех же служащих, читают мораль Кропоткину, который никогда этим не занимался. Осталось только вывести на сцену видных партийных экспроприаторов – Сталина и Камо, которые совершали то, за что Ворошилов лицемерно анархистов поругивал. Зная характер Кропоткина, можно представить, как он мог бы рубануть сплеча в ответ на такую наглость. Но это всего лишь ворошиловский «Кропоткин», и он говорит: «Ну что ж, лес рубят – щепки летят»[1300]. Что ж, для большевика – вполне привычная фраза. Неудивительно, что Ворошилов заканчивает свои «воспоминания» о встрече с картонным «Кропоткиным» такими словами…

Вероятнее всего, речь идет об исторической фальсификации, о выдумке от начала и до конца, которую Климент Ефремович решил подсунуть доверчивому читателю, возвышая себя. Вот, мол, мы какие герои, большевики, с самим Кропоткиным спорили – и переспорили. Сюжет, напоминающий полемику из телесериала «Троцкий», в которой воображаемый сценаристом Троцкий банальными вопросами сбивает с толку такого же придуманного Фрейда.

Но вернемся к другому съезду, анархистскому, в котором настоящий Кропоткин действительно участвовал. Рассказ Таратуты о вооруженном сопротивлении анархистов во время обысков и арестов вызвал неожиданное скептическое восклицание: «И напрасно!» Петр Алексеевич пояснил, что гибель отважных анархистов «в первую голову ослабляет организации и ставит товарищей в чрезвычайно тяжелое положение»[1301].

Во время рассказа Таратуты о тактике террора, который «в России принял разливной и местами уродливый характер», негодование Кропоткина «было столь велико, что словами трудно дать о нем верное представление». Он начал приводить «кошмарные факты», связанные с применением методов террора во Франции, Испании и в Италии в 1890-е годы. Он-то все это хорошо помнил! Ошеломив наглядными примерами делегатов, Кропоткин стал требовать «самого вдумчивого, осторожного и внимательного отношения к террористическим методам борьбы». «Он горячо призывал учесть опыт терроризма, строго взвешивать каждый шаг и считаться с возможными последствиями террора как для самих товарищей, так и для всего движения»[1302], – вспоминал Александр Таратута.

Кропоткин также выступил с жесткой критикой использования экспроприаций денежных средств для пополнения казны анархистских организаций. Каким странным покажется это тем, кто верит в выдумки Ворошилова! Кропоткин предупреждал, прогнозировал, приводил примеры из жизни анархистов в других странах. «П[етр] А[лексеевич] с необычайной силой теоретической и исторической аргументации продемонстрировал перед нами все зло и разложение»[1303], к которым вело увлечение экспроприациями. Он говорил про деморализующее влияние легких денег, «напрасную трату жизней молодежи». И наконец, «экспроприация нарушает трудовой принцип»: «Только труд должен быть источником как личной жизни, так и жизни партии, говорил он. Наша пропаганда должна поддерживаться сочувствующими, рабочими, читателями наших газет; деньги буржуа нам не нужны – ни пожертвованные, ни украденные»[1304].

Гольдсмит утверждала, что под влиянием слов Кропоткина один из делегатов, приехавших из России, заплакал и обещал никогда не признаваться, что он анархист, если будет арестован при экспроприации[1305]. Но именно по этому вопросу делегаты «к соглашению не пришли», ибо «товарищи из России стояли на своем». Участники же съезда заранее договорились не решать вопросов большинством голосов, считая принятыми лишь те резолюции, на которых сошлись все делегаты[1306]. Отказываться от такого популярного и простого способа пополнения касс своих организаций не собиралась ни одна из революционных политических партий в России. А сам Кропоткин вопроса больше не поднимал, поскольку считал неправильным публично «нападать на преследуемых», которым и так грозили тюрьма, каторга, виселица или расстрел[1307]. «Полемизировать же пр[о]т[и]в тех, кто думал бомбами и экспроприацией разрушить сущ[ест]в[ующи]й строй, было бы и бесполезно, и бестактно, и несправедливо»[1308], – писал он Марии Гольдсмит. В октябре 1906 года он выражал надежду, «что понемногу экспроприаторы войдут в общее течение» и проблема уляжется сама собой. «Полемика с ними только усилила бы их…»[1309]

Впрочем, социалистические партии России в то время пополняли свои кассы за счет пожертвований от крупных предпринимателей. Манташев, Морозов, Парамонов, Мешков, Шмит помогали социал-демократам. Чаеторговец Высоцкий и ряд московских купеческих семей давали деньги эсерам. Как-то Эмма Гольдман обсуждала с Кропоткиным историю о крупных наследствах, которые завещают Социал-демократической партии Германии ее сторонники. Она заметила, что анархистам рассчитывать на такие подарки миллионеров не приходится. «Хорошо, что этого не случилось, – заметил Кропоткин, – мы, по крайней мере, уверены, что никто не исповедует наших идей по денежным соображениям»[1310].

После критических выступлений Кропоткин посоветовал собравшимся на съезд анархистам заняться воспитанием участников движения («принять энергичные меры по углублению анархического сознания в движении») и «создавать кадры вдумчивых борцов за анархизм среди рабочих масс»[1311].

Обсудив политическую ситуацию в России, делегаты решили «ввиду надвигающейся Русской Революции» не ограничиваться борьбой за свержение самодержавия, но расширять ее, «направляя одновременно против Капитала и Государства во всех их проявлениях». Все так, как учил Кропоткин. Было решено во время революции призывать трудящихся сразу же «к осуществлению безгосударственного социализма». При этом анархистские группы должны были готовить проведение «всеобщей стачки обездоленных, как в городах, так и в деревнях». Этой всероссийской акции предстояло стать началом анархистской революции. Но разрозненные группы не были готовы к решению этой задачи. Поэтому съезд постановил «создать в России отдельную, самостоятельную анархическую партию» – федерацию автономных организаций анархистов[1312].

Делегаты провозгласили отказ от любых союзов с политическими партиями, а также признали невозможным для анархиста вступление в их состав: «Заключать союзы с какими бы то ни было другими партиями, хотя бы и социалистическими, не отказываясь от своих принципов, мы не можем. Еще менее может анархист вступать в ряды этих партий или идти под их знаменем, не изменяя своим принципам»[1313]. Все эти решения были разработаны и приняты при участии Кропоткина…

Съезд закончился… И Петр Алексеевич как радушный и гостеприимный хозяин позвал своих учеников на ужин домой, в Бромли. «За ужином беседа, где рассказы о его путешествиях, о новейших открытиях, об истории промышленности и о земледелии в Америке – все говорило о неизмеримых силах человека, о могучей борьбе рабочих и крестьян за свое освобождение, о неминуемой победе анархизма»[1314], – вспоминал Таратута.

В начале января 1905 года в Санкт-Петербурге началась всеобщая забастовка рабочих. Кропоткин пишет Марии Гольдсмит: «По-видимому, всерьез взялись этот раз против самодержавия»[1315]. И это было правдой…

* * *

23 января 1905 года все британские газеты на самом видном месте поместили сообщения о сенсационных событиях в России. Накануне, в воскресенье 9 января (по принятому в Российской империи юлианскому календарю), в Санкт-Петербурге войска расстреляли мирную демонстрацию рабочих, которая отправилась к царю с петицией. Документ содержал экономические и политические требования, выдвинутые после нескольких дней массовой забастовки на столичных предприятиях. Расправа с демонстрантами вызвала всеобщий взрыв возмущения. Петербург охватили новые стачки; вспыхнули баррикадные бои. Массовые протесты распространились по всей стране. Так началась Первая Российская революция.

«Революция? Уличные сражения в Санкт-Петербурге. Винтовка и сабля за работой. 2000 человек убиты; 5000 ранены. Сооружены баррикады. Войска размещены на улицах. Народ вооружается. Последняя попытка встретиться с царем», – под такими заголовками вышла популярная газета Manchester Guardian[1316]. А лондонская Daily News – наряду с The Times одно из изданий, где Кропоткин регулярно публиковал письма и статьи о правительственном терроре и репрессиях в России, – клеймила позором российское самодержавие: «Сотни подданных царя, беззащитных, безоружных, были застрелены царскими солдатами. Это преступление, которое вызовет ужас и гнев по всему цивилизованному миру. Это преступление, которое метит русского деспота как врага не только своих собственных подданных, но и всей человеческой расы»[1317].

Разумеется, британские газеты жаждали узнать, как оценивает происходящее на другом конце Европы самый знаменитый политический эмигрант из России. «Что скажет мистер Кропоткин?!»

Журналисты осаждали его дом в Бромли, добиваясь интервью с Петром Алексеевичем. Еще 23 декабря Кропоткин свалился с бронхиальной пневмонией. Врачи прописали ему постельный режим, продолжавшийся до 4 февраля[1318]. Даже статьи в газету «Хлеб и Воля» он пока не писал. Но и под одеялом, с градусником под мышкой, Петр Алексеевич следил за сообщениями в английской прессе. Его племянник, Николай Александрович Кропоткин, гостивший в Бромли, вспоминал, что дядя не мог подняться и выйти на пресс-конференцию, стихийно образовавшуюся на улице. И тогда он передал журналистам, осаждавшим дом, записку с текстом, очень кратко выражавшую его позицию: «Долой Романовых!»[1319] Позже, в апреле 1905 года, Кропоткин напишет: «Несомненно, что государственная власть не может дольше оставаться в руках царя и его полицейско-жандармских чиновников. Несомненно, что она скоро перейдет в руки Законодательного Собрания, – сколько бы Романовы ни проливали крови русского народа. Мало того, чем больше крови народной прольет Николай II, тем вернее подготовит он переход от империи к республике»[1320]. Старый революционер не ошибся: все это произойдет, правда, не в 1905-м, а двенадцать лет спустя…

«Кровавое воскресенье» глубоко потрясло Кропоткина. Он восхищался поведением «этих храбрых людей, которые шли навстречу бойне с убеждением, что из их крови зародится новая жизнь». «Они были грандиозны, эти 80 000 человек, приносящих божью клятву и встретивших бойню и смерть за великое дело всей нации», – писал он сразу после событий адвокату Роберту Спенсу Уотсону (1837–1911), казначею «Общества друзей русской свободы»[1321]. Он жадно читал племяннику вслух английские газеты, цитировал отрывки из напечатанных прессой воззваний Георгия Аполлоновича Гапона (1870–1906) – лидера легальной организации «Собрание русских фабрично-заводских рабочих», организатора сбора подписей под петицией с требованиями рабочих и той массовой демонстрации 9 января, расстрелянной войсками[1322].

* * *

В следующие месяцы бурного 1905 года Кропоткин жадно, с неослабевающим вниманием наблюдал из далекого Лондона за бурными событиями, которые до основания сотрясали одряхлевшую империю. А там повсюду полыхали массовые стачки, сопровождавшиеся митингами, манифестациями, столкновениями с войсками и полицией, а часто и баррикадными боями. Во многих городах появились Советы рабочих депутатов, состоявшие из представителей бастующих: они должны были организовывать борьбу работников, действуя как органы самоуправления. Во главе этого движения стояли не только активисты социалистических партий, но и рядовые рабочие, избранные трудовыми коллективами предприятий. Во многих городах, как в Иваново-Вознесенске, Советы на время брали в свои руки управление повседневной жизнью. Появились и первые профсоюзы. Во всех слоях населения стали популярными лозунги свержения самодержавия и его замены демократическим строем. Одни выступали за конституционную монархию, другие – за демократическую республику. Но одновременно бастующие добивались социально-экономических изменений: введения восьмичасового рабочего дня, улучшения условий труда, отмены сложной системы штрафов, вежливого обращения со стороны хозяев предприятий и администрации.

Кропоткин буквально набросился на племянника Николая с расспросами. И прежде всего его интересовала большая часть населения России – крестьяне. «Он расспрашивал о крестьянах, их обиходе, разговорах, о студентах, о помещичьем быте, – причем он обнаруживал необычайную, несколько восторженную любовь к крестьянину, но терпимо относился и к среде помещиков, хорошо зная ее и потому не рисуя в одних черных красках»[1323]. И тут же Петр Алексеевич начал говорить о том, что собирается делать: «вернуться в Россию и издавать крестьянскую газету»[1324].

Уже в начале марта он напишет с восторгом Яновскому, что народное движение в России «довольно удачно прорвало узел узости политических партий». Вскоре оно перекинется из городов на села, начнутся крестьянские восстания. В результате, «приняв народный характер», Первая Российская революция «будет способна сделать гораздо больше, чем простое ослабление деспотического государства». «Она положит начало новой эры как экономического, так и политического освобождения народа»[1325], – предрекал он. Но для этого нужна поддержка рабочих и крестьян в других странах. Революция должна стать всемирной: «Наилучший путь помочь революции в России – начать Социальную Революцию во всех цивилизованных странах»[1326].

В октябре 1905 года страну сотрясла всеобщая стачка, чуть было не вынудившая Николая II бежать за границу. В декабре по России прокатилась волна городских восстаний, организованных Советами рабочих депутатов, активистами социалистических партий и профсоюзов. Во многих регионах поднялись крестьяне: они захватывали усадьбы помещиков, делили их имущество, включая скот и орудия труда, самовольно распахивали дворянские земли. Крестьянские республики со своими выборными Советами возникли в самых разных частях Европейской России – от Грузии до Московской губернии. Образовался Всероссийский крестьянский союз, объединивший участников восстаний и лидеров крестьянских республик. Крестьяне требовали «черного передела», что означало: конфисковать землю у помещиков и передать ее сельским общинам. Неспокойной была обстановка и в армии. 14 (27) – 25 июня (8 июля) 1905 года развернулось восстание на броненосце «Князь Потемкин-Таврический». В 1906-м поднялись с оружием в руках артиллеристы Свеаборга, матросы в Севастополе, Кронштадте и Ревеле. В Прибалтике между латышскими крестьянами и немецкими баронами шла настоящая гражданская война, пожалуй, самая жестокая во всей России. На ее подавление немецкие помещики вызвали отряды вооруженных наемников с Северного Кавказа.

Настроения рабочих, крестьян, интеллигентов становились все радикальнее. Запрос на революционные идеи был сильнее, чем когда-либо раньше. Впервые в истории России молодое анархистское движение становилось массовым. В 1905 году в России действовали сто двадцать пять анархистских организаций в ста десяти населенных пунктах, в 1906-м – двести двадцать одна организация в ста пятидесяти пяти населенных пунктах. Пик роста движения пришелся на 1907 год. В это время двести пятьдесят пять анархистских групп действовали в ста восьмидесяти населенных пунктах, расположенных на территории пятидесяти восьми губерний и областей (три четверти от их общего числа)[1327]. Обычно в их состав входило от нескольких до нескольких десятков человек, но были и гораздо более крупные организации. Тысяча четыреста – две тысячи человек составляла численность всех анархистских организаций Баку в 1906–1908 годах[1328]. В 1905 году Белостокская группа анархистов-коммунистов насчитывала более семидесяти человек. Общая численность анархистских организаций Екатеринослава (четыре федерации и двадцать кружков) к началу 1907 года – семьдесят – девяносто человек при двухстах двадцати – двухстах тридцати сочувствующих. Появляются и более крупные объединения – общегородские федерации численностью от нескольких десятков до нескольких сотен участников. Так, в Белостоке к середине 1906 года уже действовала Федерация анархистов-коммунистов, объединявшая четыре цеха, организованных по профессиональному признаку[1329].

Были попытки создать общероссийские федерации анархистов. Так, в Южно-русскую группу анархистов-синдикалистов, имевшую отделения в Аккермане, Ананьеве, Голте, Евпатории, Екатеринославе, Елисаветграде, Керчи, Киеве, Кривом Роге, Мариуполе, Николаеве, Новороссийске, Одессе, Севастополе, Симферополе, Тирасполе, Харькове и Херсоне, в 1907 году входило около четырехсот человек, из них только в Одессе – двести пятьдесят[1330]. 27 апреля того же года на конференции уральских групп анархистов-коммунистов в Екатеринбурге «хлебовольцы» провозгласили образование Федерации анархических групп Урала[1331]. В июне – июле в районе Рославля и Ковно состоялась Конференция анархистов-коммунистов Литвы и Польши с участием пятидесяти делегатов. Они провозгласили создание Федерации анархо-коммунистических групп Польши и Литвы. Однако это решение не было проведено в жизнь, поскольку почти все участники конференции были выданы провокатором и арестованы[1332].

География распространения анархизма в России была очень широка. Его влияние выходит за пределы западных, северо-западных и южных регионов. Значительное распространение организации анархистов получили в Центральной России, на Дону, в Поволжье, на Урале, в Сибири и на Дальнем Востоке. Наиболее крупными центрами анархистского движения в это время были Баку, Белосток, Варшава, Екатеринбург, Екатеринослав, Иркутск, Кишинев, Москва, Одесса, Рига, Санкт-Петербург и Тифлис. Местами наибольшего влияния анархистов были Баку, Белосток, Екатеринослав и Одесса.

Анархисты проводят собрания и митинги, ведут кружки среди рабочих, крестьян и учащихся. Наблюдается бум издательской деятельности. По данным историка В. Д. Ермакова, в 1904–1907 годах на территории Российской империи и в эмигрантских центрах за рубежом выходили двадцать пять периодических изданий анархистов[1333]. И не только на русском – на идиш, польском, грузинском и латышском языках. Большая часть периодических изданий печаталась за рубежом и нелегально переправлялась в Россию. В то же время на территории империи действовали подпольные типографии. Наиболее известная из них – «Гидра», находившаяся под Ялтой в 1906 году. С конца 1905 года в России появились ограниченные возможности для появления легальной анархистской печати. Действовали легальные издательства «Логос» (1906–1907) и «Индивидуалист» (1906–1907).

Наиболее заметным, хотя и далеко не самым главным направлением деятельности анархистов в годы революции стали террористические акты и экспроприации. Мотивация, как и объекты большинства из них, оставалась прежней. Акты фабрично-заводского террора в 1905–1907 годах неоднократно проводились во время забастовок группами анархистов в Белостоке, Екатеринославе, Одессе, Брянске, Варшаве и в ряде других городов. Наиболее масштабными и заметными актами такого рода были действия в поддержку бастующих моряков «Русского общества пароходства и торговли», организованные Южно-русской группой анархистов-синдикалистов в Одессе в декабре 1906-го – январе 1907 года: взрывы на пароходах «Император Николай II», «Аю-Даг» и «Григорий Мерк». Их целью был вывод кораблей из строя, чтобы сорвать деятельность штрейкбрехеров[1334]. Во время стачки были организованы вооруженные нападения на штрейкбрехеров и охрану пароходов, состоявших из членов монархических боевых организаций. Анархо-синдикалисты убили капитанов Золотарева и Сенкевича. В Белостоке, Екатеринославе и Одессе подобная тактика борьбы создала анархистам репутацию успешных организаторов стачек. Однако были и иные результаты. Так, убийство директора Александровского Южно-Российского завода в Екатеринославе привело к ответному увольнению двадцати тысяч рабочих.

Все течения российского анархизма в начале XX века признавали возможность совершения экспроприаций в поиске средств для революционной борьбы. Экспроприации, направленные на личное обогащение, отвергались идеологами анархизма. Многие анархистские группы в 1905–1907 годах выпускали заявления, открещиваясь от подобных актов[1335]. Самой крупной экспроприацией анархистов стало совершенное в октябре 1907-го совместно с грузинскими социалистами-федералистами ограбление казначейства в городе Душети Тифлисской губернии, когда было захвачено более двухсот пятидесяти тысяч рублей. Широкую известность получили проведенные боевиками Южно-русской группы анархистов-синдикалистов захваты денег в Одесском отделении Петербургского коммерческого банка (ноябрь 1906 года, взято более шестидесяти тысяч рублей) и парохода «София» (похищено до пятидесяти тысяч рублей). В 1905 году в Белостоке, Варшаве и других городах, где анархистские группы руководили забастовками, по-прежнему проводился захват продуктов питания и денег для поддержки бастующих и безработных.

Но частое применение экспроприаций вело к разложению анархистских групп. В 1906–1907 годах широкую популярность получили частные «эксы», средства от которых тратились на личные нужды экспроприаторов[1336]. В этот период получают распространение бандитские шайки, прикрывавшиеся идеологией анархизма, но на практике проводившие раздел захваченных денег в своей среде. Для вымогательства они часто использовали «мандаты» – письма с требованием денег и угрозами.

Радикальные действия способствовали росту популярности анархистов среди городских рабочих и крестьян, придавая им ореол мстителей за «униженных и оскорбленных». Вместе с тем увлечение террором и особенно экспроприациями создавало в общественном мнении негативный образ участников анархистского движения как людей, склонных к авантюризму и даже к уголовным преступлениям.

В 1905–1906 годах анархисты принимали активное участие в отрядах самообороны, организованных революционерами в ряде городов, противодействовали организованным монархистами еврейским погромам, вступая в бои с черносотенцами. В ряде городов (Москве, Екатеринославе, Ростове-на-Дону, Тифлисе, Екатеринбурге) участники анархистских групп приняли участие в вооруженных выступлениях, развернувшихся в конце 1905-го – начале 1906 года.

«Хлебовольцы» и анархо-синдикалисты участвовали в деятельности профсоюзов. Так, члены московских групп анархистов-коммунистов вели пропагандистскую деятельность в составе «Союза по обработке металла», входили в профсоюзы архитектурно-строительных рабочих, водопроводчиков, печатников[1337]. Одесские анархо-синдикалисты и «хлебовольцы» в 1906–1907 годах вошли в состав руководства профсоюза торговых моряков, а затем фактически возглавили «Союз черноморских моряков»[1338]. Во многих случаях «анархические организации нередко строились по производственному принципу, тем самым приобретая черты профсоюзных»[1339]. Так, например, было с наиболее массовыми и влиятельными анархистскими организациями: Белостокской группой анархистов-коммунистов (1905–1906) и Екатеринославской федерацией анархистов (1907)[1340].

В 1905 году «хлебовольцы» вошли в Советы рабочих депутатов Санкт-Петербурга и Белостока. Целью Советов они считали не руководство рабочим движением, а лишь поддержку инициативы рабочих и координацию их действий.

Да, это была революция – настоящая, долгожданная! Политэмигранта Кропоткина теперь намного меньше занимают европейские дела. Главное – это помочь революции и анархистскому движению в России! Прежде всего необходимо было максимально усилить анархистскую агитацию. Он планировал превратить журнал «Хлеб и Воля» в «газету анархич[еского] русского движения», которая должна действовать «по запросу из России»[1341], быстро реагируя на любое важное событие. Но Кропоткина это издание не устраивало. Оно выходило с недостаточно частой периодичностью, не успевая освещать самые актуальные политические события. Это обстоятельство очень расстраивало Петра Алексеевича. Он сетует в июне 1905 года: «Как медленно! Как это нехорошо, что они запаздывают. Мне казалось, что лучше выпускать 8 стр [аниц] каждые две недели, чем более тяжеловесные нумера когда вздумается. Но нелегко с ними сговориться. Ох, нелегко. А писать хотелось бы каждую неделю. Столько есть что сказать»[1342].

* * *

И сказал, что мог… В апреле – ноябре в «Хлебе и Воле» вышли семь его статей[1343]. О чем же писал Петр Алексеевич? Он убежден, что бурный порыв народной стихии, спонтанное и бунтарское творчество трудового народа служат подтверждением идей анархизма. От их мощи и размаха народных движений зависит исход революции в России. Происходящее напоминает Кропоткину Великую Французскую революцию 1789–1794 годов, но он надеялся, что Российская сможет продвинуться гораздо дальше.

Ведущими силами этой революции, утверждал Кропоткин, являются «городские рабочие, заключившие братский союз с интеллигентной молодежью», и крестьянство[1344]. Она выйдет за рамки политических реформ, совершив «глубокий экономический переворот»: «Я всегда думал, что русская революция не ограничится реформой политических учреждений; она, подобно революции [18]48 года, пытается разрешить социальный вопрос»[1345]. Революция должна парализовать «государственную машину в самом ее центре»[1346]! Только так и можно гарантировать победу восстания. Что же, в 1905 году этого не вышло, зато в феврале и октябре 1917-го – получилось! Если этого не сделать, государство рано или поздно оправится от первых потрясений и подавит восстание, а правящая элита отделается некоторыми уступками. Например, введет ограниченные конституционные порядки, ничего не меняющие и лишь допускающие к пирогу власти новые группы политиков. Нечто похожее и произошло в 1905–1907 годах.

Что же делать анархистам, а заодно – рабочим и крестьянам? На этот вопрос политолог и теоретик анархизма Кропоткин также отвечает. «Революция, таким образом, всегда слагается из двух элементов… с одной стороны, широко разлившееся народное восстание, в деревнях и городах, производящее переворот в хозяйственном их положении. А с другой стороны, одновременно с этим борьба правящих классов между собою из-за власти в государстве», – пишет он. А пока борьба внутри правящей элиты «поражает силу государства в самом его центре… не дает создаться сильному правительству», революционерам следует начать свою, народную революцию… Иными словами, «произвести по городам и деревням полную ломку всего старого хлама государственных учреждений», разрушать «экономический гнет», совершать «переворот во всех отношениях между людьми»[1347].

Какова же гарантия укоренения новых порядков? Проведение анархистских преобразований самими рабочими и крестьянами при поддержке анархистов. Парламент (Учредительное собрание или Государственная дума), избрания которых требовали либералы, социал-демократы и эсеры, не могут оправдать возлагаемых на них надежд. «Мы знаем также, что народу ни один парламент не даст и дать не может того, что народ сам не возьмет силою»[1348], – писал Петр Алексеевич.

Но, ругая парламент и стремящихся к власти социалистов-государственников, он признавал, что демократизация политического строя могла бы стать компромиссом, который позволил бы остановить нараставшую гражданскую войну. Еще осенью 1905 года Кропоткин прогнозировал, что остановить кровопролитную борьбу в стране может «открытое признание за народом его права выработать себе конституцию и полная, честная амнистия»[1349], а также предоставление права на самоопределение или хотя бы автономии Польше.

Но что же делать анархистам? Немедленно выдвинуть свои лозунги, агитировать за них и проводить в жизнь во время первого же восстания: «…придать революции характер социальный – уравнительный», «выставить, – не как отдаленное благожелание, а на сегодня же требование вольной народной общины и безгосударственного, анархического коммунизма»[1350]. Анархисты должны участвовать в забастовках, крестьянских восстаниях, сами организовывать их. Но при этом они должны призывать рабочих и крестьян к захвату предприятий, земли и к организации производства, распределения результатов труда на анархистских и коммунистических началах: «В парламентах нам делать нечего. „Новым барином“ мы быть не хотим. – Наша работа не с ними. Она – в народе, с народом. Она будет в каждой деревне, в каждом городе, большом и малом, чтобы там, на месте и на деле, уничтожать экономическое и политическое рабство. Брать на себя почин этого уничтожения там, где общее сознание еще не дошло до него, будить бунтовской дух в народе; пробуждать в каждом сознание своей силы, дух личной независимости и сознание равенства всех. Помогать народу вооружаться, отнимать землю у хищников, завладевших ею, и отдавать ее назад народу; брать фабрики, заводы, рудники, угольные копи – и помогать рабочим устраивать их разработку на вольных артельных началах. И, где только возможно будет, провозглашать Народную Общину – Коммуну – для пользования домами, общественными зданиями и всем наличным богатством города или области на общинных началах»[1351]. Прежде всего он призывал к созданию никем не ограниченного местного самоуправления – автономных городских и сельских общин, управляемых общими собраниями жителей: «Отстоять местную общинную независимость – мирскую жизнь села – и создать такую же мирскую жизнь в городе»[1352].

Но ведь эти цели слишком радикальные! Слишком сильный разрыв с реальностью, и не факт, что удастся их достичь. На этот вопрос Кропоткин тоже отвечает: «Мы знаем, что всего того, что выражают эти слова, не удастся осуществить в одну революцию. Но мы знаем также, что если эти основные начала, выросшие из народного понимания справедливости, будут положены в основу деятельности революционеров, то многое из них уже сможет осуществиться. Мы знаем также, что все то, что будет осуществлено, будет нести характер совершенно отличный от того, что дала бы нам буржуазная государственность. Оно послужит залогом истинного прогрессивного развития в коммунистическом направлении»[1353]. Одним словом – чем больше требуешь, чем к большему стремишься в политической борьбе – тем большего добиваешься в итоге! Еще один «закон Кропоткина»…

* * *

Революция вдохнула в Кропоткина новые силы. Несмотря на проблемы со здоровьем, он активно включился в революционную работу. В Лондон стали приезжать новые эмигранты из России, оседавшие преимущественно в районе Ист-Энд. В здешней колонии россиян образовалось самое крупное анархистское сообщество в Британии.

Все для России!.. Кропоткин готовит перевод на русский язык своих старых «Речей бунтовщика». Он находится в постоянной переписке с российскими анархистскими группами в Женеве и Париже и с редакцией анархистской газеты на языке идиш Freie Arbeiter Stimme, которая издавалась в Нью-Йорке. Эмигрантские группы из Северной Америки присылают Петру Алексеевичу деньги на издание «Хлеба и Воли» и помощь революционерам в России. Он обсуждает разворачивающиеся события с другими революционными эмигрантами и британскими активистами. В письмах Кропоткин упоминает о встречах с Брешко-Брешковской, польскими социалистами и новыми беженцами из России.

В планах Кропоткина – заняться организацией анархистов в России. В письме Яновскому от 3 марта 1905 года он намечает задачи для анархистов: «Заготовление оружия, конечно, на первом плане. Но, во 1), лучше всего оно может быть сделано НА МЕСТЕ; а во 2), что бы ни предпринималось в этом направлении, оно ни к чему не ведет (были уже провалы, и серьезные), пока не создадутся там, на месте, в России, серьезные группы людей, заслуживающих полного доверия и способных приобрести доверие местных людей»[1354]. В этой ситуации он не надеется на помощь других партий и советует анархистам «вести СВОЕ дело», приводя пример, что эсеры отказываются провозить анархистскую литературу в Россию. По его мнению, самые лучшие люди в этой партии были «затерты» политиканами[1355].

«Если деньги нужны, будем выть, но добудем! Я буду выть в каждом письме в Америку. Войте и вы все, родные мои»[1356]. И «выл», а на «вытье» американские анархисты отзывались. И к нему приходят деньги от эмигрантов, живших в США и Великобритании. 3 марта 1905 года он получает сто фунтов стерлингов от Яновского[1357], в начале апреля – пятьсот долларов от другого лидера еврейских анархистов США – Гилеля Золотарева (1865–1921), в начале мая – восемьдесят долларов от чикагских анархистов, в октябре – еще сто восемьдесят долларов от американских анархистов, в начале ноября тридцать четыре фунта стерлингов прислали анархисты из южноафриканского Йоханнесбурга[1358], в мае 1906 года Союз немецких печатников Чикаго передал через Домелу Ньивенхёйса Кропоткину сорок фунтов пять шиллингов семь пенсов[1359]. Эти деньги идут в фонд «Хлеба и Воли», затем «Листков „Хлеб и Воля“», а также анархистам, уезжающим в Российскую империю. На эти деньги он организует нелегальный отъезд анархистов Рогдаева, его жены Ольги и других[1360]. В 1907 году Кропоткин признавался Яновскому: «Если за эти два года движение создалось и разрослось, то не забывайте, что первые шаги были сделаны на деньги, присланные вами, – та тысяча долларов, пришедшая, когда я лежал с воспалением легких, а вы вспомнили, что надо своим анархистам помочь»[1361].

События в России настраивали его на оптимистический лад. В июне 1905 года Петр Алексеевич писал Яновскому: «…вести от товарищей в России хорошие. Все просят м[ежду] пр[очим] литературы, как можно больше наших анархических изданий»[1362].

В самый разгар событий, когда внимание Кропоткина было приковано к России, пришла весть о смерти его старого друга – географа и анархиста Элизе Реклю. Ветеран Первого Интернационала болел уже давно. Петр Алексеевич навещал его в Брюсселе в июне 1904 года. Теперь, 4 июля 1905 года, старика Реклю не стало. Смерть многолетнего товарища по революционным и научным делам принесла глубокую печаль. Кропоткин высказал свое глубокое восхищение Реклю в некрологах, которые написал для Geographical Journal и Freedom.

* * *

В августе 1905 года Кропоткиным удалось выехать на лето во Францию, откуда Петр Алексеевич был выслан так давно. Казалось, путь в те края закрыт для него навсегда! Но на сей раз французские власти не чинили препятствий. Знаменитый профессор-лингвист Мишель Бреаль (1832–1915) хлопотал за Кропоткина перед сенатором Жоржем Клемансо[1363]. Петр Алексеевич надеялся немного отдохнуть и поправить здоровье, подлечить ревматизм. Но опять встречи, беседы, работа… Они с Софьей Григорьевной поселились в городке Этабль-сюр-Мер, в Бретани, примерно в трехстах девяноста километрах от Парижа.

Здесь, на берегу красивого залива, знаменитого своими видами и пляжами, они оказались в кругу русских и зарубежных друзей. Среди них были семьи старого революционера-народника Давида Александровича Аитова (1854–1933), когда-то отданного под суд по «процессу 193» участников «хождения в народ» (в будущем, после февраля 1917-го – русского консула в Париже), и профессора Бреаля. Здесь же отдыхали: старый революционер-народник Константин Васильевич Аркадакский (1849–1930), редактор и публицист Зинаида Давыдовна Шкловская (?–1945), жена бывшего народника Исаака Владимировича Шкловского (1864–1935), переводчика книг Кропоткина, Джеймс Гильом.

Компания подобралась подходящая! В собеседниках недостатка не было. Обо всем этом он рассказывал в письме Марии Гольдсмит, назвав стихийно образовавшуюся вокруг него тусовку федерацией коммун: «А у меня работы по горло. Сюда же приехал Bréal, которого жена перевела Mutual Aid[1364], и теперь два ряда корректур, немецкие Литературы[1365] и французские Mme Bréal, так что я регулярно сижу за ними с 7 час[ов] утра и работаю до 12. ‹…› Семья Аитовых и их друзей (8 душ) прелестная. Они в доме рядом. Bréal в Étables. У нас, кроме Шкловской и ее сына, Гильом, одна барышня, англичанка, и барышня Kervilly[1366]. Молодежь беснуется, пляшет по вечерам, Гильом поет революц[ионные] песни – кто во что горазд, – Надя, дочь Аитова, поет взаправду, а самовар гуляет из дома в дом… А море – 100 метров от нашего дома. Гильом… обедает и пр. с нами. Хозяйка у нас – бретонская девушка. Ну, словом, 2 коммуны и федерация коммун. Прекрасно»[1367].

Конечно же, главной темой разговоров и бесед служила революция в России. Все надеялись на ее скорую победу. С Гильомом же Кропоткин собирался увидеться давно, но все никак не получалось. Теперь они смогли встретиться и обсудить свои старые и новые споры и отношение к французскому синдикализму[1368].

В Бретани Кропоткин и Гильом встречались с известным швейцарским социалистом Фрицем Брупбахером (1874–1945), близким к анархистам по своим взглядам. Его интерес к России подогревался женитьбой на русской социалистке Лидии Петровне Кочетковой (1872–1921). Теперь Лидия надолго уехала на родину работать врачом. В письмах она подробно рассказывала мужу о революционных событиях. Брупбахер читал книгу Петра Алексеевича о взаимопомощи и восхищался ею. Теперь, несмотря на разногласия с анархистами, он был воодушевлен встречей с Кропоткиным и Гильомом. По его собственным словам, Фриц испытал «впервые в жизни чувство, что он встретил настоящих революционных товарищей»[1369]. Беседы с ними способствовали его сближению с революционно-синдикалистским движением. «Кропоткин говорил с большим энтузиазмом о французском революционном синдикализме, в котором он видел возрождение левого крыла старого Интернационала…»[1370]

Они обсуждали с Кропоткиным самый широкий круг вопросов: от теории муниципального социализма, который, по мнению Петра Алексеевича, шел на пользу только капиталистам и помещикам, до, разумеется, революции в России, ставшей главной темой их бесед. «В его манере разговаривать, – вспоминал позднее Брупбахер о беседах с Кропоткиным, – проявлялся теплый интерес и могучее естественное очарование, внезапно прерывавшееся гневом на марксистских и русских социалистов-революционеров. Этот гнев легко подталкивал его к несправедливым замечаниям. Но это не внушало отвращения, скорее, мне это, наоборот, нравилось, как жажда справедливости и беспокойства. Это была жажда справедливости живого человека, который ненавидит и любит с одинаковым теплом. ‹…› Кропоткин резко высказывался о Марксе и еще резче об Энгельсе. По его мнению, Энгельс оказывал на Маркса самое дурное влияние»[1371]. Их встреча закончилась весельем: Гильом играл на пианино, а Кропоткин «танцевал с девочками, всячески дурачился и шутил»[1372].

Но скоро настал конец тусовкам и веселью. Из Парижа в Бретань приехала Мария Гольдсмит, теперь взявшая на себя роль секретаря Кропоткина. Они договорились о его поездке в Париж и программе встреч с различными анархистскими группами и активистами. 15 сентября Петр Алексеевич с дочерью Сашей, женой Аитова и Бреалями отправились в столицу Франции, где он не был уже восемнадцать лет. Софья Григорьевна возвращалась в Англию.

Кропоткин поселился у художника Огюста Бреаля (1868–1941), сына профессора[1373]. Пребывание в Париже было заполнено встречами со старыми и новыми друзьями. Он навещает Жана Грава в редакции Les Temps Nouveaux. Они обсуждают вопросы анархистской пропаганды и антимилитаризма – очень популярной темы для французских анархистов. Кропоткин выступает против пацифистского призыва к «стачке призывников» – массовому бойкоту военной службы. Именно этот метод борьбы пропагандировали французские анархисты и синдикалисты. Почему? Он опасается, что это сыграет на руку Германской империи, которая готовится к новой войне против Франции. Нет, Петр Алексеевич отнюдь не сторонник защиты существующего республиканского режима. Его альтернатива такова: «Делаем революцию и марш к границам» – защищать новую, уже революционную Францию. «Если во Францию вторгнется какая-либо военная держава, долг революционеров – не сидеть сложа руки и предоставить интервенту карт-бланш. Он в том, чтобы начать социальную революцию и защищать территорию революции с тем, чтобы продолжить ее»[1374], – писал он. Ни пораженчество, ни оборончество, ни патриотизм! Как странно для сторонников выбора «меньшего из двух зол» и «дихотомического» подхода! Но так в то время считал Кропоткин. Недобросовестный журналист Пьер Милль (1864–1941) исказил высказывания Петра Алексеевича, попытавшись представить его сторонником обороны существующего, капиталистического государства. Этому поверили даже некоторые анархисты, и позднее Кропоткину пришлось с негодованием опровергать домыслы.

В Париже прошли неформальные встречи с русскими анархистами-эмигрантами. Одну из них описывает в своих мемуарах Книжник-Ветров. По просьбе одного из анархистов Кропоткин попытался ответить на вопрос: «Что надо делать в России?» Говоря о терроре, Петр Алексеевич раскритиковал сторонников «безмотивного террора», получившего значительное распространение среди анархистов. «Безмотивники» полагали, что имеют право в пропагандистских целях убивать любого представителя «эксплуататоров»: чиновника, капиталиста, помещика[1375]. Точно так же он выступил против экспроприаций. И что вместо этого? А вместо этого – организация рабочих в профсоюзах, «захватывающих в один прекрасный день путем всеобщей стачки все фабрики и заводы». А потом? А потом профсоюзы заключат свободный договор, объединятся в коммуну в каждом регионе и будут создавать Коммунизм и Анархию…[1376]

Началась дискуссия… Некий очень молодой и «задорный» анархист, известный по кличке Македонец, начал «прямо грубо» кричать, что все это годится для «кабинетных революционеров», «могущих ждать десятки лет». Кропоткин «очень мягко» возражал. Нашлись и сторонники. Некий московский студент в конце дискуссии восторженно сказал Петру Алексеевичу, что «уходит от него убежденным синдикалистом» и отныне будет пропагандировать эти идеи в России[1377].

Кропоткин обсуждал с ними и вопрос об участии в профсоюзном движении и Советах рабочих депутатов. Он допускал вступление анархистов в Советы. Но лишь если те остаются органами рабочей самоорганизации и борьбы, а не превращаются в орудие партий или органы власти[1378]. Предлагая анархистам учитывать влияние рабочего самоуправления, он поддержал участие петербургских «хлебовольцев» в Совете: «Из случайно попавшего мне номера „Руси“ я узнал, что анар[хисты]-ком[мунисты] в П[е]т[ер]б[урге] вступили в Союз Раб[очих] Делегатов… Я думаю, они совершенно правы. ‹…› Я бы лично не вступил; но другим бы, я думаю, советовал вступить»[1379].

В Париже Петру Алексеевичу снова стало хуже. Он страдает от ревматизма, сильно болят глаза. Несколько дней Кропоткин был вынужден провести в постели. Он еще успевает повидаться с приехавшим в столицу Франции Гильомом[1380]. 4 октября 1905 года Кропоткин покидает Париж и возвращается в Англию, там уже его ждут письма из России. А вскоре до Британии доходят известия о грандиозной Октябрьской всеобщей стачке и царском манифесте 17 октября с обещаниями реформ, всеобщей амнистии, политических свобод и созыва Государственной думы. Начало стачке положили рабочие типографии Сытина в Москве, 19 сентября (2 октября) остановившие работу. К ним присоединились еще пятьдесят типографий, затем железнодорожники. К 15 (28) октября в Москве бастовали уже сто тысяч рабочих. К концу октября стачка охватила уже всю Россию. Бастовали два миллиона человек! Из них один миллион фабрично-заводских и семьсот пятьдесят тысяч железнодорожных рабочих. Прекратили работу почта, телеграф, городской транспорт, банки, учебные заведения. Во многих городах бастовавшими руководили Советы рабочих депутатов, а в некоторых они фактически взяли власть в свои руки, сформировав вооруженные отряды из рабочих.

Кропоткин по-прежнему ужасно себя чувствует. Общая усталость, боль в горле, кашель, проблемы с сердцем[1381]. Но новости «из дома» заставляют его воспрянуть духом. «В России началась революция. Раз выступила Москва – вся Россия поднялась с нею, – пишет он Марии Гольдсмит. – Все это доказывает только, что с нашими заграничными газетами мы теперь всегда будем запаздывать. Какое теперь кому дело до Думы и до наших рассуждений о работе в профессиональных союзах! ‹…› Много неприятностей придется пережить в эти годы, но зато, родные мои, и много радостей. Ведь это революция, именно такая, какая была в 1790–[17]93 гг., только 100 лет спустя…»[1382]

Петр Алексеевич не питает иллюзий. В послании к участникам большого митинга солидарности с революцией в России, который был созван 3 ноября 1905 года в Уайтчепеле, он предупреждает: да, народ одержал первую победу. Но пока все уступки власти – это обещания, вырванные с помощью всеобщей стачки. Обещания, данные с ножом у горла! Император и бюрократия попытаются отыграть назад. Поэтому трудовой народ должен вооружаться и двигать революцию дальше![1383]

И нужно воспользоваться сложившейся ситуацией для того, чтобы укрепить анархистское движение, а затем бороться за новое безвластное общество. «Теперешний революционный период продлится не год и не два. Но он пройдет, – пишет он членам женевской редакции "Хлеба и Воли". – И в этот период должна сложиться такая анарх[ическая] партия, кот[орая] будет не только боевою партиею нападения… а партиею, представляющей собою анархический склад мысли в его существенных теориях, в его понимании преобладающей роли народа, в его понимании значения различных партий в революционной и вообще прогрессивной жизни народа и т. д. – партиею, кот[орая] должна пережить саму русскую революцию, какова бы ни была роль, сыгранная ею в революции»[1384]. Иными словами, как бы ни завершилась революция, каковы бы ни были ее итоги, анархисты должны стать влиятельной политической силой, завоевавшей доверие среди народа…

* * *

Петр Алексеевич знакомится с бывшим священником Георгием Аполлоновичем Гапоном (1870–1906), лидером расстрелянной рабочей демонстрации 9 января. В эмиграции Гапон разочаровался в политических партиях – эсерах и социал-демократах – и судорожно искал новые пути развития общественного движения. Как писал Кропоткин Марии Гольдсмит, тот «убедился, что ему нельзя работать вновь» с эсерами, и «основывает свой рабочий союз по всей России»[1385]. Его организацию, действовавшую независимо от политических партий, Кропоткин, конечно, не считал анархистской. Но в пример ставил, несколько идеализируя: «…рабочие должны вооружаться сами и так же независимо вести это дело, как независимо вели свое дело в Петербурге, в организации Георгия Гапона»[1386].

В конце апреля – начале мая 1905 года к Кропоткину приезжает для переговоров представитель Гапона – Николай Петрович Петров (1888–?) – рабочий, один из лидеров 7-го Невского отдела гапоновской организации. «Здесь был молодой руководитель П[е]т[ер]б[ургских] рабочих, – пишет он в письме 2 мая 1905 года. – Это человек. Наш в душе… Как ничтожна перед ними социалистическая интеллигенция»[1387]. Итак, у Кропоткина появились надежды повлиять на взгляды Гапона и его последователей. Поскольку они также выступали против подчинения рабочих политическим партиям, у них появились точки соприкосновения.

Позднее Поссе вспоминал, что Кропоткин говорил, что «считает Гапона большой революционной силой и поддерживает его своим авторитетом». Кроме того, он советовал Поссе вступить в союз с бывшим священником[1388].

Для того чтобы помочь Гапону в выборе своей позиции, Петр Алексеевич написал для его организации проект программы – «Русский рабочий союз». Этот текст был издан в «Хлебе и Воле», а затем – отдельной брошюрой. Речь шла о создании массовой беспартийной рабочей организации[1389], объединенной на принципах революционного синдикализма. Рабочий союз не будет чисто анархистским, но он должен «поставить себя независимо от существующих политических партий», чтобы охватить как можно большее число трудящихся. Эта организация должна участвовать в борьбе за то, чтобы улучшать положение трудящихся. Например, за восьмичасовой рабочий день[1390]. Профсоюз должен был объединять как рабочих, так и крестьян. Его целью стала бы подготовка вооруженного восстания, а в итоге – проведение анархо-коммунистических преобразований.

Анархист познакомил беглого священника с представителями британских тред-юнионов, которые собрали средства в помощь российскому рабочему движению. Но затем в их отношениях намечается разлад. В переписке с Николаем Петровым Кропоткин отказался организовывать Комитет в поддержку гапоновского Русского рабочего союза – поскольку эта организация строилась на иных принципах, чем предлагал им Петр Алексеевич. «Это – парламентская политическая партия», – заявил он и выразил лишь желание передать информацию о ней и программные документы английским профсоюзам, сопроводив эти тексты собственным разъяснительным письмом[1391]. В ноябре Гапон отправился на родину, где его, в конечном счете, ожидали обвинения в сотрудничестве с охранкой и гибель.

А Кропоткин сомневался в этой истории. Он внимательно читал и анализировал заявления эсеров и статью эсеровского активиста Петра Моисеевича Рутенберга (1878–1942), убившего Гапона. «Все врут ведь»[1392], – писал он Марусе Гольдсмит. А затем детально, со множеством вопросов написал письмо Владимиру Бурцеву, где интересовался открытым текстом – не скрывалась ли за этой историей какая-то масштабная полицейская провокация в рядах самих эсеров?[1393]

* * *

Важнейшей задачей Петр Алексеевич считал привлечение внимания западной – в первую очередь британской – общественности к политическим репрессиям в России. В 1906 году он подготовил документ о российском правительственном терроре. Отказ от его публикации редактора журнала Nineteenth Century Джеймса Ноулза, многолетнего друга Кропоткина и самого известного издателя его произведений в Великобритании, привел к разрыву между ними[1394].

В том же году в Санкт-Петербурге выходит сборник статей «Против смертной казни». Его издателями были Михаил Николаевич Гернет (1874–1953), Онисим Борисович Гольдовский (1865–1922) и Иван Николаевич Сахаров (1860–1918) – леволиберальные адвокаты, близкие к Конституционно-демократической партии – Партии народной свободы, «кадетам». Название книги вполне отражало ее содержание – речь шла об обосновании отмены смертной казни. Среди опубликованных материалов сборника были художественные произведения и статьи писателей (в том числе Владимира Галактионовича Короленко, Льва Толстого), философов (Николая Александровича Бердяева, Сергея Николаевича Булгакова, Владимира Сергеевича Соловьева) и юристов (Гернета, Владимира Дмитриевича Набокова, Владимира Даниловича Спасовича, Николая Степановича Таганцева и др.). Онисим Гольдовский, один из составителей, переписывался с Кропоткиным, настаивая на его участии в этом издании[1395]. Договорились… В сборник вошла и статья Кропоткина «Наказание смертной казнью»[1396].

Что такое смертная казнь в современном мире? «Пережиток понятий, сложившихся в давно прошедшие времена», – отвечает Кропоткин. Она появилась из традиций кровно-родовой мести, равномерного воздаяния за причиненное зло, а затем – из практики устрашения, «выработанной в деспотических монархиях и теократиях Востока». С ее помощью правители всех времен и народов осуществляли государственный террор, подавляя волю к сопротивлению всех, кто был не согласен с порядками государства и действиями его властителей. В настоящее же время это часть системы наказаний, созданной «с целью охранения привилегий, захваченных имущими и правящими классами». Но, «как и пытки», казнь «является совершенно лишней жестокостью, которая в свою очередь служит только распространению и усилению жестокости в обществе». Публичные же казни воспитывают в людях садистские наклонности, плодя будущих Джеков Потрошителей: «Известно также, что в Англии и во Франции наиболее зверские убийцы выходили именно из той толпы, которая в ночь перед казнью собирается вокруг тюрьмы или на площади и проводит всю ночь в пьянстве и разврате. В Женевской Республике смертная казнь была уничтожена после того, как один убийца сознался, что за несколько лет перед тем он совсем еще молодым человеком присутствовал при одной смертной казни. С тех пор мысль об убийстве не покидала его». Лишь трусость заставляет людей поддерживать практику узаконенного убийства. Но на каждое действие найдется и противодействие, не так ли? И в ответ на казни, особенно совершаемые над политическими противниками того или иного государства, той или иной власти, вырастают поколения мстителей, на все общество распространяется логика гражданской войны и кровной мести: «…факт существования смертной казни поддерживает в обществе мысль, что убийство есть хорошее средство возмездия и представляет собой действительное средство устрашения против злодеяний лиц, принадлежащих к правительству и к эксплуатирующим классам. И покуда смертная казнь будет существовать, будет существовать также и убийство со стороны угнетаемых». Одним словом, чем масштабнее репрессии, вооруженные расправы, тем более жестокими становятся люди вокруг. Массовые расстрелы бойцов Парижской коммуны в 1871 году, расправы войск и полиции над участниками массовых рабочих и студенческих демонстраций и крестьянских восстаний в 1890-е и 1900-е годы, а особенно в 1905 году, вызвали ответную реакцию: «За белым террором всегда, однако, следует красный террор, и последний является, таким образом, прямым порождением первого»[1397].

Убийства во имя «гуманитарных», «гуманистических» и иных целей, «гуманитарные интервенции». Массовое заточение и лишение людей прав, имущества, средств к жизни во имя «спасения жизни», гуманности, демократии, прав человека, общественной безопасности. Все это, считал Кропоткин, порождает ненависть к этим ценностям. Ибо разоблачает лицемерие их проповедников, сторонников и защитников. Так рождаются убийцы, так рождаются и фашисты. Об этом писал Кропоткин. Выход один, считал он, – отказ от смертной казни[1398].

* * *

А ожесточение нарастало и среди анархистов, особенно усердствовали оппоненты Кропоткина. Уже в 1905 году появляются анархисты-коммунисты-«безначальцы». Их лидером был Степан Михайлович Романов (Бидбей; 1876 – после 1934). Сын купца, армянин, уроженец Гори, очень темпераментный и вспыльчивый человек. «Она [революция] нужна, безобразная, ненасытная человеческой кровью, приходящая в восторг от своих собственных зверств… ее разгул, революционная вакханалия, неистовство и бешенство полновластно должны царить над умами для того, чтобы электризовать человеческие мозги и выжать из них все то, что говорит о прелести низкопоклонничества, вечного подлизывания перед авторитетами, перед власть имущими», – писал Романов[1399].

«Безначальцы» разочаровались в рабочих, считая их погрязшими в погоне за заработком, зато идеализировали «босяков» – безработных, бомжей и низы криминального мира. «Босяки же как раз элемент… подтачивающий устои рабской покорности, это – революционный элемент, культивирующий идею наименьшего труда и в силу исторических обстоятельств идею человеческого досуга»[1400], – утверждал Романов. Повстанческая борьба, захват частной собственности и акты террора, осуществляемые группами «босяков», должны были стать сигналом к восстанию для рабочих и крестьян. Необходимость участвовать в повседневной борьбе за социально-экономические требования, входить в состав профсоюзов и крестьянских организаций, «безначальцы» отрицали. Петр Алексеевич стал объектом нападок с их стороны. «Вышло два номера „Безначалия“, в одном из них Кропоткин третировался как „выживший из ума старик“, как „непотребный старец, поддающийся конституционным увлечениям“»[1401], – вспоминал позднее Романов о своем творчестве в газете «Листки „Безначалия“».

Осенью 1905-го, после выхода первого номера газеты «Черное знамя», появилось новое течение – анархистов-коммунистов-«чернознаменцев». Идеологами «чернознаменства» были Иуда Соломонович Гроссман (Рощин; 1883–1934), Лейзер Сахеров Лапидус (Владимир Стрига; 1883–1906), Герман Карлович Якобсон (Аскаров; 1882 – после 1935) и Герман Борисович Сандомирский (1882–1938). Иуда Гроссман подверг критике Кропоткина за пережитки «либерального федерализма» и «элементы утопического идеализма, обрывки мыслей XVIII века». Он звал к изживанию «абстрактно-гуманистических тенденций» и к созданию анархистской теории, в основе которой лежит представление о борьбе с властвующими над человеком силами (первоначально – с природой, а по мере установления классового общества – с эксплуататорскими классами) как движущей силе истории[1402]. Своей социальной базой «чернознаменцы» считали рабочих, крестьян и «босяков». Они признавали участие в борьбе рабочих и крестьян за экономические требования, но отрицали любые легальные формы борьбы, отвергали профсоюзы. Признавали они только такие методы борьбы, как индивидуальный и массовый террор, экспроприации, стачки, саботаж, бунты, вооруженные восстания. Участие анархистов в борьбе за политические свободы они отрицали, полагая, что это ведет к ослаблению классовой борьбы. Осенью 1905 года «чернознаменцы» разделились на две фракции. «Безмотивники» предлагали на первый план борьбы выдвинуть «безмотивный антибуржуазный террор». Другая фракция, «коммунары», хотела, не отказываясь от террора, направить все силы на организацию вооруженных восстаний в городах с целью создания «временных революционных коммун», которые показали бы трудящимся пример жизни в анархическом обществе.

Отношение к оппонентам у Кропоткина было достаточно спокойным и рассудительным. Если на собраниях и митингах он отвечал им, то на страницах газет категорически это не приветствовал. В его письмах Марии Гольдсмит, Лидии Иконниковой и другим единомышленникам неоднократно встречается совет: не отвечайте на критику в газете, не увлекайтесь полемикой. Почему? Любая полемика раскручивает оппонента и его позицию. А то обстоятельство, что ему отвечал… сам Кропоткин, – это само по себе было мощным пиаром. Так, например, Кропоткин повел себя в отношении к анархо-синдикалисту Новомирскому, критиковавшему его философские идеи: «Если мы завяжем с ним полемику, он будет отвечать, и пойдет, что среди анархистов два направления: Кропотки[нское] и Новомирский. Ему только этого и нужно»[1403]. «Чем меньше такой полемики, тем лучше»[1404].

* * *

Мы уже упоминали о том, что в годы революции 1905–1907 годов Петр Алексеевич становится фактическим распорядителем денежных средств, передаваемых членами иностранных анархистских организаций для российских анархистов. Эти средства расходовались в помощь заключенным анархистам и на переправку активистов в Россию. Кропоткин охотно делил и без того небольшие средства с лидерами других течений анархизма, несмотря на сложные и порой даже враждебные отношения.

Осенью 1906 года Кропоткины познакомились с приехавшей в Англию революционеркой Надеждой Львовной Лебуржуа (1855–1943). Петр Алексеевич предложил ей стать курьером между Британией и Россией для передачи денежной помощи сосланным в Сибирь. Надежда согласилась и до своего ареста в 1911 году совершала такие поездки практически каждое лето, отчитываясь перед Кропоткиными и привозя им по нескольку десятков писем от политссыльных. Два раза в год она должна была высылать финансовый отчет о проделанной работе. С бухгалтерией у Кропоткиных было строго. В Лондоне был организован Комитет помощи русским ссыльным, который возглавила Софья Григорьевна Кропоткина. В Москве Лебуржуа помогали несколько человек. Среди них была одна из бывших членов Исполкома «Народной воли», Анна Павловна Прибылева-Корба (1849–1939). Из Англии ежегодно высылалось по двенадцать – пятнадцать тысяч рублей. По двести – триста рублей каждый из участников ежемесячно собирал среди знакомых. Кроме того, поступали пожертвования книгами, бельем и другими вещами, необходимыми для арестантов и ссыльных. Некоторые издательства, редакции журналов и газет высылали свои издания. Затем деньги и вещи отправлялись и шли на коллективные нужды: открытие столовых, создание небольших библиотек, обучение детей и самообразование взрослых, оборудование общих аптечек – определенной колонии ссыльных, независимо от партийной принадлежности. Софья Григорьевна организовывала сборы среди англичан. Для этого она читала платные лекции о положении политических ссыльных в России, а также вместе с единомышленниками устраивала в Лондоне и других городах базары русских кустарных изделий. Товары для продажи закупались через Лебуржуа в Москве, жертвовались состоятельными людьми, сочувствующими делу революции, а затем отправлялись в Англию[1405]. Среди них были «деревянные резные изделия, скатерти, салфетки, кружева, прошивки, бисерные цепочки, брошки», «пастила, рябина и клюква в сахаре». Для базаров в пользу политссыльных жертвовали даже «мед, икру, чай, картины»[1406]. За счет продажи русской экзотики англичанам единомышленники Софьи Григорьевны сильно облегчили жизнь многим ссыльным и политзэкам.

* * *

Члены редакции «Хлеба и Воли» уехали из Женевы в Россию, и издание журнала прекратилось. Теперь планировалось приступить к выпуску газеты уже «дома». Собирался возвращаться и Кропоткин. Он неоднократно рассказывал об этом в письмах друзьям и товарищам[1407]. Брешко-Брешковская, вновь посетившая Петра в Лондоне в марте 1905 года, вспоминала, что он «пытался взять в русском посольстве паспорт и разрешение въезда в Россию и получил отказ»[1408]. В это время Кропоткин говорил ей, что даже хотел бы отправить в Россию свою дочь, «чтобы она узнала родину отца, чтобы была очевидицей усилий и борьбы, рождавших освобождение от ненавистного ига»[1409].

Стремительное изменение обстановки в России заставило Петра Алексеевича отказаться от планов возвращения. Подавление декабрьского восстания в Москве и других городах, разгул черносотенной реакции и новые волны террора против революционеров делали такой шаг чрезвычайно опасным. Друзья из России советовали Кропоткину не приезжать. «Русское правительство уже позаботилось о том, чтобы задержать наш отъезд, – сообщал он в письме Гильому 6 января 1906 года. – Оно отдало приказ арестовать всех "вожаков" социал-демократов, социалистов-революционеров и анархистов. Это означает, что или нам не позволят вернуться, или что придется вернуться и прятаться, что в моем возрасте невозможно и парализует все»[1410]. Первоначально Петр Алексеевич надеялся, что торжество самодержавия продлится недолго и его приезд лишь откладывается, а не отменяется, однако судьба распорядилась иначе.

Но коль скоро возвращаться в Россию и издавать там анархистскую газету было невозможно, этот замысел был воплощен Кропоткиным за границей. Издание газеты с новым названием было задумано Петром Алексеевичем уже в феврале 1906 года. «Я хотел бы выпустить хотя бы Листки "Хлеба и Воли"», писал он в письме от 23 февраля Лидии Иконниковой-Гогелиа[1411]. Окончательное же решение об издании газеты было принято «хлебовольцами» в августе 1906 года[1412]. На редакционных совещаниях в Лондоне 6 и 9 сентября было утверждено название газеты, избрана ее редакция. Было решено, что новое периодическое издание будет посвящено «жизни и деятельности русских анархистов, ‹…› и вообще – задачам русского революционного движения»[1413].

В эти сентябрьские дни Кропоткин собрал в Лондоне на квартире Александра Шапиро восемь единомышленников, чтобы обсудить издание новой газеты. В итоге собравшиеся решили издавать раз в две недели «Листки "Хлеб и Воля"». 17–18 сентября 1906 года Кропоткин и «хлебовольцы» провели съезд в Лондоне. Собирались они на квартире Шапиро. Кроме Петра Алексеевича и Софьи Григорьевны, участвовали Мария Гольдсмит, Владимир Иванович Федоров-Забрежнев (1877–1939), его жена Софья Ивановна Иванова-Левкович (ок. 1884–1919), Даниил Исаевич Новомирский (Яков Кирилловский; 1882 – после 1937), Книжник-Ветров, Павел Кушнир, Нагель, Александр и Ф. Шапиро. Большинство из них участвовало в собраниях 6 и 9 сентября. Заседания съезда проходили в душевной обстановке, за чашкой чая. Кропоткин произнес вступительную речь, рассказав о политической ситуации в России и обозначив вопросы, по которым докладчики уже заранее подготовили выступления. Он прочитал два доклада: «Революция политическая и экономическая» и «Наше отношение к крестьянским и рабочим союзам». Мария Гольдсмит говорила о том, какой должна быть анархистская организация. Она же сделала доклады о всеобщей стачке и об отношении анархистов к политической и экономической борьбе. С докладом об отношении анархистов к террору выступил Федоров-Забрежнев. Книжник-Ветров высказался о том, возможно ли сотрудничество анархистских организаций с политическими партиями. И его выводы были самыми отрицательными. На следующий день были приняты резолюции по докладам, принимали их по принципу единогласия. По этой причине не была принята антивоенная резолюция, относительно которой имелись различные точки зрения[1414]. Скажем немного о решениях съезда «хлебовольцев».

Кропоткин в своих докладах повторил свои выводы относительно характера революции в России. Он предлагал направить борьбу народа «одновременно против капитала и против государства»[1415]. Кропоткин предполагал, что опыт социальных преобразований, проводимых самими трудящимися на каждом предприятии, в каждом городе и деревне, поможет укоренить в их сознании идеи анархического коммунизма. В число социально-экономических требований, открывавших путь анархо-коммунистическим преобразованиям, он включал переход помещичьих и государственных земель в руки крестьян; обеспечение права «на землю для всех тех, кто хочет возделывать ее своими руками»; сокращения рабочего дня на предприятиях; переход предприятий и служб в руки рабочих и служащих; установление широкого народного самоуправления в форме свободных союзов во всех сферах жизни общества[1416].

Чем более масштабны будут завоевания, достигнутые «революционным путем, а не путем законодательных полумер», утверждал Петр Алексеевич, тем ближе Россия подойдет к осуществлению идеала безгосударственного общества самоуправления и социального равенства. Развивая эту мысль, он подчеркивал, что решающую роль в успехах революции сыграли забастовки и крестьянские восстания: «Если самодержавие пошло уже на уступки, то вынудили эти уступки такие массовые события, как манифестации 9 января 1905 года, почти всеобщие стачки в мае того же года в Польше, всеобщая забастовка в октябре, ‹…› и наконец широко разлившиеся крестьянские восстания. Начавшиеся с осени 1904 года и продолжающиеся по сию пору»[1417].

Но, для того чтобы провести такие преобразования, не нужно громких актов, на которые тратили силы оппоненты Кропоткина, «чернознаменцы». Анархисты должны завоевать поддержку народа, став организаторами народных движений: «Мы должны стать революционной силой, народной силой, которая была бы способна помочь народу, чтобы проложить новые пути в революционной перестройке всей русской жизни»[1418]. Только так они смогут создать «новые формы народного политического союза», положив начало «вольной, безгосударственной, федеративной жизни»[1419]. А как решить эту задачу? На этот вопрос Петр Алексеевич ответил в докладе «Наше отношение к крестьянским и рабочим союзам», призывая анархистов создавать профсоюзы, которые могли бы обеспечить устойчивое влияние анархистов среди рабочих и гарантировать проведение анархистских преобразований в ходе революции[1420].

В докладе «Наше отношение к крестьянским и рабочим союзам», подготовленном для Лондонского съезда российских анархистов-коммунистов (сентябрь 1906 года), он подчеркивал тот факт, что трудящиеся объединяются в союзы и отраслевые федерации «вне существующих политических партий, в том числе и социал-демократических», и стремятся «восстановить Международный Союз Рабочих, ведущий прямую, непосредственную борьбу труда против капитала – не через парламент, а непосредственно, всеми доступными рабочим, и одним рабочим, средствами». Более того, он отметил роль профсоюзов в создании будущего свободного общества, в «организации коммунистической жизни и производства на общих началах» и громадном деле «перестройки промышленности в интересах всего общества». По словам Кропоткина, «анархисты смотрят на рабочие союзы как на ячейки будущего социального строя и как на могучее средство для подготовления такого общественного переворота, который не ограничивался бы одною переменою правления, а также перевернул бы современные формы хозяйственной жизни, то есть распределение производимых богатств и способов их производства»[1421].

Обсуждая вопрос, следует ли анархистам вступать «в рабочие союзы, уже существующие, или же стремиться создавать новые синдикаты, анархического толка», либо пытаться создавать беспартийные профсоюзы с анархистским влиянием (как это стали делать испанские анархисты), Кропоткин осторожно замечал: «Мы думаем, что не следует применять по этому вопросу резко определенного решения раз и навсегда. Одно только можно сказать, что если рабочий союз требует от своих членов признания социал-демократической программы, то тут анархисту, конечно, делать нечего, и ему приходится основывать новые, хотя и меньшие свободные рабочие союзы того же ремесла». Видя, что профсоюз – уже революционная сила и основа будущей организации, анархист «обыкновенно сам найдет, в связи с товарищами, ту форму деятельности среди рабочих союзов, которая наиболее согласна с его складом ума и темпераментом». Главное – не допускать, чтобы рабочие союзы превращались в орудие парламентских партий и забывали о том, «что их назначение – прямая борьба с капиталом и его охранителями в государстве, а не компромисс с ними в Парламенте. Их цель – не замазывать отношений между эксплуататорами и капиталистами путем фиктивных уступок, а стремиться к уничтожению капитализма и к реорганизации политической жизни на основах соглашения между вольными рабочими союзами»[1422].

Съезд признал целью борьбы «социальную революцию». Под этим термином подразумевалось «полное уничтожение Капитализма и государства и замена их Анархическим Коммунизмом»[1423]. Деление революции на два этапа – один для введения демократического правления, а второй для борьбы за общество социального равенства – признавалось невозможным. Уже сейчас анархисты должны были распространять идеи о захвате земли крестьянами, а заводов – трудовыми коллективами. Также следовало бороться против любых мер, которые Государственная дума или пришедшее ей на смену Учредительное собрание примут для укрепления капиталистических отношений и централизации власти[1424]. Было объявлено, что захват частных и государственных денег анархистами приведет к моральной деградации движения[1425].

Решая вопрос о терроре, участники съезда рекомендовали анархистам применять его к представителям власти, сильно дискредитированным в общественном мнении. Также утверждалось, что такие акции – «дело решимости отдельной личности или кружка»[1426]. Покушения не признавались «средством для изменения существующего порядка», но допускались лишь как проявление «чувства возмущенной совести» и «самозащиты»[1427].

Резолюция об организации предлагала анархистам создавать небольшие законспирированные группы, объединенные в федерацию в каждом населенном пункте. Не рекомендовалось создавать постоянные руководящие органы, ограничиваясь периодическим проведением совещаний представителей групп[1428]. Резолюция «О рабочих союзах» провозглашала, что профсоюзы должны стать организацией, объединяющей рабочих и крестьян в борьбе против капитализма и государства. Во время революции они должны были стать силой, организующей анархо-коммунистическое общество. Поэтому анархисты должны были сами создавать профсоюзы с анархистской идеологией, объединяя их в федерации, а также – бороться против влияния политических партий в уже существующих[1429]. Признавалось, что успешный опыт всеобщих стачек в 1905-м показал, что в будущем они могут стать началом социальной революции[1430].

Решения были приняты, теперь Кропоткину предстояло перейти к действиям.

* * *

В двадцатых числах октября, за несколько дней до выхода «Листков», у дома Кропоткиных то и дело появлялись репортеры. Резво барабаня в дверь, они интересовались у хозяев, здесь ли издается анархистская газета. «Право, не отличить нынче газетчика от доносчика или шпиона»[1431], – негодовала Софья Григорьевна…

Но вернемся к «Листкам». Итак, газета «Листки "Хлеб и Воля"» стала одним из наиболее успешных начинаний Петра Алексеевича во время Первой Российской революции. Она издавалась в Лондоне с 30 октября 1906-го по 5 июля 1907 года; всего вышло восемнадцать номеров. Газету печатали в лондонском районе Степни, в здании «Дунстан хаус», где размещалась штаб-квартира анархистов, говорящих на идиш, и где жил лидер этой группы, немецкий анархист-эмигрант Рудольф Роккер. В этом доме произошла встреча Кропоткина с матросом Афанасием Николаевичем Матюшенко (1879–1907), одним из лидеров знаменитого восстания на броненосце «Потемкин». «Я жил тогда в "Дунстан хаус", где размещалась также типография руководимого Кропоткиным журнала "Листки Хлеба и Воли", – вспоминал Роккер. – Я был дружен с наборщиком журнала, и поскольку Матюшенко частенько навещал его, оба часто заходили ко мне выпить чашечку чаю»[1432].

«Листки» выпускались с периодичностью в две недели. Петр Алексеевич фактически стал главным редактором этого издания, каждый номер открывался его передовицей. В состав редакции вошли его ближайшие ученики и друзья, о которых мы уже говорили выше: Мария Гольдсмит, Книжник-Ветров, Кушнир, Федоров-Забрежнев и Александр Шапиро. Первоначально предполагалось участие в редакции Якова Новомирского. Но он выдвинул непомерное требование: отказался допустить вмешательство других соредакторов в редактирование своего отдела. От его услуг решили отказаться[1433].

О том, как Кропоткин и его друзья вели работу над редактированием газеты, впоследствии вспоминал Книжник-Ветров: «По приезде в Париж Забрежнев, Гольдсмит и я стали часто встречаться для обсуждения редакционных дел. Почти все корреспонденции и статьи из России получались у нас и посылались П[етру] А[лексеевичу], который на основании их писал передовицы; хроника составлялась отчасти мной, но большей частью Гольдсмит, библиография – Забрежневым. П[етр] А[лексеевич] писал о редакционных делах то одному, то другому из нас, но чаще всего Гольдсмит, торопя с присылкой материала, пересылая корректуры наших статей и советуясь по некоторым вопросам»[1434]. В разделе «Из России» публиковали материалы о рабочих и крестьянских выступлениях, репрессиях царского правительства, деятельности анархистских групп на территории Российской империи. Его вели Гольдсмит, Книжник-Ветров и лично Кропоткин. Раздел «Заграничная хроника», составлявшийся Петром Алексеевичем и Марией Гольдсмит, включал корреспонденции об анархистском и рабочем движении стран Европы и Америки. Отделы «Анархические издания в России и заграницей» и «Библиография» вел Федоров-Забрежнев. Здесь помещали рецензии на работы по теории и истории анархизма и революционного синдикализма, периодику революционных партий и рабочих организаций[1435].

Кроме членов редакторского коллектива, в «Листках» сотрудничали другие участники анархистского движения России: Лидия Иконникова, Кирилловский (Новомирский), Сандомирский, Аскаров (Якобсон). Свои статьи публиковали и иностранные анархисты: Фернандо Таррида дель Мáрмоль из Испании, Марк Пьерро (1871–1950) из Франции и швейцарец Фриц Брупбахер. Газета помогла укрепить связи между анархистскими группами России. Они часто присылали информацию о своей деятельности для публикации. Работа авторов, вероятно, не оплачивалась. С деньгами было туго. Но вот наборщику номера, по крайней мере, собирались платить, как свидетельствовал Федоров-Забрежнев. При этом исходили из минимума, установленного профсоюзом типографских рабочих, – тридцать четыре шиллинга в неделю. Это был вопрос рабочей солидарности. Иначе любая типография могла быть подвергнута бойкоту со стороны всесильных британских профсоюзов[1436].

Газета по тем временам имела довольно широкое распространение. Только весной 1907 года среди эмигрантов было продано три-четыре тысячи экземпляров[1437]. И это при том, что экземпляры некоторых номеров допечатывались после продаж[1438], а часть тиража переправлялась для практически бесплатного распространения в Россию, в том числе в Москву и Санкт-Петербург[1439]. Осенью 1906-го – весной 1907 года продажи уже позволяли окупать издание[1440]. К тому же издательский проект Кропоткина помогали финансировать анархистские группы России и эмиграции. Денежную помощь по-прежнему оказывали анархистские организации США. Например, Яновский осенью 1906 года переслал Петру Алексеевичу сто десять долларов, что позволило покрыть часть расходов на выпуск первых номеров[1441].

О чем же писал теперь Кропоткин на страницах «Листков "Хлеб и Воля"»? Изменилась ли его позиция по сравнению с 1905 годом? Прежде всего, сам он считал, что публикации должны отличаться сдержанностью. «Слово и без того моментально переходит в дело. Готовность на самопожертвование везде, в каждом уголке, такая невероятная… Так вот, когда слово моментально переходит в дело, а дело сплошь да рядом значит смерть, – является сдержанность: стыдно как-то становится употреблять звонкие слова, обращаться – тем более из-за границы – с горячими призывами к героям, к людям, УЖЕ проникнутым геройскою готовностью идти на смерть». Теперь он – «старик-офицер» и не говорит перед боем «горячих слов», а «просто излагает суть боя в двух словах»[1442]. Вновь он повторяет свои прежние слова о том, что звать людей на смерть из-за границы, из эмиграции, из безопасного далека – некрасиво. Было и еще одно соображение, «сдерживавшее» Петра Алексеевича. Никогда не питавший особых иллюзий относительно свободы и демократии в Британии, он помнил печальную участь своего друга Владимира Бурцева. В силу этого некоторые сюжеты он мог освещать очень осторожно. «В Англии приходится быть очень осторожным с „восхвалением“ террора экономического. За это здесь беспощадно пошлют 2 чел[овек] на каторгу на 2–3 года и слова не дадут сказать в защиту, как сделали с Бурцевым, и все одобрят, и газета погибнет»[1443].

Период 1906–1907 годов в революции Кропоткин рассматривал как наступление сил реакции, центром которой было так называемое Петергофское тайное правительство. Так он называл группу консервативных чиновников, определявших политику Николая II. Лидером этой группы Петр Алексеевич считал генерал-майора Дмитрия Федоровича Трепова (1855–1906) – дворцового коменданта Петергофа, товарища (заместителя) министра внутренних дел и бывшего генерал-губернатора Петербурга. Петр Алексеевич утверждал, что в проведении своей политики эти люди пользуются поддержкой Николая II, великих князей, «Совета Объединенного дворянства» и монархических черносотенных организаций. Они управляют страной, действуя методами государственного террора, организуя погромы против евреев, интеллигенции, участников революционного движения[1444].

В отличие от «чернознаменцев» и «безначальцев», он был сторонником не индивидуальных покушений и изолированных бунтов, но массовой народной революции, в которой анархистам выпадает роль застрельщиков. В своих публикациях он акцентирует внимание на успешных примерах борьбы с государственной властью в России. Их продемонстрировали участники крестьянских и рабочих восстаний, развернувшихся в 1905 году на территории Прибалтики, Сибири и Закавказья: «Только окраины России поняли, что следовало… пользуясь дезорганизацией правительства, взятого врасплох, поднимать восстание и… ломать местные учреждения, которыми держится власть теперешнего правительства на всем пространстве Российской империи. Восстали в этом смысле только латыши, Гурия с Западной Грузией да Восточносибирская железная дорога, причем гурийцы и латыши показали, как следовало бы действовать народному восстанию: они сейчас же начали организовать на местах, в деревнях свое новое революционное самоуправление»[1445].

Анархистам, полагал Кропоткин, следовало выдвинуть и сделать популярным собственный лозунг, который был бы понятен рабочим, связан с целями анархистского движения и с конкретными действиями. Таким лозунгом он считал захват предприятий трудовыми коллективами: «Нужно убедить рабочих, что это справедливо, что желательно и возможно; что буржуа как организатор производства не нужен; что рабочие могут завладеть фабриками; что трудность не в производстве, а в сбыте, кот[орый] организуется прекрасно кооперацией»[1446].

Одним из факторов поражения революции Петр Алексеевич считал «централизаторские якобинские стремления» социал-демократов, стремившихся к завоеванию власти. Последствием их стратегии стал отрыв рабочих восстаний, прошедших в Москве и других городах в конце 1905-го – начале 1906 года, от крестьянского движения и восстаний на окраинах страны[1447]. По-прежнему Кропоткин оставался противником парламентской борьбы, критикуя социалистов за участие в работе Государственной думы. Этот парламент, заявлял он, был создан императором Николаем II для того, чтобы успокоить народ, не допустить новых народных восстаний[1448].

Так или иначе, итогом этой революции Кропоткин считал кризис абсолютной монархии, предрекая скорое ее падение: «Самодержавие, самый худший из пережитков темного прошлого, смертельно ранено и более не воскреснет…»[1449]

* * *

В январе 1907 года Петр Алексеевич съездил на две недели в Париж. На сей раз его ждали деловые переговоры с издателями. Французы жаждали увидеть его книгу о Великой Французской революции. Хотелось переиздать и другие книги. Кропоткин с дочерью поселился в гостинице, расположенной в Латинском квартале, неподалеку от бульвара Сен-Мишель. Здесь, среди богемы, студентов и эмигрировавших во Францию русских интеллигентов, он провел несколько дней. Саша развлекалась: беседуя с персоналом, она «имитировала англичанку, коверкая французский язык на английский манер»[1450]. Кропоткин хохотал…

Он гулял по Парижу, наслаждаясь городом. Площадь Этуаль, ныне площадь Шарля де Голля… Дом Инвалидов… Булонский лес… «С особенным чувством» историк и революционер Кропоткин осматривал места, «где совершались величайшие революционные события французской истории». Конечно, скоро и в любимой им Франции совершится новая, на этот раз Анархическая, революция. Тогда и он приедет сюда, и задержится подольше, до тех пор пока самодержавие в России не рухнет. А пока он рад тем завоеваниям революции, которые может наблюдать. Вот, например, какой-то «оборвыш» заходит в Лувр, а сторож и не думает его гнать. В других странах беднягу сразу бы выгнали из музея[1451]. Вот что значит – самая революционная страна Европы!

И опять были встречи с русскими и французскими друзьями. Его навестили в отеле Эмма Гольдман и Александр Беркман; они рассказали о международном анархистском конгрессе, прошедшем в Амстердаме[1452]. Сказал вступительное слово перед докладом Гогелиа о связи анархистских идей с модными тогда философскими теориями эмпириокритицизма Эрнста Маха (1838–1916) и Рихарда Авенариуса (1843–1896). Затем два раза выступил с докладами – среди русских эмигрантов и французских рабочих. На русском митинге Кропоткина засыпали таким количеством записок с вопросами, что он «уже не мог говорить от утомления». На вопросы публики пришлось отвечать его единомышленникам: Гогелиа, Гроссману-Рощину и Книжнику-Ветрову[1453].

О митинге, организованном французскими анархистами и лидерами Всеобщей конфедерации труда, вспоминала Наталия Александровна Критская (? – после 1945). В 1906–1907 годах вместе с мужем Николаем Константиновичем Лебедевым (1879–1934) она приехала в Париж, чтобы собирать материалы о книге, посвященной истории и деятельности революционно-синдикалистского движения Франции. Зал, где должен был выступать Кропоткин, оцепила полиция. На бульваре около дома и в самом зале толпились рабочие. Было тесно, над толпой клубился табачный дым. На сцене стояли Гильом, Грав и лидеры ВКТ – Эмиль Пуже и Виктор Грифюэльс (1874–1922). Петра Алексеевича работяги встретили бурными овациями и криками: «Vive Kropotkine!» Затем была долгая речь. А в конце он сказал о России: «Европа ускоренным ходом идет к социальной революции. Революция близка. Она захватывает все новые и новые страны и распространяется все дальше и дальше на восток. Нечего бояться поражения русской революции, она воспрянет снова через несколько лет и положит конец бесправию народа…»[1454]

Вскоре состоялась встреча Кропоткина с русскими литературными знаменитостями: супругами Зинаидой Николаевной Гиппиус (1869–1945) и Дмитрием Сергеевичем Мережковским (1865–1941). Во встрече участвовал и близкий друг и единомышленник семьи Мережковских, публицист Дмитрий Владимирович Философов (1872–1940). Очень известные в России поэты-символисты, авторы романов, в это время они находились в идейных поисках. Мережковский и Гиппиус дружили и поддерживали переписку с одним из лидеров Боевой организации эсеров Борисом Викторовичем Савинковым (1879–1925). Интересовались они и анархизмом, пытаясь соединить христианство и анархические идеи. Мережковские попросили Книжника-Ветрова, своего приятеля, организовать встречу с Кропоткиным. На квартире Книжника был устроен обед. Мережковский подарил Кропоткину свою знаменитую трилогию исторических романов: «Юлиан Отступник», «Воскресшие боги (Леонардо да Винчи)» и «Петр и Алексей». Они продискутировали три-четыре часа подряд[1455]. По словам Книжника-Ветрова, Кропоткин произвел на гостей «впечатление прекрасного, доброго человека, верующего, что и все люди прекрасны, и потому безнадежного утописта»[1456]. А вот Мережковские Кропоткину «совсем не понравились»[1457]. Но чем именно – неизвестно. И тем не менее он хорошо отзывался о романах Мережковского, относя его к авторам, чьи произведения «полны идей, которые доказывают, как тесно анархизм переплетен с работой, которая происходит в современной мысли»[1458]. В 1911 году в одном из писем Мережковскому Кропоткин хвалил его романы «Александр I», «Воскресшие боги», «Юлиан Отступник», а заодно и роман Гиппиус «Чертова кукла»[1459].

* * *

3 (16) июня 1907 года Николай II выпустил указ о роспуске II Государственной думы. Большинство ее депутатов составляли представители блока левых сил: Трудовая крестьянская группа, социал-демократы, эсеры, народные социалисты, представители национальных меньшинств. Петр Алексеевич ожидал, что в ответ на разгон парламента начнется новый этап революции: «Это – прямой призыв к гражданской войне; это – призыв окраин, особенно Польши и Кавказа, к отделению оружием от изолгавшихся правителей России. Пугачевщина, новое Польское восстание и реки крови – вот неизбежные последствия царского манифеста – если только власть останется в руках теперешних вероломных правителей»[1460].

Но новых восстаний и всеобщих забастовок не последовало. Люди устали или были запуганы. Надежды на революцию были похоронены. И Кропоткин призвал анархистов вести подготовительную работу к новой революции: «Нужно везде по всей России, в каждой ее части… начать эту работу. Довольно иллюзий, довольно надежд на Думу или на горсточку героев-искупителей. Нужно выступление народной массы… для великой всеобщей ломки. А выступить может эта масса только во имя ее коренных, прямых, народных нужд»[1461].

Революция закончилась. Вслед за ней падает политическая активность анархистской эмиграции. Летом 1907 года объемы продаж «Листков» резко снижаются. Уже 24 июня Кропоткин писал Марии Гольдсмит: «Денег нет на продолжение наших Л[истков] "Хлеба и Воли". Прошлый, 16 номер уже был частью в долг, на весь 17-й ничего не было, а стоил он 7 фунтов, и предвидится вперед и дефицит от 5 £ до 7 £ на каждый номер. Америка летом всегда глохнет. Митингов нет, нет и продажи. То же в Лондоне. А Париж и Женева ничего не дают. ‹…› Во всяком случае, т[ак] к[ак] дефицит газеты за последнее время быстро возрос до 900 fr.[1462] и предвидится дефицит летом около 150 fr. на номер, не вижу, как быть»[1463]. Столь же пессимистично он смотрел на проблему в следующих письмах, отмечая лишь ухудшение финансовой ситуации: «На этот номер (18-й) наскребли. Но впереди не предвидится особых получений. Обыкновенные же сведены так, что, напр[имер], Нью-Йорк, на лето, вместо 750 экз[емпляров] просит присылать только 150, и так везде в Америке. Словом, дефицит должен быть свыше 5 £ (125 fr.) на номер»[1464]. В результате в конце июня – начале июля 1907 года Петр Алексеевич предложил в связи с материальными проблемами и состоянием своего здоровья прекратить издание до октября[1465]. В № 18 «Листков „Хлеб и Воля“» от 5 июля 1907 года за подписью Кропоткина появилось заявление о приостановке выхода газеты до осени:

«Товарищи!

Летом во всех наших группах всегда чувствуется застой, и дело распространения газет всегда замедляется. С другой стороны, состояние моего здоровья требует отдыха. Мы решили поэтому приостановить выход следующего номера нашей газеты до середины сентября. Мы просим, однако, товарищей по-прежнему присылать корреспонденции, письма, взносы и т. д. по прежнему адресу. Если к осени накопится много материала и взносов – тем лучше: мы выпустим двойные номера, а перерывом мы постараемся воспользоваться для издания некоторых брошюр.

П. Кропоткин».

Однако издание «Листков „Хлеб и Воля“» так и не было возобновлено. История этого издания завершилась вместе с Первой Российской революцией.

Глава восьмая

Между двумя революциями

– Я здесь! Что вам угодно? – послышался голос из-за решетки забора.

Михаил Фроленко вздрогнул… На дворе 1908 год. До этой секунды их разделяли тридцать пять лет астрономического времени. Из них более двадцати семи он провел в казематах Петропавловской крепости и Шлиссельбурга. По решению суда там он должен был и умереть, ибо каторга для него была вечной. Ведь таким отважным, отпетым, как он, милости царей было ждать бессмысленно. В 1870-е годы Михаил Фроленко вел пропаганду среди рабочих в Москве, затем – среди крестьян на Урале. В 1878 году, чтобы вызволить лидеров Чигиринского заговора, устроился надзирателем в Киевскую тюрьму и устроил им побег. Он состоял членом Исполнительного комитета «Народной воли», был среди организаторов покушения на Александра II в 1879 и 1881 годах. В Шлиссельбурге чуть не умер от цинги, а любимая жена его скончалась на каторге от цинги и туберкулеза.

Все это Кропоткин живо представит, глядя на брелок для ключей, подаренный ему политкаторжанами в честь семидесятилетия в 1912 году. Брелок, сделанный в виде кандалов теми, кто эти тяжелые кандалы не один год носил на собственных руках и ногах. Если, читатель, ты думаешь, что мы шутим, – прогуляйся по улице Лесной в районе станции метро «Новослободская», по живописным местам рядом с Бутырской тюрьмой. Тюрьмой, где в то время сидели ученики и оппоненты Кропоткина из анархистов – Нестор Махно, Яков Новомирский и другие. Там, в старинном доме, располагается музей «Подпольная типография 1905–1906 годов». А на втором этаже – экспозиция, посвященная тюрьмам, каторге и ссылке в Российской империи начала прошлого века. Там ты и увидишь этот брелок…

После амнистии, которой добились участники Первой Российской революции, еще три года Фроленко прожил на свободе под надзором полиции. Но что такое три года по сравнению с десятилетиями в каменных мешках?! Что по сравнению с этим моря, границы государств, тысячи километров территории, также разделявшие политэмигранта Петра Кропоткина и его бывшего товарища по революционной работе в России Михаила Фроленко? Того самого «кавказского медведя» из московского кружка «чайковцев», с которым они когда-то толковали в Москве. Но вот теперь, приехав в Англию, старик Фроленко битый час искал дом Кропоткина на улице, расспрашивая прохожих. Вот ведь незадача! Знать название улицы и не знать номера дома! Англичане почему-то тоже ничего не знали, черт их побери. Неужели все впустую? И вдруг вот такая удача!

Михаил Федорович подбежал к ограде. «И – о диво! – перед нами то же лицо, та же милая сердечная улыбка, тот же человек, правда, постаревший и пополневший, но суть-то, душа, бодрость, чисто братское отношение остались те же»[1466]. Они еще неоднократно встречались в Лондоне, беседовали, вспоминали свои «дела давно минувших дней» и, наверное, говорили о делах нынешних.

* * *

А как обстояли эти дела? Волны Российской революции 1905–1907 годов схлынули, но победа самодержавия оказалась пирровой. И Петр Алексеевич хорошо понимал это. Даже потерпевшая поражение, революция оставила глубочайший след в российском обществе. «Новая Россия народилась за эти три или четыре года, Россия, вкусившая свободы, и никогда она не вернется в прежнее старое ярмо, – пишет он 25 апреля 1909 года женевскому анархисту Луиджи Бертони (1872–1947), издателю журнала Il Risveglio / Le Réveil. – Все кажется спокойно, но теперь уже не в среде интеллигенции, а на заводах и в деревнях растет дух возмущения. Этот дух они не истребят расстрелами и виселицей. Кровью, которую они проливают, они только подготовляют реки крови»[1467].

В стране появилось настоящее анархистское движение – пусть еще делающее первые шаги, пусть изнемогавшее под ударами репрессий, пусть раздираемое разногласиями и противоречиями. Главное – оно уже было, и это не могло не внушать надежды после трех десятилетий глухой эмиграции. Уже сотни тысяч, если не миллионы, россиян ознакомились с анархистскими идеями. А ведь прежде на анархическую социальную революцию в России рассчитывать, увы, не приходилось: не только из-за засилья реакции, но и потому, что в общественном движении полностью преобладали либералы или социалисты-государственники. «Партия нашла наконец самою себя! Теперь я спокоен, – писал Петр Алексеевич Гильому в декабре 1906 года. – Настоящая анархистическая партия, в серьезном смысле слова, находится в процессе окончательного образования в России. Были посажены здоровые ростки»[1468].

Тем не менее оказывать помощь и поддержку этому движению Кропоткину по-прежнему приходилось из-за рубежа. «В России я не был, – рассказывал он в письме немецкому исследователю анархизма Паулю Эльцбахеру. – Мы дважды собирались туда и даже уложили вещи – в декабре 1905 и в мае 1906. Но дважды возобновлялась реакция, ярость которой трудно представить, находясь за границей. Арест, смерть – все это во время революции второстепенно. Но я, будучи анархистом, не смог бы там ничего сделать; а оставаться безучастным зрителем этой бойни я тоже не мог бы»[1469]. В марте 1907 года он все еще думал о возможности поехать на родину, но после третьеиюньского переворота эти задумки окончательно ушли в область невозможного.

Бывшая редакция «Листков "Хлеб и Воля"» продолжала работать. По инициативе Кропоткина группа «Хлеб и Воля» выпустила серию брошюр. Среди них была его работа «Нравственные начала анархизма». Затем они издали русский перевод «Великой Французской революции», отредактированный самим Кропоткиным[1470].

Революция, как полагает историк А. В. Бирюков, возможно, принесла некоторое облегчение в материальной жизни Петра Алексеевича. Поскольку его коснулась амнистия октября 1905 года, опека государства над имением Петровское была снята. «И он, очевидно, – пишет Бирюков, – стал получать какие-то доходы с имения»[1471]. Впрочем, точных сведений на сей счет нет, хотя известно, что кое-какие вопросы, связанные с имением, он обсуждал в письмах с родственниками и их поверенными в делах. Петру Алексеевичу это имение было совершенно не нужно, и он собирался продать его крестьянам. Но против были совладельцы – семья брата[1472]. И уж тем более они возражали бы против безвозмездной передачи земли крестьянам. С ними и их поверенными Петр Алексеевич вел полемику в переписке. Племянник Николай желал самостоятельно вести хозяйство и планировал заложить под кредит в Дворянском банке земли, находившиеся в крестьянской аренде. Петру Алексеевичу такая мысль претила, но помешать совладельцам имения он был не в состоянии: «Относительно крестьян, это абсолютная несправедливость; а по отношению к нам – то чистейший самообман, который кончится полнейшим разорением и продажей заложенного и перезаложенного имения с молотка, за бесценок»[1473].

Зато, оставаясь вне пределов Российской империи, ему удалось стать настоящим «гуру» молодого российского анархизма. Этому способствовало широкое распространение его статей и брошюр, опубликованных как за рубежом, так и в самой России. К тому же Кропоткин мог использовать весь свой огромный авторитет в общественных, научных и политических кругах Британии и других стран Европы для того, чтобы обличать террористическую и репрессивную политику самодержавия и организовывать кампании поддержки и солидарности с ее жертвами.

Характерно, что даже ярые политические противники анархистов, такие как, скажем, бельгийские социалисты Эмиль Вандервельде (1866–1938) и Камиль Гюисманс (1871–1968) или немецкий социал-демократ Альберт Зюдекум (1871–1944), выражали теперь ему, «дедушке русской революции», свое подчеркнутое уважение. Впрочем, иронизировал Петр Алексеевич в письме к Гильому от 21 октября 1906 года, их «план действий по отношению ко мне был – всегда стараться меня выделять из анархистов, говоря: "Кропоткин еще куда ни шло! но не остальная же компания!" – и это после того, как они меня костили на все корки! Каждый раз, как я что-нибудь напишу, что привлечет общественное внимание, повторяется то же самое…»[1474]

* * *

Хроническая болезнь, мучившая его с 1895 года, снова обострилась. «Последние дни я снова был в постели с повышенной температурой, кашлем и головной болью в результате», – писал он Гильому 16 марта 1907 года. На сей раз врачам удалось поставить больному диагноз: «Самое неприятное, что доктор находит расширение капиллярных сосудов в бронхах во всей нижней части левого легкого с хроническим отеком; он говорит, что это протянется еще два месяца, до весны, и снова возвратится с наступлением зимы, но это не туберкулез, чему приходится радоваться за неимением лучшего»[1475].

Вообще, начиная с этого времени болезни за Петром Алексеевичем ходили по пятам. Привыкай, читатель, пуганный ковидом-19, и не удивляйся, если наше повествование дальше покажется тебе выдержками из больничной сводки.

Лето 1907 года Кропоткины провели во Франции, в Бретани, куда их пригласил старый народник-эмигрант Давид Аитов. В июле, находясь проездом в Париже, Петр Алексеевич успел встретиться с русскими анархистами Марией Гольдсмит, Книжником-Ветровым и Елизаветой Николаевной Маньковской-Ковальской (1851–1943), обсудив с ними деятельность редакции «Листков». В бретонском местечке Польдю он прожил до сентября. «Место здесь прекрасное, – сообщал он Марии Гольдсмит. – Вид на море чудный. Но работать вовсе еще не мог. Бессонные ночи еще не заспал. Соня и Саша здоровы»[1476].

Необходимость отдыха помешала Петру Алексеевичу принять участие в событии, которое давно уже готовилось анархистами всего мира. С 24 по 31 августа 1907 года в Амстердаме наконец-то собрался международный анархистский конгресс. На него съехались ведущие участники движения из стран Европы и Америки, включая Ньивенхёйса, Малатесту, Эмму Гольдман, швейцарца Амеде Дюнуа (1878–1945), французского синдикалиста Пьера Монатта (1881–1960), анархистов из России Рогдаева, Федорова-Забрежнева и других[1477]. Одним из обсуждаемых вопросов было отношение анархистов к профсоюзам и революционно-синдикалистскому движению. Петру Алексеевичу было что сказать по этому поводу, ведь он всю жизнь отстаивал участие анархистов в рабочей борьбе. Но конгресс так и прошел без него.

Однако одним из представителей анархистского движения Британии на форуме в Амстердаме был близкий друг и сотрудник Кропоткина – Александр Шапиро, которого тот называл Саня. Тогда еще молодой человек, Саня Шапиро некоторое время учился в Сорбонне, а в 1900-м переехал в Лондон, где активно участвовал в еврейской анархистской группе в Уайтчепеле и сблизился с Кропоткиным и Черкезовым. Позднее Шапиро стал секретарем Кропоткина. На конгрессе в Амстердаме Саню избрали секретарем Интернационального анархистского бюро. В последующие годы он самым тесным образом сотрудничал с Петром Алексеевичем, в 1917-м вернулся в революционную Россию, а в 1923 году, после новой эмиграции, стал одним из создателей и секретарей Международной ассоциации трудящихся – Интернационала анархо-синдикалистских профсоюзов.

В сентябре 1907 года Кропоткины вернулись из Бретани в Англию, по дороге вновь ненадолго остановившись в Париже, в «Американском отеле» (Hôtel Américain) на бульваре Сен-Мишель. Там он смог обменяться мнениями с возвращавшейся из Амстердама Эммой Гольдман.

В октябре Кропоткины решились на переезд из Бромли на северную окраину Лондона, в «очень высокий, лесистый и чистый» район, с удобным омнибусным сообщением с Лейстер-сквером и станцией Хайгейт. Им хотелось быть поближе к дочери Саше, которая училась в университетском колледже[1478]. Переезд оказался нелегким: «пришлось перевезти 40 ящиков и бочек (Sic!) книг, сделать для них полки, найти место для всей этой массы бумаги и разместить ее, причем я уставил все книги и карточки с бумагами сам собственноручно, смахнувши с них всю покрывавшую их пыль», – рассказывал Петр Алексеевич в письме к Гильому 20 октября[1479]. Дом № 5 на холме в районе вилл Онслоу по улице Масуэлл Хилл-роуд в лондонском Хайгейте был полон солнца. С одной стороны к нему примыкал редкий для Лондона настоящий лес, а холм спускался к саду.

В Хайгейте, по воспоминаниям приезжавшего к нему племянника, Петр Алексеевич «вел все тот же регулярный трудовой образ жизни. Целые дни он проводил у себя в кабинете, заваленном и заставленном массой книг, и появлялся только к столу. Раз в неделю, в воскресенье, он принимал всех, кто хотел прийти. Общество, бывшее у него, было необычайно разнообразно и разношерстно – и русские эмигранты, и студенты, и русские господа, приезжавшие в Англию, из которых в то время многие увлекались его книгой "Поля, фабрики и мастерские", вместе с трудами Рёскина вызвавшей нечто вроде общественного движения к сельской жизни». Кропоткин по-прежнему сохранял живость и жизнерадостность, «был чрезвычайно весел, любил шутить, смеяться, был всегда необыкновенно подвижен, можно сказать, что почти бегал бегом по лестнице и комнатам. В это время ему шел 68-й год, но он, кроме седой бороды и волос, почти не носил признаков старости: довольно плотная, живая и подвижная фигура, румянец, совершенно юные, живые, очень красивые, темно-голубые глаза, которые иногда казались почти черными»[1480].

Впрочем, и на новом месте болезнь не оставляла Кропоткина. Зимой 1908 года ему снова становится хуже. «Я все еще не выхожу из дома. Сижу часа 2–3 в кресле, пишу, читаю, но очень слаб, – рассказывает он 29 января в письме к Марии Гольдсмит. – Осмотрел меня специалист. Эмфизема в обоих легких внизу. Зиму оставаться в Англии безусловно нельзя будет. В этот раз на волос избег бронхо-пневмонии. Иначе – бодро смотрю вперед, на свои работы»[1481].

* * *

Петр Алексеевич продолжал, несмотря ни на что, трудиться над книгами и статьями. Правда, ему пришлось жить и работать в спальне, лишь иногда выбираясь в библиотеку дома для поиска нужных книг. Вначале Кропоткин поехал на лечение в Борнмут, но там оказалось холодно, и медики советовали ему отправиться на юг. В апреле Петр Алексеевич после долгого сопротивления наконец последовал этим настояниям. Живший в Асконе близ Локарно в Швейцарии немецкий врач, специалист по легочным заболеваниям Рафаэль Фридеберг (1863–1940), «анархо-социалист» по убеждениям, горячий сторонник синдикализма и тактики всеобщей стачки, пригласил его к себе на лечение. Кропоткин поселился на итальянской стороне, близ маленького городка Каннобио, «совершенно очаровательного местечка в 80 метрах над берегом красивейшего озера» Лаго-Маджоре[1482]. В нем сохранились средневековые здания, старинные узкие улочки, роскошные дворцы и барочные церкви.

Находясь на лечении, Кропоткин встретился со швейцарским анархистом Луиджи Бертони и своими старыми друзьями Дюмартре и Герцигом. К нему приезжали Софья Лаврова, швейцарский синдикалист Макс Тоблер (1876–1929) и другие гости. Не забывал Петр Алексеевич и о делах в России. Обсуждая в переписке с Марией Гольдсмит возможность возобновления русского анархистского издания «хлебовольческой» направленности, он с сожалением замечал: «При теперешнем состоянии моего здоровья мне и думать нечего о том, чтобы затевать газету и журнал». Но он советовал анархистской «молодежи» «составить группу и начать издавать что-нибудь периодическое». К примеру, брошюры под общим заголовком «Библиотека "Хлеба и Воли"»[1483]. Членом «нашей группы „Х[леб] и В[оля]“» Кропоткин считал себя едва ли не до отъезда в Россию, о чем свидетельствует его письмо Александру Шапиро от 14 января 1916 года[1484].

На Лаго-Маджоре Кропоткин провел около двух месяцев. Дочь Саша смогла наконец отправиться в Россию. А Софья Григорьевна, поехавшая с ним в Италию, почувствовала себя не очень хорошо. Так что им пришлось возвратиться в Англию. Но лечение позволило пациенту значительно улучшить состояние здоровья. По свидетельству Неттлау, Петр Алексеевич «с того времени всецело слушался» Фридеберга: «В последующие годы время отъезда на юг и выбор места пребывания, а также время возвращения на север диктовались врачом. Целью доктора было увеличить в больном силу сопротивления болезни и заставить его менять климат в надлежащее время, чтобы не дать переменам времен года отразиться на его ослабленном организме. Также и часы работы были более урегулированы, чтобы избежать периодов переутомления, чередующихся с периодами полной прострации. В общем, лечение принесло хорошие результаты и дало больному более длительные периоды сравнительно удовлетворительного самочувствия»[1485].

* * *

Издавать газету было невозможно. Революция завершилась, массовое народное движение в России шло на спад. Но потребность в журнале, который бы выражал точку зрения Кропоткина и его сторонников, сохранялась. Осенью 1908 года он получил письмо от анархистов из Москвы и Санкт-Петербурга, просивших «возобновить журнал». «А их просьба – из России! – для меня приказ»[1486], – писал он американским товарищам. В начале ноября 1908 года он встретился с «хлебовольцами». Они договорились «общими силами» выпускать журнал «Хлеб и Воля». Его редактором стал Георгий Гогелиа[1487]. Сто долларов на издание журнала в январе 1909 года прислал из США Яновский[1488].

В феврале – марте 1908 года вышел первый номер журнала. Его открывала передовая статья Кропоткина с заголовком, актуальным на все времена и случаи: «Что же дальше?» Что же предлагал делать «дальше» самый известный анархист России и всего мира?

«Движения 1905-го и 1906 года» не доросли до революции, подобной Великой Французской конца XVIII века и Английской 1648 года. Прежде всего, в центральных и южных губерниях России не произошло массового крестьянского восстания с захватами земель помещиков. Крестьянская война сломила бы силу государства и дала бы возможность провозгласить коммуны[1489]. Много десятилетий работу по подготовке крестьянской революции вели народники, толстовцы и другие левые интеллигенты, жившие в деревне. Но в то же время их успешной работе мешала антикрестьянская идеология марксистов, получившая очень сильное распространение в России конца XIX – начала XX века. Испытывая почти суеверный страх перед крестьянскими восстаниями, которым приписывались всевозможные ужасы, они пытались отговаривать крестьян от подобных акций. Вместо этого проводилась идея участия в выборах в Государственную думу как альтернатива восстанию[1490].

Еще одна причина поражения революции – мировоззренческая. Проблема заключалась в представлениях о том, какой должна быть революция, в тех представлениях, которыми руководствовались революционеры. Сыграли свою роль марксистские догмы о том, что эта революция – «буржуазная» и «политическая», а ее цель – ликвидировать все препятствия для развития капитализма и установить в России демократический строй. Поэтому социалисты агитировали рабочих и крестьян против немедленного захвата земли и предприятий. Иными словами, ставили палки в колеса не только анархистам, но и любым радикальным действиям крестьян и рабочих[1491].

Но революция сильно изменила Россию. «Понятия, мысли, самые способы мышления и самый язык трудового народа во всей Российской империи изменились». Народ привык сопротивляться властям, утратил былой страх перед полицией и чиновниками. Появился большой слой смелой молодежи, сочувствующей социалистическим идеям и проникнутой «бунтовским духом». Крестьяне жаждут отобрать землю у помещиков и провести ее «черный передел»[1492].

Но, как говорил Чернышевский, «Что делать?». Нужно, чтобы революция «продолжалась во всех возможных ее видах» и «сильнее и сильнее давала себя чувствовать власть имущим»[1493]. А как это сделать? Не допускать любые попытки отнять завоевания революции. Теми методами, которые были опробованы в 1905 году: «Нужно, чтобы на каждый акт насилия со стороны всех власть имеющих немедленно давался революционный отпор во всех возможных видах, смотря по характеру насилия, темпераменту личности и т. д., – но всегда, насколько возможно, массовый отпор. Нужно, чтобы всегда выступала основная черта всякого революционного брожения: обида, нанесенная одному, нанесена всем»[1494]. При этом ответственность за «обиды» Кропоткин возлагал на руководителей, а не на рядовых подчиненных: «…за обидчика полицейского, урядника, нарядчика или стражника – должны отвечать несравненно больше, чем исполнители, их начальники. От них идет науськивание и зверства»[1495]. Эта логика сработала в феврале 1917 года, когда революционеры и рабочие не стреляли в рядовых солдат и казаков, а агитировали их перейти на свою сторону. Нападение на всех сразу сплачивает, а разделение, которое предлагал Кропоткин, давало исполнителям репрессий и притеснений шанс на прощение и безопасность. И анархисты, полагал Кропоткин, в этой ситуации должны быть не героями-одиночками с браунингами и бомбами, а организаторами и агитаторами «среди народных масс, в городах и деревнях»[1496].

В июле 1909 года вышел в свет второй номер журнала; в нем были опубликованы статьи Кропоткина «Наши задачи» и «Анархизм и его приемы борьбы». Поражение революции, массовые аресты революционеров, разгром революционных партий и организаций на территории России, казни и отправка на каторгу участников восстаний – все это было реальностью того времени. В таких условиях Петр Алексеевич призвал объединиться анархистов, «понимающих, что революции вообще, а тем более анархические движения, могут совершаться только народными массами, среди которых распространяются анархо-коммунистические воззрения. Людьми, проникнутыми этими воззрениями»[1497]. Анархистам, стоящим на этой позиции, он предлагал создавать небольшие группы из двух – десяти человек в городах и деревнях. Их целью было завоевать авторитет среди рабочих и крестьян в своей местности, чтобы затем «внести революционную мысль в волнующиеся массы», чтобы во время следующей революции вдохновлять их на воплощение в жизнь анархистских идей[1498]. В условиях, когда полицейские провокаторы внедрялись в организации революционеров, единственным средством защиты от них, считал Кропоткин, остается отказ от руководящих структур (комитетов) и создание небольших кружков, состоящих из людей, хорошо знающих друг друга[1499].

После выхода второго номера издание прекратилось. Судя по письмам самого Кропоткина, это произошло из-за отсутствия средств[1500].

* * *

В последующие годы Кропоткин повторял поездки в Швейцарию. С декабря 1908 года до мая 1909 года он жил на «Красной вилле» («Вилла Росса») в Локарно, продолжая лечение у Фридеберга. Необходимые для работы книги пересылались ему в ящиках из Лондона. Старое постановление о высылке Петра Алексеевича из Швейцарии отменено не было, к нему явился для проверки полицейский комиссар. Дело оставили без последствий, вероятно, благодаря усилиям Гильома. В свободное время пациент общается со старыми друзьями и посещает виллу «Бароната», где когда-то жил Бакунин; к нему снова наведывается Бертони[1501]. Вместе с британским социалистом Чарльзом Роули (1839–1933), почитателем творчества Уильяма Морриса, Кропоткин ездит на озеро Комо.

13 октября по приговору военного суда был расстрелян Франсиско Феррер (1859–1909) – тот самый всемирно известный педагог-анархист, создававший в Испании свободные школы. Его обвинили в организации восстания призывников в Барселоне, не желавших отправляться на колониальную войну в Марокко. Те события переросли в массовое восстание рабочих, получившее название «Трагическая неделя». Вина Феррера не была доказана, на тот момент он вообще отсутствовал в Барселоне. Тем не менее он был слишком заметной фигурой среди противников испанской монархии. Ряд высших чиновников и представители церкви фактически использовали восстание как повод для расправы над Феррером. Кропоткин был шокирован этой новостью; он тут же сел за стол и написал воззвание. «Они знали, что барселонские рабочие восстали против владычества КАПИТАЛИСТОВ, начавших войну в Марокко, ВОЕННЫХ, желавших этой войны ради грабежа, и ПОПОВ, решивших раздавить всякую свободную мысль в Испании», – выводила его рука. «Суеверие государства и суеверие религиозное – вот что разрушал Феррер. НЕ У ВЗРОСЛЫХ ТОЛЬКО, А С ДЕТСКОГО ВОЗРАСТА», – продолжал Кропоткин. Текст завершался призывом: «Пусть каждый из нас будет таким же глубоким борцом против суеверия и против государства. И – ДА ЗДРАВСТВУЕТ АНАРХИЯ!»[1502]

Предложенный Кропоткиным проект резолюции с требованием всеобщей амнистии в Испании и России был единодушно принят. Текст выступления был отправлен Роккеру, но почему-то так и не был напечатан до 1931 года. Пытаясь расширить движение протеста против расправы над Феррером, Кропоткин написал письмо Бернарду Шоу, призывая его принять участие в митингах. Тот, правда, вежливо отказался, пояснив, что манифестации и так носят массовый характер, а возмущенных казнью испанского педагога – хоть отбавляй. Что говорить о чувствах Кропоткина… Фотографию расстрела Феррера, обошедшую все крупные газеты мира, он хранил всю жизнь. Вместе с ним она приехала в подмосковный Дмитров и сейчас хранится в местном музее[1503].

А 21 октября в Мемориал Холл, в Лондоне состоялся массовый митинг протеста против смертной казни Феррера. Фактически его инициаторами были Александра и Софья Кропоткины. Они вели переговоры с лидерами Независимой рабочей партии. Петр Алексеевич произнес речь, открыто назвав палачами авторов и издателей консервативной прессы Британии, не выступивших в защиту Феррера или же одобривших его казнь. Саша напечатала свою статью о деле Франсиско Феррера. Это был ее журналистский дебют…[1504]

* * *

В декабре 1909 года – мае 1910 года Кропоткины снова проводят зиму и весну в Италии, на «Вилла ди Марини» в курортном городке Рапалло. Лигурийская Ривьера приводит Петра Алексеевича в восторг. «Виды чудные, – рассказывал он в письме Марии Гольдсмит. – Прогулки дивные! Таких тонов при закате солнца нигде еще не видал. Одно слово – Средиземное море! И при одной мысли, что я на берегу этой колыбели нашей цивилизации, весь ум настраивается на какой-то высокий лад. Так и хочется написать что-нибудь хорошее. Какой я глупый, что раньше сюда не попадал. По-итальянски читаю романы без запинки; говорю с российской смелостью»[1505].

В Рапалло к нему наведался издатель Freedom, анархист-коммунист Альфред Марш (1858–1914). Оттуда Петр Алексеевич совершает небольшие «рейды» на несколько дней – в Геную, где изучает литературу по биологии в университетской библиотеке[1506], и Флоренцию. В это время, как свидетельствует Федоров-Забрежнев в письме Книжнику-Ветрову, Кропоткин работает над статьями, готовя критику дарвинистских концепций «наследственности» и «борьбы за существование». Основания для критики он черпает из двух источников: «1) как хронологического и обстоятельственного, если можно так выразиться, анализа писаний самого Дарвина», и «2) знакомства с подлинными сочинениями Ламарка»[1507]. Более того, Федоров-Забрежнев, помогавший Кропоткину в его работе в Генуе, вспоминал, что для Кропоткина «было откровением строго-последовательное механическое воззрение Ламарка, изложенное им в его лебединой песне „Анализ сознательной деятельности человека“»[1508].

В декабре 1910 года Петр Алексеевич и Софья Григорьевна опять приезжают в Рапалло, проведя перед этим несколько дней в Милане, где непрерывно лили дожди и реки вышли из берегов[1509]. Здесь Кропоткин встретился с анархистом Этторе Молинари (1867–1926). Они обсуждали планы издания анархистской литературы[1510]. Но на Ривьере, где Кропоткины поселились на «Вилле Тереза» на Фоссато-дель-Монте, опять было солнечно. «За последние полгода я так хорошо себя чувствовал и так поправились легкие…»[1511] – писал Петр Алексеевич Марии Гольдсмит.

Во время визитов 1909–1910 годов Кропоткины побывали в Кави ди Лаванья. Здесь по инициативе близкого к эсерам писателя, журналиста и издателя Александра Валентиновича Амфитеатрова (1862–1938) образовалась колония из шестидесяти – восьмидесяти русских революционеров-эмигрантов. Кропоткины время от времени всей семьей приезжали сюда пообщаться со старыми друзьями. Амфитеатров вспоминал: «Пробегал, семеня мелкой рысью, всегда сопровождаемый свитою поклонников и учеников, апостол анархизма, Петр Алексеевич Кропоткин: маленький, сухонький, седенький, лысенький, суетливый, говорливый, ртутно подвижной, всем во всем учитель, ходячий энциклопедический лексикон, одаренный неугомонно торопливою, как бы граммофонною, речью». Петр Алексеевич в своей «неистощимой словоохотливости» был необыкновенно общителен и даже ссорился с женой и дочерью, когда упоительно «забалтывался» с кем-нибудь. В результате задержанная его беседами семья опаздывала на поезд, и Петр Алексеевич «был словесно истязаем от своих»[1512].

Но здоровье больного по-прежнему оставалось шатким. Достаточно было легкой ангины! Поэтому на обратном пути Кропоткины в мае 1911 года остановились в Рапалло. «Вот приехал сюда, думал отдохнуть, набегаться в чудном горном воздухе и окрепнуть. Я ведь всю зиму работал без единого дня отдыха, – сетовал Петр Алексеевич. – А вместо того расхворался расстройством пищеварения… Сырость здесь ужасная: 8-й день льет почти без перерыва»[1513].

Зато на Лаго-Маджоре удается повидаться с друзьями – Георгом Брандесом и журналистом-анархистом Жаном Винчем. Однако гастрит оказался тяжелым и затяжным, Кропоткин неделями почти не мог есть. Пришлось задержаться в Локарно и Минузио, но теперь, летом, организм больного страдал от жары. К тому же федеральная полиция Швейцарии добивалась от властей кантона Тичино высылки революционера. Полицейские запросили лечащего доктора Марко Тоньолу, так ли необходимо пребывание больного в стране[1514]. Еще раньше Кропоткиным заинтересовалась итальянская полиция, следившая за ним с момента выезда из Швейцарии в Италию[1515].

Наконец в середине июля Кропоткины смогли отправиться в Лондон. Но еще до этого Петр Алексеевич по издательским делам заехал в Женеву. Он должен был подготовить к изданию на итальянском языке свою книгу «Великая Французская революция». А переводил ее с французского на итальянский язык один известный социалист, вынужденный покинуть Италию и поселиться в Швейцарии. Ту самую книгу, которую спустя пятнадцать лет запретили в его стране по его же распоряжению. Этого человека звали Бенито Муссолини[1516]. В те годы будущий диктатор-фашист еще находился на крайне левом фланге Итальянской социалистической партии и питал симпатии к синдикализму. Сам он анархистом никогда не был. Но, когда в 1912 году римский каменщик-анархист Антонио Д'Альба (1891–1953) совершил неудачное покушение на короля Виктора-Эммануила III, Бенито не только не осудил этот акт – как поступили реформистские социалистические лидеры, поспешившие верноподданнически поздравить монарха со спасением, – но и фактически взял его под защиту. Выступая на партийном съезде, он громогласно заявил, что король – всего лишь «бесполезный гражданин», а то, что с ним произошло, – просто несчастный случай, естественный при «ремесле короля»[1517]. Так сказать, авария на производстве! Всего лишь десять лет спустя «бесполезный гражданин» поручит Муссолини сформировать правительство Италии, во главе которого тот останется до 1943 года.

* * *

Заботы о здоровье и непрерывные труды, связанные с написанием книги о Французской революции и статей, редактированием переводов его работ, не могли отвлечь Петра Алексеевича от того, что происходило в России.

Кропоткин по-прежнему уделяет много времени информированию британской общественности о репрессиях в царской России. Пересылает информацию о казнях и пытках участников революционного движения The Times и другим изданиям[1518]. При его содействии группа либеральных депутатов парламента создала специальный комитет, собиравший и публиковавший в бюллетене информацию о политических заключенных и казнях в России. Как анархист, Петр Алексеевич официально держался «в стороне», но сообщал комитету необходимые сведения[1519].

В 1909 году, в сотрудничестве с этим британским парламентским комитетом по русским делам, Кропоткин подготовил специальный доклад «Террор в России». Этот документ оказал большое влияние на настроения в Великобритании. В стране проходили митинги в поддержку жертв царизма, и Софья Григорьевна активно помогала их устраивать. Кроме того, она продолжала свою работу как организатор лондонского Комитета помощи административным ссыльным. Помимо пожертвований, средства собирались за счет платных лекций, которые жена Кропоткина читала в различных английских городах. Членам комитета удавалось собирать и переправлять в Россию семь – пятнадцать тысяч рублей в год. Агентом комитета в России по-прежнему оставалась Надежда Лебуржуа. За свою деятельность Лебуржуа была арестована в 1911 году. Вере Фигнер она передала две с половиной тысячи рублей, собранные на побег Марии Александровны Спиридоновой (1884–1941)[1520]. Спиридонова – двадцатилетняя девушка, член партии эсеров, 16 января 1906 года застрелила ярого черносотенца, советника тамбовского губернского правления Гавриила Николаевича Луженовского (1871–1906). Эсеры приговорили его к смерти, поскольку советник руководил карательными экспедициями против крестьян, захватывавших помещичьи земли. Жестокости солдат в отношении крестьян, по словам Спиридоновой, стали для нее мотивом решиться на покушение. Охрана Луженовского схватила ее на месте покушения. Девушка была избита и изнасилована. Выездная сессия Московского военного окружного суда приговорила ее к смертной казни, вскоре замененной пожизненной каторгой в Нерчинске. Некоторые средства для заключенных и ссыльных анархистов, собранные среди сторонников Кропоткина в США, присылал Яновский. Так, в сентябре 1909 года Кропоткин получил от него пятьдесят долларов[1521]. Позднее, в 1917–1918 годах, Мария Спиридонова станет лидером партии левых эсеров. Ей придется на собственном горьком опыте и в полной мере убедиться в том, что репрессии и застенки большевистских «революционеров» ничуть и ничем не лучше царских.

Кропоткин вместе с Верой Фигнер выступил в июне 1909 года на митинге в лондонском институте Саут-Плейс перед аудиторией в семьсот человек с речью о положении в России. В июле того же года – в значительной степени под воздействием доклада «Террор в России» – в британской столице был проведен митинг против визита российского императора Николая II.

В том же году «Террор в России» переиздали немецкие социал-демократы. Брошюра очень понравилась лидеру Социал-демократической партии Германии (СДПГ) Августу Бебелю (1840–1913). Бебель хотел, чтобы брошюра вышла с его предисловием, в котором будет дана партийная трактовка работе известного анархиста. Переписку об издании с Кропоткиным вел Карл Либкнехт (1871–1919). Во время будущей Ноябрьской революции 1918 года в Германии он возглавит Коммунистическую партию. В январе 1919 года, после подавления восстания сторонников власти Советов в Берлине, Либкнехт будет убит боевиками националистических отрядов – «фрайкоров». Но до этого еще далеко. Пока он – адвокат, ведущий дела СДПГ, депутат ландтага (регионального парламента) Пруссии. А еще Либкнехт – председатель Социалистического Интернационала молодежи. Эта организация объединяла молодежные организации социал-демократов из разных стран. В 1907 году его уже судили за книгу об антимилитаризме, он успел отсидеть полтора года в крепости. Петр Алексеевич согласился на издание без передачи авторских прав, но отверг идею о предисловии Бебеля. Его, как и многих марксистов, он подозревал в нечестной игре. Мало ли что Бебель напишет про анархистов – уж очень «любили» их германские социал-демократы. Так брошюра и вышла – лишь с предисловием переводчика[1522].

Материальная помощь, собранная в 1908 году Кропоткиным в Лондоне, помогла покинуть Румынию и выехать в Англию тридцати – тридцати пяти матросам, участвовавшим в восстании на броненосце «Потемкин». Петр Алексеевич был и среди учредителей «Потемкинского фонда» при Обществе друзей русской свободы, созданного английскими общественными деятелями и русскими политэмигрантами. Его целью был сбор денег на помощь «потемкинцам», желавшим переехать на жительство в Аргентину и Канаду[1523]. Благодаря личным связям Кропоткина в 1910 году группа матросов с «Потемкина» получила убежище в Канаде.

* * *

Как распознать агента-провокатора? Один из центральных вопросов для русских революционеров начала XX века и вообще для революционеров любой эпохи. Таких провокаторов было множество, в самых разных партиях и группах. По иронии истории один из засланных к анархистам шпионов охранки носил кличку «Ленин»! Нет-нет, речь не о Владимире Ильиче Ульянове, а о Бенционе Долине, который по поручению жандармов следил за бундовцами, а потом был «приставлен» к анархистам-коммунистам…[1524]

Проблема со шпионами была для революционеров настолько острой, что среди русских политэмигрантов даже появился свой «Шерлок Холмс», специализировавшийся на борьбе с провокаторами и разоблачивший многих из них. Его звали Владимир Львович Бурцев – тот самый бывший народоволец, которого, как мы помним, в 1903 году выслали из Швейцарии. Осторожность же Кропоткина, опасавшегося слежки, доходила до того, что вплоть до 1900-х годов он крайне редко фотографировался и не поощрял появления своих фотографий в печати[1525].

«Если кто присматривается к нравственному облику тех, с которыми встречается, то скоро замечает в манерах этих "столпов общества" нечто такое, что поражает его и заставляет задать себе вопрос: "Что привело этих людей ко мне? Что общего могут они иметь со мной?" В большинстве случаев этот простой вопрос достаточен, чтобы насторожиться»[1526]. Такой ответ дает Кропоткин… Шпионы могут притворяться во всем, но только не в правилах нравственности. Этот вывод он делает в главе «Записок революционера», посвященной деятельности «этих гадин»[1527].

Вспоминается отрывок из актуального для нашего времени оруэлловского «1984». Уинстон и Джулия, желающие бороться с фашистским режимом «ангсоца», встречаются с провокатором О'Брайеном. Вербуя их в вымышленную подпольную организацию, О'Брайен задает начинающим революционерам вопросы. Отвечая на такое, следовало бы насторожиться. Готовы ли они «заниматься саботажем, который может стоить жизни сотням невинных людей»? Согласны ли «работать на иностранные державы»? «Вы готовы обманывать, лгать, шантажировать, развращать сознание детей, распространять наркотики, поощрять проституцию, способствовать заражению людей венерическими болезнями – короче, делать все, что может разрушить мораль и ослабить Партию?» «Если, к примеру, ради нашего дела нужно будет плеснуть серную кислоту в лицо ребенку – вы готовы сделать это?»[1528] И на такие вопросы оба отвечают: «Да»…

Потом на допросе провокатор, превратившийся в палача, припомнит своей жертве это согласие. Ломает человека, показывая, что тот не имеет морального превосходства по отношению к тем, против кого ведет борьбу. Что ж, Кропоткин знал, о чем писал.

Интересный эпизод всплывает в переписке Кропоткина с Марией Гольдсмит. В ноябре 1905 года Бурцев известил Кропоткина о том, что Лев Дмитриевич Бейтнер, член женевской группы «Хлеб и Воля», разоблачен как тайный агент полиции. Его раскрыла попытка вербовки одного из революционеров. Кропоткин припомнил эпизод в поведении Бейтнера, который насторожил Софью Григорьевну и его самого: «Скажу только, что Соня без всякой причины, а так, в силу общих соображений, не раз изъявляла серьезное в нем сомнение – нехороший, мол, человек: серебряные ложки пересчитывает по уходе товарищей! Не настоящий…»[1529]

И те, кто дал согласие на сотрудничество с полицией, стремясь освободиться из тюрьмы, ссылки, спасти себя, вызывали у Кропоткина недоверие и желание держаться подальше. Это как минимум.

Весьма характерная история произошла с Николаем Карловичем Паули, революционером-народовольцем, который, желая освободиться из ссылки, выразил согласие стать агентом тайной полиции. После успешного побега из ссылки Паули оказался за границей. Затем, появившись в 1900-е годы в Париже и вступив в эсеровскую Аграрно-социалистическую лигу, он начал двойную игру с полицией, дав согласие на сотрудничество с главой заграничной агентуры Департамента полиции МВД П. И. Рачковским. Вскоре он рассказал о своем решении и раскрыл его мотивы – подготовка убийства Рачковского.

Это вызвало скандал, о котором Кропоткин вел переписку с Марией Гольдсмит. Он был решителен и беспощаден: «Я совершенно и абсолютно отказываюсь иметь с ним, прямо или косвенно, какие бы то ни было дела. Мы не можем и не имеем никакого права по отношению к нашим товарищам относиться спустя рукава к подобным выходкам. Продолжая с П[аули] сношения, мы этим самым поощрили бы его и возможных подражателей к подобного рода штукам, и я удивляюсь одному, каким образом Паули после такой ошибки (пусть будет это ошибка, если хотите) сам не понял того, что в революционных кружках ему делать больше нечего, и давно сам не уехал в Америку начать там новую жизнь»[1530]. Сама попытка «вступать в переговоры со шпионами», с полицией, как и согласие вести двойную игру, были недопустимы для Кропоткина. «И ни в каком случае не имеем мы права покрывать Паули, сохраняя с ним личные сношения, а тем более политические»[1531], – делал он вывод. «Личными симпатиями мы в данном случае не имеем права руководствоваться, это было бы преступно»[1532]. Дело завершилось исключением Паули из Аграрно-социалистической лиги[1533].

Ненависть к шпионам у Кропоткина была почти что физиологической. Яновский вспоминает, что однажды после лекции в Бернер-стрит-клаб Петр Алексеевич почуял шпиона в одном из задававших вопросы. То ли содержание вопроса, то ли тон заставили Кропоткина насторожиться. «Лучезарную улыбку», с которой он отвечал слушателям смыло с его лица так, как цунами сметает пляжный антураж. «Оно вдруг стало хмурым, потом бледным и красным». Он ответил всем, кроме этого человека, а затем покинул зал, заявив Яновскому у выхода: «Я не могу находиться ни одной минуты под одной крышей со шпионом, и с предателями не спорят»[1534]. Впоследствии оказалось, что Кропоткин был прав. Больше шпиона в Бернер-стрит-клаб не пускали.

Но в ближайшие годы после Первой русской революции Петру Алексеевичу пришлось больше всего заниматься вопросами борьбы с провокаторством в революционном движении. Кропоткина беспокоило то, что публичное и громкое разоблачение провокаторов может нанести ущерб репутации революционного дела. В письме к Бурцеву он возражал против преждевременного напечатания материалов, разоблачавших бывшего народовольца Николая Петровича Стародворского (1883–1925). «Опубликование таких документов – помимо того, что оно вызовет двоякое толкование, за и против (этого не избежишь), нанесет полнейший удар всяким начинаниям здесь, в Англии, и в Америке», в том числе сбору средств и кампании солидарности с революционерами в России, писал Кропоткин. Ведь скажут, «что мы дали себя по доброте надуть проходимцам. Вообще люди скажут: да вы, в своем движении, между дюжиной человек и то разобраться не можете!» Старый революционер предлагал в случае полной доказанности вины негласно «обезвредить человека», «заставить его исчезнуть», «умереть политически, а разоблачения не печатать»[1535].

Впрочем, это не мешало Кропоткину лично участвовать в разоблачении полицейских агентов. В октябре 1908 года, по просьбе Веры Фигнер и по приглашению партии эсеров[1536], он отправляется в Париж, чтобы вместе с другими авторитетнейшими фигурами русской революционной эмиграции, самой Фигнер и Германом Александровичем Лопатиным (1845–1918), в качестве члена «третейского суда» расследовать обвинения в клевете, которые были выдвинуты партией против Бурцева. Сам Бурцев дал согласие на участие Кропоткина в этом «суде». Эсеры были возмущены тем, что разоблачитель обвинил в сотрудничестве с царским Охранным отделением лидера Боевой организации Партии социалистов-революционеров Евно Фишелевича Азефа (1869–1918). Социал-демократ Петр Алексеевич Хрусталев-Носарь (1877–1919), бывший первый председатель Петербургского Совета рабочих депутатов, сообщил Петру Алексеевичу, что эсеры не возражают против того, чтобы Кропоткин председательствовал на этом «третейском суде»[1537].

Сам Кропоткин счел дело Азефа «ужасным», полагая, что, к сожалению, ничего невероятного в таком провокаторстве нет. Он и Лопатин готовы были принять выводы Бурцева и признать Азефа провокатором[1538]. Вера Фигнер вспоминала, что во время «суда» Кропоткин дважды говорил ей, «что в революционном движении не было случая, чтоб многократные указания на предательскую роль какого-либо лица не оправдывались на деле»[1539]. «Я посмотрел на старика Кропоткина. Он как судья ни одним жестом, ни одним словом не выказал мне сочувствия, но я чувствовал, что он весь на моей стороне»[1540], – вспоминал Бурцев. Относясь к этим обвинениям весьма серьезно, Кропоткин даже потребовал, чтобы представители ЦК эсеров представили хранившиеся в Финляндии письма, на которые они первоначально ссылались как на доказательство невиновности Азефа[1541].

Первое заседание «третейского суда» проходило 10 октября на квартире старого народовольца и члена ЦК партии эсеров Ильи Адольфовича Рубановича (1859–1922), но затем чаще всего «судьи» собирались на квартире одного из лидеров эсеровской Боевой организации Бориса Савинкова, в доме № 4 по улице Алезии. Обвинителями против Бурцева выступали ведущие деятели Партии социалистов-революционеров: Чернов, Натансон и Савинков[1542]. Однако Бурцев огласил признание бывшего директора департамента полиции Алексея Александровича Лопухина (1864–1928) о том, что Азеф действительно получал деньги от полиции как платный агент. После этого «суд» был прерван Петром Алексеевичем, по поручению Лопатина и Фигнер заявившим, что «больше нам делать нечего: дальнейшее должно перейти в руки самой партии»[1543].

Он возвратился в Лондон и в письме к Бурцеву поздравил его с победой в этом печальном «деле»[1544]. В другом письме он советовал Бурцеву, планировавшему написать брошюру о провокаторской деятельности Азефа, не выплескивать раздражение на партию эсеров в целом. Вина их очень велика, но ошибаться свойственно людям – особенно людям действия. Поберегите их партию, чтобы не было паники»[1545]. Но не стоит думать, что отношение Кропоткина к эсерам осталось прежним – недоверие к ним только усилилось. Неоднократно в своих письмах он отказывался верить их версиям о разоблачении очередных провокаторов, подозревал в сокрытии очень печальной правды, двойной игре[1546]. «Между прочим, меня мучит один вопрос: знали [ли] Ч[ернов] и Н[атансон] о том, что Азеф состоит в полиции, и смотрели на него как на своего великого Клеточникова[1547], – или нет?»[1548] – признавался он Бурцеву.

Затем в 1909 году последовало громкое разоблачение Бурцевым старого сотрудника полиции – Авраама-Арона Геккельмана, известного также под фамилиями Ландезен и Гартинг. Тайный агент Департамента полиции, в 1885 году за границей он внедрился в ряды революционеров. В 1890 году Геккельман организовал в Париже подпольную мастерскую по производству бомб, готовя покушение на Александра III. Но фактической целью его работы было поднять во французской печати волну возмущения деятельностью народовольцев, вынудив французские власти выслать политэмигрантов[1549].

Цепь все новых и новых разоблачений провокаторов потрясла Кропоткина. «Но что же это такое? Революция – спорт! "А заберут – к ним перейду!" Спорт навыворот пойдет. Берет сильная охота все это написать. И тут же вопрос: "К чему?" – "Теперь я понимаю все!" Понимаю, почему мы не были нужны в русском движении! Когда всеми партиями руководят Азефы, люди, всерьез делающие революцию, – «лишние люди»!»[1550] Эти отчаянные строки из письма к Марии Гольдсмит лучше всего говорят о настроении Кропоткина. И во многих его письмах друзьям за 1908–1909 годы поднимается тема провокаторов, предательства, азефовщины.

Петр Алексеевич был склонен подозревать, что за покушениями и «экспроприациями», которые совершались в Европе анархистами и другими революционными боевиками из России, стояли провокации царского Охранного отделения («русского и интернационального шпионья»[1551]) – пусть даже сами совершавшие эти акты были лично людьми честными и искренними. Так он оценивал целый ряд инцидентов, которые произошли в 1906–1910 годах: «Экспроприации в Кларане и Монтрё[1552], попытка Венсенского дела в Париже[1553], экс в Лондоне[1554] и экс в Брюсселе[1555] (они печатно заявили, что бомбу готовили на одного бельгийского судью), – это, наверно, было устроено охранкою, – писал Кропоткин Бурцеву. – Группа анархистов интернационалистов была их орудием. Желательно только знать, кто из этих групп и анархистов вообще был одурачен и кто были агенты. А агенты, наверно, были и есть»[1556]. Он предполагал, что русские полицейские обманом сумели вовлечь анархистов в совершение действий, которые должны были повлечь за собой высылку из Европы революционеров-эмигрантов. Такое отношение Петра Алексеевича к «сорвиголовам» от революции вызывало в их среде злобу и, очевидно, жажду мести.

Возможно, с этими обстоятельствами была связана таинственная история с подготовкой покушения на самого Кропоткина. Российские анархисты того времени «учились» и «росли» на книгах и статьях Петра Алексеевича. Кто-то из «учеников» мог счесть, что кажущаяся им «умеренность» учителя может дискредитировать любимое дело… и его самого. Как в знаменитом рассказе Хулио Кортасара «Мы так любим Гленду», в котором фанаты знаменитой актрисы убивают ее, чтобы она не опозорила собственный талант: «с креста не снимают живыми».

Рудольф Роккер вспоминал, как осенью 1909 года к нему явился молодой анархист из России, рассказавший о том, что небольшая группа, к которой он принадлежит, планирует устроить серию террористических актов в Лондоне. В частности, по его словам, начинающие террористы планировали взорвать бомбу на ежегодном шоу лорда-мэра Сити – торжественном праздничном мероприятии в британской столице 9 ноября.

«Я не мог поверить собственным ушам, – писал позднее Роккер. – Но молодой человек привел мне имена и детали; он убедил меня. Я спросил его, почему он раскрыл этот план мне. Он сказал, что обдумал его и понял, что многие невинные люди, наблюдающие за шоу, будут ранены или убиты. Я объяснил, что это вызовет также возмущение против всех политических беженцев в Англии; это может означать лишение политического убежища, которым мы пользовались. Мы обсудили, как предотвратить осуществление плана. Он рассказал мне, что группа должна собраться следующим утром в доме одного из ее членов на Уайтхорс-лейн, в Степни. Я договорился с моим другом Лазарем Сабелинским, что тот пойдет туда вместе со мной, чтобы поговорить с этими молодыми людьми. Мы застали там пятеро из них, включая моего информатора, и молодую девушку. Я сказал им, что знаю об их плане. Я объяснил им, каким тяжелым ударом он станет для всех людей, которые смогли найти убежище в Англии. Я спросил их, зачем они хотят убить лорда-мэра и ни в чем не повинных зрителей. Вначале они отрицали всю историю. В конце концов они признали, что все это правда. Я сказал, что совершенно уверен в том, что к подобному идиотскому и бессмысленному безобразию их подстрекал какой-нибудь русский полицейский агент, чтобы дискредитировать все революционное движение и закрыть Англию для всех политических беженцев. Я не знаю, убедил ли их я своими аргументами, или только лишь факт того, что их заговор раскрыт, побудил их решиться отменить его», – заключает Роккер, так и не определивший для себя, с кем ему пришлось столкнуться – с людьми, которыми манипулировала охранка, или со слепыми фанатиками. Группа вскоре развалилась, а приходивший к Роккеру стал позднее его соратником. Однажды он признался, «что группа всерьез обсуждала убийство Кропоткина, чтобы убрать его с дороги, поскольку его умеренные взгляды сдерживают революционные силы»[1557].

Впрочем, Охранное отделение отвечало Кропоткину той же монетой, держа его под наблюдением. В 1917 году, разбирая архивы полиции, историк и активист Трудовой народно-социалистической партии Сергей Петрович Мельгунов (1879–1956) обнаружил, что его переписка с Петром Алексеевичем «целиком перлюстрировалась»[1558]. Департамент полиции МВД, несмотря на октябрьскую амнистию 1905 года, по-прежнему держал его на прицеле. Были прекращены уголовные преследования по обвинению «в принадлежности его к противоправительственному сообществу, присвоившему себе наименование „кружка чайковцев“», как и обвинение за издание «сочинений революционного содержания»[1559]. Но в справке Департамента полиции МВД, составленной в 1909 году, указывалось, что именно и по какой статье собираются впаять Петру Алексеевичу: «Ввиду же того, что, кроме описанных преступлений, Кропоткин ныне изобличается еще в принадлежности к образовавшейся за границей группе „анархистов“, поставивших своею задачею насильственное изменение существующего в Империи государственного строя, т. е. в преступлении, предусмотренном ст. 102 Угол[овного] Уложения, то против Кропоткина, в случае возвращения его в Россию, должно быть возбуждено уголовное преследование по упомянутой выше 102 ст. Угол[овного] Улож[ения]»[1560].

* * *

В 1911 году состояние здоровья Петра Алексеевича снова ухудшилось. Оставаться в сыром Лондоне было уже нельзя. «А я пишу в постели. Не везет мне этот год, вот уже с марта, – писал Петр Алексеевич Марии Гольдсмит в сентябре 1911 года. – Опять вступил в период, который у меня был одно время: усиленная работа – болезнь, усиленная работа – болезнь… Специалист, запретивший мне зимовать в Англии, теперь позволил, но не в Лондоне. Хотим попробовать Брайтон. Взяли домик для нас двоих. Близко к морю. Солнца в Брайтоне много»[1561]. Медик Уотсон Чэйн, приглашенный лондонским врачом Кропоткина, доктором Ингрэмом, рекомендовал Петру Алексеевичу лечь на операцию, но тот отказался. В то же время доктора сказали пациенту, что туберкулезный процесс в его легких остановлен и он может теперь зимовать в Англии, но не в Лондоне[1562].

Во второй половине октября Софья Григорьевна переехала в дом № 9 по брайтонской Чешэм-стрит, круто поднимавшейся в гору от берега моря, в двух километрах от него. Петр Алексеевич работал в Британском музее и приехал в снятый ими дом лишь 1 ноября. Пришлось перевезти тридцать три ящика с книгами и бумагами, двадцать пять ящиков и двенадцать пакетов Кропоткин раздал лондонским друзьям[1563]. В переезде ему помогали знакомые Черкезовых – грузины; одним из них был анархо-синдикалист Д. Д. Гамбашидзе[1564].

Саша теперь жила в Лондоне с мужем, юристом и литератором Борисом Федоровичем Лебедевым (1877–1948), социалистом-революционером по убеждениям. Они поженились в 1910 году.

Сразу после переезда Петр Алексеевич снова принялся за работу. Однако он все больше и больше «затворничает». Джордж Вудкок и Иван Авакумович, авторы биографии Кропоткина, называют его брайтонский дом – последнее жилище эмигранта на британской земле – выглядящим «как печальный конец активной жизни»[1565].

«Трудно, в 70 почти лет, жить на чужбине одиноким. Соня сама завалена перепиской – между мелкой домашней работой, вдобавок осложненной моими хворостями. А я хотя чувствую себя совершенно бодрым умственно, постоянно оказываюсь неспособным просидеть даже те 5–6 часов, на которые свелась моя работа. Ну, словом – старость», – пишет Петр Алексеевич своему другу, инженеру Петру Акимовичу Пальчинскому (1875–1929). Он много гуляет по берегу моря, наслаждается теплой погодой, хотя и скучает по Средиземному морю. Вести хозяйство им по-прежнему помогает Мари.

Несмотря на «курортную жизнь» в приморском Брайтоне, который он почти не покидал и где он ощущал себя «во втором изгнании, наложенном на первое»[1566], Кропоткин не прекращал живо интересоваться событиями в России и в мире, социалистическим и рабочим движением в Британии. В 1912 году он использовал свои связи в британских политических кругах, чтобы добиться отмены решения о депортации из Британии Малатесты за анархистскую деятельность. Не принимая непосредственного участия в работе двух эмигрантских центров русского анархизма, в Париже и Женеве, он продолжает помогать им советами и рекомендациям, делясь своими представлениями о том, что следует делать.

«Я много думал все это время о том, что нужно в данную минуту для анархистов в России… – пишет он в письме русским анархистам в Париже в октябре 1911 года. – И я глубоко убежден, что теперь прежде всего нужно, чтобы нашлось несколько товарищей, способных, не поступаясь ничем в революционности своей анархической программы, высказать продуманное, пережитое ими, а потому вполне искреннее, определенное отрицание якобинских приемов, принимавшихся до сих пор в России за анархию, а именно: 1) отрицание экспроприаторства как средства приобретения денег для революционной работы и 2) безусловное отрицание богровщины как средства борьбы с реакцией». Под «богровщиной» Кропоткин имел в виду тактику индивидуального террора. В 1911 году анархист – и одновременно полицейский осведомитель – Дмитрий Григорьевич Богров (1887–1911) убил премьер-министра Петра Аркадьевича Столыпина (1862–1911), который возглавлял подавление революции в России.

Но отказа от неверной тактики еще недостаточно. Единичные акты уже не могут вдохновить народ. Нужны массовые выступления трудящихся, а для этого необходима организационная сплоченность. «Если анархисты не воспользуются немногими годами, которые пройдут до следующих народных движений, для создания ядра, как бы мало оно ни было», предупреждал старый революционер, то любая агитация и любые журналы окажутся бессмысленными[1567].

Нужно было что-то делать, но прежних сил у старика Кропоткина уже не было. Он признавался в письме Яновскому от 5 июля 1912 года: «На периодическое издание у нас нет достаточно сил, нет людей, способных отдавать ему свое время. Я – стар становлюсь. Будущего 9 декабря 1912 года, если доживу, мне будет 70 лет. Я бодр, работаю хорошо, но работоспособности прежней нет. Больше 5–6 часов в день не могу работать»[1568].

Понимая, что издавать в Лондоне русский анархистский журнал ему не по силам, Петр Алексеевич задумал вместе с Александром Шапиро заняться выпуском брошюр. «Мы здесь, с нашею типографиею беремся за работу, – сообщает он Пальчинскому. – Для начала будем издавать брошюры; хотим, однако, издавать их периодически, одну, скажем, в месяц, или две; иначе, думает Шапиро, невозможно установить правильный приток денег из Америки. Саня вычистил типографию, нашел наборщика. Я доставил рукопись моей брошюры «Анархия» для начала. Но чтоб начать дело, нужны деньги»[1569]. Благодаря Пальчинскому их удалось занять, и издание «Брошюр „Листков Хлеба и Воли“» началось. На его двадцать фунтов стерлингов были напечатаны «Анархия» П. А. Кропоткина и «Борьба с капиталом и властью» М. И. Гольдсмит. Рассчитывая на помощь американских товарищей, он планировал выпускать шесть – восемь брошюр в год[1570].

Кропоткин готовил к изданию и пятитомное собрание сочинений Бакунина. Этот проект ему предложил старый бакунист Сажин, специально приехавший в Лондон для переговоров на несколько дней. Сажин нашел в России спонсоров издания. На выпуск каждого тома было выделено по тысяче рублей. Кропоткин должен был стать главным редактором и руководителем издательского проекта[1571]. В типографии группы «Хлеб и Воля» он успел издать лишь первый том[1572]. Проект был прерван событиями Первой мировой войны. Но Петр Алексеевич помог увековечить память Михаила Александровича другим способом: переслал женевским друзьям просьбу Марии Каспаровны Рейхель (1823–1916), вдовы одного из друзей Бакунина, композитора Адольфа Рейхеля (1820–1896), об уходе за могилой «Мишеля». Параллельно с брошюрами и сочинениями Бакунина Кропоткин готовил для разных издательств переиздание «Хлеба и Воли» и «Полей, фабрик и мастерских» (на английском), «Современной науки и анархии» (на французском)[1573].

В марте 1912 года в Лондоне прошел большой митинг протеста против расстрела в России бастовавших рабочих на реке Лена. А ведь это произошло на тех самых приисках в Бодайбо, откуда в 1866-м стартовала Олекминско-Витимская экспедиция, участие в которой принял молодой казачий офицер и начинающий исследователь-географ Кропоткин. Он писал когда-то о тяжелых условиях труда рабочих на приисках и вот теперь получил печальную весть из тех мест, о судьбах тех самых людей и их потомков… «Хотел ехать, да простудился. Вот уже неделю кашель, лихорадит! ‹…› – сообщал Петр Алексеевич Марии Гольдсмит. – До того отчаянно скверно в России – просто руки опускаются». В том же письме он рассказывал, что группа англичан обратилась к нему с предложением открыть английский комитет помощи голодающим в России. «Я написал им, какие ужасы у нас, но должен был сказать: "Стыдно просить у вас. Кормите своих!"»[1574] Кропоткин принял участие в рассылке «Воззвания к британским и американским рабочим» по поводу Ленского расстрела и написал статью о тех событиях, опубликованную в ведущей анархистской газете Франции Les Temps Nouveaux[1575].

Ленские события и особенно развернувшиеся по всей России в ответ на расстрел массовые забастовки и демонстрации воодушевили Кропоткина. «А молодцы русские рабочие, – пишет Кропоткин Марии Гольдсмит. – Опять от них идет луч света в Темном царстве»[1576]. В декабре 1912 года он писал Яновскому: «Скажу вам весть, которая вас и многих товарищей порадует. Из России, – вы это верно уже сами заметили, – повеяло свежею струей, особенно со времени выступления рабочих после Ленских убийств. Газеты заговорили иначе. Видимое дело – терпение публики истощается. А рабочие – молодцы. Подумайте только: 200 000 бастовало в одной только Москве по поводу Ленского разгрома, такие стачки были везде, а потом – опять стачки по поводу смертных приговоров над севастопольскими матросами»[1577]. Ну а газеты «Русские ведомости» и «Утро России» начинают открыто публиковать письма Кропоткина.

* * *

Зимой 1912 года в Брайтоне Петр Алексеевич чувствовал себя в целом неплохо, хотя иногда ему все же приходилось лежать в постели. «Температура нормальная, легкие очищаются, но слабость ужасная», – жаловался он в одном из писем[1578]. Мучали и проблемы с пищеварением. «С моей второй бедой дело обстоит совсем не так хорошо, как с моими легкими, – сообщал Кропоткин Мэйвору. – Я полностью отказался от мяса, вина и кофе и превратился в какого-то „ихтиофага“ (что очень легко сделать в Брайтоне). Такая пища и теплые сидячие ванны через день или два дали мне возможность работать всю зиму, правда, не более 4–5 часов в сутки»[1579]. Время от времени Кропоткиных навещали друзья: Чарльз Роули, пианист Осип Соломонович Габрилович (1878–1936), публицист Владимир Владимирович Барятинский (1879–1941) с женой, актрисой Лидией Борисовной (1871–1921)[1580].

Занимаясь агитацией против репрессий в России и изданием анархистской литературы, Петр Алексеевич вел активную переписку и продолжал усердно работать над собственными книгами и статьями, превозмогая недуги. Каждый день, вспоминал Николай Кропоткин, его дяде приносили пачку писем из самых разных стран, на разных языках[1581]. И на них нужно было отвечать… Но в Брайтоне не было библиотеки, где он мог бы брать книги, и в июне он наконец сумел на три недели снова выбраться в Лондон, чтобы, живя у дочери, поработать в «Статистическом обществе».

В июле 1912 года Кропоткин выступил с сообщением на Международном евгеническом конгрессе в Лондонском университете, подвергнув уничтожающей критике модную идею стерилизации «выродившихся семей». Создателем евгеники как учения о борьбе с «порчей» человеческого генофонда считается двоюродный брат Дарвина – Фрэнсис Гальтон (1822–1911). Он провозглашал, что интеллект и умственные способности передаются по наследству. В США с 1870-х годов начали проводиться исследования, которые должны были доказать, что и антисоциальное поведение якобы передается в семьях по наследству, накапливаясь от поколения к поколению. Сторонники так называемой отрицательной евгеники ратовали теперь за своего рода «искусственный отбор» в человеческом обществе. Следует запретить асоциальным семьям иметь детей, требовали они. С 1907 года в различных штатах США стали вводиться евгенические законы; началась практика принудительной или поощряемой кастрации и стерилизации «умственно не развитых» людей и бедняков. Таковы были выводы из догматического дарвинизма и социал-дарвинизма, столь ненавистных Кропоткину. Он был убежден, что это учение направлено в первую очередь против бедняков – своего рода «социальный расизм», как сказали бы сегодня. Именно условия их существования толкают людей на преступления и общественные пороки! Правда, некоторые анархисты пытались переистолковать евгенические постулаты в ином ключе – скорее, в духе логики Ламарка. Необходимо изменить жизнь людей к лучшему – и тогда их организмы постепенно адаптируются к новой социальной среде. Не следует ничего запрещать – можно лишь вести просветительскую работу, чтобы предотвращать передачу наследственных заболеваний. Эта идея впоследствии получила распространение, например, среди испанских анархистов.

Но Петр Алексеевич оставался непреклонен. Он повторял свои аргументы: преступник – это продукт дурно устроенного общества. «Разрушьте лачуги, постройте здоровые жилища, устраните скученную жизнь детей и взрослых… и вы улучшите зародыш будущего поколения в гораздо большей степени, чем с помощью любого количества "обеспложения"»[1582].

Летом и в начале осени 1912 года Кропоткин снова трудится с такой нагрузкой, с которой его нездоровый организм еле справляется. «Годы сказываются!.. – сетует Петр Алексеевич в письме к Яновскому. – И ни души здесь, в Брайтоне, чтоб помочь. Последние три месяца я работаю через силу: с 9:30 утра до 12 ч. ночи, с двумя перерывами на обед, ужин и час прогулки. Десять, 11 часов каждый день, и иногда устаю сильно. Ни одного дня не прерывал. ‹…› Сверх сил»[1583]. И в этой ситуации он должен был готовить к изданию брошюры, книги, поддерживать переписку с другими анархистами. «Каждый день 4–5 писем с требованием товарищей помочь пером тому или другому изданию», – писал он Яновскому. «Иногда просто физически голова кружится от этих требований со всех сторон»[1584]. А нужно писать, писать, защищать преследуемых товарищей в России. А надолго ли его хватит? Ведь он уже пожилой человек с сильно подорванным здоровьем. Трудно быть в таком возрасте опорой, надеждой целого политического движения.

В начале декабря 1912 года анархисты разных стран отметили семидесятилетие старого революционера. Друзья посылают ему поздравления и подарки. Организуются юбилейные митинги, в адрес которых Петр Алексеевич отправляет послания. Сам он получил более четырехсот писем и телеграмм с поздравлениями[1585].

Перенапряжение сказывается. 19 декабря он слег с гриппом, перешедшим в двустороннее воспаление легких, и выздоравливал медленно: «…очень высокая температура (40 градусов и больше), озноб, потеря сознания – все по порядку. Горчичники на легких, две сиделки, одна ночью, другая днем – Соня в изнеможении, а я и не подозревал опасности. Наконец 31 ночью наступил кризис, и быстро возвратилась нормальная температура», – писал он Бертони[1586].

Непосредственная угроза жизни миновала, но старый больной организм восстанавливался медленно и с трудом. Кропоткина мучили непрерывный кашель, ночные кошмары, слабость. «Я перенес серьезную болезнь, которая отняла мои силы, и теперь я совершенно не в силах ни брать на себя какую бы то ни было ответственность, ни делать что-то полезное для успешного завершения дела», – жаловался он в письме к Гильому, который помогал ему в подготовке задуманного издания сочинений Бакунина[1587].

Для поправки здоровья нужно было опять отправляться в теплые края, но материальное положение старого эмигранта было тяжелым. Помогли деньги, собранные друзьями в Нидерландах[1588]. В феврале 1913 года Кропоткин смог наконец поехать на отдых в Швейцарию, в Локарно, сделав по дороге остановку в Париже для встречи с Гильомом и русскими друзьями. Встреча получилась впечатляющей для всех. По крайней мере, так о ней вспоминал Александр Таратута: «Старец 71-го года, больной, он блистает юношески гибким, светлым умом и необычайной памятью. По-отцовски нежно и кротко он вспоминает нашу первую бурную встречу в Лондоне в 1904 г. С необыкновенным тактом он делится с нами своим несравненным опытом, своим удивительным знанием общественных явлений мировой и русской действительности. Он рисует нам бездну между авторитарной системой, господствующей в мире, и могучим стремлением к свободе и хлебу для всех среди трудящихся. Он поднимал нас своей пламенной верой в грядущую революцию в России»[1589].

Но и в Локарно Кропоткина мучила усталость, хотя кашель постепенно прошел благодаря лечению доктора Фридеберга. Он встречался со знакомыми, позировал скульптору. Время, проведенное в этот раз в Швейцарии, Петр Алексеевич называл первым в своей жизни «отпуском»[1590]. И впервые в жизни у него появился шанс сделать этот отпуск едва ли не пожизненным.

Скульптор Сергей Меркуров, в это время лепивший бюст Кропоткина и наслаждавшийся долгими поэтично-интеллектуальными беседами со старым революционером, передал ему весьма заманчивое предложение от «сочувствующих» Петру Алексеевичу и его идеям. Под псевдонимом «Меркуров» скрывался Николай Александрович Шахов (?–1922). «Чудак-миллионер», меценат, фрондировавший против российских властей и люто ненавидевший Николая II и черносотенцев. В 1911 году Шахов за двадцать пять тысяч рублей купил у Меркурова статую Льва Николаевича Толстого. Он пытался добиться от городской думы Москвы разрешения поставить памятник Толстому напротив здания Университета Шанявского, где ныне располагается широко известный Российский государственный гуманитарный университет. Получив отказ, миллионер подарил статую толстовцам. Но он не смирился с поражением и решил дальше досаждать российским властям. Теперь, в 1913 году, Шахов решил подарить виллу в Локарно самому Кропоткину, дабы всемирно известный анархист и непримиримый враг самодержавия, вечно болевший в сыром и холодном Лондоне, мог спокойно работать в курортных условиях Швейцарии. Кропоткин ответил с улыбкой: «По убеждениям и по жизни я – анархист. У меня нет и не будет собственности. Всю жизнь я прожил своим трудом, за исключением того вынужденного ничегонеделания, когда меня сажали в тюрьму. Единственно ценную вещь, что я имею, это вот эти золотые часы. Преподнесенные мне испанскими анархистами на собранные по подписке деньги. Причем было обязательство – больше одной пезеты не подписываться. Видите, как много анархистов в Испании, что смогли таким образом собрать на золотые часы. ‹…› Эту память я и ношу. Но Кропоткин и вилла – благодарствуйте! У сочувствующих, наверное, случилось недоразумение в мозгах! Анархист Кропоткин, заканчивающий свою жизнь в собственной вилле на Лаго-Маджоре, – благодарствуйте!»[1591] Так и не появилась вилла у Кропоткина. Зато его портрет в бронзе работы Меркурова до сих пор хранится в Государственном центральном музее современной истории России.

Отклонив заманчивое предложение «сочувствующих», Кропоткины снимали дом у адвоката Респини на улице Сан-Франческо, а с мая – виллу «Несси» (дом № 12 на Виа-Муничипио в Муральто). Однако пребывание в Швейцарии оставалось рискованным: старое решение о высылке Петра Алексеевича из страны, выпущенное в 1881 году, все еще официально не отменено, о чем не замедлила напомнить местная пресса. Разрешение на пребывание было выдано только на три месяца. Городской совет Локарно ходатайствовал перед центральными властями об отмене постановления об изгнании, но Федеральный совет отверг эту просьбу, заявив, что об отмене должен попросить сам Кропоткин. Это было равнозначно покаянию, и анархист отказался пойти на такой шаг![1592] Отныне он решил ездить на зиму в Италию.

* * *

В конце мая 1913 года Кропоткины отправились назад, в Англию. По дороге в Париже Петр Алексеевич провел встречу с группой русских анархистов, рассказав им о своем видении международной ситуации и задач революционного движения. В это время анархистская эмиграция готовилась к предстоящей объединительной конференции, различные группы обсуждали и вырабатывали проекты и предложения – так что нетрудно предположить, что Кропоткин на этой встрече давал товарищам свои советы, развивая свои прежние аргументы.

Во время переезда через Ла-Манш пароходик, на котором плыли Кропоткины, сильно пострадал от шторма. «Соня до сих пор еще не оправилась. Я оправился, разбираю груды книг», – сообщал Петр Алексеевич Марии Гольдсмит из Брайтона[1593]. По дороге он снова простудился и не мог отойти от хвори целый месяц.

Только в июле Кропоткину удалось выбраться в Лондон, где он двенадцать дней работал в Британском музее. Снова вернувшись в Брайтон, он как член секции медицинской социологии был приглашен принять участие в конгрессе Британской медицинской ассоциации, который проходил в этом английском курортном городе. В своем выступлении на секции Кропоткин снова обрушился на евгенические рецепты кастрации и стерилизации, напомнив о том, что к физическому «вырождению» ведут прежде всего неразрешимые при капитализме социальные проблемы, включая нищету и болезни. «Обитатели трущоб, – подчеркнул он, – это резервная армия, без которой британская индустрия не может жить и приносить ту прибыль, которую она дает. Что необходимо – так это уничтожение условий, которые каждый год производят сотни тысяч тех, кого евгеники описывают как "негодных". Практикующие медики это прекрасно знают…» Он призвал бороться с «вырождением» методами социальной гигиены[1594].

Но наибольший скандал среди почтенной научной публики вызвал ход дискуссий по теме «Преступление и наказание». Назвав себя «старым висельником», хорошо знакомым с условиями многих тюрем мира, Петр Алексеевич напомнил свою выстраданную мысль: тюрьмы не исправляют преступника, наоборот, они – университеты преступности![1595] Ну как же могли согласиться с этим адепты официальной позиции, приверженцы теории о благодетельной роли «неотвратимости наказания» как главного фактора, сдерживающего преступность?! Кропоткин посмеялся над профессором Бенджаменом Муром (1867–1922), известным физиологом и биофизиком, заявившим, что преступления – важный фактор, который позволяет… улучшать общество, поскольку выявляет «социальную болезнь» и ведет к принятию необходимых законов, совершенствованию законодательства. Так что, выходит, не было бы преступности – не было бы и прогресса! Но особенно повеселили старого революционера речи мисс Дж. Аллен[1596] – «очаровательная суфражистка рассказала, какую потребность в алкоголе она испытывала в тюрьме: она мечтала о стакане шартреза!»[1597]. Да уж… Петр Алексеевич всегда выступал за женское равноправие и освобождение женщин от единоличной каторги домашнего труда. Но вот буржуазный феминизм, разновидностью которого выступало движение суфражисток, требовавших всего лишь предоставления женщинам избирательных прав в рамках капитализма, он явно не одобрял!

Но особенно яростно Кропоткин схватился с выступавшим в дискуссии на секции «капелланом-инспектором тюрем Его Величества», преподобным Чарльзом Бутфлауэром Симпсоном. Тот заявил, что мелкие наказания ничего не дают. От серьезного преступления, провозгласил этот священник – поборник смертной казни, может удержать только «реальный страх виселицы»[1598]. «А одному негодяю, смотрителю тюрьмы (Симсон), говорившему с упоением о «кусочке веревки, затянутом вокруг шеи, чтобы прекратить жизнь», я сказал, что это – христианство во вкусе Победоносцева и садизм. Я был в ярости. О, какая ехидна! Он готов был съесть меня», – увлеченно рассказывал Петр Алексеевич в письме Жану Граву[1599].

В начале августа Кропоткин снова дома, в Брайтоне, но уже в середине месяца на две недели они с женой, дочерью и ее мужем отправились отдохнуть в деревню Челвуд-Чэмп, которая располагалась посреди соснового леса близ Акфилда в графстве Суссекс. В брайтонском коттедже на это время разместились Черкезовы. Но и здесь отдохнуть не удалось: все время занимали переписка и редактирование русского перевода книги о Французской революции[1600].

Внимание Кропоткина привлекла разгоревшаяся в русских анархистских кругах дискуссия о роли интеллигенции в революции. Возражая против тех, кто считал интеллигенцию одним из угнетающих классов, Петр Алексеевич писал Георгию Гогелиа, что такие «нападки на интеллигентов вообще несуразны и вредны».

Кропоткин был убежден: из того, что интеллигенты «в пропорции 100 против одного пошли к социал-демократам», а «университетское образование, кладя центр тяжести всякого прогресса в организации власти, правительства, насквозь проникнуто антинародным духом», никак не следует, «чтобы кто-нибудь имел право натравлять рабочих против интеллигентов». Ведь и многие рабочие примыкают к социал-демократам «именно потому, что их прельщает идеал академических „историй“ – организация власти. И рабочий, и „интеллигент“ могут быть буржуями»[1601].

Сам Петр Алексеевич воспринимал себя и как революционера, и как «культурного» работника. «Я, со своей стороны, всегда старался быть "культурником", т. е. насадителем знания, одновременно оставаясь революционером»[1602], – писал он 27 марта 1913 года издателю Николаю Александровичу Рубакину (1862–1946).

Несмотря на свой интерес к рабочему движению и революционному синдикализму, почти постоянно болевший теперь Кропоткин не смог присутствовать на таком важном событии, как международный синдикалистский конгресс, который проходил в Лондоне в сентябре – октябре 1913 года. Делегаты от революционных профсоюзных объединений Британии, Швеции, Дании, Германии, Нидерландов, Бельгии, Франции, Испании, Италии, Бразилии, Кубы и Аргентины договорились о создании международного объединения. Это был шаг к возрождению Интернационала как союза рабочих организаций – так, как этого всегда хотел Петр Алексеевич. Важная организационная работа выпала на долю его ближайшего соратника Александра Шапиро. Он работал переводчиком на конгрессе, и участники высоко отзывались о его объективности, уравновешенности и самообладании[1603].

Мощные всеобщие стачки угольщиков и транспортников в Великобритании в последние предвоенные годы внушали оптимизм старому революционеру. В письме к Марии Гольдсмит в январе 1914 года Кропоткин с восторгом рассказывал о том, как во время стачки перевозчиков угля газета The Times предложила, чтобы уголь продавал сам профсоюз рабочих-нагрузчиков, без хозяев и посредников. Кропоткин видел в этом признак того, «до какой степени мысль в Англии начинает направляться в сторону перестройки теперешней капиталистической организации»[1604].

Интерес к происходящим событиям по-прежнему не мешает Петру Алексеевичу обращать внимание на вопросы науки и философии, которые он все так же считает важными. В это время он продолжает заниматься вопросами биологии, дарвинизма и ламаркизма, а также вступает в полемику с философскими взглядами Анри Бергсона. Петру Алексеевичу не могли понравиться атаки философа на рациональное познание и понятийный тип мышления, которым тот противопоставлял иррациональную интуицию и основанное на ней творчество как космический объективный процесс. Идеи Бергсона были тогда в большой моде и привлекли анархистов-индивидуалистов во главе с Андре Коломером (1886–1931). Эти «новаторы» были не прочь соединить бергсонианство с учением Макса Штирнера о «Единственном» и его эгоистическом утверждении в обществе и мире. На их стороне выступили многие символисты и футуристы. Кропоткин же отстаивал научность познания.

* * *

Теоретическая и издательская работа Шапиро и Кропоткина во многом подготовила и попытку объединения российского анархического движения. С 28 декабря 1913-го по 1 января 1914 года прошла первая объединительная конференция русских анархистов-коммунистов за границей. На ней была представлена и русская анархистская эмиграция в Лондоне, в том числе Александр Шапиро и еврейские рабочие-анархисты из Уайтчепела. Было принято решение создать в Лондоне Секретариат Федерации русских групп анархистов-коммунистов за границей, в состав которого вошел и Шапиро. Учреждался также Издательский комитет. Кропоткин приветствовал сплочение анархистских сил. «Вы все очень умно распорядились, созвав Конференцию, и результаты, я надеюсь, она даст прекрасные», – писал он Марии Гольдсмит[1605].

Кропоткин отправлял статьи и в основанную на конференции газету «Рабочий мир». По просьбе ее редактора Георгия Гогелиа он составил список своих опубликованных работ, напечатанный в № 4 от 9 декабря 1912 года[1606]. Но участвовать в редактировании этой газеты Кропоткин не хотел. Мария Гольдсмит утверждает, что издания, являвшиеся органом какой-то большой политической организации, были ему не по душе: «…он не любил т[ак] наз[ываемых] „официальных органов“ партий или федераций, которые всегда должны отражать взгляды всех членов, или какое-то „среднее“ мнение организации. Он предпочитал органы небольших групп, члены которых хорошо между собою спелись; все издания, в которых он принимал близкое участие, были именно такого типа»[1607].

Он возлагал надежды на подъем социальных движений в России, по-прежнему уповая на синдикалистские профсоюзы и кооперативное движение. «На чем останавливаться в будущем? Сама жизнь диктует: рабочее движение, синдикализм, – продолжал он в еще одном из писем к Марии Гольдсмит. – Тот же самый вопрос везде поставлен: Соединенные Штаты, Англия, Франция, Италия… Другое крупное движение в России – это кооперация. ‹…› Это нечто поразительное… Но наши этим еще не увлекаются, так что тут опасности нет. Но парламентаризм, действительно, опасность. Везде делаются попытки загнать рабочее движение, синдикаты, в эту конюшню»[1608].

* * *

Сам Петр Алексеевич на конференции русских анархистов не присутствовал. Врачи заверили его, что зимовать ему в Брайтоне опасно: в левом легком все еще находился очаг инфекции[1609]. Кропоткин обдумывал варианты: поехать в Рапалло или в английский городок Торки. В итоге выбор пал на Лигурийскую Ривьеру в Италии, ведь путь в Швейцарию был закрыт. В начале декабря 1913 года Кропоткины отправились в прибрежный итальянский городок Бордигера, расположенный неподалеку от границы с Францией и знаменитый своими природными красотами; их в 1884 году запечатлел на своих картинах Клод Моне. Курорт славился замечательными видами, роскошными пальмовыми рощами и прекрасными виллами. Здесь никогда не бывало туманов, снег выпадал раз в четыре года, а температура зимой держалась на уровне одиннадцати – двенадцати градусов. Большую часть времени в Бордигере светило солнце, насчитывалось лишь сорок дождливых дней в году.

Это была последняя поездка Кропоткина на юг. Дорога из Англии в Италию по-прежнему вела через Париж, но переезд через Ла-Манш оказался мучительным и так утомил путешественников, что сил встречаться с кем-то не было. Переночевав в Париже и Марселе, Кропоткины около 11 декабря добрались до Бордигеры и поселились в коттедже «Эрнесто империали»[1610]. Местность «очень красива, – сообщал Кропоткин врачу Тоньоле. – Бесподобный, очень оживляющий воздух, солнце восхитительно согревает до 4 часов, а после – вечером и ночью – очень холодно… С моими легкими я чувствую себя здесь очень хорошо»[1611]. Однако в Локарно Петру Алексеевичу нравилось больше: «…я не могу приспособиться к здешнему климату, – жаловался он Бертони. – Когда солнечно, я страдаю от влажной жары – я не могу сделать прогулки скорым шагом, чтобы наполнить легкие воздухом. Едва хватает храбрости вылезть на солнце. Это мне наскучило. Мне не удается продуктивно поработать ежедневно даже 4–5 часов. И работа вовсе не двигается»[1612].

Лигурийский писатель Джакомо Фердинандо Натта (1892–1960), видевший Петра Алексеевича на улицах Бордигеры, вспоминал о нем: «Худой, высокий, подвижный как юноша, он выскакивал из дверей пансиона "Кораджо" на улицу, проходящую через сады мимо вилл, так стремительно, как будто выпрыгивал из окна. Его лицо выражало недоверие. Весь в черном, с белой аккуратной бородой. Он не выглядел барином. Когда он проходил мимо, мои глаза светились восхищением»[1613].

На лигурийском курорте Кропоткин смог подлечиться, немного отдохнуть и снова увидеться с Софьей Лавровой, приезжавшей из Петербурга. Снова были встречи с друзьями: к Петру Алексеевичу приезжали итальянские анархисты и Жан Грав, а сам он ездил в Ниццу повидаться с бывшим народником, литератором Михаилом Осиповичем Ашкинази (1851–1914), и с российско-польским революционером Каспаром-Михаилом Турским (1847–1926)[1614]. Во время поездки в Милан Петр Алексеевич встречался с итальянскими знакомыми, включая искусствоведа и суперинтенданта музеев Этторе Модильяни (1873–1947)[1615]. Впрочем, совсем уйти от дел и забот старому революционеру не было дано. И в Бордигере ему пришлось – пусть и по переписке – заниматься проблемами российской анархистской эмиграции. Петра Алексеевича активно пытались втянуть в очередные внутренние «разборки» среди российских анархистов.

Приходится в сто пятый раз участвовать в дискуссиях, которые снова и снова разгорались в мировой анархистской печати по таким животрепещущим вопросам, как синдикализм, организация будущего анархистского общества, парламентаризм, антимилитаризм и т. д. «Полемика наших газет, конечно, глубоко волнует меня, и я писал много, – сообщает Петр Алексеевич Марии Гольдсмит. – Я не хотел выступать публично: боюсь подлить масла в огонь, но писал всем… Меня утешает одно, что моими письмами мне удалось ввести полемику в более спокойное русло, а то наговорили бы друг другу много нехорошего»[1616].

Кропоткины уехали из Бордигеры в начале июня 1914 года. Отказавшись от намерения провести пару недель на озере Лаго-Маджоре, они направились назад, в Брайтон. С собой Петр Алексеевич привез книг общим весом в триста двадцать килограмм – на сто восемьдесят больше, чем увозил в Италию![1617] В Лондоне планировалось проведение русского общеанархического съезда (22–25 августа) и международного анархистского конгресса (август – сентябрь), и Кропоткин готовился к ним. Но этим планам помешала Первая мировая война, которая не только навсегда изменила судьбы Европы и мира, но и разделила Петра Алексеевича со многими из его ближайших друзей и товарищей.

* * *

Вспыхнувший военный конфликт расколол не только мировое социалистическое движение, но и анархистов. Большинство социал-демократических партий и лидеров воюющих стран поддержали свои правительства и их военные усилия. Второй Интернационал фактически распался. Анархисты давно критиковали социал-демократов за соглашательство с властью и открыто пропагандировали свой антимилитаризм. Международный анархистский конгресс, заседавший в 1907 году в Амстердаме, выразил надежду, «что заинтересованные народы на всякое объявление войны будут отвечать восстанием», а «анархисты подадут пример»[1618]. Французская ВКТ, чья позиция по вопросу о милитаризме складывалась под сильным влиянием анархистов, на своем конгрессе в 1912 году постановила в случае войны саботировать мобилизацию. Синдикалистские круги предполагали ответить на войну всеобщей забастовкой. Тем не менее, когда война разразилась, анархистское и революционно-синдикалистское движение оказалось перед ее лицом не менее беспомощным, чем социал-демократия. Руководство ВКТ после недолгих колебаний отказалось от саботажа мобилизации и объявления всеобщей стачки. Лидер профобъединения Леон Жуо (1879–1954) провозгласил, что его организация перешла на позиции поддержки войны против Германии, восприняв и повторив все постулаты официальной государственной пропаганды.

Петр Алексеевич, как и многие из его современников, предчувствовал приближение большой войны, хотя сам момент ее начала застал его врасплох. Кропоткин никогда не был пацифистом, в отличие, скажем, от таких его друзей, как нидерландец Домела Ньивенхёйс. Антимилитаристом – да! Но его отношение к вопросу о войнах всегда было подчинено революционным соображениям. Его интересовал вопрос: как конфликт между государствами отразится на возможностях совершения социальной революции и продвижения к анархистскому обществу. Он, как мы помним, не верил, что простое поражение именно «своего правительства», которое провозглашали, например, многие противники самодержавия во время Русско-японской войны, будет способствовать росту освободительных настроений. Наоборот, Кропоткин опасался того, что поражение в войне вызовет подъем националистических настроений. Такой взгляд не означал, что Кропоткин в то время склонялся к тому, чтобы поддержать какую-либо из воюющих сторон. Он в равной мере осуждал и русскую экспансию на Дальнем Востоке, и завоевательные устремления Японии, и империалистические интересы США и Британии в регионе, зато солидаризировался с японскими социалистами-антимилитаристами.

Как же следовало революционерам, с точки зрения Кропоткина, ответить на войну, организованную и объявленную правящими классами и государствами? Ни в коем случае не защищать «свое» правительство и не становиться на сторону «своего» государства. Но и не выбирать пацифистское бездействие и непротивление. «Если Франция подвергнется вторжению какой-либо военной державы, – писал Петр Алексеевич в письме в газету Temps, – долг революционеров не скрестить руки и предоставить карт-бланш захватчику. Он в том, чтобы начать социальную революцию и защищать территорию революции, чтобы продолжать ее. Формула «стачка призывников» недостаточно выразительна. Ее недостаток в том, что она умалчивает о главной цели пропаганды и она оставляет место для неправильных истолкований. Она ничего не говорит о революции и ничего не говорит о необходимости, в которой окажутся революционеры, – необходимости защищать с оружием в руках против буржуазных орд и против империалистов германских, английских и, возможно, русских интервентов каждый клочок французской территории, который будет охвачен революцией»[1619].

Книжник-Ветров вспоминал, как во время Лондонского съезда «хлебовольцев» в октябре 1906 года выступил с докладом, доказывая, что в случае войны анархисты должны дезертировать, отказываться от призыва в армию и «всячески мешать войне». Он уверял, что Кропоткин возражал ему, говорил об агрессивных планах Германской империи, называл ее опорой «общеевропейской реакции». (Что же, мы читали о его позиции в 1905–1906 годах и знаем, что он был противником пацифизма, считая, что только революция может остановить войны.) Императора Вильгельма II он назвал «коронованным жандармом», а династию Романовых – «Голштейн-Готторпами». Кропоткин прошелся и по немецким социал-демократам, вспомнив о том, как Маркс и Вильгельм Либкнехт интриговали против Бакунина. В итоге пацифистская антивоенная резолюция Книжника-Ветрова была провалена[1620].

Но буквально через день Кропоткин в личной беседе высказал Книжнику-Ветрову иную мысль. Вскоре, уверял он, «Россию ждет война на Ближнем Востоке». В этот конфликт будет вовлечена вся Европа. «…Эта война разбудит самые низменные инстинкты и приведет цивилизованные народы к одичанию, если революционная часть народов Европы не сумеет использовать этой войны для свержения капитала и государственной власти»[1621]. В чем же дело? Как соединить эти мысли?

Итак, в случае начала войны обязанность социальных революционеров состоит в том, чтобы начать революцию, защитить и распространить ее всеми возможными силами. Такова была «традиционная» позиция революционера-анархиста Кропоткина. Он решительно возражал против любых попыток приписать ему стремление к защите «буржуазного отечества».

Войну в защиту революции Петр Алексеевич представлял себе в виде народного повстанчества. «Я думаю, – писал он Бертони 27 августа 1913 года, – что банды "революционных стрелков", поднимающих массы и объявляющих крестьянскую войну захватчикам, кто бы они ни были – немцы, русские, французы, – является единственным средством выгнать захватчиков – русских из Польши, немцев из Франции, французов из Марокко и т. д. Война со сложенными на груди руками против войны не будет достаточна. Придется выступить с оружием в руках против войн. С оружием в руках – с чем ты говоришь во время всеобщей забастовки»[1622].

Письму предшествовал долгий шестичасовой разговор между Кропоткиным и Бертони о войне и антимилитаризме. Обсуждали они и вопрос о возможной грядущей войне между Германией и Францией. И вот тут-то швейцарский анархист, к своему изумлению и огорчению, почувствовал, что позиция старого теоретика изменилась. Бертони по-прежнему настаивал, что главное – это революция. «Революция во что бы то ни стало, даже при условии быть разбитыми, потому что самое худшее поражение – это то, которое постигает нас без битвы или, что еще хуже, сражаясь в неприятельских рядах», – так описывает его взгляд Неттлау. Кропоткин уже склонялся к идее защиты нынешней Франции, еще далекой от революции, от германского вторжения. «Мы расстались глубоко потрясенные разностью наших взглядов, – вспоминал Бертони. – Кропоткин чувствовал, что большинство наших товарищей разделяли мои взгляды, между тем как я был заранее невыразимо огорчен влиянием, которое он будет, несомненно, иметь на некоторых наших друзей, и тяжелыми последствиями, которые его образ мыслей будет иметь на наше движение. К тому же невыразимо тяжело быть в конфликте с человеком, которого глубоко любишь и уважаешь»[1623].

* * *

С началом Великой войны, как называли ее современники, Петр Алексеевич уже ни минуты не колебался в определении своего отношения к происходящему. Во всем виновата Германия, считал он. Настал момент, писал он уже 29 июля Марии Гольдсмит, когда Париж «опять придется защищать от немецких гуннов – Париж и послереволюционную цивилизацию Франции»[1624]. Буржуазная Третья республика была для него теперь революционным завоеванием, которое необходимо отстоять от реакционной кайзеровской Германии. От защиты революции старый анархист перешел к идее защиты демократии. Но именно таково и было официальное обоснование войны правительствами западных государств Антанты, нимало не смущавшихся хотя бы уже тем, что «свободу» они намеревались «отстаивать» в теснейшем союзе с царским самодержавием.

Исследователей и историков отношение Кропоткина к Первой мировой войне интересует, пожалуй, не меньше, чем его современников. В нем чудится какая-то загадка, тайна, требующая объяснения. Почему, с чего вдруг человек, провозглашавший чистоту анархистской доктрины и радикальную неуступчивость по отношению к государству, правящим классам и политической демократии, превратился в защитника демократического «меньшего зла»? Да и «вдруг» ли произошел такой поворот? Исследователи Джордж Вудкок, Иван Авакумович и Мартин Миллер обращают внимание на то, что Петр Алексеевич еще с 1880-х годов обличал экспансионизм Германской империи и видел в ней источник будущей большой войны, следуя в этом за ненавидевшим «Кнуто-Германскую империю» Бакуниным[1625].

Роккер в своих воспоминаниях рассказал о своих беседах с Кропоткиным на эту же тему. Их знакомство состоялось в 1896 году. Во время беседы дома у Петра Алексеевича радушный хозяин, знавший об участии Роккера до отъезда в Англию в анархистском движении Германии, сразу же перешел к обсуждению одной из «любимых» тем:

«Затем наш разговор перешел на Германию. Его очень интересовали условия там, потому что он уже тогда боялся надвигающейся войны. Он был убежден, что правительство кайзера работает в направлении, которое делает войну неизбежной. Он считал, что у других держав не будет иного выбора, кроме как принять вызов Германии. Если начнется война, она принесет, по его словам, ужасную реакцию после нее и потерю значительной свободы, даже если Германия потерпит поражение. Только внутренняя перемена в политической и общественной жизни самой Германии могла спасти Европу и весь мир от этой катастрофы.

Но Германия была в то время консолидированным государством, с несерьезной оппозицией правительству кайзера внутри страны. Средний класс был единогласно империалистическим. Социал-демократическое движение, которое включало почти весь немецкий рабочий класс, было огромным идолом с глиняными ногами, который рухнул бы сразу же, если бы что-нибудь случилось. Кропоткин знал условия в Германии. Он не имел иллюзий относительно влияния здесь маленького анархистского движения»[1626].

Германское государство усиливает армию, разрабатывает новые виды вооружений, создает второй в мире по мощи – после английского – военный флот, захватывает колонии. Дело идет к войне. Надежд на революцию в Германии до того, как война начнется, никаких. Анархисты здесь не очень влиятельны, социал-демократы устраивать революцию не планируют, рабочие к революции не готовы. Логично? Пожалуй. Но какие следуют выводы? Выводы, которые сделал Кропоткин в 1905–1906 годах, мы уже воспроизвели в предыдущей главе. Он призывал французских анархистов и революционных синдикалистов, контролировавших самое крупное объединение профсоюзов во Франции, совершить революцию перед войной. А дальше? А потом революционная армия двинется к границам Германии и даст бой агрессору… «Революционная часть народов», в данном случае – французского народа, – и начнет революцию.

Следующая беседа Роккера с Кропоткиным в узком кругу анархистов состоялась в 1913 году. И снова они вернулись к этой теме:

«Он сказал, что он убежден, что Германия готовилась к войне. Это может начаться в любой день. "Я не могу назвать вам точную дату, – сказал он, – но это ненадолго. Германия зашла слишком далеко, чтобы отступить. Когда ты так долго гремишь своим мечом, что весь мир считает тебя угрозой, ты не можешь вдруг бросить трубу и обменять ее на пастушью дудочку. Это было бы унизительно. Германия только ожидает возможности нанести удар.

Германия находится в гораздо более благоприятном положении. Если она выиграет войну, она станет на долгое время неоспоримым диктатором Европы. Ее правители выжмут все, что смогут, из других стран, чтобы быстро возместить ее собственные потери. Германия проиграет войну, она станет проблемой для победителей, и эта проблема не может быть решена без европейской революции. Если Германия будет разбита победителями, она создаст ирреденту[1627], которая не даст Европе мира.

Единственная надежда состоит в том, что новое движение может прийти из побежденной Германии. Но такие движения происходят только в том случае, если условия существуют в умах людей, а я боюсь, что они не существуют среди немецкого народа. Если немцы потерпят поражение, они скорее будут размышлять о своей уязвленной национальной гордости, чем захотят прислушаться к голосу разума»[1628].

Итак, выводы? Германия готовится к войне. Со своим мощнейшим военным и промышленным потенциалом она может и победить. Общеевропейская война разразится не сегодня, так завтра. Все плохо для анархистов и для человечества. Если она победит, то ограбит побежденные страны и навяжет им свои политические порядки. Если разобьют Германию, то среди немцев широкой волной разольются националистические настроения, они будут одержимы жаждой реванша и «национального возрождения». А дальше – здравствуйте, Адольф Гитлер, нацизм и Третий рейх. Хоть и не Нострадамус, но далеко же ты глядел, Петр Алексеевич… Эх, что же ты не написал об этом подробнее?

Собеседники снова вернулись к обсуждению сценариев действий, которые могли бы предотвратить войну: «Мы спросили Кропоткина, не может ли всеобщая забастовка во всех странах предотвратить войну. Может, ответил он. Но она должна быть одновременной во всех соответствующих странах, и она должна быть завершена до начала боевых действий. Если будут ждать объявления войны, то будет слишком поздно»[1629]. До тех пор он не отказался от своего сценария 1905–1906 годов и был согласен с идеей всеобщей забастовки против войны.

Беседа продолжилась. Испанский анархист Таррида дель Мармоль спросил Роккера, что сделают немецкие социалисты, чтобы остановить вступление Германии в войну? Рудольф ответил:

«Боюсь, что немецкие социалисты вообще ничего не сделают. Германский рабочий класс утратил все понимание прямого действия. Они возложили всю свою надежду на парламентскую деятельность. Самое большее, что мы могли ожидать, – это то, что социалисты в Рейхстаге проголосуют против военных кредитов, но даже в этом не было уверенности»[1630].

– Тогда нет никакой надежды предотвратить войну, – сказал испанец. – Если немецкие рабочие ничего не сделают, то как мы можем ожидать этого от французских и бельгийских рабочих?[1631]

Казалось бы, ясно: для Петра Алексеевича опасность войны исходит в первую очередь от Германии. Это было в чем-то логично: начинает войну всегда тот, кто хочет передела границ, считая себя обделенным при «распиле» мирового «пирога». Но это же не означает, что его противники – безгрешные ангелы! Кропоткин столь же решительно отвергал империалистическую политику и других держав – к примеру, действия Великобритании в Англо-бурской войне. Возможно, он возлагал всю вину за начало мировой войны на Германию, потому что это ее войска вторглись на территорию Бельгии и Франции, а не наоборот? Но его позиция по Русско-японской войне показывает, что анархист прекрасно понимал: в войнах между государствами виноват не только тот, кто «начал», то есть сделал первый выстрел; к войнам ведет столкновение властно-политических и экономических интересов государств и их правящих элит.

Быть может, на взгляды Кропоткина повлияло его негативное отношение к социал-демократии, занимавшей преобладающие позиции в германском рабочем движении? Но он был знаком и дружен со многими немецкими анархистами и долгие годы тесно сотрудничал с ними. Есть даже точка зрения, что с возрастом Петр Алексеевич просто стал более «умеренным», перейдя к своеобразному «анархо-реформизму» и частичному признанию западной демократии[1632]. Но думается, что сам Кропоткин, который до конца дней своих считал себя революционером, с негодованием отверг бы подобные «комплименты»…

А может быть, объяснением служит франкофильство, доведенное стариком до крайних уже пределов? Ведь Кропоткин всю жизнь обожал Францию, преклонялся перед ее революционными традициями и культурой. Эмма Гольдман вспоминала, как во время их встречи в 1907 году в Париже тот был воодушевлен самой возможностью побывать на французской земле. «Я застала его в наибольшем воодушевлении, чем когда-либо раньше, он выглядел небывало энергично и жизнерадостно, – свидетельствует американская анархистка. – Притворившись, что не понимаю причины, я поинтересовалась, что вызвало такую счастливую перемену. "Париж, Париж, моя дорогая! – воскликнул он. – Есть ли еще на свете город, будоражащий кровь, как Париж?"»[1633]

Франция была для Петра Алексеевича не только страной революций, но и эпицентром грядущей социальной революции, которая приведет в итоге к торжеству анархии. А значит, полагал он, Францию надо спасти сегодня, спасая будущую революцию завтра. Владимир Поссе вспоминал, как в начале 1900-х годов Кропоткин говорил ему, что именно «во Франции совершится победоносная коммунистическая революция»[1634].

Так и теперь! Ожидания оказались впереди реальности. «Вооружайтесь все. Делайте сверхчеловеческие усилия! – взывал он к французским анархистам. – Только этою ценою сможет Франция отвоевать свое право и силу, чтобы вдохновлять своей цивилизацией, своими идеями свободы, коммунизма, равенства, братства народов Европы. Проснитесь! Не давайте этим злодеям-завоевателям снова раздавить латинскую цивилизацию и французский народ, у которых уже был 1848 год, была Коммуна 1871 года, тогда как у немцев не было еще 1793-го! Не дайте наложить на Европу ярмо целого столетия милитаризма!»[1635]

Но дело не ограничивалось защитой Франции. Теперь Кропоткин призывает и жителей России «бороться до последней крайности с озверевшими завоевателями», уверяя, что уступить Германии хотя бы Польшу и Прибалтику означало бы «добровольно обречь себя на то полстолетие застоя всей революционной деятельности, которое последовало за торжеством Германии в 1871 году и последовало бы в России»…[1636]

Мы не станем здесь делать выбор в пользу того или иного предположения. Возможно, сам Кропоткин мог бы, после глубинного самоанализа, разрешить загадку. Если бы захотел. Нам же достаточно здесь сделать вывод: так или иначе, Петр Алексеевич совершил шаг, противоречивший самой сути его собственных идей. Иными словами, изменил сам себе. И неудивительно, что большинство анархистов мира предпочли теперь защищать идеи Кропоткина от него самого – и если понадобится, то даже вопреки ему самому!

* * *

Ох, Петр Алексеевич! Никто не ожидал…

«Хотелось бы мне очень поговорить с Вами о нашем общем друге П. А. К[ропоткине]. Положительно понять его не могу… Как хорошо могли бы мы использовать войну за наши идеи, если б он и еще некоторые вдруг не стали такими ярыми патриотами!»[1637] – сокрушался Яновский в письме Марии Гольдсмит.

Она, «Маруся», да старый друг Варлаам Черкезов поддержали… Заняли позицию, близкую к той, на которой стоял теперь Кропоткин. Однако большинство российских анархистов решительно осудили войну и тех левых, кто выступил в ее поддержку.

В момент объявления войны «надо было восстать и уничтожить строй грабежа и, если бы после оказалось нужным, взяться за оружие против германцев», – говорилось, например, в листовке петербургской «Северной группы анархистов». «Если мы не сумеем предотвратить бойни, – писали в ноябре 1914 года петербургские анархисты, – то пусть страдания наших товарищей, отцов, братьев и сыновей на войне, и голод, и слезы, и ужас разорения оставшихся осветят нам путь к освобождению. Он заключается в разрушении государства, а не в переделке, в созидании свободного строя безгосударственной власти»[1638].

Анархистские группы в России распространяли нелегальные листовки против войны. Находившаяся в Швейцарии группа эмигрантов вокруг журнала «Набат» (Рогдаев и другие) обвинила в войне государства и капитализм: «Эта война, будучи войной экономической, войной рас и национальностей, иначе говоря, войной буржуазной – в то же время является социальной войной международной буржуазии против пролетариата…» Анархисты выражали уверенность в том, что патриотический угар вскоре улетучится под влиянием реальных страданий и тягот войны, а пока, подчеркивали они, «станем готовиться, будем сеять всюду дух мятежа и возмущения» с тем, чтобы война была остановлена социальной революцией[1639].

Еще один старый соратник Кропоткина, Малатеста, находившийся в эмиграции в Лондоне, резко осудил войну и призвал к борьбе против нее. «Я признаюсь, что никогда не мог бы поверить в возможность того, что социалисты – пусть даже социал-демократы – станут аплодировать такой войне, как та, которая сейчас опустошает Европу, и добровольно участвовать в ней, будь то на стороне Германии или союзных держав. Но что можно сказать, когда то же самое делают анархисты – правда, немногие, но среди них находятся товарищи, которых мы больше всего любим и уважаем?» – писал он в ноябре 1914 года в статье «Анархисты забыли свои принципы»[1640]. Трудящимся все равно, немецкий это капитализм или французский!

Призывы к участию в войне на стороне Антанты отвергло революционно-синдикалистское профсоюзное объединение – «Итальянский синдикальный союз». Как объяснил анархист Армандо Борги (1882–1968), избранный его новым секретарем, война идет на пользу «не трудящимся, а хозяевам и монархии». Большинство делегатов одобрили резолюцию анархиста Альберто Мески (1879–1958), в которой выражалась надежда на то, что «пролетариат всех воюющих и нейтральных стран сумеет найти в себе дух классовой солидарности и революционную энергию для того, чтобы воспользоваться неизбежным ослаблением сил государства и общим кризисом, вытекающим из самой войны, для согласованного совместного действия по сокрушению буржуазных и монархических государств, которые на протяжении 50 лет сознательно и цинично готовили эту войну»[1641]. Эта точка зрения была характерна для большинства анархистов, в том числе и британских из Freedom.

В решительную полемику с Кропоткиным и другими сторонниками Антанты вступил Рудольф Роккер. В октябре и ноябре 1914 года он опубликовал ряд статей в еврейской анархистской газете Arbeter Fraynd, обвинив своих оппонентов в измене идеям анархизма. В декабре Роккер, как немец, выходец из враждебного государства, был арестован и интернирован в лагере; освободили его только в 1918 году. Несмотря на разногласия с Роккером, Кропоткин сохранил с ним дружеские отношения, писал письма в лагерь и даже прислал книгу из своей библиотеки. Предварительно он стер все свои карандашные пометки, чтобы лагерные чиновники не завернули ее обратно. По отношению к своему другу он проявил чудеса корректности, фактически оправдав его выбор: «По сути, это вопрос убеждения. Человек никогда не должен отстаивать свое дело, если его сердце не находится в нем. Эта ужасная катастрофа закончится, и тогда мы снова будем вместе, как и прежде, в великом деле человеческой свободы, которое является делом всех нас»[1642].

Но пока что он не был готов ни к каким совместным действиям с антивоенным крылом анархистов. Об этом он открыто заявил в письме к Александру Шапиро в январе 1916 года, отказавшись от издания анархистского «Альманаха» – сборника статей о событиях Первой мировой войны. Шапиро предполагал на его страницах полемику между интернационалистами и оборонцами. Но Кропоткин возражал и против этого: «Товарищам своим по группе можешь сказать, что я отказываюсь писать в сборнике разношерстных направлений, что такие сборники я считаю вредными, они сбивают с толку людей». И просил «ни строчки моего не включать в этот сборник»[1643]. Вместе с тем он примирительно замечал, что вообще не хотел бы «возбуждать новых полемик между анархистами», даже по этому поводу, и всегда был бы рад, если Шапиро зайдет к нему в гости[1644]. Для Кропоткина разногласия никогда не были поводом к прекращению личной дружбы.

* * *

В феврале 1915 года от имени «Анархического Интернационала» в газете Freedom был опубликован манифест против войны, подписанный тридцатью шестью ведущими анархистами из Италии, Швейцарии, Британии, Франции, США, России, Испании, Нидерландов, Аргентины и Португалии. Среди них были Малатеста, Бертони, Беркман, Эмма Гольдман, Уильям (Владимир) Шатов, Яновский, Гроссман-Рощин, Шапиро, Ньивенхёйс и другие.

Выдержанный в традиционно анархистском духе, документ отвергал концепцию «оборонительной войны» и возлагал вину за мировую войну на государство и капитализм. «Вооруженная борьба… – говорилось в обращении, – является естественным следствием и неизбежным и фатальным результатом общества, основанного на эксплуатации рабочих, общества, опирающегося на дикую борьбу между классами и заставляющего рабочих подчиняться господству паразитического меньшинства, захватившего в свои руки политическую и экономическую власть». Авторы текста обращали внимание на то, что продолжавшаяся в течение полувека гонка вооружений неминуемо вела к конфликту, а потому бессмысленно «возложить всю ответственность на то или иное правительство». «Ни одна из воющих сторон не имеет права говорить во имя цивилизации или объявить себя в положении вынужденной защиты». Причины войны «надо искать исключительно в факте существования государства, являющегося политической формой привилегии».

Но что остается делать в ситуации, когда мировая бойня уже началась? «Роль анархистов в нынешней трагедии, – подчеркивалось в тексте, – при всяком положении выступать со своей пропагандой, говорящей о том, что есть только один род войны за свободу: это война, которую ведут во всех странах угнетенные против своих угнетателей. Наша задача – звать рабов к возмущению против своих господ». Анархистская пропаганда призвана «стремиться к ослаблению и уничтожению всех государств; она должна культивировать дух сопротивления и вызывать недовольство в народах и армиях». Авторы манифеста выражали надежду на то, что война и ее тяготы неизбежно вызовут общественные потрясения: «Мы должны воспользоваться всеми бунтовскими движениями, всеобщим недовольством, вызвать восстание и организовать революцию, которая, мы надеемся, положит конец всем социальным несправедливостям» и навсегда уничтожит государства, войны и милитаризм. «Всем угнетенным мы скажем, что они не должны расстаться со своим оружием, пока они не свели счеты со своими угнетателями, пока они не захватили в свои руки земли, фабрики и мастерские»[1645]. Речь шла, таким образом, о превращении войны в социальную революцию.

В марте 1916 года Кропоткин вел переговоры с Гравом, голландским синдикалистом Христианом Корнелиссеном (1864–1942) и Черкезовым об издании анархистского журнала, который отстаивал бы их позицию. Но в итоге было решено: «Сейчас неподходящий момент для издания журнала, в котором нужно было бы сказать столько вещей, которые в данное время было бы невозможно высказать»[1646]. Сомневался он и в том, что, кроме оборончества, его сторонники смогут формулировать общую программу. Слишком много разногласий у них было еще до войны[1647].

* * *

Кропоткин оказался в щекотливом положении, когда сотрудничать с российским, да и с другими правительствами он не мог уже в силу своей роли и заслуг в революционном движении, как и в силу собственных убеждений. Ну а поддержать антивоенное большинство анархистов не желал в силу занятой им позиции. Очень точно эту ситуацию охарактеризовал американский историк Пол Аврич: «Отчужденный от правительства своими анархистскими убеждениями, а от революционных левых своей поддержкой войны… он превратился в изолированную фигуру»[1648].

Критика со стороны одних анархистов и колебания других раздражали Кропоткина. Например, Жан Грав бросился сочинять проекты мирного разрешения начавшегося военного конфликта. Кропоткин же призывал к войне с Германией до победного конца, «за великое дело цивилизации», какого «не было за 100 лет»[1649], вспоминал об отношении Бакунина к Германии, о защите Франции в период Великой Французской революции и Франко-прусской войны. Впадая в настоящую германофобию, Петр Алексеевич не стесняется в выражениях по поводу «современных гуннов»[1650], как он снова и снова называет немцев, за что ему выговорил в письме старый друг-анархист Яновский из США. «Сказать трудно, до чего мне Франция – ее поля, крестьяне в полях, ее дороги, самый ландшафт мне дороги, насколько они мне родные… – признается он Марии Гольдсмит. – И вдруг все это дано на разграбление и сожжение подлым гуннам»[1651]. Он склонен возлагать вину на немецкий народ в целом!

Упрямо и настойчиво старик пытается превратить нужду в добродетель. Теперь он пробует представить дело так, что общественные процессы, вызванные или ускоренные войной, открывают дорогу к анархистскому коммунизму. «Нынешняя война, – заявляет он, – затрагивает такие глубокие стороны жизни экономической, что является возможность для рабочих и крестьян строительства в коммунистическом направлении, если рабочие и крестьяне окажутся на высоте требуемого строительства, творчества и не предоставят всего в руки Ллойд-Джорджа[1652], Вивиани[1653] etc.».

Он наблюдал за мерами в духе огосударствления части отраслей экономики в Великобритании и надеялся убедить трудящихся «латинских» стран «перехватить» инициативу «социализации пищи, угля и т. д.» в ходе войны у государства. «Выступить с этою коммунистическою творческою деятельностью»[1654]. Он мечтал о том, что профсоюзы и кооперативы смогут взять на себя функции регулирования производства и распределения, пока трудящиеся на фронтах будут вести «народную войну».

В то же самое время Кропоткин продолжает размышлять о необходимости основания «рабочего Интернационала» вместо международного союза социал-демократических партий[1655]. Интернационал, созданию которого он готов помогать, должен быть международным профсоюзным объединением рабочих, преследующим «свои, экономические цели, которые надо понимать в самом широком смысле перестройки экономической жизни общества, его производства и потребления». В ходе «войны народов» им придется напрячь все силы, и это потребует таких «коммунистических» мер, как обобществление угольных копей, транспорта и продовольственных запасов. «Но для этого есть два пути. Можно предоставить все государству или же работать для передачи всей этой громадной организации потребления и производства городам, коммунам – организациям профессионально сплоченных производителей, то есть новым кооперативам потребителей»[1656], надеялся он. Как видим, не только социал-демократы или Ленин считали военный «государственный социализм» прямой подготовкой настоящего социализма! Правда, в отличие от них, Кропоткин понимал социализм иначе, по-анархистски.

* * *

Между тем здоровье Петра Алексеевича продолжало ухудшаться. В марте 1915 года старик снова заболел. Петр Алексеевич мог работать лишь по три часа в день – он страдал от сильных болей в левой почке. 23 марта Кропоткина перевезли в маленькую частную лечебницу и сделали операцию дыхательных путей. Рана от операции быстро зажила, но возвратились старые проблемы с желудком, мучившие Петра Алексеевича еще с 1876 года. Больной сильно похудел, временами возвращалась температура. Почки, желудок, поражение слюнных желез, проблемы с желудочным соком, панкреатит… Врачи подозревали малярию. Казалось, старый больной организм просто отказывает. Кропоткин работал в постели, вставал часа на два и сидел в кресле, ходить он почти не мог. К тому же слегла с гриппом Софья Григорьевна, возвратившаяся из поездки в Шотландию, где она участвовала в митингах и собирала средства в помощь разоренной войной Польше.

Врачи назначили Кропоткину еще одну операцию, но ждали, пока пройдут желудочные боли. Хотя он верил в профессионализм врача, но на всякий случай поручил Марии Гольдсмит заняться публикацией его рукописи по биологии. Хирургическое вмешательство было успешным, и в середине мая врач выписал Петра Алексеевича домой, под наблюдение женщины-фельдшера. Сначала он вообще не мог выходить из дома сам, и его на пару часов вывозили в кресле на колесах, чтобы подышать воздухом. «И вот я проводил каждый день по 3 часа на берегу моря, – сообщает он Марии Гольдсмит 23 июня. – Рана зажила, начал было ходить (доходя до 200–300 метров), но дней 10 тому назад рана снова открылась. Пришлось прекратить хождение и снова лечь в постель на несколько дней»; работать он не мог. «Я обратился, безусловно, в обтянутый кожею скелет с какими-то неясными намеками на мускулы. Сейчас все, кажется, опять налаживается. Рана опять затянулась, и к работе является охота»[1657].

Но улучшение здоровья продержалось недолго. Рана от операции никак не хотела заживать. В августе Петру Алексеевичу пришлось опять перейти на постельный режим и лечь на операционный стол, чтобы очистить рану. Кропоткин вынужден был много времени проводить в постели, работать же был почти не в состоянии. Лондонский хирург Уотсон Чейн (1852–1932) дал больному совет перетерпеть до марта 1916 года.

Несмотря на напасти, Кропоткин по-прежнему упрямо пытался защитить и распространить свою позицию по войне. Он лично разработал и разослал для обсуждения проект заявления о «мире»[1658], который лег в основу так называемого Манифеста 16. Эта декларация была выпущена 28 февраля 1916 года группой видных участников движения (в основном из государств, входивших в Антанту). Документ подписали, кроме самого Кропоткина, Черкезов, Жан Грав, голландец Христиан Корнелиссен и несколько анархистов из Франции, Бельгии и Японии.

Всю вину за возникновение войны авторы декларации возлагали исключительно на германский блок: «Мы глубоко убеждены, что немецкое нападение было угрозой – приведенной в исполнение – не только против наших освободительных надежд, но и против всей человеческой эволюции, – говорилось в заявлении. – Вот почему мы, анархисты, антимилитаристы, враги войны, горячие сторонники мира и братства народов, встали в ряды защиты и не сочли возможным отделить свою участь от участи всего остального населения». Они решительно отвергли любые мирные переговоры, так как «говорить в настоящий момент о мире – значит играть на руку немецкой министерской партии». «Вместе с теми, кто принимает участие в борьбе, мы считаем, что вопрос о мире не может стоять до тех пор, пока немецкое население не вернется к более здравым представлениям о справедливости и праве, пока не откажется быть орудием проектов господства пангерманской политики», – заявляли подписавшие декларацию, поддерживая официальную позицию государств Антанты[1659].

Хотя провоенные позиции большинства авторов «Манифеста 16» уже были известны и прежде, его появление произвело в анархистской среде впечатление разорвавшейся бомбы. Тем более что его сторонники намеревались собрать в Лондоне международный конгресс для обсуждения своей позиции.

Ответ противников войны не заставил себя ждать. Малатеста опубликовал во Freedom статью «Анархисты – сторонники правительства», которая затем была издана как брошюра «Правительственные анархисты» с резкой критикой в адрес активистов, подписавших манифест. Документ «окопных анархистов» осудили Эмма Гольдман и Александр Беркман, Роккер, Ньивенхёйс, французский анархист Себастьян Фор (1858–1942), российский анархист Всеволод Михайлович Волин (1882–1945). В апреле 1916 года «Интернациональная группа лондонских анархистов» выпустила собственную декларацию. Ее составители провозглашали, что любое сотрудничество с государством и правительством в борьбе с другими государствами и правительствами, тем более в ведении войны, несовместимо с анархизмом. Они выразили протест против попыток лиц, подписавших «Манифест 16», «привлечь в свою орбиту неогосударственничества не только анархистское мировое движение, но и саму анархистскую философию». В противовес этому необходимо «собрать под своим флагом всех анархистов, оставшихся верными прошлому, отвергать которое они не видят причин, и более чем когда-либо верящих в правоту своих идеалов»[1660].

Большинство анархистов в самой России сочли Кропоткина отступником. Негативными были отклики на «Манифест 16» и большей части русских анархистов-эмигрантов. Парижская группа анархистов заявила, что «не только не может отныне считать подписавших "Декларацию" лиц своими товарищами по борьбе, но вынуждена решительно относиться к ним как к хотя и бессознательным, но от этого не менее действительным ВРАГАМ РАБОЧЕГО ДЕЛА»[1661]. Представители Женевской группы, упомянув персонально Кропоткина, провозгласили: «Те, кто призывают народ к участию в войне, не могут быть ни анархистами, ни антимилитаристами… Они вырывают душу анархизма и бросают ее на растерзание служителям милитаризма. Мы же остаемся на старом посту»[1662]. Даже близкий к Кропоткину Александр Шапиро не был согласен с его позицией, хотя продолжал поддерживать с ним дружеские отношения. Мария Гольдсмит тоже заколебалась, хотя и продолжала защищать его позицию в полемике на страницах газеты «Голос труда».

Впрочем, иногда приходили письма его единомышленников, отправившихся добровольцами на фронт. Таким был подписавший «Манифест 16» Жак Герен (1884–1920) – сотрудник Les Temps Nouveaux. Этот анархист-волонтер заслужил благодарности Кропоткина за «чудное письмо» с фронта. «Он потерял брата, ты знаешь. Но письмо дышит глубокой верой в торжество этой чудной теперешней французской молодежи, готовой лечь, ч[то]б отстоять идеал республиканской Франции». Да, именно идеал «республиканской Франции»[1663]. А как же Анархия? Быть может, правы были противники войны из числа учеников Кропоткина: выступивший на стороне одной из воюющих коалиций переставал быть анархистом?

О печальных перспективах анархистского движения Кропоткин тоже задумывался. В июле 1916 года он написал об этом Корнелиссену и Черкезову. Война расколола анархистское движение в мировом масштабе, и теперь «восстановление дружественных отношений» между анархистскими организациями невозможно вплоть до конца войны. Но что же делать? И Кропоткин предлагал Корнелиссену обдумать возможности объединения анархистов с революционно-синдикалистскими профсоюзами и радикальными социалистами в рамках единого Интернационала. «Этот Интернационал имеет все шансы стать Интернационалом рабочих, который окажется способным собрать вокруг себя все профессиональные группировки, образованные для борьбы на экономической почве рабочими производителями и потребителями, объединенными в одних кооперативах»[1664], – писал Кропоткин. Профсоюзы должны были защищать экономические интересы рабочих, а кооперативы – обеспечить большую экономическую независимость рабочих. Нечто подобное предлагал когда-то Владимир Поссе, посещавший его в начале 1900-х годов. Вспоминал ли о нем тогда Петр Алексеевич?

Полемика по войне ожесточила старого и больного Кропоткина. Он все больше ощущал себя в изоляции. Прежнее дружелюбие по отношению к оппонентам исчезает. В его письмах и статьях появляются резкий тон и грубые нападки. «Болванам, которые никогда ничего не читали, кроме социал-демократических брошюрок, – что такое Париж? – негодует он. – Они ведь просят: "А чем Берлин хуже Парижа?" ‹…› Разве стоит полемизировать с ними?!!»[1665] Петр Алексеевич обвиняет своих критиков в уклонении от практической работы, отказе от шансов на «коммунистическое» переустройство экономики. Он по-прежнему настаивает, что вина лежит не только на правителях Германии, но и на всем немецком народе. Кропоткин даже не стесняется называть противников войны «нашими про-немцами»[1666], отдавая дань пропагандистской дихотомии в стиле «кто не с нами, тот против нас», против которой так резко выступал раньше…

* * *

К середине 1916 года здоровье Кропоткина несколько выправилось. Рана от операции наконец зажила. «С колясочкой расстался, после года (!), две недели назад, – пишет он 10 мая Марии Гольдсмит. – Гуляю пешком с Сонею. Вообще недурно, только утомление общее – лениво и малопроизводительно работаю»[1667].

К этому времени, вероятно, относится его встреча с Милюковым. Как вспоминает лидер кадетов, Кропоткин встретил его радушно, как дорогого гостя: «Действительно, Кропоткин только что вынес тяжелую операцию. Но я был поражен, когда по узенькой винтовой деревянной лестнице сбежал ко мне эластическими шагами юноши знакомый мой старик с окладистой белой бородой и с необыкновенно живыми добрыми глазами»[1668]. Оказалось, старик по-прежнему пристально следил за политической ситуацией в России и даже высказал одобрение действиям либеральной оппозиции в Государственной думе, объединенной в Прогрессивный блок[1669].

Сторонники блока пытались добиться создания правительства, пользовавшегося общественным доверием и опиравшегося на поддержку парламентского большинства. Сам же Кропоткин писал о визите Милюкова Черкезову 11 мая 1916 года, отмечая, что разделяет надежды Павла Николаевича на «двойную победу» – разгром Германии и падение абсолютной монархии в России[1670].

Кроме того, Кропоткин жаловался Милюкову на рост влияния антивоенных настроений среди социалистов. Особенно его тревожил манифест, принятый антивоенным крылом социал-демократов на Международной социалистической конференции в Циммервальде 5–8 сентября 1915 года[1671]. Делегаты конференции признали мировую войну империалистической со стороны всех стран, участвовавших в ней. Они осудили социалистов, проголосовавших за военные бюджеты и сотрудничавших с правительствами воюющих стран. В манифесте, написанном Львом Давидовичем Троцким, содержался призыв «начать борьбу за мир без аннексий и контрибуций». Радикальное меньшинство делегатов («циммервальдская левая») отстаивавало лозунг «превращения империалистической войны в войну гражданскую»; его лидером был Владимир Ильич Ленин…

* * *

А тем временем Кропоткины, подобно нашим современникам, вели борьбу с пандемиями местного значения… Не успел Петр Алексеевич поправиться, как Софья Григорьевна, съездившая на встречу в Лондон, привезла оттуда грипп, и Кропоткины долго болели. Затем в конце лета Петр Кропоткин снова свалился с лихорадкой, которой заразился, посещая в госпитале русского раненого. «Здоровье ничего себе, – сообщает он Марии Гольдсмит 11 декабря. – Но все какая-то лихорадка нет-нет да напоминает о себе: средняя между инфлуэнцой и малярией»[1672].

В начале 1917 года такой же лихорадкой заболела Софья Григорьевна. «Очень легкая лихорадка день или два, а затем очень долго боли, изнурение невозможное». Только к концу февраля она поправилась и вернулась на работу в госпиталь как добровольная сестра милосердия. Петр Алексеевич страдал от жестоких холодов. Он запер свою библиотеку, не топил помещение и работал в спальне не больше четырех – пяти часов в день, но и там температура не поднималась выше шести – восьми градусов. Изолированный от мира и связанный с ним по почте, больной старик по-прежнему мечтал о «построительных» возможностях и категорически осуждал любые поиски мира с Германией…

Именно таким было его положение, когда до Англии докатилась новость о Февральской революции в России.

Глава девятая

«Революция – такая сила, что ее хода не изменишь»

Наступил март 1917 года… Петр Алексеевич жадно читает в газетах сообщения из далекого, но все еще такого близкого в памяти – несмотря на почти сорок один год разлуки – Петрограда. Он знает, что народ вышел на улицы, что ненавистный самодержавный режим зашатался. Неужели настал тот самый долгожданный час, на который он надеялся на протяжении всей своей долгой жизни? Неужели он наконец дожил до этого дня?

16 марта лондонская The Times сообщила: «Великая революция совершена в России. После почти недели хаоса в Петрограде ситуацию контролирует нечто вроде парламентского правительства. Царь отрекся в пользу своего сына-наследника, а его брат, реформаторски настроенный великий князь Михаил, как ожидается, будет действовать как регент. Новость эта вряд ли станет сюрпризом для тех, кто знаком с недавним развитием внутренней ситуации в союзной империи и кто наблюдал за зловещей приостановкой телеграмм из России за несколько последних дней»[1673].

Кропоткин был всегда убежден, что настоящая революция – в отличие от простого государственного переворота – событие не одного дня: она захватывает целый период времени, как это было с Великой Французской революцией. Петр Алексеевич знает: то, что произошло в Петрограде, – это только начало. Что будет дальше? Корреспондент The Times, наблюдавший за событиями на месте, в Петрограде, предупреждал, что «влияние, в настоящее время осуществляемое Временным комитетом имперской Думы», может перейти «в руки социалистов, которые хотят установления республики, но которые неспособны учредить какое-либо упорядоченное правительство и неминуемо ввергнут страну в анархию внутри и в катастрофу вовне»[1674].

Да, революция началась, это очевидно. Кропоткина – старейшего и авторитетнейшего из русских революционных эмигрантов – снова осаждают корреспонденты. Все хотят знать его мнение о происходящих событиях, получить своего рода экспертную оценку, как выражаются в наши дни. «С первых дней, как революция стала известна, буквально жил в чаду интервью и телеграмм, которые приходилось рассылать в русские и американские газеты, не несколько слов, а столбцы, не говоря уже о десятках писем, отвеченных в сотне или более неотвеченных, назойливых интервьюеров ("интервью" я отказывал, а диктовал, что нужно сказать) и т. п.»[1675], – писал он Марии Гольдсмит 15 мая.

Старый революционер засобирался в Россию. Но осуществить такую поездку было не так-то легко: шла война, и сухопутная дорога через Европейский континент была закрыта. Оставался путь морем – через Норвегию, но медики рекомендовали Петру Алексеевичу дождаться окончания холодов. «Мой врач очень не советует мне рисковать, отправляясь в длинный полуарктический рейс (через Торнео)… и подождать прихода немного более теплой погоды, он умоляет меня об этом ради моих бедных легких»[1676], – сообщал он Келти.

В мае Кропоткины принялись паковать вещи. «Вчера уложено было уже 52 ящика книг. Осталось еще десятка полтора уложить, – писал Петр Алексеевич Марии Гольдсмит. – При этом ни от кого, конечно, никакой помощи, а мне 74, а Соне 60. Ящиков для укладки нет как нет, ни за какие деньги. Все бакалейные Брайтона обегал, клянчил ящики, натыкаясь на ужасно милых людей (а иногда на грубиянов). Но на нет и суда нет. Добудешь две дюжины ящиков, но без крышек! Прежней силы нет. Целую неделю плотника держал делать крышки: спасибо, добрый старичок нашелся»[1677]. Пришлось еще ожидать решения русского консульства в Лондоне, которое занималось репатриацией эмигрантов.

Падение самодержавия побудило Кропоткина занять позиции так называемого революционного оборончества. Он по-прежнему выступал за продолжение войны с Германией и Австро-Венгрией, вплоть до их поражения, но мотивировал это уже иначе – защитой завоеванной российской свободы. «Нужно сделать невозможное – в военное время только «невозможное» решает дело, – чтобы помешать взятию немцами Петрограда и восстановлению российской монархии»[1678], – писал Петр Алексеевич Марии Гольдсмит.

«Мужчины, женщины, дети России, спасите нашу страну и цивилизацию от черных сотен центральных империй!.. Противопоставьте им героический объединенный фронт»[1679], – призывал он в телеграмме, направленной в печатный орган партии кадетов, газету «Речь». Такие заявления не могли встретить понимания у российских анархистов, но были восторженно восприняты сторонниками войны. Партия кадетов отпечатала текст телеграммы Кропоткина в виде листовки и активно распространяла ее.

Опасаясь, что германские агенты попытаются помешать его возвращению в Россию, Петр Алексеевич решил ехать под именем своего знакомого Сергея Петровича Тюрина[1680]. Кропоткин заранее приехал на его квартиру в Лондоне и вместе с ним тайно уехал в шотландский порт Абердин, где собирался сесть на пароход. Его багаж был также оформлен на имя Тюрина. 4 июня 1917 года Кропоткины сели в Абердине на русское судно, которое взяло курс на норвежский порт Берген. Перед отъездом Петр Алексеевич передал через Тюрина в британские газеты прощальное письмо, поблагодарив народ и «политических вождей» Британии за «теплое отношение» к нему и его семье за годы эмиграции и за «симпатии к Новой России». При этом он заявлял, что счастлив видеть свою страну «стоящей в одном лагере с Западной Демократией против Центральной Империи»[1681].

Плавание проходило сравнительно спокойно, но на море стояла легкая качка, от которой Софья Григорьевна слегла. «Публика на пароходе очень интересная и очень разнообразная, – рассказывал Кропоткин в письме Тюрину. – Вчера вечером (еще в порту) в передней части парохода пели хором всякие песни, очень недурно, и мы перешли туда, а потом болтали обо всем. Сегодня утром опять шли беседы – конечно, о России и о войне. Мнения очень пестрые. Много интересных людей»[1682].

У входа в территориальные воды Норвегии «дежурила» германская подводная лодка, но при виде конвоя из военных судов она предпочла уйти, и «Аскольд» благополучно вошел в норвежский порт. Вступив на норвежскую землю, Кропоткин наверняка вспоминал, как в 1876 году бежал через эту страну из России. Позади была целая жизнь!

Пробыв несколько часов и переночевав в Бергене, где Петр Алексеевич застал крупную рабочую демонстрацию, Кропоткины направились в столицу Норвегии – Христианию. Железная дорога вела через заснеженное плоскогорье фьельдов – сглаженных, похожих на плато безлесных горных массивов. В одном месте, где полотно оказалось повреждено, пассажирам пришлось выйти из спального вагона поезда и нести багаж вручную. И тут они повстречались с четырьмя русскими сестрами милосердия, которые отдыхали в Норвегии. Они узнали Кропоткина, рассказывали о происходящем в Петрограде, и на глазах старика выступили слезы. Это была его первая встреча с Россией!

По дороге Петр Алексеевич сочинил заявление-«меморандум» для лидера шведских социал-демократов Яльмара Брантинга (1860–1925), который готовил проведение в Стокгольме международной социалистической конференции для выработки путей прекращения мировой войны[1683].

К идее такой конференции, как и к предыдущим усилиям социалистов в Циммервальде, Кропоткин относился резко отрицательно. Упрямый старик по-прежнему – и даже более чем когда-либо – давал волю своим антигерманским настроениям. Во всех мирных усилиях, «Циммервальдах и Стокгольмах» он видел всего лишь «искусные маневры» правящих кругов Германии, стремящихся избежать неминуемого поражения[1684]. В том же ключе был выдержан и его меморандум Брантингу. Кропоткин обрушился на лозунг мира «без аннексий и контрибуций» и ратовал за то, чтобы любой мир заключался на условиях возвращения Франции регионов Эльзас и Лотарингия, захваченных Германской империей в 1871 году. Он желал также создания независимой Польской республики, освобождения Сербии, других южных славян из-под власти Германии и Австро-Венгрии. Он требовал разрушения центрально-европейских империй[1685]. Ликвидации колониальных империй стран Антанты он «почему-то» не требовал! Текст заявления Кропоткина был переведен в Христиании на норвежский язык женой английского журналиста и по телеграфу отправлен в Стокгольм.

Но антивоенные настроения не давали о себе забыть и здесь. На пароходе и в поезде ехали самые разные люди, и они по-разному относились к мировой бойне. Среди спутников Кропоткина оказались и жившие в Лондоне противники войны, и «большевистски» настроенные делегаты от одной из русских дивизий, сражавшихся во Франции.

В Норвегии у Кропоткиных буквально не было ни одной свободной минуты. «Встречи, приемы, столько ласки от норвежцев и от русских комитетов, – рассказывал Петр Алексеевич в письме Тюрину. – Русские консулы просто с ног сбились, принимая всюду возвращающихся эмигрантов. В отелях нет мест, и, при всем добром желании, далеко не всем удается найти кровати. Спят на полу по двое на матрасе, а консулà платят по 10 крон за такой матрас. Здесь нас посетил и замещающий русского Посланника»[1686].

Переночевав в норвежской столице, Кропоткины в спальном вагоне отправились дальше, в Швецию. На вокзале их тепло провожали студенты. Они принесли цветы. В Стокгольме, где Кропоткины оставались с семи утра до четырех часов дня, программа также была более чем насыщенной: вручение роз толпой фанатов из числа местных студентов, прием, устроенный местным русским комитетом, интервью, разговоры, встречи со старыми друзьями…[1687]

На вокзале удалось увидеться с Брантингом и членами международного социалистического комитета. Разговор продолжался около часа. Идея Брантинга – «верная, по крайней мере, что касается состава конференции, если не ее цели, – сообщал Петр Алексеевич Тюрину. – Он сразу увидал, что если залпом созвать конференцию, то она не выразит ничьих мнений и ее сорвут агенты германского правительства. Боюсь, что, и затянувши ее созыв, Брантинг ничего не добьется. Агенты Германии за это время уже успели набрать много сил и работают вовсю»[1688]. Таким образом, Кропоткин повторил собеседникам свое отрицательное отношение к мирным усилиям – на сей раз лично. Те были наверняка готовы к этому, но это вряд ли уменьшило их разочарование!

* * *

Рано утром 9 июня Кропоткины выехали на поезде в сторону Финляндии, но по дороге им пришлось задержаться на целых двенадцать часов. Три их чемодана, которые они сдали в Бергене, застряли по дороге в Швеции. Вот вам и знаменитая «скандинавская упорядоченность!». 10 июня поезд оказался наконец на территории Российской империи – в Финляндии. В пограничном Торнео был устроен торжественный митинг. «Солдаты пожелали поговорить со мной… – сообщал полный энтузиазма Петр Алексеевич Тюрину. – Я говорил не речь, а беседовал. Милые бесконечно. После меня говорил один русский, побывавший в немецком плену, а потом выступил ленинец». К радости Кропоткина, антивоенного агитатора «отделал» офицер: «Умно, без задирок, но горячо и преумно!»[1689] Белой северной ночью поезд прибыл в финский город Улеаборг (Оулу): встречать Кропоткина выстроилась сотня солдат, ему преподнесли тюльпаны, и оркестр играл «Марсельезу». Выступлению эмигранта, возвращающегося домой со слезами на глазах, вторили крики: «Да здравствует вольная Россия, да здравствует вольная Финляндия!»

Было ли это действительно народным энтузиазмом? Понимал ли Петр Алексеевич, что власти «новой России», чье население чем дальше, тем меньше желало воевать, целенаправленно используют его для милитаристской пропаганды? Вероятно, да, понимал. Но его, это похоже, не слишком смущало: он был убежден, что таким образом помогает защитить молодую революцию от угрозы монархической реставрации под пацифистским флагом. «Всю дорогу от Торнео до Петрограда мне пришлось говорить гарнизонам, выходившим меня встречать (в Рихимяки – под ружьем со знаменем), так как офицеры говорили, что среди них ведется сильная большевистская пропаганда, – писал Кропоткин Тюрину. – Я говорил, и, например, в Рихимяках мы поклялись друг другу лечь костьми, если нужно, но отстоять Петроград. "Не дадим, не дадим", клялись все. В Выборге отмалчивались: несколько большевиков»[1690].

На железнодорожных станциях ждал почетный караул с оркестром. В Белоострове, где Петра Алексеевича встретила племянница, Кропоткин принял в вагоне представителей общественных организаций и печати и долго говорил с ними о необходимости выиграть войну, пойти на жертвы и объединить общество. Он выражал готовность, несмотря на возраст и состояние здоровья, работать на благо новой России. Репортеры и друзья ехали вместе с ним до Петрограда в его купе второго класса. Они без конца теребили его вопросами, не давая передохнуть…[1691]

В два часа ночи 14 июня (1 июня по старому стилю), с опозданием на три часа, на Финляндском вокзале Петра Алексеевича, вернувшегося в Россию после почти сорокадвухлетнего изгнания, встречала шестидесятитысячная толпа с флагами и цветами. Был выставлен почетный караул Семеновского полка с оркестром, игравшим «Марсельезу». Среди тех, кто приехал приветствовать «старейшего из мучеников русской революции»[1692], были министры Временного правительства Александр Федорович Керенский (1881–1970), Матвей Иванович Скобелев (1885–1938), Николай Виссарионович Некрасов (1879–1940) и Алексей Васильевич Пешехонов (1867–1933), лидеры партии кадетов Павел Николаевич Милюков и Максим Моисеевич Винавер (1863–1926), старый друг Николай Чайковский, представители трудовиков, эсеров, Исполкома Петроградского Совета, рабочих и военных организаций… Были и журналисты… И оставили Кропоткина недовольным. Он пожаловался Чуковскому: «Меня на Финл[яндском] вокзале встретили репортеры; я стал с ними беседовать, и ни один из них не записал беседы точно. Все переврали»[1693].

Толпа вела себя не хуже фанатов кинозвезды или сверхпопулярного певца. Шестьдесят тысяч человек рванули к вагонам. Почетный караул из солдат Семеновского полка не смог их сдержать. Поклонники рвались к Кропоткину, желая нести его на руках. Одежду на лоскутки-сувениры, конечно, не рвали, но для семьи старых революционеров первый день в России едва не стал последним днем их жизни. И если Петр Алексеевич чуть не был удушен в объятиях, то сбитая на землю Софья Григорьевна едва не погибла под ногами поклонников своего мужа. Группе семеновцев стоило колоссальных усилий вызволить Кропоткиных из толпы и провести их в здание вокзала[1694]. «Почетный караул от семеновцев. Так и не добрался до него… – записал Кропоткин в дневнике. – Когда я вышел, меня безусловно чуть не раздавили. Саша (дочь. – Авт.) едва упросила оркестр семеновцев замолчать… Офицеры хотели нести меня на руках. Я отказался. Соню чуть не растоптали. Тогда 8 офицеров… схватясь руками, окружили меня кольцом… с невероятными усилиями пробивались сквозь колышащуюся толпу. Пробились не к караулу, а к зале, где меня ждали Керенский и несколько других министров и Н. В. Чайковский. Приветственные речи. Коротко ответил. В 3 часа ночи добрались до автомобиля»[1695].

Анархистские организации встречать Кропоткина демонстративно не пришли.

А следующие две-три недели Петр Кропоткин знакомился с политической, экономической и военной ситуацией, со свойственной ему любознательностью вникая во все. «Приходилось все время переходить от умиления к ужасу и от ужаса к умилению»[1696]. Точнее и не выразишь ситуацию, как в этой фразе из письма Кропоткина к Тюрину.

О чем думал и что собирался делать Петр Алексеевич в революционной России? Казалось, сама обстановка революции, связанная с расцветом общественного самоуправления, самоорганизации, должна была пробуждать в Петре Алексеевиче веру в либертарные перспективы ее развития. «Его надежды на либертарное будущее никогда не были более радужными, ибо в 1917 году произошло стихийное появление коммун и советов, которые могли бы составить основу безгосударственного общества»[1697], – так оценивает настроения Кропоткина Пол Аврич. Так ли это?

Свою «программную» речь, из которой видно, что было у него на сердце в те дни, Петр Алексеевич произнес 10 июня (по старому стилю), выступая перед отправлявшимися на фронт офицерами Академии Генерального штаба. Приветствуя долгожданную революцию, Кропоткин снова обрушился на призывы к братанию войск и народа «с германцами». Он обвинил Германию и Австро-Венгрию в подготовке и развязывании мировой войны – как будто противоположная сторона все время являла собой пример миролюбия – и снова, как завзятый либерал или марксист-прогрессист, ищущий «меньшее зло», провозгласил сотрудничество с буржуазными демократиями Запада против империй, долго бывших союзниками царизма. «Как можно было брататься с германцами после того, как Россия вступила в союз с главными демократиями современного мира, именно для того, чтобы воспротивиться таким захватам и завоеваниям Германии! – восклицал старик. – Вступая в союз с Францией, провозгласившей "права человека", т. е. политическое равенство всех граждан, в такую пору, когда вся Европа жила еще под гнетом монархий "Божией милостью", и с английской демократией, сумевшей даже при королевской власти создать политическую свободу, какой Германии не дождаться, может быть, еще через сорок или пятьдесят лет, причем английская демократия сейчас уже вырабатывает ряд учреждений, несомненно ведущих ее к водворению новых, коммунистических форм жизни; вступая наконец в союз с великой американской демократией, которая первая провозгласила полтораста лет тому назад "права человека", ныне признанные основою жизни всякого свободного народа, в том числе и обновленной России, – не связали ли мы себя обещанием борьбы именно против политической формы полусамодержавия, свойственной Германии и Австрии»[1698]. Старый народник Николай Чарушин вспоминал, что в своей беседе с ним летом 1917 года Кропоткин очень надеялся на развитие английского рабочего движения (кооперативов и профсоюзов), его перестройку на анархистских принципах «снизу вверх»[1699].

Каким же наивным надо было быть Петру Алексеевичу и как плохо представлять себе социальные реалии России после сорока с лишним лет отсутствия в ней, чтобы собраться увлечь, к примеру, государственнически настроенное русское кадровое офицерство перспективами «новых, коммунистических форм жизни»! И однако же тщетные надежды на «всенародное» единство на пути к грядущей свободе не оставляли бывшего эмигранта на протяжении всего дооктябрьского периода…

Да и антигерманские настроения кипели в нем. Книжник-Ветров, в то время депутат Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, посетил Кропоткина 29 июня. Та самая дача голландского консула на Каменном острове… Кропоткин критиковал русских революционеров, утверждая, что они «идут на поводу у немецкой социал-демократии», которую подозревал в неискренности и интриганстве. Даже рост антивоенных демонстраций, массовых протестов в Германии он воспринял как провокацию кайзера Вильгельма, «потому что он видит, что ему не совладать с американцами, и бьет отбой в войне подготовкой движения внутри страны»[1700].

Так начались последние годы жизни Кропоткина в охваченной революцией России. Дочь Саша нашла для родителей вместительную квартиру на пятом этаже дома № 10 на Рыночной улице (сейчас Гангутской). Шестиэтажный доходный дом М. А. Невинского с эркерами, балконами и лифтом был построен в 1910 году в стиле модерн. Петр Алексеевич гулял по Петрограду и вспоминал былое. «Знаешь ли, Петербург… совсем не изменился с тех пор, как я его видел в последний раз, – рассказывал он племяннице Екатерине Половцовой. – И эта картина так же красива сейчас, как и тогда, когда меня везли в закрытой карете в Петропавловскую крепость и когда я твердо знал, что прощаюсь надолго со всеми!» Но, подойдя к Николаевскому госпиталю, Кропоткин понял, что поторопился с выводами: оказалось, что вокруг все настолько стало иным, что он с трудом мог узнать памятное место[1701].

После того как Петр Алексеевич несколько недель провалялся в постели, спасаясь от назревавшего воспаления легких, по совету племянницы Кропоткины вместе с дочерью и ее мужем перебрались на уже упоминавшуюся дачу нидерландского консула Генриха Гильзе ван дер Пальса на Каменном острове – дом № 45 на Средней линии, на углу с 1-й Березовой аллеей. Там старики могли насладиться теплым летом, на сей раз свободным от петербургской сырости, чистым воздухом и сравнительной отдаленностью от центра, что оберегало покой Петра Алексеевича от наплыва посетителей[1702].

Несмотря на недавнюю тяжкую болезнь, он отказывается от любых привилегий. Морское министерство и другие ведомства Временного правительства предлагали Кропоткину в неограниченное пользование самые лучшие автомобили – только позвоните по телефону. Кропоткин отклонил и это, как и большинство других просьб и предложений. «Мы с тобой, Каточек, на трамвайчике!» – говорил он Половцовой, брал шляпу в руки и… после долгих уговоров и рассказов про духоту в трамваях соглашался нанять извозчика…[1703]

Незадолго после переезда в хоромы Каменного острова его навестил Николай Чарушин. Несмотря на то что из-за недомогания Кропоткин говорил с ним полушепотом, «встреча была сердечная, такая же простота, приветливость и задушевность, что были и раньше»[1704].

* * *

…Керенский покинул дачу, недовольный отказом упрямого анархиста стать ширмой для политических игр. Но и списывать Кропоткина со счетов было рано. «Нехорошо быть старым в такие минуты»[1705], – любил повторять он. И действительно, он пытался играть роль посредника в переговорах между разными политическими силами. «Сколько мог, помогал людям согласиться на чем-нибудь и направить усилия на строительство внутренней жизни, доходящей до большой разрухи»[1706].

Об этой стороне его деятельности немного рассказывает в своих дневниках одна из активных деятельниц партии кадетов Ариадна Владимировна Тыркова-Вильямс (1869–1962). 27 июня она впервые посетила Кропоткина на даче. 17 июля она повторила свой визит. На сей раз – после переговоров с Милюковым. Тыркова рассматривала Кропоткина как посредника при переговорах о новой правительственной коалиции и хотела, «ч[то]б[ы] он устроил беседу ответств[енных] представителей» социалистов-оборонцев и либералов[1707].

В разговоре выяснилось скептическое отношение Кропоткина к российским социалистам: «Он считает, что весь марксизм построен на обманных навыках. Еще Маркс на первом съезде Интернационала подделывал мандаты. Его последователи проводят им намеченную тактику. Но беда в том, что и [э]с[е]р[ы] в огромном большинстве пораженцы. Чернов был в Циммервальде, потом читал в Лондоне лекцию, где одобрял все их постановления. Так же смотрел и Натансон. Во всей партии только несколько настоящих патриотов, 5–6 не более. Это Керенский, Брешко-Брешковская, Савинков, м[ожет] б[ыть], Авксентьев. Поэтому на господствующие социал[истические] партии нельзя опираться в обороне»[1708]. Единственный политик, с которым Кропоткин согласился переговорить, был Георгий Плеханов, в то время возглавлявший небольшую социал-демократическую организацию «Единство». К концу переговоров на даче появился бывший премьер-министр Львов[1709]. Сыграл ли Кропоткин роль посредника в переговорах о новом составе правительства – неизвестно…

Впрочем, к политикам он по-прежнему относился скептически и с иронией отзывался об их стремлении к показухе и роскоши в смеси с жадностью. В конце июля, беседуя с писателем Корнеем Ивановичем Чуковским (1882–1969), Петр Алексеевич, морщась, обронил: «А вот сегодня я был в Зимнем дворце у Керенского – и на нас, 4 человек, дали на огромной тарелке с царскими вензелями, с коронами – четыре вот таких ломтика хлеба… И вода!.. Мы с Сашей переломили один ломтик – а остальное оставили Керенскому»[1710].

* * *

Время от времени он выступал на митингах, призывая продолжать войну с Германией. Все еще надеялся на то, что все силы, выступавшие против самодержавия, преодолеют разногласия и станут трудиться сообща ради строительства нового. Стараясь поддержать единство всех политических сил в борьбе с Германией и ее союзниками, летом 1917 года Кропоткин пишет «Обращение к украинскому народу», призывая украинцев остаться в рамках Российской республики, создаваемой как федеративный союз по типу США, Канады и Швейцарии[1711]. При этом в рамки федерации с широким самоуправлением регионов, создаваемой на месте Российской империи, он включает «народы Украины, Польши, Литвы, Финляндии, Кавказа, Сибири»[1712]. Разрешение же вопроса о будущей федеративной республике он призывал отложить до созыва Всероссийского Учредительного собрания[1713].

В августе 1917-го министр-председатель Керенский пригласил Петра Алексеевича принять на индивидуальной основе участие в Государственном совещании, которое было созвано Временным правительством в попытке добиться ускользавшей общественной поддержки. Кропоткин отправился в Москву.

На второй день работы совещания перед открытием Петр Алексеевич успел съездить на автомобиле вместе со своим зятем и секретарем Борисом Федоровичем Лебедевым в Штатный переулок, где когда-то жила его мать. Осмотр дома вызвал волну старых воспоминаний…

15 (29) августа Кропоткин выступал на Государственном совещании. Вернувшись в Россию после стольких лет отсутствия и оказавшийся совершенно не в состоянии понять, что происходит вокруг, он снова и снова повторял благостные слова о необходимости для правых и для левых сплотиться ради блага революционной родины, предотвратить назревающую гражданскую войну и приступить к строительству «новой жизни на новых, социалистических началах», при которых хозяйственные знания и умения предпринимателей – владельцев капиталов соединятся с «энергией демократических комитетов и советов». Кропоткин призывал объявить Россию демократической и федеративной республикой[1714].

Что же, ему уважительно и вежливо аплодировали. «Весь зал вскочил на ноги и устроил бурную овацию. Она продолжалась долго: минуту или полторы, – радостно сообщал Петр Алексеевич Тюрину. – Я обвел глазами всю залу, весь партер, вся левая в ложах – на ногах. И к моему удивлению, – вся правая – тоже; особенно поразил меня бельэтаж (промышленники, финансисты), все время будировавшие и демонстративно остававшиеся безмолвными при демократических овациях левой»[1715].

Как вспоминал Милюков, вскоре встретивший Кропоткина «за кулисами сцены», старик был взволнован и не уставал агитировать собеседников: «…он был оживлен необыкновенно и продолжал говорить на тему своего выступления, убеждая, уговаривая, почти прося»[1716]. По сути дела, это было единственное предложение на Государственном совещании, единогласно одобренное всеми делегатами.

Конечно, каждая из политических сил в действительности понимала всю наивность таких оторванных от реальной жизни речей. Предприниматели могли вдоволь посмеяться в тиши своих деловых кабинетов над призывами старика помочь в социалистическом переустройстве России: они как раз в это время закрывали предприятия и массами увольняли рабочих. Сочувственно отзывавшийся о Кропоткине Милюков выделил из речи Кропоткина лишь лозунг провозглашения республики, но годы спустя даже не мог вспомнить, о чем еще говорил старик[1717]. Вероятно, он счел остальное в его речи откровенно неважным или слишком наивным…

Не приняло «нового» Кропоткина и российское анархистское движение. Издание харьковских анархистов «Хлеб и Воля» даже назвало выступление на Государственном совещании «политической смертью» ветерана и откликнулось на него особым «некрологом»: «Тяжело было нам присутствовать при этой мучительной агонии. Но еще тяжелее было слышать его голос на московском совещании, где П. А. Кропоткин как анархист умер для нас окончательно… Посвятивший всю свою жизнь борьбе с государством, Кропоткин принял участие в государственном деле. Он старался лишить трудящихся их права на самоосвобождение и, забывая о шествующей социальной революции, убеждал совещание в том, что и после революции будут победители и побежденные, будут взимающие и платящие контрибуции. Указывавший всегда на гибельно-разрушительную работу власти, он защищал демократически-республиканский строй с крепким правительством, которое явно и тайно распоряжалось бы судьбою народа, укрепившего бы капитализм и толкавшего бы массы на новые и новые бойни во имя его процветания»[1718].

Ругали, хоронили как анархиста… В чем-то были правы, конечно, но все же… «Редки, исключительны были Кропоткины, которые сами отказались от министерских портфелей, от должностей посланников, от комедии выборов»[1719], – напишет анархист Александр Атабекян в ноябре 1917 года. И верно, все ли из тех, кто тогда ругал его, Петра Кропоткина, отказались потом от престижных должностей? Все ли они имели моральное право бросить в него камень? Все ли поступили, как анархо-синдикалист Всеволод Михайлович Волин, в недалеком будущем – один из создателей Конфедерации анархистов Украины «Набат» и виднейший участник махновского движения, «дядька Волин», о котором, как и о «батьке Махно», крестьяне-повстанцы пели песни? Он отклонял посулы большевистских властей и отказывался от ответственных постов – если верить историку Полу Авричу, вплоть до поста наркома просвещения Украины[1720]. А вот, например, анархо-синдикалист Владимир Сергеевич Шатов (1887–1937). Вместе с большевиками он будет одним из организаторов Октябрьского переворота. А потом, в годы Гражданской войны, займет посты комиссара петроградской милиции, министра путей сообщения и иностранных дел Дальневосточной республики. Или Илья Моисеевич Гейцман (1879–1938) и Герман Борисович Сандомирский (1882–1938), занявшие важные посты в аппарате Наркоминдела. Первый стал консулом в Китае, работал в дипломатической миссии РСФСР в Чехословакии, второй – руководил Балканским отделом наркомата. И правда, «редки, исключительны Кропоткины». Не Гейцманы, не Сандомирские и не Шатовы…

К концу совещания в Москву приехала и Софья Григорьевна. Кропоткины собирались теперь остаться на зиму во «второй столице». Они поселились в самом центре города, в доме № 44 на Большой Никитской улице, и могли общаться с многочисленными друзьями и знакомыми. Но через несколько дней Петр Алексеевич слег с гриппом и двенадцать дней вынужден был не выходить из квартиры, а затем он и Софья Григорьевна заболели желудочно-кишечной болезнью, которая сопровождалась высокой температурой. Их лечил профессор-медик Алексей Петрович Ланговой (1856–1939)[1721].

Ожесточение кипевшей вокруг политической борьбы разочаровывало и огорчало Кропоткина. Мятеж верховного главнокомандующего генерала от инфантерии Лавра Георгиевича Корнилова (1870–1918), вспыхнувший 28 августа (10 сентября), по мнению Петра Алексеевича, не имел шансов на успех. «В Петербурге я ближе познакомился с Керенским и полюбил: высоко-трагическое его положение», – писал Кропоткин Тюрину. Он собирался даже поехать в Питер, чтобы поддержать премьера в дни мятежа, но болезнь не позволила ему это сделать[1722].

Но даже неудавшееся выступление военных обнажило всю глубину кризиса, который переживала Россия. Главное горе и главную опасность старик видел в дезорганизации армии и надвигающемся голоде. «Полфунтом хлеба и фунтом для мускульного рабочего нельзя прожить; а все остальное очень трудно достается, даже в малых количествах». Петр Алексеевич планировал после выздоровления помочь московской городской Думе «в строительстве и "завоевании хлеба"». Он хотел вместе с лидером Всероссийского земского союза и бывшим главой Временного правительства князем Георгием Львовым «найти нужные строительные силы в земствах и организовать Земскую Россию для неизбежной перестройки». Неудивительно поэтому, что в июне – июле 1917 года Львов был частым гостем в семье Кропоткиных. Он навестил их четыре раза, а затем бывал у них в Москве[1723].

Но старый аппарат разваливался и агонизировал, а новые административные кадры оказывались бездарными или просто ничего не хотели делать[1724]. Старый приятель Кропоткина Книжник-Ветров утверждал, что незадолго до Октябрьского восстания Керенский вновь предложил старому революционеру пост премьер-министра, «дабы использовать его авторитет и обаяние в массах». Кропоткин снова ответил отказом. А может быть, Книжник-Ветров просто вспомнил старую историю июля 1917 года, перенеся события на октябрь? Несомненно одно – предложили бы хоть десять раз снова – он отказался бы…

* * *

«Соня! Это они хоронят революцию!» – сказал старый анархист, слушая гул артиллерийских орудий восставших, обстреливавших Кремль – последний оплот сторонников Временного правительства[1725].

В ноябре Петру Алексеевичу пришлось испытать настоящие муки в дни вооруженных боев в Москве. В письме Марии Гольдсмит Кропоткин жаловался на «безнадежные» потрясения. Дом у Никитских ворот, где Кропоткины снимали две комнаты, находился неподалеку от площади, и стоявшие на ней строения обстреливались с обеих сторон: «Ружейные залпы, трескотня пулеметов, гул тяжелых орудий и вой гранат продолжались дней 5; нельзя было даже выйти во двор, не слыша свиста пуль… Соня жестоко страдала от рева каждого пушеч[ного] выстрела, а я – вы угадаете мои мысли». Но, несмотря на это, уверял Петр Алексеевич, он «не терял надежды – и теперь не теряю – и работал сам по себе, в одиночку, и буду работать»[1726].

Впрочем, были и противоположные отзывы о том, как Кропоткин воспринял эти события. В 1921 году анархист Герман Сандомирский, поддерживавший политический курс РКП(б), писал, что Кропоткин «одобрил» «октябрь и тогдашнюю роль большевиков». На чем он основывал эти выводы? Осенью 1917 года, в дни, последовавшие после боев в Москве, Сандомирский присутствовал при споре одного из старых участников анархистского движения с Кропоткиным. Возможно, речь шла об Атабекяне, издавшем брошюру «Кровавая неделя в Москве». Александр Моисеевич критиковал действия большевиков и их союзников, обвиняя лидеров РСДРП(б) в организации «кошмарной, братоубийственной войны» исключительно в целях захвата власти[1727]. «И некому объяснить народу, что не бесполезным преступным пролитием братской крови, не во время гражданской войны за захват власти совершается социальная революция, а организованным переходом производства в руки трудового народа, без власти, в политической анархии!»[1728] – писал Атабекян, один из немногих анархистов, кто решился отвергнуть союз с большевиками и призвать товарищей по движению к бойкоту новой власти.

Однажды Кропоткин обсуждал с гостями-анархистами октябрьские бои в Москве… Разговор вспыхнул во время прощания, в передней старинного дома с колоннадой на Большой Никитской улице. С улицы проникал холодный ветер, гости слушали, а пожилой революционер ораторствовал: «Все разговоры о "громадных жертвах" в Москве – пустая болтовня. Я не советую вам повторять и шаблонных, но непроверенных рассказов о "жестокостях". Сравните с Францией…»

Так говорил Кропоткин, «отчеканивая каждое слово и со строгостью в голосе». Затем он прочитал гостям-анархистам целую лекцию, называя цифры жертв революционного террора, восстаний и боевых действий во Франции 1789–1793 годов. «В московском октябре не было проявлено жестокости, жертвы его ничтожны по сравнению с цифрами, оставленными историей революции [17]89– [17]93 гг.»[1729], – такой вывод, как утверждает Сандомирский, сделал Кропоткин. Затем, продолжая свои сравнения, Кропоткин назвал большевиков «уравнителями» и подытожил: «Уравнители. Их очень любили и ценили массы во Франции. Они будут иметь успех и у нас»[1730].

И прежде, чем перед Сандомирским «распахнулась дверь дома № 44-а и холодный ветер прояснил разгоряченные беседой мозги», Кропоткин якобы заявил о своем признании большевиков и Октябрьского переворота: «"Уравнители". Произнес П[етр] А[лексеевич] это слово не только без иронии, но веско – и с видимым одобрением. Прозвучало в споре как будто бы: "Ну, что же, они, конечно, – не анархисты, как мы с вами, но зато уравнители. Хорошо и это"»[1731]. Вот и все… Но здесь невозможно найти слов одобрения действиям большевиков. Кропоткин в очередной раз выступает перед нами в амплуа аналитика, историка, сравнивающего эпохи и обозначающего место, которое занимает та или иная политическая сила в сложившейся обстановке. Возможно, более серьезного кровопролития в будущем все же удастся избежать. А так – ну, перешла власть от одних к другим. Главное же не это, а то, что делают сами народные массы, «снизу».

* * *

Антигермански настроенного старого революционера тревожили и перспективы германского наступления. Возможно, в его сознании это пересекалось с широко распространившимися слухами о германской поддержке большевиков. Осознавал он и ситуацию с развалом военной машины России, уже неспособной сдержать наступление австро-германских армий. Отсюда свидетельства о панических настроениях с его стороны. Так, Прасковья Евгеньевна Мельгунова-Степанова (1881–1974), супруга известного историка и одного из активистов Трудовой народно-социалистической партии С. П. Мельгунова, свидетельствует, что 30 ноября 1917 года Кропоткин заявил однопартийцам мужа, пришедшим поздравить его с семидесятипятилетием: «…он слышал, что большевики собираются посадить на престол Алексея, а регентом Генриха Прусского. В условиях мира, между прочим, оккупация Петербурга, комиссары немцев во всех областях, сдача немцам оружия и 15 лет торговли»[1732].

Он сравнивал происходящее в России со страшным землетрясением, произошедшим в 1908 года на Юге Италии[1733], когда погибли до ста тысяч и пострадали более двухсот тысяч человек, и был на грани самоубийства… В один момент Кропоткин даже собирался спустить курок, сведя последние счеты с жизнью:

«– И как хватило сил пережить все это. Как хватило – не знаю. Ведь я задыхался… задыхался. – Петр Алексеевич понизил голос. – Знаешь ли, была минута, когда я вынул револьвер из стола и положил возле себя… так было невыносимо жить. Только страх подать пример малодушия остановил меня…»[1734] – так передает слова Кропоткина Брешко-Брешковская. В конце зимы 1917 года она беседовала с ним в московской квартире, где в то время жила семья Кропоткиных.

Тяжко, невыносимо, когда, кажется, вокруг рушится все, что составляло твою жизнь, когда все утрачивает смысл… Когда, как писал Акутагава Рюноскэ незадолго до того, как покончить с собой, существуешь, «словно опираясь на тонкий меч со сломанным лезвием»[1735]. Но старый революционер-«висельник», как он себя называл, не мог позволить себе то, что считал слабостью!

Петру Алексеевичу были ясны трудности любой конструктивной деятельности в период гигантских и конвульсивных потрясений. Разруха, казалось, охватила все. Экономика рушилась, заводы останавливались, деньги обесценивались галопирующей инфляцией. «Идет такая ломка, что пока строительная работа невозможна», – жаловался Кропоткин 20 декабря 1917 года в письме Тюрину. Планы заняться вопросами демобилизации и одновременной социальной реконструкции, которые Петр Алексеевич, избранный председателем «Общества сближения с Англией», рассчитывал осуществить при помощи Великобритании, пришлось оставить[1736].

Оставались надежды на местное самоуправление – Земский союз и Союз городов. Беседуя с их активистами, Кропоткин рассчитывал обнаружить в этих движениях живую силу, от которой «могла бы пойти вдумчивая и осмысленная работа, столь нужная теперь для перестройки всей нашей жизни». Но и этот «последний центр» рассыпался[1737].

Жить становилось все труднее. В начале 1918 года по городам прокатилась волна голодных бунтов. Снабжение становилось хуже и хуже. Хозяева квартиры, на которой жили Кропоткины, помогали им и делились с ними продуктами – молоком и мукой, когда те удавалось достать. Да и есть он мог далеко не все, здоровье не позволяло. Об этом, например, красноречиво свидетельствует Валентин Федорович Булгаков (1886–1966) – бывший секретарь Толстого и один из лидеров толстовского движения. Вместе с Софьей Андреевной, внучкой Льва Толстого, он посетил Петра Алексеевича летом 1918 года в Москве. «Узнавши, между прочим, что по состоянию своего здоровья Кропоткин не может есть черного хлеба, а достать белый хлеб в Москве тогда было невозможно, я прислал ему потом белых сухарей – из посылки, полученной мною от матери из Сибири. Кропоткины были за это очень благодарны…»[1738]

* * *

Главное, что старался теперь предотвратить старый революционер, – это концентрация власти в духе якобинской диктатуры. Для этого, полагал он, необходимы в первую очередь политическая децентрализация, федеративные отношения между центром и регионами, регионами и общинами, широкое развитие массовой самоорганизации, самодеятельности и самоуправления «снизу». Только они, по его мнению, и могли обеспечить дальнейшее развитие российской революции и способствовать – когда-нибудь в будущем – переходу к анархическому социальному строю.

В декабре 1917 года Кропоткин выступил одним из организаторов Лиги федералистов и был избран ее председателем. Это объединение, в которое вошли деятели с различными политическими убеждениями, должно было заниматься пропагандой идей децентрализации и федерализма. Планировалось издание серии материалов, включая такие выпуски, как «Очерки федеративного движения в России», «Вопросы федеративного строительства» и «Организация Великороссии – центральной России». Сборники должны были освещать проблему с разных сторон: географической, этнографической, экономической, политической, исторической… Шла подготовка пятитомной «энциклопедии федерального строя» из сорока статей. Кропоткин должен был стать одним из руководителей проекта[1739].

К работе над энциклопедией и другими трудами Лиги федералистов Кропоткин собирался привлечь видных представителей академической общественности, вне зависимости от их партийной принадлежности: социолога-эсера Питирима Александровича Сорокина (1889–1968), конституционных демократов – юриста Сергея Александровича Корфа (1876–1924) и историка Алексея Карповича Дживелегова (1875–1952), а также украинского федералиста-демократа правоведа Богдана Александровича Кистяковского (1868–1920) и других. По свидетельству Мельгунова, издание должно было осуществить кооперативное издательство народных социалистов «Задруга». А Петр Алексеевич все больше входил в роль организатора нового издания. «Удивительный старик. С рвением юноши выполнял он свою редакторскую работу», – вспоминал Мельгунов. Но замысел так и не был осуществлен. «Жизнь вскоре разметала и авторов, и средства для осуществления этого дела, и самую идею отодвинула куда-то на задний план»[1740].

Мельгунов склонен приписывать проекту Лиги федералистов связь с народными социалистами, которым в это время якобы симпатизировал и Кропоткин: «Много задушевных разговоров было у нас в то время. И старый анархист всегда говорил, что он ближе всего себя чувствует к позиции народных социалистов»[1741]. Но ни одного точного высказывания Кропоткина на сей счет Мельгунов не приводит. «Ближе всего» не значит, что он эту позицию разделял полностью и был готов поддержать эту партию в борьбе за власть. Публично эту поддержку он никогда не выражал. Да и более поздние политические заявления Кропоткина были весьма далеки от энесов, открыто поддержавших белогвардейские диктатуры, противником которых выступил Петр Алексеевич. Вряд ли ему нравились действия старого друга Николая Чайковского, в 1918–1919 годах возглавлявшего в Архангельске правительство с опорой на британские штыки…

Да и взгляд Кропоткина на роль федерации сильно отличался от представлений народных социалистов. Об этом он открыто писал актеру Александру Ивановичу Сумбатову-Южину: «В распадении всех больших государств на федерации по всей Европе я вижу единственный исход из грозно нарастающих осложнений. Не только для различных частей Российской империи… но тем более для германских и юго-славянских народов, для Испании, Италии, Франции и Англии я считаю это необходимым, ближайшим шагом развития. Он поведет также к дальнейшему распадению государственного централизма и подготовит анархию»[1742]. Суть рассуждений Кропоткина, таким образом, становится понятна: условия для безгосударственного коммунистического общества в России еще не сложились… Но что делать? Создавать эти условия, пропагандируя и поддерживая прогрессивные политические и экономические преобразования, в какой-то мере приближающие Анархию в будущем.

Обсуждение федералистских проектов вызвало оживленные собрания по вечерам на квартире Кропоткина. Мельгунов отмечает, что здесь «собирались люди в сущности очень разных политических взглядов»[1743]. Выступая на мероприятиях, которые устраивались Лигой, Петр Алексеевич обосновывал необходимость превращения бывшей Российской империи в федерацию самоуправляющихся территорий, поскольку «только путем федеративного договора и союза может установиться единение»[1744] и только тогда люди «почувствуют полную свободу вырабатывать свои бытовые особенности и строить свою жизнь сообразно со своими стремлениями, физическими особенностями своей территории и со своим историческим прошлым»[1745]. Призывая к перестройке страны на этих основаниях, он ссылался на мировой опыт федерализма, исторические традиции со времен Средневековья, огромные размеры территории России, разнообразие входящих в нее регионов и населяющих их народов, а также на федералистские идеи анархизма. Экономической основой такого общественного устройства он считал развитие хозяйственных связей «снизу», прежде всего через организации развившегося в России мощного кооперативного движения.

Оптимизм не покидал его, несмотря на всю тяжесть ситуации. «Что Россия справится с разрухой, в этом я ни секунды не сомневаюсь, – писал Кропоткин Тюрину 3 января 1918 года. – Но года два-три очень тяжелых придется прожить. А затем я вижу впереди годы сильного, здорового, умного развития. Элементы для этого – богатейшие. Нужно пожить в Москве, чтобы это почувствовать. Во всех классах. Лишь бы избавиться от надвигающейся Реставрации и не дать немцам идти дальше на Петроград, Мурманск, Архангельск, на Бессарабию и Одессу и, кто знает, может быть, к туркам на Кавказ»[1746].

Но деятельность Лиги федералистов полностью противоречила политическому курсу новых большевистских властей, которые провозгласили «диктатуру пролетариата» и взяли курс на централизацию государства. «Ничего серьезного не могу делать: все так быстро меняется, – жаловался Кропоткин в письме Тюрину. – Начал было серьезную работу о социальной перестройке, ставшей вдвойне необходимой при демобилизации многомиллионных армий… Но при социал-демократическом методе самодержавного решения всех вопросов указами – помимо народного творчества – все это, конечно, ни к чему»[1747].

Впрочем, несмотря на постепенный крах проекта пропаганды федералистских идей, Кропоткин долго не утрачивал интерес к этой теме. По свидетельству Брешко-Брешковской, встречавшейся с ним в апреле 1918 года, он все еще планировал писать большой труд, чтобы «изложить теорию федеративного начала в международном строительстве»[1748]. Он настолько был одержим этой темой, что, вспоминая о беседе с ним в это время, Екатерина Константиновна заявила: «Еще раз я видела, как далеко ушел от нашей суетной повседневной жизни мощный ум Кропоткина-анархиста и как тщетно вовлекать его мысли в сторону повседневной злобы. Он жил на много лет впереди»[1749]. И все же в этих строках прослеживается какая-то досада партийного деятеля на человека с самостоятельным взглядом на сложившееся положение. Как же так? Мы тебя так все уважаем, а ты не хочешь стать солдатом или офицером нашей армии и дать нам победу? Мы тут за власть боремся, а ты со своей колокольни смеешь смотреть, да еще и о будущем думать…

История Лиги федералистов завершилась весной 1918 года. Вместе с ней уходил в прошлое целый этап общественно-политической деятельности Кропоткина. «Уроки политического реализма»… «анархо-реформизм»… патриотизм… отказ от анархизма – такие оценки можно услышать со стороны некоторых авторов книг и статей, посвященных Кропоткину… Это неудивительно для авторов сочинений на тему «Мой Кропоткин», которые выдаются за научные исследования. Часто в жизни и творческом наследии своих героев автор ищет себя. Он ищет оправдания себе сегодняшнему, своим поискам, иллюзиям, симулякрам, надеждам, страхам, разочарованиям, успехам и фрустрациям. Оттого и герой книги становится удивительно похож на автора и его современников. Но не «умеренные» и страшащиеся революции делали историю в 1917-м и в следующие четыре года. Россия и мир требовали исторически дерзких людей, готовых на такие же дерзкие шаги вперед.

Не потому ли боящиеся исторической смелости приверженцы «умеренного прогресса в рамках закона», как выражался Ярослав Гашек, именно этот период творчества Кропоткина склонны прославлять и изображать как закономерный итог и чуть ли не вершину его идейного развития? Но как ни кощунственно это прозвучит для почитателей «Кропоткина, но только, пожалуйста, без анархизма», именно это время было для Петра Алексеевича творчески бледным и совсем неоригинальным, несмотря на достаточно большую активность. Достаточно отметить, что практически все книги, брошюры и статьи, характеризующие Кропоткина как яркого, самобытного, оригинального мыслителя, написаны либо до, либо после этого времени. Именно труды, принесшие ему мировую известность и до сих пор востребованные читателем. Книги, брошюры и статьи, написанные тогда, когда он мыслил и действовал смело и исторически дерзко…

Ну а призывы к борьбе с Германией до победного конца, примирению всех со всеми, защите демократии, созданию федеративного государства, провозглашению демократической республики ничего нового в мировую, да и в отечественную политическую мысль не привносили. Волна исторических событий пришла и принесла «пену дней». Политическая «пена дней», на время поглотившая Кропоткина, сошла и стала неактуальной. И сам он чувствовал, что актуальность его призывов пропадает не по дням, а по часам. Россия менялась, и менялась молниеносно, и он за ней не успевал. Сам признавался в декабре 1917 года в одном из писем Половцовой: «Писать я не в силах, т. е. пишу только для того, чтобы через несколько дней убедиться, что все написанное уже не к делу, что дело обстоит иначе, и гораздо хуже, чем за несколько дней [до того]»[1750].

И он снова обратился к одной из прежних тем своего творчества – анархистской этике. Книгу с названием «Этика» он и будет писать последние годы своей жизни…

* * *

Зима 1918 года обошла Кропоткина болезнями, что было удивительно при испытываемых им переживаниях. Зато весной, с наступлением тепла, пришла новая напасть: у старика разболелись икры ног, и он почти не мог ходить. Оставалось лишь прогуливаться по бульвару, делая остановки, чтобы немного посидеть, каждые десять минут. Извозчики в Москве превратились в недоступную роскошь. Кропоткины жили теперь на новом месте – в доме Петрово-Соловово № 111 на Новинском бульваре, неподалеку от Кудринской площади[1751]. «Ему трудно было ходить, особенно в теплой одежде: одышка мучила его, сердце постоянно грозило припадком»[1752], – вспоминала о том времени Брешко-Брешковская. «Живем по-старому, – жалуется Петр Алексеевич Тюрину в письме от 26 мая 1918 года. – Тяжело жить, родной. Будущее мрачно. Хлеб пока еще добывают друзья понемногу. Но нравственное состояние. Никому не пишу поэтому»[1753]. Небольшим утешением стало то, что в издательстве Сытина удалось издать на русском две книги Петра Алексеевича – «Записки революционера» и «Великую Французскую революцию».

Но даже в состоянии, когда здоровье на полную мощь подавало сигналы SOS, Кропоткины проявляли поистине чудеса деликатности. Один из таких примеров приводит в своих воспоминаниях уже упоминавшийся нами толстовец Валентин Булгаков. Летом 1918 года он пригласил Кропоткиных посетить музей Л. Н. Толстого в Москве. И вот в назначенный день он увидел «седого, длиннобородого и круглоголового» революционера с супругой на пороге музея. И тут выяснилось, что Кропоткины пришли… «только для того, чтобы извиниться в том, что в этот день и час он, к сожалению, не может осматривать музея: какое-то обстоятельство ему помешало»[1754]. Восхищенный этим поступком «истинно культурного человека» Булгаков выражал свое огорчение, ведь пара пожилых революционеров была вынуждена проделать такой путь. Ну а приветливо улыбавшийся Петр Алексеевич успокаивал его, рассказывая, «как он любит московские бульвары и что ему доставило большое удовольствие пройтись по дороге к музею по Новинскому и Пречистенскому бульварам»[1755]. Впрочем, музей он потом все же посетил, осмотрев его «подробно и с большим интересом»[1756].

Время от времени он выступал перед широкой аудиторией, демонстрируя по-прежнему большую силу убеждения, ясность, логичность и точность мысли. Булгаков и анархо-синдикалист Николай Иванович Петров-Павлов (1881–1932) вспоминают речь Кропоткина, прозвучавшую в мае 1918 года на собрании в честь десятилетия «Свободного воспитания» – педагогического журнала, издававшегося (1908–1918) толстовцами в Москве. Название издания само говорит о его концепции. Идея свободного трудового воспитания, в котором методы убеждения, демонстрации практической пользы учебы и пробуждения интереса к изучению мира заменят насилие. Среди авторов журнала был и Петр Алексеевич Кропоткин. «Свободное воспитание» публиковало репортажи и статьи и о школах, организованных анархистами Полем Робеном и Себастьяном Фором во Франции. Вот Кропоткин в просторной аудитории Народного университета имени А. Л. Шанявского… подумать только – человека, которого хорошо знал по службе в Сибири. Петра Алексеевича «ввели с особыми предосторожностями, как особую драгоценность»[1757]. И вот он на кафедре – «в своей стихии» оратора. Его доклад был посвящен интеграции труда. «Он доказывал перед слушателями, что только путем добровольных соглашений, съездов, федеративных связей между отдельными организациями создавался весь прогресс человечества – промышленный, технический и научный; соединение умственного с ручным, городской промышленности – с земледелием»[1758], – вспоминал Петров-Павлов. «Говорил он прекрасно и живо, не пользуясь никакими конспектами. Старость нисколько не отражалась на его речи»[1759], – свидетельствовал Булгаков. Аудитория устроила Кропоткину «долго-несмолкаемую овацию»[1760].

Отношения Кропоткина с российским анархистским движением оставались сложными. Он помогал переизданию своих старых работ по анархизму, писал к ним актуальные предисловия и сочинил ряд новых брошюр и статей («Анархия и ее место в социалистической эволюции», «Что такое анархия?», «Идеал в революции», «Аграрный вопрос», «Политические права» и др.). Очевидно, германская интервенция против революционной России и отрицательное отношение анархистов к Брестскому миру отодвинули их разногласия с Кропоткиным на второй план; резкие нападки на него в российской анархистской литературе прекратились. Но хотя Петр Алексеевич поддерживал контакты с анархистскими активистами, он держался в стороне от всех существовавших анархистских групп и никогда не высказывал каких-либо суждений или оценок на их счет.

Знаменитый командир украинских повстанцев, анархист Нестор Иванович Махно вспоминал: когда он летом 1918 года навестил Кропоткина в Москве, тот заинтересованно обсуждал с ним проблемы борьбы крестьянства Украины, в том числе сопротивления германско-австрийским оккупационным войскам, но «категорически отказался» давать какие-либо советы[1761]. Позднее Петров-Павлов, встречавшийся с Кропоткиным, вспоминал, что тот приветствовал антигерманское восстание крестьян на Украине, в котором участвовал и Махно[1762]. Впоследствии махновцы через доверенных лиц иногда доставляли старому революционеру продовольственные посылки из Украины…[1763] Одну из них Махно сопроводил письмом:

«Дорогой Петр Алексеевич!

Зная положение в России в смысле продовольствия и чувствуя, как отзывается это положение на Ваших старческих физических силах, я обсудил с товарищами, и они решили послать Вам несколько пудов съестных припасов, которые считаем необходимыми для Вас. Вместе с этим посылаю Вам несколько номеров нашей повстанческой газеты «Путь к свободе» и выпускаемых нами листков. И прошу Вас как близкого и дорогого для нас, южан, товарища написать нам свое письмо о повстанчестве нашей области, которое правильно отражается в нашей газете.

Кроме того, очень важно было бы для крестьян, если бы Вы написали в нашу газету статью о социальном строительстве в деревне, которая еще не заполнилась мусором насилия.

Пока будьте здоровы.

Жму крепко Вашу руку.

Уважающий Вас

«Батько» Н. Махно

Гуляй-Поле, 30 мая 1919 года»[1764].

Вскоре Петр Алексеевич начал восстанавливать контакты с российскими анархистами. «Он всегда проявлял очень глубокий интерес к анархистскому движению и с большим вниманием читал анархистские газеты»[1765], – писал в 1949 году Григорий Максимов канадскому историку Вудкоку. Максимов привел ряд примеров: «Однажды, когда он жил в Москве, совершая обычную прогулку, он заметил на ул. Поварской вывеску нашей организации „Вольный Голос Труда“, не задумываясь зашел с женой и очень горячо общался с товарищами. Он спрашивал о деятельности организации и давал советы. Во второй раз он посетил нашу организацию в переулке Чернышевского. На этот раз Кропоткин обратил внимание товарищей на некоторые из моих статей в нашей газете „Голос Труда“ и сказал: такие статьи вы должны публиковать в форме брошюры и распространять тысячами, как мы это делали в наше время. Я не присутствовал при этих двух визитах Кропоткина»[1766]. В то же время сохранилось немало свидетельств о том, что деятели анархистского движения неоднократно бывали у него в Дмитрове, куда Кропоткин перебрался позднее. Так, Максимов вспоминал, что дважды лично навещал Петра Алексеевича[1767].

В июле 1918 года, перед отъездом Кропоткина в Дмитров, к нему приезжал Николай Петров-Павлов со своей женой Анной. Николай, после побега с каторги в 1911 году, долгие годы жил в Японии и Маньчжурии. Они беседовали о Японии. Кропоткин рассказывал о казненном японскими властями анархо-синдикалисте Котоку, с которым дружил и переписывался долгие годы. Узнав, что Николай и его жена – рабочие, Кропоткин стал очень приветлив и рассказал, «как он в молодые свои годы ходил в трудящий народ, какое горячее участие принимал в Юрской Федерации, восторгаясь юрскими часовщиками, суконщиками и вообще рабочим людом»[1768]. Выслушав рассказ Петрова-Павлова о его профсоюзной деятельности, Кропоткин «вынес одобрение в том, что анархистам безусловно всем следует работать в самой гуще рабочей массы профдвижения». Затем он говорил о роли профсоюзов, артелей и свободной кооперации в налаживании производства[1769].

Позднее, в 1919–1920 годах, Петров-Павлов организовал среди московских пекарей передачу части пайков (ржаная мука и соль) в помощь Кропоткину. Он лично отвез собранные продукты в Дмитров и передал Петру Алексеевичу. Они беседовали об истории анархистского Интернационала, о конгрессах в Вервье и Генте. Вспоминали Амурский край, в котором побывали оба. Кропоткин – как офицер и исследователь, а Петров-Павлов – как политкаторжанин, в 1909–1910 годах работавший на строительстве дороги и при помощи жены совершивший побег в Японию. Кропоткин рассказывал ему о своих исследованиях горных хребтов, общении с казаками и представителями сибирских народов. Оба до хрипоты спорили о Первой мировой войне, отстаивая столь разные позиции…[1770]

* * *

Каков запах социализма? Нет! Это совсем не одеколон «Аромат Ленина» из советского анекдота! И не туалетная вода «Че Гевара»… «Слышите, как пахнет бытом? Ничего, что быт бедненький, он подкормится. Радуйтесь, мосье Дэле, – здесь больше не ходят на голове. Ходят на обыкновенных, только сильно отощавших ногах»[1771], – устами героя своего романа сказал о Москве начала 1920-х годов писатель Илья Эренбург. Хулио Хуренито, тот самый герой романа. Авантюрист, бунтарь, провокатор, близкий по духу то ли анархистам, то ли ситуационистам, то ли сюрреалистам, так и погибнет… по бытовой причине. Кому-то понравятся его сапоги. А в годы, когда даже сломанная расческа была невосполнимой потерей, хорошие сапоги могли заинтересовать потенциального убийцу. Ну а летом 1918-го пахло едой… Страшно росли цены, и на носу было введение карточек на продукты питания. Это понимает и Кропоткин…

«В конце восемнадцатого века, когда социализм зарождался из продовольственных затруднений французской революции, в июне 1793 года, первым его лозунгом было "Первый год Равенства", причем Равенство понималось как обеспечение благосостояния для всех при помощи социализации потребления. Социализация производства естественно вытекала из социализации потребления. ‹…› Ланж и Фурье, оба пережившие те же ужасы голода, что теперь переживает Россия (тоже во время своей революции), они оба поняли, что прежде всего нужно организовать прокормление всех в союзе потребителей, и это естественно приведет к организации союзного производства»[1772], – напишет Кропоткин в открытом «Письме к сибирским кооператорам».

Он написал это 3 июля 1918 года. Через три дня в Москве начнется восстание левых эсеров. Начало ему положит убийство германского посла Вильгельма фон Мирбаха. Восставшие будут обстреливать Кремль из пушек, арестуют председателя ВЧК Феликса Дзержинского. Думается, нет второго ответа на вопрос: на чьей же стороне в те дни был антигермански настроенный Кропоткин?

Но восстание подавят, а вопрос о продовольствии останется одним из важных в анархистской критике большевиков. Анархисты почувствуют истинный аромат социализма – запах хлеба, без которого немыслима «воля» – самая широкая свобода. Что ж… Голод не тетка, но хороший стимул для объединения людей. И все по Кропоткину: «Хлеб и Воля»! На страницах ли своих газет и журналов, в выступлениях ли на митингах… Последователи Кропоткина будут призывать профсоюзы и фабрично-заводские комитеты вступить в прямые отношения с крестьянами и через кооперативы организовать продуктообмен. Только так, налаживая прямые связи, можно спасти страну от голода. Кропоткин продолжает писать о возможных вариантах социальных преобразований в России. И теперь он обращает внимание на кооперацию. В данном случае – на сибирских кооператоров.

К земству, которое «все еще продолжает быть у нас частью государства», Кропоткин испытывает определенное недоверие. Вот почему он предлагает кооператорам взять в свои руки функции местного самоуправления. Прежде всего, задача кооператоров – объединить в составе своих организаций крестьянство. Кооперативы мобилизуют средства своих членов и на эти деньги создадут средние школы и профессиональные технические училища. В результате произойдет «увеличение производительных сил страны»[1773].

Деятельность кооперативов, добровольно объединяющих всех, кто желал бы перестроить общество на справедливых началах, приведет к реорганизации страны на основе самоуправления снизу вверх. Рано или поздно это приведет к Анархии, но, понимая, что пока еще массы не настроены анархически, Кропоткин говорит о Российской Федерации Соединенных Штатов[1774].

Как ни странно это звучит, но некоторые из его последователей тогда допускали существование безвластного общества даже под таким названием. Так, в 1918 году Атабекян, старый друг Кропоткина, предлагал перестроить политическую систему Российской Советской Федеративной Республики. Он рассчитывал, что организации народа, основанные на самоуправлении (Советы, союзы кооперативных предприятий и учреждений, фабрично-заводские комитеты, профсоюзы, домовые комитеты), и их объединения возьмут на себя функции экономического регулирования и государственного управления. Атабекян открыто использовал термин «анархическая республика»[1775].

Похожие идеи предлагал Филипп Маркович Неусыпов, уральский казак, сотрудник Казачьего отдела ВЦИК и по совместительству издатель анархистского журнала «Революционное творчество». В конце 1917 года он выдвинул план образования на месте Российской империи Всероссийского Политического Союза Федеративных Республик, состоящих «из групп автономных штатов»[1776]. Этот процесс он попытался продемонстрировать на примере Уральского казачьего войска. Учитывая экономический уклад, исторические традиции и современный быт казачества, Неусыпов считал, что вскоре казаки «принципы федерации сделают основой своей социальной жизни»[1777].

Казачью автономию Неусыпов предлагал строить как федеративный союз автономных станиц. Войсковой съезд должен был выполнять «законосовещательную» роль и контролировать исполнительную власть. Предполагалась реорганизация экономики на основе кооперативного сектора. Различные области жизни общества должны были регулировать отраслевые съезды, состоящие из делегатов станиц. Их решения считались бы действительными после утверждения станичными сходами (общими собраниями жителей), причем в состав казаков предлагалось принять «иногородних» (издавна живших там переселенцев). Исполнительная власть должна была перейти к избираемым съездами и работавшим под их контролем советам или комитетам, объединенным в «Войсковой круг»[1778].

Реорганизацию экономической жизни России Неусыпов предлагал провести на основе уже имеющейся сети кооперативов. В условиях развала экономических связей, краха единой денежной системы, полагал он, гораздо проще будет перейти непосредственно к безденежному обмену между кооперативными организациями[1779]. Как видим, «белой вороной» среди анархистов Кропоткин не был. Ведь идеи, близкие ему в то время, выдвигали и другие сторонники Коммунизма и Анархии, не говоря уже об эсерах-максималистах, которые занимали промежуточную позицию между анархистами и социалистами-революционерами. Они представили в комиссию, которая занималась разработкой конституции РСФСР, проект «Трудовой республики», понимаемой как «децентрализованное общежитие с широкой автономией отдельных областей и национальностей, ее составляющих», ведением «общественно-планомерного хозяйства общественными средствами производства и обращения» и ликвидацией «торговли и денег»[1780].

* * *

В июле 1918 года Кропоткины переехали из Москвы в подмосковный город Дмитров, где было легче прокормить семью. Граф Дмитрий Адамович Олсуфьев (1862–1937) продал им деревянный дом на бывшей Дворянской улице (с 1924 года Кропоткинская улица, дом 95). По некоторым сведениям, они время от времени наезжали туда еще в начале года. Небольшой, одноэтажный с четырьмя комнатами, он был построен братом графа, земским деятелем и предводителем дворянства Михаилом Адамовичем Олсуфьевым (1860–1918) около 1898 года в стиле русского деревянного модерна. В доме был установлен московский телефон. Кропоткины не стали менять желтовато-коричневый интерьер комнат, перекрашивать оконные рамы цвета красного дерева, темно-коричневые двери и гостиную, менять коричневатые обои, гармонировавшие с терракотовыми плитками камина.

Петр Алексеевич перевез в Дмитров книжные полки, вмещавшие полторы тысячи книг его библиотеки. Жизнь Кропоткиных проходила в основном в двух северных, теплых комнатах – спальне и небольшом кабинете, где Петр Алексеевич работал за ломберным столом и спал на кровати. По воспоминаниям скульптора Ильи Яковлевича Гинцбурга (1859–1939), кабинет был очень тесно заставлен мебелью. По своему обыкновению Кропоткин немедленно завалил комнату книгами. «Они лежали и на подоконнике, и на столах, и даже на стульях». Скульптор Гинцбург, один из его близких знакомых, полагал, что Кропоткины старались скопировать обстановку своего дома в Бромли[1781]. Бывавший в гостях у Петра Алексеевича анархист Герман Сандомирский называл эту комнату «предательской», ибо в ней ветер дул в многочисленные щели[1782]. В гостиной и столовой также было холодно, несмотря на камин и изразцовую печь.

На приусадебном участке при доме с разрешения местных властей был разбит огород; Петр Алексеевич и Софья Григорьевна держали корову. В обмен на молоко Кропоткины могли раздобыть немного мяса и яиц. Весной 1920 года кооператор Рыжов подарил Кропоткиным курицу и петуха[1783]. Кроме того, их снабжали дровами и сеном. Все это помогало старикам выжить в голодных условиях Гражданской войны. Дом Кропоткиных в Дмитрове сохранился до сих пор, хотя и в измененном виде. В 2014 году в здании был открыт мемориальный дом-музей П. А. Кропоткина.

Жизнь в Подмосковье в революционные годы была тяжелой, особенно когда наступали холода. Как вспоминала навещавшая Кропоткина Эмма Гольдман, «он живет вместе с женой Софьей и дочерью Александрой в одной еле-еле протопленной комнате – в остальных жить просто невозможно, потому что там настоящий мороз. Пайков хватало лишь на то, чтобы не умереть с голоду, да и те перестали выдавать: они распределялись через Дмитровский рабкооп, который, как и многие подобные кооперативы, недавно ликвидировали, арестовав и отправив в Бутырку почти всех его членов». Кропоткин старался не принимать ничего от властей. Он отклонил предложение Госиздата продать за двести пятьдесят тысяч рублей право на публикацию его сочинений. «Он в жизни не вступал по доброй воле ни в какие взаимоотношения с властью и сейчас не хотел иметь дела с теми, кто именем социализма попрал все революционные и моральные ценности», – вспоминала Гольдман. Софья Григорьевна долго-долго уговаривала мужа принять академический паек, выделенный распоряжением народного комиссара просвещения Луначарского. «И только стремительно прогрессирующая слабость Кропоткина заставила ее принять продукты без его ведома… К тому же, будучи ученым-ботаником, она имела право на такой же паек»[1784]. Кропоткин отверг предложения Ленина издать его произведения в государственном издательстве, считая недопустимым монополизацию издательского дела в руках государства и подчинение его политике и идеологии власти[1785].

Несмотря ни на что, Петру Алексеевичу в Дмитрове нравилось. «Город – маленький, пройдешь полверсты в ту или другую сторону, и уже открываются виды на холмы, покрытые снегом и лесами, и на далекие села и их церкви. Виды бывают восхитительные, и мы гуляем, когда ветра нет, часа полтора», – писал он в январе 1919 года Надежде Лебуржуа[1786]. Кропоткин продолжал работать – конечно, не двадцать четыре часа в сутки, как когда-то в молодости, но по два с половиной часа утром и после обеда[1787].

Хорошо было и в теплое время года: «В лесу дивно хорошо, особенно теперь, когда солнце стоит пониже и наискось, а не сверху, освещает лес. Грибов уже нет, но золотистые цветы, ярко-голубое небо, подстилка из сухих листьев и далекие красивые виды, открывающиеся там и сям – одна красота! А воздух – такой бодрящий!..»[1788]

* * *

Заседание «болотной комиссии» было в самом разгаре…

Нет, вы не подумайте… Болотная комиссия – это совсем не гротеск, не сказочное учреждение, как НИИЧАВО из повести Аркадия и Бориса Стругацких «Понедельник начинается в субботу». Болотная комиссия, уважаемый читатель, была вполне достойным учреждением при краеведческом музее Дмитрова, основанном местными кооператорами. И заседали в ней совсем не сказочный лесовичок с бородой, не Ленин-гриб Курехина, а сам Петр Алексеевич Кропоткин да местные краеведы и естествоиспытатели. На заседаниях этой комиссии Кропоткин прочитал доклад о ледниковом периоде. А интересовала эта тема наших «болотников» совсем не случайно. В одном из болот на севере Дмитровского уезда были найдены клыки мамонта, и Кропоткин объяснял членам комиссии, что именно там-то и следует искать залежи костей, ибо в непроходимых болотах древние животные скорее всего и тонули. Так что «болотная комиссия» – это дело серьезное, и интерес к ней Кропоткина был не шуточным…

Так вот, Петр Алексеевич помогал кооператорам создать краеведческий музей, рассказывая его организатору Анне Дмитриевне Шаховской (1889–1959) о том, как работают музеи в Англии и каким образом лучше всего обустроить отдел геологии. Успел он побывать и председателем совещаний музейных работников Дмитровского уезда. Дважды Кропоткин выступил на районном съезде учителей, высказывая свои соображения о том, как перестроить народное образование и использовать краеведческий музей в учебной работе[1789].

Появление знаменитости такого масштаба в маленьком провинциальном городке само по себе было незаурядным событием. Особенно это обрадовало местных общественных деятелей: кооператоров, краеведов, учителей, – они быстро входят в круг его общения…

Он встречался с детьми из соседних деревень, которые учились в Дмитрове, помогал организовать детское культурно-просветительное общество. И конечно же, живо интересовался работой местного кооперативного движения, с которым связывал представление о прогрессивном развитии России. Кооперативы были для него одной из форм народной низовой самоорганизации, которая могла бы обеспечить существование общества без государства. В декабре 1918 года Кропоткин выступает на собрании уполномоченных Дмитровского кооперативного союза, призывает кооператоров к «приложению своих знаний в целях налаживания жизни на свободных началах»[1790].

Здесь, в дмитровской тишине, Петр Алексеевич продолжает научные и теоретические изыскания. Он составил проспект книги об озерном и ледниковом периоде, участвует в подготовке переиздания своих работ.

* * *

Но и здесь Кропоткин не оставался равнодушен к политической жизни…

На что надеялся старый анархист в эти бурные годы? Об этом он сам высказался в написанном в июне 1919 года предисловии к переизданию своей книги об анархо-коммунизме – «Хлеба и Воли». «У нас, в России, вот уже второй год происходит попытка в великих размерах перестроить всю хозяйственную жизнь полуторастамиллионного народа на коммунистических началах», – писал Кропоткин. И тут же предостерегал: такое начинание может иметь успех только в том случае, если его будет проводить не власть, а сам народ: «…крупные ошибки, сделанные в этой попытке, вследствие государственного, централизованного характера, приданного перестройке, – сами эти ошибки показывают, как необходимо было давно заняться изучением условий, при которых возможен был бы действительный, живучий переход от капиталистического производства к общественному». Тогда он «мог бы совершиться без той разрухи, страданий, болезней, безумной траты сил, развития худших инстинктов наживы и т. д., которые мы переживаем теперь»[1791].

Более чем когда-либо Кропоткин обращает внимание на то, что революция – это не столько разрушение, сколько, прежде всего, создание новых отношений между людьми, на основе солидарности и взаимопомощи, новых форм жизни и хозяйства, которые и позволят обходиться без государства. Речь шла по-прежнему о кооперативах и рабочих союзах. В новом издании «Хлеба и Воли» он снабдил слова П.-Ж. Прудона «разрушая, мы будем создавать» таким примечанием: «Теперь, когда мы видим из опыта, как трудно бывает "создавать", заранее не обдумавши весьма тщательно на основании изучения общественной жизни, что и как мы хотим создать, – приходится отказаться от изречения предполагаемого творца и хозяина природы, и сказать – «создавая, разрушу»»[1792]. Неудивительно, что в эти последние годы жизни Петр Алексеевич работает над вторым томом книги «Этика»…

Большой труд, задуманный Кропоткиным, должен был состоять из двух томов. В первом он собирался представить историю происхождения и развития этических идей человечества, а второй посвящался позитивному изложению этики, как он ее понимал. Представление о том, что чувства «добра» были внушены человеку богом-творцом, анархист отвергал. И не только потому, что он был атеистом. Сама мысль о том, что люди выполняют чью-то волю «извне» или действуют из страха перед божьей либо государственной карой, была ему глубоко ненавистна. Корни нравственных ощущений человека Петр Алексеевич искал в природе – в инстинктах социальности и взаимопомощи. Но Homo sapiens, конечно, не ограничивается инстинктом – он делает шаг вперед и действует разумно, следуя потребности строить свои отношения с другими людьми на основе гармонии и солидарности. Эволюцию человечества Кропоткин рассматривает как развитие и распространение этических «идей-сил» – от представлений первобытных народов, Древней Греции, христианства и Средних веков до Возрождения и философии XVII, XVIII и XIX веков. Человеческая этика, говорит он, покоится не на страхе перед санкциями и поощрениями, но на началах солидарности, равенства и наконец – высшего уровня нравственности: альтруизма и самопожертвования. В распространении этих начал Петр Алексеевич видел залог будущего свободного общества.

Эту часть своего труда Кропоткину удалось более или менее завершить, и она была опубликована в 1922 году как первый том «Этики». Со вторым томом получилось хуже: закончить его Кропоткин не успел, хотя его подстегивало и желание придать этике «научную» основу (кто знает, возможно ли такое вообще?), и, пожалуй, в не меньшей степени, учитывая жестокие реалии грохотавшей вокруг Гражданской войны, стремление сформулировать позитивную этическую программу для корчащегося в муках человечества. Фрагменты второй книги дают нам представление о замысле старого анархиста. Прежде всего, он подытоживает тот обзор развития этики, который давался в первом томе, и четко формулирует основные выводы относительно происхождения и основ этического чувства. Более того, Кропоткин пытается проследить тенденцию к нарастанию элементов гармонии, взаимопомощи и солидарности в поведении не только людей, но и различных видов животных. Однако, добавляет он, в выработке нравственных понятий участвует не только чувство, но и разум. Разум вселяет человечеству понятие о равноправии, о равенстве всех его членов, доказывая на примерах реальной жизни, в конечном счете, пагубность себялюбивого эгоизма и попыток «перетягивать одеяло на себя» за счет всех остальных. Да, говорит Петр Алексеевич, люди наделены нравственностью в различной степени. Да, в истории человечества случаются «периоды аморальности». Как раз такой период он и мог наблюдать, став очевидцем кровавой бойни Первой мировой и российской Гражданской войн. Но именно в такие времена необходимо «обратиться к какому-то общему принципу»[1793]. И делать это бескомпромиссно. Ведь считая компромисс правилом, человек «никогда не сможет бороться за идеал; идя от компромисса к компромиссу, он, несомненно, будет опускаться все ниже и ниже. Именно это происходит сейчас с нравственными идеалами», – пишет Кропоткин. Но человечество, надеется он, «смутно чувствует, что необходимо определенное нравственное усилие, чтобы цивилизация сделала следующий шаг, что требуется нечто более сильное: обращение к мужеству, не обращение к благоразумию»[1794].

Изложения «этики свободного человека» Петр Алексеевич дать в книге так и не успел. Нет сомнений в том, что он повторил и обосновал бы подробно свои взгляды о «коммунистическом индивидуализме», о которых мы уже говорили. Но, как бы то ни было, в условиях вихря, что бушевал вокруг него, Кропоткин все яснее и яснее сознавал: проблема революции в том, что люди переживают этический кризис и потому оказались неподготовлены к гармоничному и самоуправляемому строительству нового мира свободы, равенства и справедливости. Но не призывы к личному моральному самосовершенствованию водили пером «доброго дедушки» с седой бородой библейского пророка! Нет! Он звал к коллективной конструктивной практической работе. Только так можно осуществить гуманистический идеал и внедрить в жизнь подлинные этические ценности. Именно на этой почве, как мечталось ему, и должна будет взойти новая, освободительная революция…

И каким же резким контрастом по сравнению с реалиями большевистской диктатуры выступали мечты и надежды старого анархиста! Для него, убежденного в том, что анархизм – это этический социализм, что цель и путь к ней не должны противоречить друг другу, не могли быть приемлемы не только огосударствление общественной жизни и экономики режимом «военного коммунизма», этой крайней формы ненавистного государственного капитализма. Централизаторы-большевики были, в глазах Кропоткина, якобинцами российской революции. И, как якобинцы во Франции, они вели революцию к перерождению и гибели. Примеры этому он мог наблюдать повсюду: в новой иерархии чиновников, в неравном распределении, в произволе и коррумпированности ЧК, в арестах, жестокостях продразверстки и карательных походах против крестьянства, в подавлении общественной жизни, свободы слова, печати, собраний, в разгроме самодеятельных организаций – непокорных Советов, профсоюзов, кооперативов… Петр Алексеевич мог вытерпеть и голод, и лишения, даже несмотря на возраст и болезни. Но аморализм большевистких бонз во главе с новым Робеспьером-Лениным, любимым выражением которых, как свидетельствовала Эмма Гольдман, было «буржуазная сентиментальность», не мог не ужасать Кропоткина. Как и других анархистов – из тех, кто не был ослеплен, кто мог и желал видеть правду.

* * *

Несмотря на трудности жизни в России, Петр Алексеевич отклонил предложения шведских анархистов-младосоциалистов об эмиграции в Скандинавию и опровергал появлявшиеся слухи о своем аресте. Кропоткин продолжал защищать российскую революцию и в открытом письме Георгу Брандесу, опубликованном в сентябре 1918 года в датской газете Politiken, резко осудил иностранную военную интервенцию, которая, как он опасался, привела бы только к установлению монархии и националистической диктатуры. Но централизаторская политика и террор большевистских властей чем дальше, тем больше беспокоили его.

Одним из направлений общественно-политической деятельности Кропоткина становится противодействие репрессиям большевиков. Неслучайно он стал одним из членов-учредителей и почетным членом Московского Политического Красного Креста (МПКК) в 1918 году. В то же время Петр Алексеевич был избран членом Ревизионной комиссии, а с 1920 года – членом Совета этой организации[1795]. Он ходатайствовал перед большевистскими чиновниками, обращался к общественным деятелям. Далеко не только анархисты получали в это время его помощь. Протестовал он и против нарушения свободы слова и арестов людей, открыто выражавших свою политическую позицию. Так, 24 июля 1919 года Кропоткин писал Черткову с просьбой ходатайствовать о помиловании священника Василия Васильевича Боголепова, которому угрожал суд ревтрибунала за выступление на сельском сходе в селе Мышенское Серпуховского уезда. Вина Боголепова заключалась в том, что он потребовал вернуть его приходу отобранную землю и затем, в разговорах с крестьянами, критиковал советскую власть[1796].

Среди тех, за кого он лично ходатайствовал, – анархисты Лев Черный (1878–1921) и Атабекян, а также лица, арестованные по делу антибольшевистского Тактического центра. Репрессии не обошли стороной и его собственную семью: в 1919 году ЧК в Ямбурге арестовала дочь Александру при легальном пересечении границы с Эстонией. Петр Алексеевич попросил управляющего делами Совнаркома Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича (1873–1955) помочь в освобождении Саши. Тот доложил об инциденте Ленину, и большевистский премьер-министр потребовал представить поручительства. В конце концов Александру выпустили из тюрьмы.

Он неоднократно пытался убеждать новых лидеров страны отказаться от того, что считал пагубным курсом. Еще в сентябре 1918 года Петр Алексеевич искал возможности встретиться с Лениным, чтобы открыто высказаться о жестокости и бессмысленности «красного террора». Тогда, под впечатлением развернувшегося «красного террора» и, в частности, получив письмо от жены арестованного бывшего министра Временного правительства инженера Пальчинского, своего старого друга, которому теперь угрожала казнь, Петр Алексеевич написал письмо председателю Совнаркома Ленину, прося его о встрече[1797]. Ссылаясь на опыт Великой Французской революции, он предостерегал от разрушительных последствий «красного террора» и всевластия ЧК: «В русском народе, – писал он, – большой запас творческих, построительных сил. И едва эти силы начали налаживать жизнь на новых, социалистических началах среди ужасной разрухи, внесенной войной и революцией, как обязанности полицейского сыска, возложенные на него террором, начали свою разлагающую, тлетворную работу, парализуя всякое строительство и выдвигая совершенно неспособных к нему людей. Полиция не может быть строительницей новой жизни, а между тем она становится теперь державной властью в каждом городке и деревушке. Куда это ведет Россию? К самой злостной реакции… Открыть эру „красного террора“ – значит признать бессилие революции идти далее по намеченному ею пути»[1798]. Эти контакты имели важные последствия. «Письмами к Ленину и встречами с ним Кропоткину порой удавалось спасти жизни осужденных. Есть свидетельства современников о том, что разрешение местным отделам ЧК производить расстрелы без суда и следствия (ноябрь 1918 года) было отменено Лениным под влиянием Кропоткина»[1799], – писала Н. М. Пирумова. Кроме того, по личной просьбе председателя СНК Пальчинскому был облегчен режим содержания под стражей, к нему стали гораздо чаще допускать посетителей и даже коллег по работе, приходивших по деловым вопросам[1800].

В 1918 году при встрече Кропоткина с управляющим делами СНК РСФСР В. Д. Бонч-Бруевичем Петр Алексеевич высказался о ситуации в своем прежнем анархистском духе: «Октябрьское движение пролетариата, закончившееся революцией, доказало всем, что социальная революция возможна. И это мировое завоевание надо изо всех сил беречь, поступаясь во многом другом»[1801]. Такую же позицию выражало большинство анархистов в то время. Протестуя против диктатуры большевиков, они поддерживали Октябрь 1917-го, выступая за переход всей власти к Советам на местах, предприятий – в руки рабочих, земли – крестьянам. А дальше Петр Алексеевич высказал то же, что раньше говорил о Великой Французской и Первой Российской революции. Слово в слово: «Если она и не добьется всего, что хотела бы, то она осветит путь цивилизованным странам по крайней мере на столетие. Ее идеи будут постепенно восприниматься народами так же, как воспринимались миром идеи Великой Французской революции в XIX в. И в этом колоссальная заслуга Октябрьской революции»[1802].

Далее Бонч-Бруевич приводит его высказывания о работе Ленина «Государство и революция», по сути, повторяющие оценки российских анархистов: «Мне сказали, что Владимир Ильич написал прекрасную книгу о государстве, которую я еще не видел и не читал и в которой он ставит прогноз, что государство и государственная власть в конце концов отомрут. ‹…› Я рассматриваю Октябрьскую революцию как попытку довести до своего логического завершения предыдущую Февральскую революцию с переходом к коммунизму и федерализму»[1803]. Такую же трактовку революционных событий, в рамках «теории третьей революции», давали и другие анархисты, видевшие в этой книге Ленина знак того, что большевики могли бы воспринять идеи анархического коммунизма.

В апреле 1919 года Бонч-Бруевич по поручению Ленина пригласил Кропоткина в Москву для встречи. Беседа старого анархиста и большевистского премьер-министра состоялась 3 мая, на кремлевской квартире Владимира Бонч-Бруевича. Во время этой встречи Петр Алексеевич вел себя довольно дипломатично, хотя и критиковал Ленина за огосударствление кооперации и преследование ее деятелей, в том числе и дмитровских кооператоров. Ветеран-революционер попытался доказать лидеру большевистского правительства, что ради торжества революции следует отказаться от террора и ликвидации политических свобод. Он призывал дать свободу и простор для развития новых, безвластных отношений, которые повсюду распространяются в ходе революции, поощрять кооперативное движение, обеспечить развитие свободных профсоюзов.

«Мы с вами стоим на разных точках зрения. ‹…› Но вот вы говорите, что без власти нельзя, – стал вновь теоретизировать Петр Алексеевич, – а я говорю, что можно… Вы посмотрите, как разгорается безвластное начало. Вот в Англии, – я только что получил сведения, в одном из портов докеры организовали прекрасный, совершенно вольный кооператив, в который идут и идут рабочие мелких других производств. ‹…› Но профессиональное движение объединяет миллионы – это сам по себе огромный фактор, – взволнованно говорил Петр Алексеевич. – Вместе с кооперативным движением – это огромный шаг вперед»[1804]. Кропоткин пообещал также сообщать Ленину «о неправильностях, которые происходят и от которых во многих местах стоит стон»[1805]. Это обещание давало ему возможность и впредь апеллировать к председателю Совнаркома, ходатайствовать об освобождении репрессированных анархистов, кооператоров, других общественных деятелей.

Во время этой встречи Петр Алексеевич отказался от предложения Ленина выпустить свою книгу о Великой Французской революции за государственный счет и в государственном издательстве. Из переписки Кропоткина становятся понятны мотивы такого решения. «Когда я и мои товарищи сидели впоследствии по тюрьмам во Франции, наши книги все время находили издателей. В России же Советская Республика стремится, по-видимому, уничтожить даже такую возможность. Если бы я принял вышеупомянутое предложение, – это означало бы мое нравственное одобрение того, что целая страна низводится на степень рабского безмолвия, которое я считаю пагубным не только для развития вообще мысли и жизни, но и самой русской революции. ‹…› Мой долг – сказать это представителям Советской республики, а не помогать им в порабощении мысли, с ее неизбежными роковыми последствиями, уже намечающимися»[1806], – так объяснил он свое решение сотруднику Народного комиссариата внешней торговли Семену Львовичу Мильнеру, который сочувствовал анархистам и в 1918 году вел переговоры с Кропоткиным по поручению Бонч-Бруевича. Впрочем, В. Д. Бонч-Бруевич в одном из вариантов своих воспоминаний отмечал, что Ленин предполагал издать сочинения Кропоткина с такими примечаниями, «чтобы читатель ярко понял разницу между мелкобуржуазным анархистом и истинно коммунистическим мировоззрением революционного марксизма»[1807]. Вряд ли подобные условия были приемлемы для Кропоткина.

В беседе с Лениным дипломатично, но очень скептически Кропоткин высказался о принципиальности большевистских чиновников, на которую упирал Ленин, обещая старому революционеру построить социалистическое государство без злоупотреблений властью: «Если вы и ваши товарищи… не опьяняются властью и чувствуют себя застрахованными от порабощения государственностью, то они сделают много. Революция тогда действительно находится в надежных руках»[1808]. ЕСЛИ… Это слово держит всю конструкцию фразы – как сослагательное наклонение. Может быть, но может и не быть. Мол, чего с вами спорить-то? Все равно не переубедишь. Ну так жизнь покажет…

Призывы Кропоткина не нашли понимания у вождя большевиков, который заявил своему собеседнику, что применение властью насильственных методов оправдано в условиях Гражданской войны и «в белых перчатках не сделаешь революцию». «Вот, живет в стране, которая кипит революцией, в которой все поднято от края до края, и ничего другого не может придумать, как говорить о кооперативном движении», – сказал Бонч-Бруевичу председатель Совнаркома, распрощавшись с Кропоткиным[1809].

В марте и декабре 1920 года Кропоткин вновь обратился с письмами к Ленину. В последнем случае причиной стал арест руководителей Дмитровского союза кооперативов в ноябре 1920 года[1810].

В мае 1919 года Петр Алексеевич встретился в Москве с представителями созданной незадолго до этого Всероссийской федерации анархической молодежи (ВФАМ). Он заявил им, что «средства, избранные Советской властью для осуществления своих хороших целей, были и есть самые скверные» и «путь большевиков приведет нас к ужасной реакции». Кропоткин призвал «снизу творить революцию и строительство новой жизни, а не сверху»[1811].

В июле участники съезда молодых анархистов в Москве были арестованы и направили Петру Алексеевичу из тюрьмы ВЧК на Лубянке письмо с просьбой о помощи. Репрессии нарастали. В марте 1920 года, ходатайствуя в пользу почтово-телеграфных работников, голодавших в знак протеста против репрессий, Кропоткин написал Ленину жесткие строки: «Если бы даже диктатура партии была бы подходящим средством, чтобы нанести удар капиталистическому строю (в чем сильно сомневаюсь), то для создания нового социалистического строя она безусловно вредна». Необходимо возвращение к нормальной жизни и свободное развитие инициативы самих рабочих и крестьян. «Но Россия уже стала Советской Республикой лишь по имени. Наплыв и верховодство людей „партии“, т. е. преимущественно новорожденных коммунистов (идейные – больше в центрах), уже уничтожили влияние и построительную силу этого многообещавшего учреждения – Советов. Теперь правят в России не Советы, а партийные комитеты. И их строительство страдает недостатками чиновного строительства». Такая система управления, подменяющая избираемые органы самоуправления фактически назначаемыми ставленниками правящей партии, дискредитирует любые лозунги, которыми ее прикрывают. «Если же теперешнее положение продлится, то само слово „социализм“ обратится в проклятие. Как оно случилось во Франции с понятием равенства на сорок лет после правления якобинцев»[1812].

Так оно и произошло… Что такое социализм и коммунизм? На этот вопрос часто слышится ответ: тоталитарный режим, концлагеря и диктатура, власть бюрократии, превращение в государственные учреждения всего, что только возможно. И попробуй докажи иному, что это не так или не должно быть так! Еще великий анархист опасался, что принудительное насаждение большевиками коллективистской психологии настолько дискредитирует любые идеи о коллективе, солидарности, взаимопомощи, что на смену ему придет самый бешеный и необузданный эгоизм. Десятилетия спустя жители современной России могут лишь изумляться беспощадной точности его пророчества.

Петр Алексеевич безоговорочно осуждал вооруженное вмешательство государств Антанты в российские дела и их «завоевательные вожделения» – как писал он сам. «Конечно, не из "патриотизма", а потому что предвижу, как такое вмешательство неизбежно приведет к возбуждению национализма и в данном случае создаст в России враждебность к народам, с которыми мы должны были бы быть в дружбе», – писал он. Да, рабочие Западной Европы могли бы заставить «свои» правительства отступить. Для этого они должны выйти на массовые демонстрации протеста, бастовать, саботировать отправку военных грузов. Но, полагал Кропоткин, этому препятствует враждебное отношение к большевизму и российским большевикам, которых многие европейские социалисты и профсоюзные деятели считали союзниками Германии. «На Западе знают, что члены теперешнего правительства вернулись в Россию на особом положении через Германию; что они вели дезорганизационную пропаганду в русской армии в ту пору, когда немецкие армии… разоряли Бельгию и Францию и Франция истекала кровью, чтобы отогнать их от Парижа (убитыми и искалеченными Франция потеряла более трети своего взрослого мужского населения, и не она завоевывала Германию)»[1813], – писал Кропоткин Мильнеру.

Такие же аргументы он высказывал и в письме Сандомирскому 24 мая 1919 года. Франция не может оставить Эльзас и Лотарингию в руках Германии. Население этих провинций не желает жить под властью Германской империи. Из крепости Мец на ее территорию может в любой момент вторгнуться германская армия. Свободное голосование среди жителей Эльзаса и Лотарингии невозможно – в эти края берлинское правительство переселило немцев из других регионов. А сколько французов погибло на войне? И вообще, главное – не допустить, чтобы Германия снова угрожала войной. А там и угроза войны как таковая отомрет[1814]. Почему? «Это не повторилось бы, по крайней мере, в течение полувека, а там пойдет новое – социализм, анархия…»[1815]

Как видим, Петр Алексеевич по-прежнему отказывался признавать очевидный факт: к концу мировой бойни большинство населения не только Германии, но и государств Антанты устало от войны настолько, что антивоенная пропаганда большевиков не вызывала отторжения в народах: напротив, революция казалась многим наилучшим средством навсегда покончить с войной.

Поражение Германии Кропоткин рассматривал как «великое мировое событие», которое «кладет конец навсегда монархической Европе и завоевательным войнам в Европе»[1816]. Теперь он жаждал такого же поражения Турции, надеясь, что оно «положит теперь конец ее армянским, болгарским, сирийским и т. д. зверствам»[1817]. «Что даст Азия, с нарождающеюся новою Германией, в Японии и, м[ожет] б[ыть], новым могучим мусульманским государством в Средней Азии (с центром в Кашгарии) – об этом еще рано гадать»[1818], – писал он Екатерине Половцовой в декабре 1918-го. Хоть и пожал плечами, но снова пожал ими правильно. Страна восходящего солнца вскоре доказала это. Правда, с завоевательными войнами в Европе, как мы знаем, все-таки получилось иначе. Это был еще отнюдь не конец…

* * *

Из письма Сандомирскому следует, что Петр Алексеевич не изменил своего отрицательного отношения к большевикам как некогда «пронемецкой» (в его глазах) партии. Но его отношение к Советской России было более сложным. С одной стороны, ее «цель, ее стремление совершить социальный переворот – общая цель всей нашей социалистической и анархической работы за последние 40–50 лет, – писал он. – Кроме того, я думаю, что как мало русской революции ни удалось бы совершить живучего в этом направлении, – она тем не менее набросает программу изменений в социалистическом направлении, которые так или иначе будут происходить в разных странах, в течение следующих 100–120 лет, – подобно тому как выполнялись в течение 19-го века введение политического равноправия и уничтожение крепостного права, провозглашенные Французскою Революциею». Но, с другой стороны, не уставал подчеркивать Кропоткин, «метод, которым большевики думают совершить переворот, из центра, якобинскою властью и террором, я считаю безусловно ложным, не достигающим своей цели; и я убежден, что он неизбежно ведет не только к неудаче, а и к суровой реакции, которая может продлиться не только у нас, но и вообще в Европе десятки лет»[1819]. И сообщения о «красном терроре» в России тоже не могут пробуждать симпатии к революционной России в трудящихся массах Запада, подчеркивал он.

Те же мысли Кропоткин высказал в письме к Брандесу, рассчитывая довести таким образом свою позицию до общественности Запада. Захватившая Петра Алексеевича к старости и нелогичная, с точки зрения анархизма, апология «оборонительных войн», приветствие несправедливого Версальского мира с его огромными выплатами странам-победителям не помешали ему сохранить ясность ума и точность анализа, когда речь заходила об оценке революции в России.

Исходя из своей теории революций, он одним из первых сравнил большевистский режим с якобинской диктатурой во Франции XVIII века. «Мы сейчас переживаем то же, что переживала Франция во время якобинской революции с сентября 1792 г. по июль 1794 г., с той разницей, что теперь ищет себе путей революция социальная», – пишет Кропоткин. Но диктатура якобинцев не имела перспектив и неизбежно привела к диктатуре новых богачей (термидор), а затем – к диктатуре Наполеона Бонапарта, вскоре установившего монархическое правление собственной династии. Новые правители отменили все преобразования, проводившиеся в пользу бедноты. Ведь якобинцы добились «уничтожения феодальных прав», «провозгласили политическое равенство всех граждан». Нечто подобное тогда происходило и в России: «Большевики стремятся посредством диктатуры одной фракции социал-демократической партии ввести социализацию земли, промышленности и торговли. Перемена, которую они стремятся осуществить, является основным принципом социализма»… Но методы, которыми они пытаются проводить социалистическую политику («с помощью декретов» революционного правительства), «парализует построительную работу народа, делает успех их дела совершенно невозможным»… Однако противники революции в лице «белого движения» хорошо организованы, и они могут «восстановить старый режим, воспользовавшись всеобщим истощением, которое возникло сперва из-за войны, а затем из-за голода в центральной России, и полной дезорганизацией обмена и производства»… И эти люди далеки не только от социалистических, но и от либеральных и республиканских идеалов. Они преследуют иные цели и ведут «к монархии, реакции и рекам крови!».

Петр Алексеевич стремился донести до рабочих, профсоюзных активистов, социалистов и анархистов Европы свое осуждение иностранной интервенции. «Такое вмешательство, – снова повторяет он, – имело бы своим последствием взрыв русского шовинизма; оно привело бы нас опять к шовинистической монархии и вызвало бы среди русских… враждебное отношение к Западной Европе, чреватое печальными последствиями». Вместо вмешательства в российские дела он призывал Запад помочь России продовольствием и всем необходимым для восстановления, прекратив беспощадную блокаду[1820]. Такая помощь помогла бы преодолеть ненависть россиян к европейцам.

* * *

Живя в Дмитрове, Петр Алексеевич был в значительной мере изолирован от внешнего мира. Транспорт ходил плохо. Самому ему было тяжело выезжать из-за здоровья. Так, на обратном пути из Москвы, где он побывал в конце весны 1919 года, Кропоткин простудился и неделями страдал от кашля и общего недомогания, мешавшего ему нормально работать. В конце января 1920 года его снова мучили бронхит и повышенная температура; пришлось несколько дней провести в постели. Состояние не позволило ему принять приглашение комиссии физико-математического факультета Московского университета возглавить кафедру географии[1821]. «Жить мне осталось очень немного, сердце отрабатывает число биений, на которое оно было способно, – с грустью писал Кропоткин Атабекяну 2 мая 1920 года. – Вот, сегодня, чуть не случился обморок, – без всякой особой причины: – „сердце пошаливает“»[1822].

В декабре он отказывается от приглашения приехать в Москву для прочтения лекций: «Здоровье мое за последнее время так ненадежно, что и думать не могу о поездке. Сердце беспрестанно мучает, и притом, должно быть, еще малярия через день. В придачу случились еще невралгии – жестокие, каких не помню с Женевы, больше сорока лет тому назад. С сердцем, малейшее физическое усилие – мучительно. Ну, а лекцию – подавно не прочесть! Недавно я говорил на юбилее Дмитровского Союза Кооперативов. Еле договорил минут 20, с отчаянной болью в сердце. Вообще плох стал, а поездка в Москву и жизнь там сопряжены с такими трудностями, что и думать нечего…»[1823]

Из-за тяжелого состояния здоровья ему приходилось отменять встречи, выступления, лекции. «Так хотелось бы провести два-три дня со всеми вами и сообща вспомнить того, кто учил людей любви, братству, кто будил в людях совесть и звал их могучим голосом к построению нового общества на братских и безначальных основах»[1824], – писал он организаторам вечера, посвященного десятилетию со дня кончины Льва Толстого.

Время от времени до Петра Алексеевича удавалось добираться друзьям. В марте 1920 года повидаться с ним в Дмитров приехали британский газетный издатель Джордж Лэнсбери (1859–1940) и один из его репортеров. Их сопровождали высланные в Россию американские анархисты Эмма Гольдман и Александр Беркман, а также Александр Шапиро, который продолжал поддерживать с Кропоткиным регулярные контакты.

Чтобы не волновать старика, который выглядел больным и усталым, но все равно как будто светился, Гольдман и Беркман решили не напоминать ему о разногласиях в оценках Первой мировой войны. Они говорили в первую очередь о положении в России, и Кропоткин, старавшийся выражаться с осторожностью, сказал собеседникам знаменательные слова: большевики продемонстрировали, «как не следует делать революцию»[1825].

Затем Эмма попросила Софью Григорьевну и Беркмана занять английских гостей и поговорила с Кропоткиным наедине, по-русски. В ходе этого разговора тот с большей откровенностью высказал свое мнение о российской революции. По его словам, она открыла дорогу для глубоких социальных преобразований, но натолкнулась на препятствия в виде большевистской диктатуры. Большевики, говорил он, пришли к власти на волне революции, перехватив лозунги, которые выдвигали сами рабочие и крестьяне. Завоевав их доверие, затем они подчинили революцию интересам своей партийной диктатуры и парализовали всякую общественную инициативу снизу. «Он ответил, что так бывает всегда, когда дело касается марксизма. Предвидя опасности этого учения, он предупреждал о них практически в каждой своей работе»[1826], – вспоминала Гольдман.

Большевики – насквозь порождение этого учения. «Они политиканы и, как таковые, заинтересованы только в закреплении своего политического государства»[1827], – отмечал Кропоткин. По словам Гольдман, корни преступлений большевиков он видел в «иезуитском духе» марксистских догматов: «…большевики отравлены им насквозь, их диктатура уже превзошла всемогущую инквизицию, а их власть укрепляется благодаря не скупящимся на угрозы европейским правителям»[1828].

Он рассказывал о помехах для кооперативного движения, всеобщей депрессии, преследованиях, подавлении всякого инакомыслия, нужде и страданиях народа, сетуя на то, что большевики дискредитируют социализм и коммунизм. Для преодоления экономической разрухи он считал необходимым освободить общественную инициативу: «Если бы массам позволили принимать участие и направлять революцию, если бы им позволили приложить их инициативу и творчество к делу реорганизации России, мы теперь не были бы обречены на разруху и смерть»[1829].

Эмма Гольдман спросила Петра Алексеевича: почему он не высказывается публично против злоупотреблений властью? Он отвечал, что, во-первых, в России не существует возможности свободно говорить и писать, а во-вторых, он не считает возможным делать это в условиях, когда на Россию ополчились объединенные силы европейских капиталистов. И цели их далеки от идеалов свободы и равенства…[1830]

Единственным возможным для российских анархистов направлением деятельности в условиях большевистской диктатуры Кропоткин в беседе с американскими анархистами назвал «работу, полезную непосредственно народным массам»[1831]. Он переживал все происходящее и сокрушался. Ведь ни он, ни его последователи не сумели предотвратить эту диктатуру, даже предвидя это и даже критикуя идеи ее будущих создателей: «30 лет подготовлялось то, что происходит теперь, и против этого направления работали только наши, архискромные силы, и те не умели объединиться! И те не оценивали силы социал-демократического централизаторства и верить не хотели в близость возможного сотрясения…»[1832]

* * *

1920-й, последний год жизни Кропоткина, стал для него «годом визитов».

В дмитровском доме гостят родственники анархистов Александра Шапиро и Александра Атабекяна… В июле к Петру Алексеевичу снова приехали Гольдман и Беркман…

Старик выглядел бодрее и лучше, чем в марте, в его глазах блестели искры жизни. В солнечном свете и тепле дом и сад выглядели идиллически. «Петр всегда с гордостью отзывался о своей спутнице жизни и ее талантах садовода, а на этот раз с каким-то мальчишеским восторгом даже взял нас за руки и подвел к грядке, на которой Софья высадила какой-то невиданный салат, ставший ее стараниями размером с капусту», – вспоминала Эмма. Старики вместе копали грядки, но Софью Григорьевну Кропоткин называл «гением сельского хозяйства». Выращенного ею картофеля хватило на питание до весны, много осталось на корм корове и обмен на овощи с соседями. Петр Алексеевич «радовался этим огородным успехам так, как будто это были события мирового значения». У Эммы было ощущение, что его «воспрянувший дух» «снова нес миру желание жить»[1833]. Беркман удивлялся – перед ним был снова «добродушный старина Петр с прекрасным чувством юмора, наблюдательностью и самый щедрый человек в мире»[1834].

Впрочем, эти успехи стоили дорого и наверняка сократили жизнь Петру Алексеевичу. Лето выдалось очень жарким, необыкновенно бездождливым. Особенно засушливым оказался август 1920 года. Кропоткин откровенно рассказывал об этом в письме своему другу, издателю-толстовцу Ивану Ивановичу Горбунову-Посадову (1864–1940): «…жарко было без дождей, высушило все болота и ручьи и сожгло всю траву, даже подлесок истребило. Сена нет и половины того, что нужно на зиму. Так что крестьяне продают скотину и бьют. Ни у кого нет сена или соломы более чем на ползимы. Нам отдали здесь кусок луга, два покоса очень хорошего по сравнению с другими, на которых ничего не было. Правда, Софья Григ[орьевна] убрала его вовремя, сама помогая целую неделю; а те, которые отложили покос до августа, не получили покоса, не собрали и трети того, что мне нужно»[1835]. И хотя свой собственный огород с овощами на двадцать одну гряду удался на славу, удалось это благодаря помощи одного из крестьян: «Добрый человек – крестьянин со своим братом – пришел одно утро весной, с лошадью и сохой, и вспахал. Так что осталось только обсеять гряды»[1836].

Кропоткин снова говорил о диктаторской натуре большевизма и о растущей пропасти между революцией и установленным режимом. Большевиков ждет превращение в иезуитов революции, которые руководствуются принципом «цель оправдывает средства». Но российская революция глубже, чем была французская, и из нее необходимо извлечь уроки. «Основополагающим фактором такого переворота была соответствующая перестройка экономической жизни страны, и революция в России показала, что к этому мы должны готовиться. Кропоткин пришел к выводу, что синдикализм мог бы стать тем, в чем Россия нуждалась больше всего, – вехой на пути промышленного и экономического возрождения страны»[1837]. Он «сослался на анархо-синдикализм, указав, что такая система, при помощи кооперативов, могла бы уберечь будущие революции от фатальных ошибок и напрасных страданий, через какие прошла Россия»[1838].

В письме Беркману от 20 мая 1920 года он прямо говорит, что синдикалистское движение «выступит великою силою в течение ближайших 50 лет, чтобы приступить к созданию коммунистического безгосударственного общества». И если бы он, Кропоткин, «был во Франции», то «бросился бы с головой в это движение Первого Интернационала»[1839].

Эту же мысль Петр Алексеевич настойчиво повторяет в письме к Атабекяну в мае 1920 года. Кропоткин возлагал надежду и на русское крестьянское кооперативное движение, которое «представит живучее, творческое ядро коммунистической жизни, безо всякой примеси религиозного элемента». Наконец он надеялся и на политическую децентрализацию. «Разбившись на малые государства, народы начнут вырабатывать в некоторых из них безгосударственные формы жизни», от которых «легче будет переходить к социалистическому строю в его негосударственных формах, т. е. в независимых Коммунах, вступающих в федеральные союзы, когда люди избавятся от теперешнего кумира – государственной централизации и „сильного государства“»[1840].

Кропоткин разработал план возрождения анархизма с опорой на анархо-синдикалистское профсоюзное движение и намеревался обсудить его со старым другом Шапиро: «Чего я особенно желал бы, это то, чтобы 3–4 из нас повидались бы с заграничными друзьями и синдикалистами и, выработав с ними самую общую программу, с нею уже в руках взялись бы за организационную работу в России. С целью и с ясным представлением о грандиозности задачи: создать такой же Интернационал – анархический, крестьянско-рабочий, с такими же широкими целями, на основе повседневной борьбы с Капиталом, какой наши предшественники начали создавать в [18]60-х годах из разношерстных элементов, уцелевших после разгрома 1848 г., и радикалов, находившихся под его влиянием»[1841]. Стоит отметить, что в 1922 году Александр Шапиро сыграл важнейшую роль в создании анархо-синдикалистского Интернационала – Международной ассоциации трудящихся.

Да, Российская революция и неудачный опыт большевиков должны стать уроком для трудящихся всего мира, неоднократно повторял Кропоткин представителям европейских профсоюзов и социалистических партий. Они приезжали в Москву по приглашению большевистских властей, но считали своим долгом посетить «дмитровского отшельника».

Немецкому анархо-синдикалисту Аугустину Сухи (1892–1984), добравшемуся до Дмитрова с рекомендательным письмом Роккера и проведшему у Кропоткиных неделю, Петр Алексеевич рассказывал о параличе Советов под давлением правящей партии, о том, что страна все дальше и дальше удаляется от изначальных революционных целей свободы, равенства и братства. России необходимы автономные местные Советы, объединяющиеся снизу в федерации вольных городов, Советов общин и союзов, говорил он, пояснив, что обсуждал это с Лениным, но не нашел понимания[1842]. Но в Советах, считал он, должны быть представлены не только трудовые коллективы заводов и фабрик, как это было в городах России, но и жители каждого квартала[1843].

Делегации британских профсоюзов и лейбористской партии, которая посетила его 10 июня 1920 года, Кропоткин передал знаменитое «Письмо к западноевропейским рабочим». Вновь осудив интервенцию иностранных держав против русской революции, отдав должное преобразованиям большевиков и левых эсеров, «величайшей идее» Советов, он снова резко высказался против партийной диктатуры и господства чиновников. Теперь он призвал европейских товарищей учиться на печальном опыте России: «На этом пути не завершить дела революции, она становится неосуществимой. Вот почему я считаю своей обязанностью честно предостеречь вас от такого образа действий».

Петр Алексеевич все еще надеется на революцию в Европе и развитие мирового анархо-синдикалистского движения. В том же письме он возвращается к своей старой идее: «нужно возродить идею великого Интернационала всех трудящихся мира, – но не в виде союза, руководимого одной партией… должен существовать общий для них всех Союз всех тред-юнионов мира, объединяющий всех тех, кто создает общественное богатство, с целью освобождения производства от его теперешнего порабощения капиталом»[1844].

В этом письме он прогнозировал поражение большевистского социального эксперимента: «…строительство коммунистической республики по принципу строго централизованного государственного коммунизма, под железным правлением партийной диктатуры, завершится крахом»[1845]. Кропоткин обвинял большевиков в ликвидации широкого общественного самоуправления, созданного самими рабочими, крестьянами и солдатами во время революционных событий 1917 года. Такова печальная участь Советов, превратившихся в придаток правящей партии. «Рабочие Советы прекратили осуществлять свободное руководство тогда, когда в стране не стало свободы печати: мы очутились в такой ситуации около двух лет назад, а предлогом для таких мер было военное положение. Более того, Советы рабочих и крестьянских депутатов утратили все свое значение, как только была прекращена свободная предвыборная агитация и выборы стали проводиться под давлением партийной диктатуры»[1846], – писал Кропоткин. Фактически он выдвигал большевикам те же обвинения, которые можно было услышать из уст махновцев, крестьянских повстанцев Алтая и Сибири, Тамбовщины и Воронежской губернии, а позднее – восставших матросов Кронштадта[1847].

«Рабочие всего цивилизованного мира и их сторонники в других классах должны заставить свои правительства полностью отвергнуть идею вооруженного вмешательства в дела России»[1848], – заявлял старый анархист. Ведь военное вмешательство извне лишь усилит диктатуру большевиков, станет оправданием политики террора и преследования инакомыслящих, уничтожения свободных профсоюзов и кооперативов, ликвидации свободных выборов в Советы. «Военное положение было поводом для ужесточения диктаторских методов партии, а также усиления свойственной ей тенденции сосредоточивать все стороны жизни в руках правительства… Зло, заключенное в государственном коммунизме, десятикратно увеличивается, оправданное тем, что все бедствия нашей жизни порождены иностранным вмешательством»[1849], – писал он.

Интервенция усилит националистические настроения, враждебность к европейским странам, повторял Петр Алексеевич. Он прогнозировал: эта враждебность сыграет свою роль, если правящие круги будущей России будут готовиться к новой мировой войне. «Эта идея в корне неверна, ибо вмешательство иностранной армии вызовет в России ожесточенный национализм и, возможно, наступит день, когда Красная армия выступит против союзников на стороне Гинденбурга и Ко»[1850]. В силу этого Кропоткин призывал к восстановлению дипломатических и иных официальных отношений Великобритании с Россией[1851]. С этих позиций и должны были выступать британские социалисты и активисты профсоюзов. Настоящую помощь сторонникам свободы и социализма в России против большевиков, полагал Кропоткин, сможет оказать новый Интернационал – «Союз всех тред-юнионов мира»[1852].

В этом же «Письме» Петр Алексеевич высказывался о будущем России, призывая защищать федеративные отношения. Он предполагал, что «в ближайшем будущем» бывшая Российская империя станет «федерацией свободных сельских коммун и вольных городов», а позднее это устройство заимствуют и страны Западной Европы[1853]. Разделял он и идею «вольных советов», выдвигавшуюся махновцами. Довольно легко проследить эту логику в письме к западноевропейскому рабочему движению: «Идея Советов, впервые выдвинутая в ходе революции 1905 г. и немедленно реализованная в феврале 1917 г., как только пал царский режим, идея таких органов власти, контролирующих политическую и экономическую жизнь, – величайшая идея. Она неизбежно ведет к пониманию того, что эти Советы должны объединить всех, кто на деле, своим собственным трудом участвует в производстве национального богатства»[1854].

Подвергая критике большевистскую партию, Кропоткин в то же время выступал категорически против Белого движения. «Каковы бы ни были первоначальные намерения этих претендентов на власть, собравшиеся вокруг них уже имеют совсем другие стремления, они несут нам возврат к монархии, может быть, под властью одного из Романовых (одного из худших) и – реки крови: погромы в минуту их триумфа и длительную междоусобную войну, которая роковым образом приведет к восстановлению царской власти»[1855], – писал он в апреле 1919 года. Та же мысль была выражена в письме Георгу Брандесу: «Может быть, воображают, что, оказывая помощь адмиралу Колчаку и генералу Деникину, оказывают помощь либеральной, республиканской партии. Эта мысль ошибочна. Каковы бы ни были личные цели этих двух военачальников, большинство тех, кто сгруппировался вокруг них, имеет другие цели. То, к чему они нас приведут, будет неизбежным возвратом к монархии, к реакции, к рекам крови»[1856]. 4 мая того же года на встрече с активистами Всероссийской федерации анархической молодежи Кропоткин призвал своих молодых последователей бороться против белогвардейских режимов: «Переходя к политическому вопросу и вопросу обороны России против Колчака, П[етр] А[лексеевич] ответил, что с Колчаком нужно бороться всеми имеющимися в нашем распоряжении средствами, ибо он несет с собой монархической строй»[1857].

Но раз решили вместе бороться с общим врагом революции, давайте определим – на каких условиях объединяться? И вот тут Кропоткин считал необходимыми серьезные политические уступки со стороны РКП(б): отказ от однопартийной диктатуры, возвращение свободы слова и свободы самоорганизации трудящихся[1858]. Но объединение политических сил – это одно, а вот поддержка со стороны рабочих и крестьян – совсем другое. Здесь его терзали сомнения. Он опасался, что население, «после пережитых за 1 1/2 годa социального эксперимента и теперешней разрухи», «едва ли пойдет на новые опыты» по строительству социалистических отношений и советского самоуправления, настолько вместе с революционными партиями дискредитирована идея советского строя, даже в его демократическом или анархистском варианте[1859]: «Советы могли и должны были стать плодотворными орудиями строительства новой жизни, они оказались у нас не только орудием диктатуры одной только партии, чем вполне подорвали к себе доверие, но они стали также для населения синонимами голода, расстрелов без всякого подобия суда, всякого насилия, тайных убийств»[1860]. В то же время Петр Алексеевич считал дискредитированным и Учредительное собрание, которое «уронило себя в мнении страны своим малодушным поведением в день его разгона»[1861]. Действительно, ведь разошлись покорно, не попытались поднять восстание в Петрограде, свергнуть большевиков, взять в свои руки власть…

Что же в этой ситуации должны делать анархисты и сторонники социалистических идей, чтобы вернуть себе сочувствие трудового народа? Продолжать до конца социализацию земли – передать ее «в руки тех, кто ее сам обрабатывает»[1862]. Также Кропоткин выступал за передачу в общественную собственность крупных промышленных, железнодорожных и горнодобывающих предприятий. Фактически же управлять ими должно было местное самоуправление (в контексте его статей того времени – возрожденные Вольные Советы) и «кооперативные товарищества». Кооперативы должны были взять под контроль торговлю, восстановить нормальный товарообмен[1863].

Впрочем, развивая свои мысли, Кропоткин оставался скептиком в отношении политических сил, которые могли бы осуществить программу подобных преобразований с наименьшими издержками: «В то же время я пока еще не вижу партии, которая могла бы занять место большевиков без того, чтобы это повлекло за собой общую политическую и экономическую реакцию и жестокое кровопролитие. ‹…› Разве что только социалистические партии, страдающие от этих жестоких уроков, объединят свои усилия для осуществления долгожданной перестройки»[1864]. Но время было упущено. Произнеси он эти слова летом 1917 года вместо попыток мирить всех со всеми и призывов к войне до победного конца – другое было бы дело. Конечно, если бы социалистические партии захотели к этому прислушаться вместо упрямой и цепкой борьбы за собственную власть! Тогда такая программа, проводимая социалистическим правительством, опирающимся на Советы и исключившим из своей среды либералов, могла бы быть реализована.

* * *

Но что же делать анархистам? На этот вопрос он ответил в письме к старому другу Александру Шапиро. В то время Шапиро был одним из лидеров Союза анархо-синдикалистов «Голос труда» – все еще легальной анархистской организации, располагавшей собственным издательством и типографией, книжными магазинами-складами в Москве и Петрограде. Своей книгоиздательской деятельностью «голострудовцы» были известны по всей России, именно они выпускали труды классиков анархизма. До сих пор отечественные и зарубежные «анарховеды», иногда трансформирующиеся в «анархоедов», в своих научных трудах ссылаются на книги, изданные в типографии «Голоса труда». Они были известны как сторонники легальной работы и союза с большевиками против белогвардейских контрреволюционеров. Но в то же время многие из них были настроены на поддержку товарищей, готовых вести подпольную пропаганду анархистских идей.

Именно Шапиро Кропоткин изложил свои мысли относительно стратегии и тактики анархистского движения в России. Так, он отверг популярную в то время идею объединения всех течений анархизма, считая, что, лишь проводя свои идеи в жизнь, анархисты-коммунисты и анархо-синдикалисты способны остаться самостоятельной политической силой: «"Возможно ли объединение анархистов всех учений в России?" – следует прямо ответить – нет! Нежелательно и – невозможно! Мы остались анархистами именно потому, что считаем нужным проводить в жизнь свои воззрения, что остаемся самими собою, а не обезличиваемся… Если нам, старикам [18]70-х и [18]80-х годов, удалось создать анархическое направление, то только потому, что мы не обезличивали себя в угоду соседним социалистическим партиям… Живя среди них, мы вели свою линию. Раз мы верим в истинность своих основных начал, мы должны верить в то, что, вступая в действительную жизнь, наше направление пройдет красной нитью среди других направлений и будет благотворно, пока не выцветет. ‹…› Вообще эклектизм никогда ничего не создавал»[1865]. Попытки объединения различных течений в одной организации он открыто называет «сумбуром». В общем, в этом не было ничего удивительного: кто только не именовал себя «анархистом» в те бурные годы!

В этом письме Кропоткин снова говорит о неудаче большевиков в попытке построить в России социализм. А раз революция провалилась, следует ждать «реакционного» периода в мировой и российской истории. Как мы знаем, так и получилось. Уже в конце 1910-х годов в Европе появились консервативные диктаторские режимы, а в начале 1920-х популярность начал набирать фашизм. Кропоткин предупреждает анархистов, что им «предстоит теперь крупная, глубокая, тяжелая работа», первоначально в подполье, но затем этот период сменится новым подъемом борьбы рабочих и крестьян за свои интересы. Из этой эпохи вырастет новая революция. Переждав репрессии и спад, анархистам предстоит работать «широко, для серьезной выработки анархического идеала: ХХ век должен будет выработать его по отношению ко всем отраслям общественной жизни, и начать прилагать его»[1866].

Но как работать в новых, изменившихся условиях? Кропоткин полагал, что следует начать с изучения различных тенденций в рабочем движении, производстве, образовании, различных областях жизни общества. Прежде всего тех, которые благоприятны для распространения анархистских идей: «Выработка жизненного анархического идеала, в его приложениях к производству, потреблению, товарообмену и образованию, должна и может быть сделана только в тесной связи с рабочей средою. ‹…› Вот теперь анархистам предстоит также изложить, как анархическая мысль претворилась в умах рабочих после теперешней неудавшейся попытки социальной революции на началах государ[ственного] коллективи[з]ма»[1867].

Не ограничиваясь, впрочем, лишь прогнозами и критикой, он предложил Шапиро создать небольшой кружок единомышленников, который установил бы связи с сочувствующими анархизму среди рабочих и крестьян. Далее Петр Алексеевич предлагал создать рабочие и крестьянские группы анархистов, после чего привлекать к движению представителей интеллигенции. Говоря о работе в сельской местности, он возлагал надежды на крестьян-кооператоров. Вслед за этим Кропоткин считал необходимым приступить к изданию газеты, которая отражала бы анархо-коммунистический взгляд на события и популяризировала для России опыт анархо-синдикалистского движения в Европе и Америке. Он предлагал установить контакты с западноевропейскими анархистами-коммунистами и анархо-синдикалистами для выработки общей программы, на основе которой можно было бы создать «Интернационал – анархический, крестьянско-рабочий, с такими же широкими целями, на основе повседневной борьбы с Капиталом»[1868]. Из-за тяжелого состояния здоровья и работы над своей книгой о проблемах этики Петр Алексеевич не успел отправить это письмо…

* * *

Нельзя сказать что он не предвидел, не ожидал скорой смерти. Он писал Александру Шапиро: «Милый ты мой, – я чувствую, что жить мне недолго. Сердце плохо – заметно хуже, чем год назад, – и постоянно напоминает, что надо кончать начатую работу по Этике. ‹…› Разбрасываться нельзя»[1869].

То же самое он скажет в письме Беркману от 2 мая 1920 года: «Жить мне осталось очень немного, сердце отрабатывает число биений, на которое оно было способно…»[1870] В этих условиях Кропоткин уже окончательно отказался от участия в анархистском движении, к которому планировал вернуться. Об этом он напишет Беркману: «Так вот, родной мой, на этику я положу свои силы, тем более что в агитаторской деятельности, в данное переживаемое нами время, я не чувствую, чтобы слабыми, единичными силами в России можно было сделать что-нибудь серьезное. Силы взбаламучены большие; во всяком случае, не единичные»[1871].

Но напоследок он все-таки обращался, и не раз, к тем, на кого возлагал надежды. Пытался объяснить, посоветовать, убедить… В ноябре 1920 года он разовьет эту идею в письме к дмитровским кооператорам. Отметит успехи местного потребительского кооперативного союза, включавшего более тридцати тысяч членов. Положительно оценит культурную работу, которую вели кооператоры и в которой поучаствовал и сам. А затем перейдет к практическим предложениям. Советовал организовать производительные кооперативы. Зачем? Только таким образом можно было создать относительно независимый от государства, а в будущем и от частного бизнеса кооперативный сектор экономики[1872]. А дальше все зависит от того, насколько независимыми и боевыми окажутся профсоюзы. В качестве примера он привел проект национализации производства и потребления, разработанный Всеобщей конфедерацией труда во Франции. Профсоюзы и кооперативы должны были образовать единый Экономический совет труда, управляющий экономикой[1873].

Основное препятствие, предупреждал он кооператоров, исходит от государства, фактически же – от правящей партии большевиков: «Теперешнее русское правительство, к сожалению, держалось централизованного государственного коммунизма в своих планах перестройки общества; оно обращает кооперативные организации в органы государственной централизации в производстве и потреблении»[1874].

В это время несколько меняются взгляды Кропоткина на причины, приведшие к Первой мировой войне. Борьба за передел колоний, поиск все новых и новых сфер экономического влияния уже привели к одной всемирной бойне и приведут к новой. Великобритания добилась успехов, захватив «под свою власть как можно больше народов, отсталых в промышленности». Колонии стали резервом для развития промышленности «передовых стран»: «Им сбывали втридорога всякий фабричный товар похуже и от них по дешевой цене получали сырье». Другие страны следовали примеру Великобритании, стараясь повторить ее успехи в эксплуатации колоний[1875]. Гитлер тоже будет говорить о «жизненном пространстве» для германской экономики и искать новые колонии – на Востоке и Западе Европы, в России…

Кропоткину удавалось и дальше добиваться некоторых успехов, облегчая участь друзей и других общественных деятелей. Благодаря его настойчивым ходатайствам в феврале 1921 года был выпущен из тюрьмы старый друг Мельгунов, в то время ставший одним из лидеров белогвардейского «Союза возрождения России». Бумагу с ходатайством о его освобождении, составленную Верой Фигнер, Петр Алексеевич подписал за несколько дней до смерти[1876].

А ситуация в России становилась все более отчаянной. В ноябре 1920 года Кропоткин стал свидетелем разгрома кооперативного движения в Дмитрове – того самого, к которому он обращался с советами. И произошло это вскоре после выступления Кропоткина на съезде уполномоченных местных кооперативов. Без объяснения причин дмитровских кооператоров и сотрудников краеведческого музея, включая секретаря Анну Шаховскую, арестовали и заключили в Бутырскую тюрьму в Москве. «Вот теперь идет разрушение Дмитровского Союза Кооператоров, в котором собралась замечательная группа крестьянских деятелей, – зачатки нового строительства»[1877], – сокрушался Петр Алексеевич в письме толстовцу Горбунову-Посадову. Кропоткин вновь пишет Ленину, требуя освободить арестованных, прекратить подавление кооперативного движения и отказаться от позорной практики взятия заложников, которых намечалось расстреливать в случае покушений на представителей власти. Такие меры, по словам старого революционера, представляли «возврат к худшим временам средневековых и религиозных войн». «Как же вы, проповедники новой жизни и строители новой общественности, можете прибегать к такому оружию для защиты от врагов? – возмущался он. – Не будет ли это признаком того, что вы считаете свой коммунистический опыт неудавшимся и спасаете уже не дорогое вам строительство жизни, а лишь самих себя»[1878].

Часть арестованных была отпущена, но для Кропоткина очередная волна репрессий стала последним и роковым потрясением. 23 ноября 1920 года, глубоко взволнованный и расстроенный, под впечатлением нервных разговоров с женой и дочерью, он пишет свое политическое завещание – текст «Что же делать?». Оценив российскую революцию как «стихийный переворот», «тайфун» и катастрофу, которая могла принести как разрушение, так и обновление, он окончательно приходит к безнадежному выводу – выводу о поражении революции и своем собственном поражении: «Мы переживаем революцию, которая пошла вовсе не по тому пути, который мы ей готовили. Но не успели достаточно подготовить». Сопротивляться стихии бесполезно, но следует признать: русская революция «творит ужасы. Она разоряет страну. Она в своем бешеном остервенении истребляет людей… И мы бессильны пока направить ее по другому пути, вплоть до того, как она изживет себя… Тогда – роковым образом придет реакция». Все, что можно сделать в сложившейся ситуации, – «это направить наши усилия, чтобы уменьшить ее рост и силу надвигающейся реакции». Революционер Кропоткин остался самим собой: даже в момент тяжелейшего отчаяния он не терял веры в конечное торжество своего дела, несмотря на все пережитые и грядущие испытания: «Я вижу одно: нужно собирать людей, способных заняться построительной работой среди каждой из своих партий после того, как революция изживет свои силы. Нам, анархистам, нужно подобрать ядро честных, преданных, не съеденных самолюбием работников-анархистов»[1879].

Всеволод Волин, встречавшийся с Кропоткиным в ноябре 1920 года в Дмитрове, вспоминал, что в дни, когда шла работа над текстом «Что же делать?», Кропоткин не только интересовался деятельностью украинских анархистов и махновским движением, но и выразил последнему открытую симпатию: «Живо интересовался он текущими событиями, анархической работой вообще, украинским анархическим движением в особенности. С глубокой болью говорил он о том, что партийно-политический, государственнический путь нашей революции сделал и ее "типичной неудачной революцией", и высказывал опасение за возможность глубокой реакции. Но, когда он, с необыкновенным вниманием и оживлением, выслушал рассказы мои и моих товарищей о положении на Украине, – он словно весь просиял и взволнованно несколько раз повторил: "Ну, ну, поезжайте туда, если там творится наше дело". И с грустью прибавил: "Ах, если бы я был молод, – я тоже поехал бы туда… работать…"»[1880]

Читая вслух текст «Что же делать?», отец, как вспоминала дочь Александра, «был сильно взволнован, и голос его дрожал ‹…› Его глубокая и активная любовь ко всему человечеству сделала крайне мучительным для него переживание чужих страданий, которых он не был в силах ни облегчить, ни предупредить. Неизбежность развития революции, шедшей с первых же шагов по ложному пути, ведущему лишь к поражению и реакции, была для его трезвого ума трагическим испытанием»[1881].

Петр Алексеевич выражал намерение, если это еще будет в его силах, помочь собиранию «людей для общего дела». Но силы его уже были подорваны окончательно.

23 декабря он обратился с открытым письмом к VIII съезду Советов, проходившему тогда в Москве. На этот раз Петр Алексеевич выступал с протестом против централизации печати и закрытия кооперативных издательств. «В этих издательствах, где сами писатели становились издателями своих трудов, создавалось единство процесса творчества и производства книги… Недаром человечество целую тысячу лет боролось за свободу печати, и недаром оно завоевывало эту свободу путем невероятных жертв. Убить эту свободу и отдать громадную, вольную культурную работу в распоряжение государственных канцелярий – значило бы выставить вас, представителей рабоче-крестьянской России, слепыми орудиями мрачного прошлого и связать высокие стремления социализма с прошлым насилием и торжеством обскурантизма – власти тьмы»[1882]. В стенограмме съезда это письмо не указано. Так что, вероятнее всего, делегатам его даже не огласили. 4 января 1921 года, наряду с таким же письмом М. Горького, обращение Кропоткина было заслушано на собрании Московской организации Союза писателей. Была вынесена резолюция «принять к сведению»…[1883]

* * *

В январе 1921 года прозвучал последний звонок… Кропоткин тяжело заболел воспалением легких. 19 января из Москвы экстренным поездом прибыла бригада из шести врачей. Дочь Александра нашла ему сиделку, Екатерину Линд, ухаживавшую за Петром Алексеевичем до самого конца. Кропоткин в шутку называл ее «Нерсинькой» (от англ. Nurse – медсестра)[1884]. Линд вспоминала, что «такого терпеливого, такого заботливого больного не видала». Ни одного раздраженного слова и постоянная забота о том, «чтобы не доставить лишних хлопот, чтобы дать отдохнуть окружающим близким»[1885]. Он даже не позволял себе пользоваться колокольчиком, чтобы срочно вызвать кого-то к постели, утверждая в шутку: «…ведь я анархист, а звонок – проявление власти»[1886].

Да, и в этой ситуации он оставался анархистом. И даже, как вспоминает медсестра, лежа в кровати, тяжело больной, обдумывал планы создания анархистской коммуны[1887]. Вспомнишь поневоле и японского поэта-анархиста Исикава Такубоку. Будучи тяжело больным инвалидом, он писал:

Наверно, товарищам и жене

Грустно бывает слушать,

Как я без устали,

Такой больной,

О революции говорю![1888]

Состояние больного быстро ухудшалось. Екатерина Линд вспоминала, что в последние дни жизни на него напало равнодушие к окружающему. Петр Алексеевич уже был готов уйти из жизни… Но даже в этой ситуации он продолжал шутить, пытался делать комплименты Екатерине[1889]. На вопрос, очень ли он устал лежать, старик ответил: «Нет, вот когда едешь курьером, бывало, едешь несколько сот верст и нельзя вытянуться, тогда хуже бывало»[1890].

В ночь на 8 февраля Петра Алексеевича Кропоткина не стало. Эмма Гольдман и Александр Беркман так и не успели навестить умирающего. Только Александр Атабекян до конца сидел у его постели.

На похороны Кропоткина в Москве собрались многие десятки тысяч людей. Среди них были и анархисты под черными знаменами, в том числе те, кого по такому случаю власти согласились временно выпустить из тюрем, фактически оставив остальных в заложниках, – это была последняя легальная акция анархистов в Советской России. Вскоре последовал разгром Кронштадтского восстания и новая, еще более мощная волна репрессий. Смерть Кропоткина и падение восставшего Кронштадта неслучайно стали теми символами, что возвестили конец Великой российской революции.

Эпилог

В морозную ночь, среди падающих снежинок, появился «Белоснежный Христос из России»… Так назвал его Оскар Уайльд… Это было 27 ноября (по нашему стилю – 9 декабря) 1842 года. На этот раз Христос родился не в Вифлееме, а в одном из княжеских особняков Москвы. Не в хлеву для скота, а в роскошных покоях, хотя и далеко не царских…

Белоснежный Христос сказал миру свое Слово. Он говорил и писал о братстве и любви между людьми, о новом мире равенства, справедливости и свободы. И он также принес «не Мир, но Меч», призывая к долгой и упорной борьбе за свои идеалы. Борьбе не только Словом, но и с оружием в руках, если это было необходимо. Новый Христос обращался не к Вере, а к Науке. И как человек Науки, доказывал научными исследованиями, что его идеи могут быть осуществлены на Земле, а не на небе, – при жизни людей, а не после смерти в заоблачном Раю. Ему было плевать на «мировые тренды» в политической мысли, на интеллектуальную моду и на «редакционную политику», если они порабощали его творчество и мешали свободно мыслить и действовать.

За свою жизнь он написал большое «Евангелие от Петра». Его главами были «Речи бунтовщика», «Взаимопомощь как фактор эволюции», «Хлеб и Воля», «Поля, фабрики и мастерские», «Записки революционера» и «Этика». Белоснежный Христос, подобно своему библейскому предшественнику, пережил искушения властью, богатством, славой и не был ими сломлен. Он не раз беседовал с Великим Инквизитором – в императорских дворцах, в губернаторских резиденциях Сибири, на допросах в Петропавловской крепости, на суде в Лионе, на даче Каменного острова в Петрограде и наконец – в самом центре Советского государства, в Кремле. Не молчал перед инквизитором, подобно Христу Достоевского из «Братьев Карамазовых», как будто бы признававшему правоту оппонента-палача. Ибо молчание – знак согласия… Не был склонен подставлять щеку под удар. Белоснежный Христос давал достойные ответы Великому Инквизитору. А когда мог – вступал с ним в бой. И был готов биться не только речами, статьями и книгами, но и оружием. А прав он был или неправ, пусть каждый читатель нашей книги решит для себя сам.

Но вместе с тем Белоснежному Христу не было чуждо ничто человеческое. Даже «слишком человеческое», как сказал бы его современник, философ Фридрих Ницше. Он любил жизнь во всей ее полноте, со всеми радостями, доступными живому человеку. Не был ни монахом, ни суперменом. Был страстным спорщиком и эмоциональным, экспрессивным оратором. Умел душевно поговорить, но если надо – вести отстраненную светскую беседу с любым человеком. Охотно говорил с рабочими, но отказывал в общении миллионерам. Любил хорошую кухню, иногда баловался спиртными напитками, имел романы с женщинами, не отказывал себе в отдыхе в горах и у моря. Но был готов сносить тяготы дальних путешествий по безлюдным, диким местам. Был авантюристом в лучшем смысле этого слова, бросаясь в странствия, полные приключений. Сносил тюрьму, безденежье, голод, работу по двадцать четыре часа в сутки, если это требовалось для дела, которое было ему дорого, – будь то Наука или Анархия.

Но, как и любой человек, Белоснежный Христос не был Ангелом. Он мог действовать и вопреки своим собственным убеждениям, за что не раз бывал бит на страницах газет своими же апостолами и последователями. Но анархист, действующий по-антианархистски, не так уж необычен. Ведь называющие себя коммунистами вместо коммунизма практикуют огосударствление всего и вся с привилегиями для чиновников. Социал-демократы, побеждая на выборах, ликвидируют созданное ими же социальное государство. Либералы отменяют гражданские права и свободы. Консерваторы проводят политику, очень далекую от принципов консерватизма. Националисты дают свободу иностранному капиталу закабалять экономику своих стран. Противники войн призывают бомбить и разрушать города в других странах во имя «мира, демократии и прав человека». Ну а среди противников расовой и национальной дискриминации немало таких, кто вместо равенства начинает требовать процентных норм для представителей каждого народа и расы, которые когда-то вводили антисемиты и фашисты. Это мир, в котором все мы живем. Тот самый, в котором, как писал Джордж Оруэлл, «война – это мир, свобода – это рабство, незнание – сила». Мы полагаем, что сторонникам таких идей «антианархистские» слова и дела Кропоткина даже понравятся. Пусть каждый читатель найдет в этой книге что-то свое…

Белоснежный Христос умер не на кресте, не от пыток. Стоит ли его за это осуждать? Члены Синедриона, Понтий Пилат и Великие Инквизиторы во имя престижа собственной власти не были готовы поступить так. И он ушел из этого мира в небольшом и тихом городе Дмитрове. В такую же снежную ночь, как и та, когда он появился на свет, среди снежинок, медленно падавших на землю…

* * *

Не знаю сам почему

Целый день

Мне приходит на память

Имя русское

«Бородин»[1891].

Исикава Такубоку читал «Записки революционера» и прекрасно знал биографию Кропоткина. «Бородин» – один из его псевдонимов. Но все же что говорит человеку имя «Кропоткин»?

Наверное, не лишним будет вспомнить, кто из наших соотечественников известен в мире? Остановимся хотя бы на именах выдающихся политических мыслителей, ставших основателями международных политических движений. Имена людей, идеи которых до сих пор собирают миллионы сторонников по всему миру. Это не Бердяев, не Ильин, превозносимые в современной России. Всемирную известность и признание получили только русские анархисты и марксисты. Среди них те, о ком так много сказано на страницах этой книги: Михаил Бакунин, Петр Кропоткин и один из основоположников христианского анархизма и пацифизма Лев Толстой. Ни русские консерваторы, ни русские либералы не могли раньше и не могут сейчас похвастаться тем, что их идеи имеют международный размах. По сути дела, для мировой политической мысли они так и остались фигурами пятого и шестого рядов. Их идеи, когда-то более, а ныне куда менее самобытные и самостоятельные, тесно сжаты рамками русскоязычной читающей публики…

Почему его идеи получили такое признание? Об этом совершенно справедливо писала революционерка Вера Фигнер, отмечавшая, что Кропоткин «писал не для России, но для всего человечества. Его умственный горизонт отрешился от национальных пределов и расширился до великих задач освобождения всего человечества. Его книги "Хлеб и Воля" и "Поля, фабрики и мастерские" написаны для всех народов, к какой бы национальности они ни принадлежали. В этом смысле он – мировой писатель, мировой – не только по распространенности его произведений, но и по широте охвата его идей»[1892].

В России именем Кропоткина названы город в Краснодарском крае, поселок в Иркутской области (бывший Тихоно-Задонский прииск), село в Крыму, десятки улиц и переулков в самых разных городах, станция метро в Москве, библиотека в Твери, потухший вулкан в Тункинской котловине на территории Бурятии, горный хребет в Иркутской области на окраине Патомского нагорья, западная группа островов архипелага Франца-Иосифа, ледниковый купол на Земле Александра – самом западном из этой группы, ледник на одном из островов архипелага Северная Земля, один из ледников на Шпицбергене. И наконец, имя Кропоткина получила открытая советской антарктической экспедицией гора на Земле Королевы Мод в Антарктиде. В Дмитрове восстановлен дом, в котором жил Кропоткин. На его территории открыт музей с экспозицией, посвященной великому анархисту и ученому.

* * *

Апрель 1921 года. Всего через два месяца после смерти Петра Алексеевича через Каспийское море в Персию плывет знаменитый поэт, «председатель Земного шара» Велимир Хлебников. Он едет читать лекции – красным солдатам и морякам из России и восставшим иранским революционерам. Воды «переходили в сумрачное тускло-синее серебро, где крутилось, зеленея, прозрачное стекло волн ярче травы, и сами себя кусали и извивались в судорогах казненные снежные змеи пены»[1893]. Вдалеке виднелись заснеженные горы. «Русский пророк» вез с собой книгу Кропоткина «Хлеб и Воля»…

1923 год. В бирманский город Мандалай британскими колониальными властями выслан индийский революционер Бхупендра Кумар Датта, лидер заговорщиков Бенгалии. Здесь к нему приезжает другой знаменитый борец за независимость Индии – Субхас Чандра Бос. Он втайне привозит с собой из Европы «Записки революционера» Кропоткина – специально для ссыльного, который страстно желал прочитать эту книгу.

1937 год. Революционная Испания. Небольшое селение Муньеса в Арагоне, на территории, освобожденной анархистскими ополчениями-«милициями» от франкистских мятежников. Тысяча семьсот жителей села совершенно добровольно объединились в коммуну, или «коллектив», один из тысяч, возникших в стране. На столе в общинном центре лежит книга «Завоевание хлеба» – «Хлеб и Воля» Кропоткина. Ее привез с собой из Барселоны сын безземельного крестьянина Хоакин Вальенте, выучившийся на учителя. Сколько таких учителей работали тогда в родных местах, обучая своих односельчан читать и писать не по церковным книгам, а по книгам анархистов. И теперь каждый вечер члены «коллектива» собирались вместе, и один из них читал отрывок из «Хлеба и Воли». Это «было новое Евангелие, – вспоминал приезжавший в деревню немецкий анархист Аугустин Сухи. – Здесь черным по белому было написано, как нужно сделать так, чтобы прийти к всеобщему благополучию»[1894].

Май 1968 года. На улицы Парижа выходят сотни тысяч людей. Это апогей всемирного молодежного бунта, который, казалось, вот-вот опрокинет опостылевший «поздний капитализм». Над головами демонстрантов – красные и черные флаги. Среди пестрого набора изображений революционеров разных времен, стран и направлений можно видеть и портреты Кропоткина. В соседней Германии харизматический лидер «новых левых» Руди Дучке, умерший позднее от последствий фашистского покушения, рекомендует студентам читать в том числе и труды Петра Алексеевича: ведь даже если допустить, что Маркс был прав в XIX веке, говоря о постепенном «отмирании» государства, теперь дело обстоит иначе, и этот чудовищный монстр должен быть сломан. В молодежных общежитиях Западной Германии – портреты и книги Кропоткина. Читают его и студенты титовской Югославии, занявшие в 1968 году один из белградских факультетов: они ищут у старого анархиста аргументы в борьбе с «красной буржуазией». И даже за «железным занавесом», в управляемом КПСС Советском Союзе, «новое левое» подполье 1970-х годов вдохновляется кропоткинской этикой…

1974 год. Урсула Ле Гуин, пожалуй, одна из самых талантливых современных писательниц-фантастов (или, лучше сказать, авторов утопий), пишет рассказ «За день до революции». Это продолжение ее романа об анархистской планете Анаррес – «Обделенные». «Анархизм в "чистом" виде, анархизм древних даосов и работ Шелли, Кропоткина, Гольдман и Гудмена, – утверждает она, – вообще самая идеалистическая и самая интересная из всех политических теорий»[1895].

1980-е годы. Время, когда человечество все больше начинает беспокоить перспектива экологической катастрофы. Североамериканский мыслитель Мюррей Букчин, один из основателей социальной экологии, доказывает необходимость радикальной перестройки общества – так, чтобы оно могло жить в гармонии с окружающей средой. В поисках рецептов экологической перестройки цивилизации он обращается к идеям, некогда высказанным Петром Кропоткиным…

История не была благосклонна к идейным наследникам Кропоткина. В СССР анархисты подверглись жестоким преследованиям. Одни вынуждены были покинуть страну, как Махно, Волин или Максимов. За другими захлопнулись двери тюрем и лагерей, многие погибли. Кто-то еще пытался вести нелегальную работу – вплоть до конца 1930-х или даже начала 1940-х годов. Некоторые старались «сохранить огонь»: Софья Григорьевна возглавила кропоткинский музей в Москве, который сталинские власти закрыли только в 1939 году. Затем наступила долгая и страшная тишина…

Но и в большом и широком мире судьба идей Кропоткина складывалась неровно и непросто. Как наивны казались многим идеи взаимопомощи, свободы, гармонии и солидарности в эпоху гигантских фабрик, обесчеловечивающих машин и конвейеров, ГУЛАГов, всемогущего государства… В эпоху Освенцимов, Дрезденов и Хиросим… В эпоху восторжествовавших антиутопий – столь разнообразных… В 1920-х и 1930-х годах даже в мировом анархистском движении велись ожесточенные споры: не устарел ли, в самом деле, Петр Алексеевич со своими представлениями о самоуправляющихся коммунах и вольных федерациях? Находилось немало тех, кто готов был признать правоту модели «общества-фабрики» и машинного деспотизма. И только после ужасов Второй мировой войны люди вспомнили трагическое изречение Августа Стриндберга, повторенное философом Вальтером Беньямином: «Ад – это не то, что нам предстоит, но эта жизнь здесь»[1896]. А значит, надо искать альтернативу. Иной мир не только возможен – он попросту необходим!

И потому интерес к Кропоткину и его идеям не иссякает. Его мысли и выводы привлекают не только современных анархистов и анархо-синдикалистов, которые действуют сегодня почти во всех странах мира – от Канады, Норвегии и России на севере до Чили, Австралии и Новой Зеландии на юге, от Мексики на западе до Индонезии на востоке. Труды Петра Алексеевича Кропоткина изданы и продолжают издаваться не только почти на всех европейских языках и эсперанто, но также на языках Востока: китайском и японском, корейском и индонезийском, хинди и фарси, арабском и иврите, армянском и турецком и многих других…

Времена, города, страны… Все такие разные… Пестрый калейдоскоп века вращался, передвигая людские судьбы, как цветные стекляшки… Многое менялось.

Но Кропоткин оставался. Прав был все же знаменитый бард Владимир Высоцкий: «…мы, отдав концы, не умираем насовсем». Умирают тела и чувства, радости и горести, переживания и страдания, успехи и ошибки. Остаются дела. Остаются книги. Остаются вольные идеи. Становясь, говоря словами аргентинского писателя Кристиана Феррера, частью голоса «одной огромной руны, или целостной памяти истории»[1897], сплетаясь в нить, они переходят из поколения в поколения и вдохновляют людей в их поисках Свободы.

Журнал «Временник». 1856

Печать Юрской федерации

П. А. Кропоткин во время службы в армии. 1864

Титульная страница доклада П. А. Кропоткина о полярной экспедиции. 1871

П. А. Кропоткин. 1873

П. А. Кропоткин в каземате Петропавловской крепости.

Карандашный рисунок П. А. Кропоткина

Общий вид тюрьмы Клерво, где был заключен П. А. Кропоткин в 1883-1886 гг.

Карандашный рисунок П. А. Кропоткина

П. А. Кропоткин дает урок своим товарищам-рабочим в тюрьме Клерво.

Карандашный рисунок П. А. Кропоткина

«Исследования о ледниковом периоде» П. А. Кропоткина

Госпитальная тюрьма. Весна 1876 г.

Карандашный рисунок П. А. Кропоткина

С. Г. Кропоткина, жена П. А. Кропоткина. 1878

Страница газеты Le Révolté, издававшейся П. А. Кропоткиным

Афиша протеста против казни первомартовцев

Дом П. А. Кропоткина в Бромли

Мемориальная табличка на доме П. А. Кропоткина в Бромли

Дом в Лондоне, где печаталась газета «Листки «Хлеб и воля»

П. А. Кропоткин в Брай тоне

Афиша выступления П. А. Кропоткина в Англии

«Анархия». Лондон. 1906

П. А. Кропоткин. Ок. 1900

Афиша митинга, посвященного 70-летию П. А. Кропоткина, в Париже

П. А. Кропоткин в Москве на пути в Государственное совещание. Август 1917 г.

П. А. Кропоткин в рабочем кабинете за столом собственного изготовления

Журнал «Нива», 1917, № 28

П. А. Кропоткин с группой сотрудников Дмитровского краеведческого музея

С. Г. Кропоткина и П. А. Кропоткин перед своим домом в Дмитрове (1919–1921)

Дом в Дмитрове, где в последние годы жил

Листовка о кончине П. А. Кропоткина с автографом А. А. Борового

Могила П. А. Кропоткина в день похорон. 13 февраля 1921 г.

Очередь у дома Кропоткиных в Дмитрове в день похорон П. А. Кропоткина. 13 февраля 1921 г.

Шествие по Пречистенке в Москве, похороны П. А. Кропоткина

Прощание с П. А. Кропоткиным в Доме Союзов. 13 февраля 1921 г.

Установка гроба с телом П. А. Кропоткина в вагон для перевозки из Дмитрова в Москву

Шествие по Дмитрову на вокзал для отправки тела П. А. Кропоткина в Москву

Сноски

1

Леонтьев Я. В., Ремез О. Ю. Воспоминания племянницы П. А. Кропоткина Е. Н. Половцовой о его приезде в Россию в 1917 году // http://kropotkin.ru/воспоминания-племянницы-п-а-кропотки/ [дата обращения: 8.04.2018 г.].

2

Брешко-Брешковская Е. К. Три анархиста: П. А. Кропоткин, Мост и Луиза Мишель (Воспоминания) // Современные записки. 1921. № 4. С. 120, 121.

3

Там же. С. 121.

4

Иностранцев М. А. Конец империи, революция и начало большевизма. М., 2017. С. 440.

5

Стенографический отчет Государственного совещания 1917 г. М., 1930. С. 232.

6

Махно Н. И. Азбука анархиста. М.: Вагриус, 2005. С. 68–69.

7

Махно Н. И. Азбука анархиста. М.: Вагриус, 2005. С. 18.

8

Леонтьев Я. В., Ремез О. Ю. Воспоминания племянницы П. А. Кропоткина Е. Н. Половцовой о его приезде в Россию в 1917 году. // http://kropotkin.ru/воспоминания-племянницы-п-а-кропотки/ [дата обращения: 8.04.2018 г.].

9

Там же.

10

Леонтьев Я. В., Ремез О. Ю. Воспоминания племянницы П. А. Кропоткина Е. Н. Половцовой о его приезде в Россию в 1917 году.

11

Там же.

12

Там же.

13

Кареев Н. И. Прожитое и пережитое. Л., 1990. С. 269.

14

Гольдман Э. П. А. Кропоткин // Былое. 1922. № 17. С. 102.

15

Wilde O. De Profundis. New York, 1911. P. 96.

16

Брандес Г. Предисловие // Кропоткин П. А. Записки революционера. М., 1918. С. IX.

17

Internationaal Instituut voor Sociale Geschiedenis (далее по тексту – IISG), Amsterdam. Max Nettlau Papers. F. 759. Letter «Li Yao Tang» to Max Nettlau. 3.03.1928.

18

Боровой А. П. А. Кропоткин // Петр Кропоткин. Сборник статей, посвященный памяти П. А. Кропоткина. Пг.; М., 1922. С. 153.

19

Пирумова Н. М. Петр Алексеевич Кропоткин. М., 1972. С. 7; Маркин В. А. Неизвестный Кропоткин. М., 2002. С. 10.

20

Степняк-Кравчинский С. Грозовая туча России. М., 2001. С. 82.

21

Venturi F. Roots of Revolution: A History of the Populist and Socialist Movements in 19th Century Russia. New York, 1960. P. 478.

22

Лебедев Н. К. Молодые годы П. А. Кропоткина // П. и А. Кропоткины. Переписка. Т. 1. М., 1932. С. 26.

23

Блок А. А. Стихотворения и поэмы. Новосибирск, 1978. С. 164.

24

Муранов С. Г. Московский анархист П. А. Кропоткин // Московский архив. Историко-краеведческий альманах. Вып. 4. М., 2006. С. 43.

25

Там же. С. 43–44.

26

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 43.

27

Грав Ж. Из моих воспоминаний о Кропоткине // Петр Кропоткин. Сборник, посвященный памяти П. А. Кропоткина. Пг., 1922. С. 179.

28

Пирумова Н. М. Петр Алексеевич Кропоткин. С. 8–9.

29

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 49.

30

Повалишин А. Д. Рязанские помещики и их крепостные. Очерки из истории крепостного права в Рязанской губернии в XIX столетии. Рязань, 1903. С. 114, 117–118; Игнатович И. И. Помещичьи крестьяне накануне освобождения. М., 1910. С. 215–217.

31

Игнатович И. И. Помещичьи крестьяне накануне освобождения. С. 213–214, 217.

32

Зайончковский П. А. Отмена крепостного права в России. М., 1968. С. 10–11, 16–17; Повалишин А. Д. Рязанские помещики и их крепостные. С. 101.

33

Зайончковский П. А. Отмена крепостного права в России. С. 18.

34

Там же. С. 25–26; Повалишин А. Д. Рязанские помещики и их крепостные. С. 103–104, 110.

35

Повалишин А. Д. Рязанские помещики и их крепостные. С. 103–104.

36

Нефедов С. А. О рабовладельческой сущности русского крепостничества // Известия Уральского государственного университета. Сер. 2. Гуманитарные науки. 2011. № 3 (93). С. 202–203.

37

Повалишин А. Д. Рязанские помещики и их крепостные. С. 119, 130.

38

Игнатович И. И. Помещичьи крестьяне накануне освобождения. С. 214.

39

Повалишин А. Д. Рязанские помещики и их крепостные. С. 122.

40

Законодательство Екатерины II. В двух томах. Т. 2. М.: Юрид. лит., 2001. С. 159–160.

41

Уложение о наказаниях уголовных и исправительных. СПб., 1845. С. 736.

42

Блок А. А. Интеллигенция и революция // http://az.lib.ru/b/blok_a_a/text_1918_intelligentzia_i_revolutzia.shtml [дата обращения: 7.04.2020 г.].

43

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 82–83.

44

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 1. 1857–1862. М.; Л., 1932. С. 41.

45

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 1. С. 40, 41, 66.

46

Половцова Е. А. «Апостол правды и братства людей». Воспоминания о П. А. Кропоткине // Московский архив. Историко-краеведческий альманах. Вып. 4. М., 2006. С. 64.

47

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 1. 1857–1862. С. 67–68; См. также примечание 4 А. В. Бирюкова к: Кропоткин П. А. Письмо к Кропоткину А. А. 25 августа 1862 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters86.htm#y1862 [дата обращения: 5.01.2020 г.].

48

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 1. С. 42.

49

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 1. С. 99.

50

Miller M. A. The Psychological Roots of Kropotkin Anarchism // Труды Международной научной конференции, посвященной 150-летию со дня рождения П. А. Кропоткина. Вып. 3. М., 2001. С. 90.

51

Там же. С. 80–81.

52

Miller M. A. The Psychological Roots of Kropotkin Anarchism // Труды Международной научной конференции, посвященной 150-летию со дня рождения П. А. Кропоткина. Вып. 3. М., 2001. С. 82–83.

53

Там же. С. 85.

54

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 73.

55

Miller M. A. Kropotkin. Chicago; London, 1976. P. 8–9.

56

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 1. С. 41.

57

Козовский Ю. М. Молодость Кропоткина: рассказ о годах становления, странствованиях и исканиях русского ученого и революционера. Хабаровск, 1983. С. 72.

58

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 74.

59

Пирумова Н. М. Петр Алексеевич Кропоткин. С. 12.

60

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 71.

61

Половцова Е. Н. «Апостол правды и братства людей». Воспоминания о П. А. Кропоткине. С. 66.

62

Там же.

63

См.: Талеров П. И. Автографы Петра Кропоткина в фондах Российской национальной библиотеки: археографические и источниковедческие аспекты // Сборник материалов IV Международных Кропоткинских чтений к 170-летию со дня рождения П. А. Кропоткина (Материалы и исследования). Дмитров, 2012. С. 185.

64

Черныш Т. П. Фонд П. А. и С. Г. Кропоткиных в собрании музея-заповедника «Дмитровский кремль» // Петр Алексеевич Кропоткин и проблемы моделирования историко-культурного развития цивилизации: Материалы международной научной конференции. СПб., 2005. С. 364.

65

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 1. С. 42.

66

Речь идет о Крымской войне 1853–1856 годов.

67

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 1. С. 42.

68

Кропоткин П. Хладнокровие и неустрашимость русских. Журнал «Временник», 14 марта 1855 года // http://kropotkin.ru/журнал-временник-14-марта-1855-года-петр-кр/ [дата обращения: 5.01.2019 г.].

69

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 1. С. 48.

70

Там же. С. 133; Кропоткин П. А. Письмо к Кропоткину А. А. 23 августа 1858 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters85.htm#y1858 [дата обращения: 5.03.2020 г.].

71

Кропоткин П. А. Письмо к Брандесу Г. 28 июня 1898 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters89.htm#y1898 [дата обращения: 1.02.2020 г.].

72

Половцова Е. Н. «Апостол правды и братства людей». Воспоминания о П. А. Кропоткине. С. 67.

73

Кропоткин П. А. Анархия, ее философия, ее идеал: Сочинения. М., 1999. С. 344.

74

Полное собрание законов Российской империи c 1649 года. Т. XXVII. СПб., 1830. C. 292–293.

75

Феррер-и-Гуардиа Ф. Современная школа. М., 2012. С. 56.

76

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 96, 97.

77

Цит. по: Хазин О. А. Пажи, кадеты, юнкера. Исторический очерк: К 200-летию Пажеского Его Императорского Величества корпуса. М., 2002. С. 55, 57.

78

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 1. С. 51.

79

Там же. С. 65.

80

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 1. С. 48, 50. В первом случае непонятно, о какой именно книге идет речь, поскольку в то время вышло немало работ с таким названием. Во втором случае, скорее всего, речь идет о следующем издании: Koch C. G. Tableau des révolutions de l'Europe: depuis le bouleversement de l'Empire romain en occident jusqu'à nos jours. Paris, 1823. Книга вышла в нескольких томах. В переводе на русский язык полное название книги звучит так: «Картина революций в Европе: от потрясения Римской империи на западе до наших дней».

81

Денисова Е. Музыка в жизни П. А. Кропоткина // Почин. 1921. № 1. Август. С. 5–7; Линд Е. Последние дни П. А. Кропоткина. Воспоминания сестры милосердия // Былое. 1921. № 17 (1). С. 92.

82

См., например: Булгаков В. Ф. Как прожита жизнь: Воспоминания последнего секретаря Л. Н. Толстого. М., 2012. С. 471; Воспоминания Н. А. Кропоткина // Бюллетень Всероссийского общественного комитета по увековечению памяти П. А. Кропоткина. 1924. № 2. 9 декабря. С. 16.

83

Линд Е. Последние дни П. А. Кропоткина. Воспоминания сестры милосердия. С. 92; Половцова Е. Н. «Апостол правды и братства людей». Воспоминания о П. А. Кропоткине. С. 84–85.

84

«Норма» – опера итальянского композитора Винченцо Беллини, либретто Феличе Романи. Премьера состоялась в Милане 26 декабря 1831 года. Норма – главная героиня оперы, согласно сюжету – верховная жрица кельтов. Знаменитой исполнительницей партии Нормы была выдающаяся итальянская певица, колоратурное сопрано Эмми Лагруа (1831 – после 1869), которая гастролировала в Петербурге в 1859–1860 годах; см.: Огаркова Н. А. Оперы Винченцо Беллини. Петербургский сюжет (1830–1860-е гг.) // Опера в музыкальном театре: история и современность. Сборник статей. М., 2019. С. 147. Не ее ли имел в виду Кропоткин? Кто знает…

85

Кропоткин П. А. Письмо к Южину-Сумбатову А. И. 9 июня 1919 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters91.htm#y1920 [дата обращения: 4.03.2020 г.].

86

Кропоткин П. А. Письмо к Южину-Сумбатову А. И. 9 июня 1919 г.

87

Там же.

88

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 1. С. 166.

89

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 128.

90

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 107.

91

См.: Рублев Д. И. «Науко-политическое сословие» и «диктатура интеллектуалов». Проблема «интеллигенция и революция» в анархистской публицистике России конца XIX – начала ХХ веков. М., 2020. С. 77–78.

92

Революционное народничество 70-х гг. XIX в. Т. 1. М., 1964. С. 67.

93

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 1. С. 173.

94

Там же. С. 139.

95

Там же.

96

Цит. по: Clark J. P. La pensée sociale d`Élisée Reclus, géographe anarchiste. Lyon, 1996. P. 9.

97

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 1. С. 149.

98

Степняк-Кравчинский С. Грозовая туча России. М., 2001. С. 26, 28.

99

Цит. по: Забелина Н. Н. Осмысление роли науки как фактора исторического прогресса в воззрениях Д. И. Писарева // Вестник МГТУ. 2007. Т. 10. № 3. С. 384.

100

В романе Лао Шэ (1899–1966) «Записки о Кошачьем городе» (1933) изображены студенты, которые нахватались модных «иноземных» идей и разглагольствуют о них, совершенно не понимая их смысла. «Святой Мац» – это намек на Маркса, «пулопулап» – искаженное слово «пролетариат», а «варэ» происходит, очевидно, от немецкого слова Ware (товар).

101

Кропоткин П. А. Хлеб и Воля. Современная наука и анархия. М., 1990. С. 270.

102

Кропоткин П. А. Воспоминания // Степняк-Кравчинский С. М. Грозовая туча России. М., 2001. С. 394.

103

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 207–208.

104

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 1. С. 78–79.

105

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 111.

106

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 1. С. 54.

107

Там же. С. 85, 86.

108

Там же. С. 155.

109

Miller M. A. Kropotkin. P. 32–35.

110

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 1. С. 191, 193.

111

Цит. по: Татищев С. С. Детство и юность Великого князя Александра Александровича // Великий князь Александр Александрович. Сборник документов. М., 2002. С. 148–149.

112

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 1. С. 80.

113

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 1. С. 87, 88.

114

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 136.

115

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 1. С. 135.

116

Там же. С. 146–148, 175.

117

Кропоткин П. А. Письмо к Кропоткину А. А. 28 апреля 1858 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters85.htm#y1858 [дата обращения: 18.07.2020 г.].

118

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 137.

119

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 142.

120

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 149, 150.

121

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 1. С. 241.

122

Там же. С. 245.

123

«Литературный послужной список» П. А. Кропоткина. Публикация А. В. Бирюкова // Труды Комиссии по научному наследию П. А. Кропоткина. М., 1992. С. 158, 170–171.

124

Книжный вестник. 1861. № 24. С. 445.

125

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 1. С. 91, 241.

126

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 1. С. 180, 182–183.

127

Половцова Е. А. «Апостол правды и братства людей». Воспоминания о П. А. Кропоткине. С. 70.

128

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 1. С. 207.

129

Дом И. Г. Билибина – А. М. Сухотина в Калуге, известен как Дом Шамиля (ул. Пушкина, 4). Сейчас здесь находится Музей оружия и экспозиция, посвященная Калужской епархии. О Шамиле и истории Кавказской войны рассказывается совсем немного. Входит в состав Калужского объединенного музея-заповедника.

130

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 1. С. 207.

131

Там же. С. 173–174.

132

Там же. С. 193.

133

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 1. С. 217.

134

Ричард Карлович Маак (1825–1886) – русский натуралист. Исследователь Сибири и Дальнего Востока. Его путешествие в долину реки Уссури было совершено в 1859–1860 годах.

135

Александр фон Гумбольдт (1769–1859) – немецкий ученый, натуралист и путешественник; один из основателей географии как науки.

136

Карл Риттер (1779–1859) – немецкий географ, приверженец теории адаптации человеческих обществ к природным условиям.

137

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 154.

138

Из неопубликованных дополнений к «Запискам революционера»; цит. по: Лебедев Н. К. П. А. Кропоткин как геолог и географ // Петр Кропоткин. Сборник статей, посвященный памяти П. А. Кропоткина. Пг.; М., 1922. С. 83.

139

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 154.

140

Исторические акты о подвигах Ерофея Хабарова, на Амуре, в 1649–1651 гг. // Сын Отечества. 1840. Кн. 1. С. 108.

141

Цит. по: Ефимов Г. Очерки по новой и новейшей истории Китая. Изд. 2-е. М., 1951. С. 31.

142

Муравьев был генерал-губернатором в 1847–1861 годах.

143

С 1858 по 1880 год. – пост Хабаровка.

144

Бакунин М. А. Собрание сочинений и писем. 1828–1876. Т. 4. М., 1935. С. 373.

145

Неттлау М. Бакунин // Очерки истории анархического движения в России. М., 1926. С. 84.

146

Корсаков возглавлял генерал-губернаторство Восточной Сибири с февраля 1861 года по январь 1871 года (официально утвержден лишь в апреле 1864-го).

147

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 163.

148

Гарсия Маркес Г. Сто лет одиночества. М., 1996. С. 168.

149

Там же. С. 315.

150

Кропоткин П. А. Письма из Восточной Сибири. Иркутск, 1983. С. 40.

151

Там же.

152

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 1. С. 102–103.

153

Ульянов А. И. Село Никольское в жизни П. А. Кропоткина // Труды Международной научной конференции, посвященной 150-летию со дня рождения П. А. Кропоткина. Вып. 4. М., 2002. С. 179.

154

Маркин В. Неизвестный Кропоткин. С. 53.

155

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. М.; Л., 1933. С. 33.

156

Кропоткин П. А. Сибирские тетради. М., 2016. С. 10–11.

157

Там же. С. 25.

158

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 48.

159

Кропоткин П. А. Сибирские тетради. С. 87.

160

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 48.

161

Там же. С. 134.

162

Кропоткин П. А. Сибирские тетради. С. 11–45; Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 37–39, 42–43; Маркин В. Неизвестный Кропоткин. С. 53–59.

163

Кропоткин П. А. Сибирские тетради. С. 34–35.

164

Там же. С. 42.

165

Неттлау М. Петр Кропоткин за работой // Интернациональный сборник. П. А. Кропоткин и его учение. Чикаго, 1931. С. 212.

166

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 110–111.

167

Там же. С. 111.

168

Кропоткин П. А. Сибирские тетради. С. 254.

169

Кропоткин П. А. Письмо к Кропоткину А. А. 17 июня 1864 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters86.htm#y1864 [дата обращения: 9.12.2020 г.].

170

Кропоткин П. А. Сибирские тетради. С. 14, 37, 45; Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 42.

171

Кропоткин П. А. Сибирские тетради. С. 232–233.

172

Кропоткин П. А. Сибирские тетради. С. 233–234.

173

Там же. С. 242.

174

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 61.

175

Там же. С. 58.

176

Кропоткин П. А. Письма из Восточной Сибири. С. 47.

177

Там же. С. 45.

178

Кропоткин П. А. Письма из Восточной Сибири. С. 46–47.

179

Маркин В. А. Сибирская тема П. А. Кропоткина // Кропоткин П. А. Письма из Восточной Сибири. Иркутск, 1983. С. 16.

180

Кропоткин П. А. Письма из Восточной Сибири. С. 58.

181

Там же.

182

Там же.

183

Там же. С. 132.

184

Кропоткин П. А. Сибирские тетради. С. 82.

185

Кропоткин П. А. Сибирские тетради. С. 344.

186

Там же. С. 280.

187

Кропоткин П. А. Сибирские тетради. С. 287.

188

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 76.

189

Anonimó. La cocinera de Buenaventura Durruti. La cocinera Española en tiempos de la Guerra Civil. Pecetas y recuerdos. Almería, 2013.

190

Кропоткин П. А. Сибирские тетради. С. 220.

191

Маркин В. А. Неизвестный Кропоткин. С. 59.

192

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 71.

193

Маркин В. А. Сибирская тема П. А. Кропоткина. С. 33, 76.

194

Боровой А. А. Предисловие // Дневник П. А. Кропоткина. М., 1923. С. IV.

195

Маридзе Г. Истина – это Сибирь // https://piter.anarhist.org/52sibir.htm [дата обращения: 17.12.2020 г.].

196

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 44.

197

Там же. С. 49.

198

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 165.

199

Кропоткин П. А. Сибирские тетради. С. 52.

200

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 165.

201

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 58.

202

Кропоткин П. А. Сибирские тетради. С. 53.

203

Маркин В. А. П. А. Кропоткин и науки о Земле // Кропоткин П. А. Естественно-научные работы. М., 1998. С. 8.

204

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 165–166.

205

Маркин В. А. Сибирская тема П. А. Кропоткина. С. 19; Miller M. A. Kropotkin. P. 279.

206

Маркин В. А. Неизвестный Кропоткин. С. 65; Его же. Сибирская тема П. А. Кропоткина. С. 21; Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 64; Кропоткин П. А. Сибирские тетради. С. 94.

207

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 70.

208

Кропоткин П. А. Сибирские тетради. С. 102–103.

209

Там же. С. 112.

210

Кропоткин П. А. Сибирские тетради. С. 52–53.

211

Подшивалов И. Ю. «В Сибири я утратил всякую веру в государственную дисциплину» // Петр Алексеевич Кропоткин и проблемы моделирования историко-культурного развития цивилизации: Материалы международной научной конференции. СПб., 2005. С. 338.

212

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 86–87.

213

M-me – от сокращенного фр. madame – мадам, сударыня.

214

Кропоткин П. А. Сибирские тетради. С. 89.

215

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 77.

216

Кропоткин П. А. Сибирские тетради. С. 73.

217

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 57.

218

Кропоткин П. А. Сибирские тетради. С. 98.

219

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 84.

220

Там же. С. 150.

221

Кропоткин П. А. Сибирские тетради. С. 201.

222

Кропоткин П. А. Сибирские тетради. С. 63.

223

Там же. С. 257.

224

Там же. С. 69.

225

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 203.

226

Кропоткин П. А. Сибирские тетради. С. 88.

227

Кропоткин П. А. Сибирские тетради. С. 311.

228

Там же. С. 312.

229

См.: Талеров П. И. Автографы Петра Кропоткина… С. 186.

230

Кропоткин П. А. Сибирские тетради. С. 76–77.

231

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 73.

232

Половцова Е. Н. «Апостол правды и братства людей». Воспоминания о П. А. Кропоткине. С. 68–69.

233

Там же. С. 68.

234

Половцова Е. Н. «Апостол правды и братства людей». Воспоминания о П. А. Кропоткине. С. 68.

235

Брандес Г. Предисловие // Кропоткин П. А. Записки революционера. М., 1918. С. IX.

236

Кареев Н. И. Прожитое и пережитое. С. 151.

237

См.: Пирумова Н. М. Бакунин. М., 1970. С. 213–215.

238

Кропоткин П. А. Сибирские тетради. С. 105.

239

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 172.

240

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 80.

241

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 92.

242

Там же. С. 93.

243

Бакунин М. А. Философия, Социология. Политика. М., 1989. С. 305.

244

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 92.

245

Там же. С. 111.

246

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 172.

247

«Сынками» в Сибири называли бывших каторжников и ссыльнопоселенцев, усыновленных в бездетных казачьих семьях.

248

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 119–120.

249

Полный текст некоторых куплетов «Дубинушки» «сынков», выпущенный цензурой в издании писем 1930-х годов, см.: Кропоткин П. А. Письмо к Кропоткину А. А. 10–11 июля 1863 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters86.htm#y1863 [дата обращения: 10.10.2020 г.].

250

Кропоткин П. А. Письмо к Кропоткину А. А. 10–11 июля 1863 г.

251

Там же.

252

Кропоткин П. А. Сибирские тетради. С. 183; Маркин В. А. Сибирская тема П. А. Кропоткина. С. 20.

253

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 180.

254

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 180.

255

Маркин В. А. Сибирская тема П. А. Кропоткина. С. 20.

256

Кропоткин П. А. Письмо к Кропоткину А. А. 10–11 июля 1863 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters86.htm#y1863 [дата обращения: 10.10.2020 г.].

257

Кропоткин П. А. Письмо к Кропоткину А. А. 10–11 июля 1863 г.

258

Маркин В. А. Сибирская тема П. А. Кропоткина. С. 20.

259

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 183.

260

Кропоткин П. А. Сибирские тетради. С. 192; Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 145–146.

261

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 152.

262

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 147–148.

263

Кропоткин П. А. Сибирские тетради. С. 196–197.

264

Ду Фу. Поэзия Ду Фу в переводах А. И. Гитовича // http://lib.ru/POECHIN/DUFU/dufu_gitovich.txt [дата обращения: 1.08.2020 г.].

265

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 185.

266

Маркин В. А. Неизвестный Кропоткин. С. 79–80.

267

Кропоткин П. А. Сибирские тетради. С. 167–168.

268

Кропоткин П. А. Письма из Восточной Сибири. С. 85–86.

269

Кропоткин П. А. Сибирские тетради. С. 202–203.

270

См. примечания в книге: Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 148. Сам Кропоткин в мемуарах писал об одиннадцати казаках и одном эвенке («тунгусе»), сорока лошадях и двух повозках. см.: Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 186.

271

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 186.

272

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 160.

273

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 165.

274

Кропоткин П. А. Письма из Восточной Сибири. С. 106, 112–113.

275

Там же. С. 113.

276

Там же. С. 114.

277

Кропоткин П. А. Письма из Восточной Сибири. С. 118.

278

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 165.

279

Кропоткин П. А. Письма из Восточной Сибири. С. 118.

280

Там же. С. 121. Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 164–165.

281

Кропоткин П. А. Письма из Восточной Сибири. С. 119.

282

Тихомиров Л. А. Воспоминания. М., 2003. С. 114.

283

Кропоткин П. А. Поля, фабрики и мастерские: Промышленность, соединенная с земледелием, и умственный труд с ручным. М., 2014. С. 33.

284

Маркин В. А. Сибирская тема П. А. Кропоткина. С. 21.

285

Кропоткин П. А. Письма из Восточной Сибири. С. 105.

286

«Литературный послужной список» П. А. Кропоткина. Публикация А. В. Бирюкова. С. 159–160.

287

Маркин В. А. П. А. Кропоткин и науки о Земле. С. 8.

288

Половцова Е. А. «Апостол правды и братства людей». Воспоминания о П. А. Кропоткине. С. 69.

289

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 43.

290

Кропоткин П. А. Сибирские тетради. С. 228.

291

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 182.

292

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 192.

293

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 192.

294

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 174–175; Маркин В. А. Сибирская тема П. А. Кропоткина. С. 19.

295

«Литературный послужной список» П. А. Кропоткина. Публикация Бирюкова А. В. С. 160; Маркин В. А. Сибирская тема П. А. Кропоткина. С. 19, 188; См.: Tremblemente de terre autour du lac Baikal en 1862 par P. Kropotkine et A. Palibine // Rendiconto dell'Academia delle Scienze phisiche e matematiche classe della Societa reale di Napoli. Fasc. 5. 1865. Vol. 4. P. 181–195.

296

«Литературный послужной список» П. А. Кропоткина. Публикация А. В. Бирюкова. С. 160.

297

Маркин В. А. Неизвестный Кропоткин. С. 79.

298

«Литературный послужной список» П. А. Кропоткина. Публикация А. В. Бирюкова. С. 160.

299

Маркин В. А. Неизвестный Кропоткин. С. 85–88.

300

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 179.

301

«Литературный послужной список» П. А. Кропоткина. Публикация А. В. Бирюкова. С. 160. См. Кропоткин П. А. Естественно-научные работы. М., 1998. С. 31–76.

302

Константинов М. В., Константинова Т. А. Неизвестное письмо Петра Кропоткина // Вестник Бурятского государственного университета. 2012. № 52. С. 51–52.

303

Кропоткин П. А. Письма из Восточной Сибири. С. 137.

304

Там же. С. 138.

305

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 193.

306

Маркин В. А. Неизвестный Кропоткин. С. 90–92.

307

Анисимов С. Путешествия П. А. Кропоткина в 1862–1867 годах. М., 1952. С. 107–111.

308

Анисимов С. Путешествия П. А. Кропоткина в 1862–1867 годах. М., 1952. С. 111–116; Маркин В. А. Сибирская тема П. А. Кропоткина. С. 24–25.

309

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 190.

310

Там же. С. 189–190.

311

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 194.

312

Цит. по: Эльцбахер П. Суть анархизма. М., 2009. С. 74.

313

Там же. С. 87.

314

Туган-Барановский М. И. П. Ж. Прудон. Его жизнь и общественная деятельность. М., 2011. С. 50–53.

315

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 184.

316

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 194–195.

317

Там же. С. 195.

318

Там же. С. 188–189.

319

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 193, 194.

320

Там же. С. 197.

321

Анисимов С. Указ. соч. С. 119–141.

322

Маркин В. А. Имя П. А. Кропоткина на географической карте мира // Труды комиссии по научному наследию П. А. Кропоткина. Вып. 2. М., 1992. С. 151–152; Коржуев С. С., Тимофеев Д. А. Роль П. А. Кропоткина в изучении рельефа и древнего оледенения Сибири // Труды комиссии по научному наследию П. А. Кропоткина. Вып. 2. М., 1992. С. 38.

323

Маркин В. А. Неизвестный Кропоткин. С. 94–95, 131.

324

Константинов М. В. П. А. Кропоткин в Чите // Петр Алексеевич Кропоткин и проблемы моделирования историко-культурного развития цивилизации: Материалы международной научной конференции. СПб., 2005. С. 37.

325

Кропоткин П. А. Письма из Восточной Сибири. С. 102–105.

326

Константинов М. В. П. А. Кропоткин в Чите. С. 37.

327

Алкин С. В. «Вал Чингисхана» // Малая энциклопедия Забайкалья. Археология/Гл. ред. Р. Ф. Гениатулин. Новосибирск: Наука, 2011. http://ez.chita.ru/encycl/concepts/?id=1862 [дата обращения: 11.10.2020 г.]. См. также: Алкин С. В. История изучения и современные представления о времени сооружения «Вала Чингиз-хана» // Широкогоровские чтения (проблемы антропологии и этнологии). Владивосток, 2001. С. 61.

328

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 199.

329

Восстание на Кругобайкальской дороге 1866 года // Былое. 1921. № 7. С. 107–110; Подшивалов И. Ю. «В Сибири я утратил всякую веру в государственную дисциплину». С. 339.

330

Восстание на Кругобайкальской дороге 1866 года. С. 109–111; Подшивалов И. Ю. «В Сибири я утратил всякую веру в государственную дисциплину». С. 339–341.

331

Кропоткин П. А. Письмо к Корсакову М. С. 27 мая 1866 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters86.htm#y1866 [дата обращения: 9.10.2020 г.].

332

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 199. Полное издание корреспонденций Кропоткина о суде см.: Восстание на Кругобайкальской дороге 1866 года. С. 113–154.

333

«Литературный послужной список» П. А. Кропоткина. Публикация А. В. Бирюкова. С. 161.

334

Пирумова Н. М. Петр Алексеевич Кропоткин. С. 48.

335

Кропоткин П. А. Сибирские тетради. С. 228.

336

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 195, 199.

337

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 194.

338

Там же. С. 194–195.

339

Маркин В. А. Сибирская тема П. А. Кропоткина. С. 26.

340

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 202.

341

Там же. С. 206.

342

Там же. С. 204.

343

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 208.

344

Там же. С. 210.

345

Там же. С. 216.

346

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 185.

347

«Литературный послужной список» П. А. Кропоткина. Публикация А. В. Бирюкова. С. 163–164.

348

Маркин В. А. П. А. Кропоткин и науки о Земле. С. 11; Его же. Неизвестный Кропоткин. С. 119–120. См. также: П. А. Кропоткин (1842–1921): Библиографический указатель печатных трудов / Сост. Е. В. Старостин. М., 1980. http://oldcancer.narod.ru/bibliogr/PAK_biblio-1980–1.htm#lifetime [дата обращения: 2.09.2020 г.].

349

«Литературный послужной список» П. А. Кропоткина. Публикация А. В. Бирюкова. С. 162–163, 172.

350

Пирумова Н. М. Петр Алексеевич Кропоткин. С. 51.

351

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 211.

352

Там же. С. 216.

353

«Литературный послужной список» П. А. Кропоткина. Публикация А. В. Бирюкова. С. 165, 173; Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 222.

354

Маркин В. А. П. А. Кропоткин и науки о Земле. С. 11; Его же. Неизвестный Кропоткин. С. 118.

355

Маркин В. А. Неизвестный Кропоткин. С. 125; Пирумова Н. М. Петр Алексеевич Кропоткин. С. 53.

356

Маркин В. А. П. А. Кропоткин и науки о Земле. С. 11.

357

Маркин В. А. Неизвестный Кропоткин. С.117–118.

358

Там же. С. 120.

359

Устав Императорского Русского Географического Общества. СПб., 1850. С. 1.

360

Зал заседаний Императорского Русского Географического Общества // Нива. 1890. № 16. С. 435.

361

Лебедев Н. К. П. А. Кропоткин как геолог и географ. С. 87.

362

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 228–229.

363

Кропоткин П. А. Анархия, ее философия, ее идеал: Сочинения. С. 599.

364

Кропоткин П. А. Хлеб и Воля. Современная наука и анархия. С. 50.

365

Там же. С. 84.

366

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 228.

367

Там же. С. 231.

368

Там же. С. 233.

369

Там же. С. 252.

370

Там же.

371

Там же. С. 233–234.

372

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 242.

373

Там же. С. 242–243.

374

Там же. С. 242.

375

Там же.

376

Там же. С. 243.

377

Кропоткин П. А. Письмо к Кропоткину А. П. 16/23 июля 1871 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters87.htm#y1871 [дата обращения: 3.07.2020 г.].

378

Кропоткин П. А. Письмо к Кропоткину А. П. 16/23 июля 1871 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters87.htm#y1871 [дата обращения: 3.07.2020 г.].

379

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 260; Кропоткин П. А. Естественно-научные работы. С. 234.

380

Кропоткин П. А. Естественно-научные работы. С. 233.

381

«Литературный послужной список» П. А. Кропоткина. Публикация А. В. Бирюкова. С. 162.

382

Маркин В. А. Сибирская тема П. А. Кропоткина. С. 30–31; Его же. Неизвестный Кропоткин. С. 144–146.

383

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 206.

384

Маркин В. А. Имя П. А. Кропоткина на географической карте. С. 155–156.

385

Маркин В. А. П. А. Кропоткин и науки о Земле. С. 14.

386

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 248.

387

Цит. по: Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 260.

388

Кропоткин П. А. Естественно-научные работы. С. 233.

389

Кропоткин П. А. Естественно-научные работы. С. 233.

390

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 208.

391

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 208–211.

392

Булгаков С. Н. Героизм и подвижничество // Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции. М., 1990. С. 63–64.

393

См.: Рублев Д. И. «Науко-политическое сословие». С. 177–179.

394

Кропоткин П. А. Речи бунтовщика. М., 2009. С. 26.

395

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 217–218.

396

Там же. С. 220–221.

397

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 221.

398

Там же. С. 255.

399

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 217.

400

Степняк-Кравчинский С. И. Грозовая туча России. С. 35.

401

Miller M. A. Kropotkin. P. 77.

402

Кропоткины П. и А. Переписка. Т. 2. С. 254.

403

Бирюков А. В. П. А. Кропоткин – землевладелец // Прямухинские чтения 2016 года. М., 2017. С. 181.

404

Ульянов А. И. Село Никольское в жизни П. А. Кропоткина. С. 181.

405

Бирюков А. В. П. А. Кропоткин – землевладелец. С. 181.

406

Там же. С. 182.

407

Бирюков А. В. П. А. Кропоткин – землевладелец. С. 182, 186.

408

Там же. С. 185.

409

Там же. С. 182; Кропоткин П. А. Письмо к Кропоткину А. А. 2 октября [1871 г.] // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters87.htm#y1871 [дата обращения: 1.12.2020 г.].

410

Бирюков А. В. П. А. Кропоткин – землевладелец. С. 185.

411

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 260–261.

412

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 281.

413

Там же. С. 277.

414

П. А. Кропоткин на государственной службе. Справка // Былое. 1921. № 17 (1). С. 45.

415

Милевский О. А. История одного выстрела: самоубийство А. А. Кропоткина // Вестник Томского университета. 2017. № 46. С. 6.

416

Miller M. A. Kropotkin. P. 77.

417

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 229.

418

Там же.

419

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 229.

420

Кропоткин П. А. Письмо к Кропоткину А. А. 28 февраля 1872 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters87.htm#y1872 [дата обращения: 15.08.2020 г.].

421

Кропоткин П. А. Письмо к Кропоткину А. А. 3 марта 1872 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters87.htm#y1872 [дата обращения: 15.08.2020 г.].

422

Лавров П. Л. Народники-пропагандисты 1873–78 годов. СПб., 1907. С. 63.

423

Сажин М. П. Воспоминания 1860-х – 1880-х гг. М., 1925. С. 82–83.

424

Новицкий В. Д. Из воспоминаний жандарма. М., 1991. С. 80.

425

Беседа Кропоткина с Новицким воспроизведена по воспоминаниям самого П. А. Кропоткина, изложена в комментарии к воспоминаниям Л. Э. Шишко. См.: Шишко Л. Э. С. М. Кравчинский и кружок чайковцев // Степняк-Кравчинский С. И. Грозовая туча России. М., 2001. С. 311.

426

Горький М. Жизнь Клима Самгина (Сорок лет). Ч. I. М., 1988. С. 299.

427

Марков С. Н. Кропоткин в Дмитрове, год 1919 // https://45ll.net/sergey_markov/kropotkin_v_dmitrove_god_1919.html [дата обращения: 15.12.2020 г.].

428

Из истории «Земли и воли» и «Народной воли». Споры о тактике. Сборник документов. СПб., 2012. С. 201.

429

Гольдман Э. Проживая свою жизнь. Автобиография. Ч. II. М., 2016. С. 57.

430

Яновский С. Кропоткин, каким я его знал // Интернациональный сборник. П. А. Кропоткин и его учение. Чикаго, 1931. С. 217.

431

Лебедев Н. К. К истории Интернационала. Этапы международного объединения трудящихся. Пг.; М., 1921. С. 45–46.

432

Материалы для биографии М. Бакунина. Т. 3. Бакунин в Первом Интернационале. М.; Л., 1928. С. 330.

433

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 7. С. 249, 551, 256, 339.

434

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 16. С. 76–78.

435

Материалы для биографии М. Бакунина. Т. 3. С. 330.

436

Бакунин М. А. Философия. Социология. Политика. М., 1989. С. 87–88, 482.

437

Материалы для биографии М. Бакунина. Т. 3. С. 123, 124–125, 114.

438

Bakounine M. Dieu et l'Etat // Michel Bakounine de la guerre a la Commune. Paris, 1972. P. 296.

439

Бакунин М. А. Философия. Социология. Политика. С. 482–484.

440

См.: Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 17. С. 426–427.

441

Цит. по: Лебедев Н. К. К истории Интернационала. С. 65–66.

442

Цит. по: Lopez A. La FORA en el movimiento obrera. I. Buenos Aires, 1987. P. 85.

443

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 234.

444

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 235.

445

Кропоткин П. А. Письмо к Кропоткину А. А. 4 (21) марта 1872 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters87.htm#y1872 [дата обращения: 15.08.2020 г.].

446

Кропоткин П. А. Письмо к Полякову И. С. 31 марта 1872 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters87.htm#y1874 [дата обращения: 10.05.2020 г.].

447

Кропоткин П. А. Письмо к Кропоткину А. А. 4 (21) марта 1872 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters87.htm#y1872 [дата обращения: 15.08.2020 г.].

448

Кропоткин П. А. Письмо к Полякову И. С. 9/21 марта [1872 г.] // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters87.htm#y1874 [дата обращения: 8.05.2020 г.].

449

Кропоткин П. А. Письмо к Кропоткину А. А. 6 апреля [1872 г.] // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters87.htm#y1874 [дата обращения: 5.05.2020 г.].

450

Лавров П. Л. Народники-пропагандисты 1873–78 годов. С. 28–29.

451

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 236.

452

Там же. С. 238.

453

Cher – дорогой, любезный (фр.).

454

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 239.

455

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 241–242.

456

Кропоткин П. А. Письмо к Полякову И. С. Мжду 10 и 18 апреля 1872 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters87.htm#y1872 [дата обращения: 17.08.2020 г.].

457

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 243.

458

Там же. С. 243–244.

459

Miller M. M. Kropotkin. P. 82–83, 284.

460

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 244, 245.

461

Кропоткин П. А. Письмо к Кропоткину А. А. 9 апреля 1872 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters87.htm#y1872 [дата обращения: 17.08.2020 г.].

462

Кропоткин П. А. Письма к Кропоткину А. А. 6/18 апреля и 19 апреля 1872 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters87.htm#y1872 [дата обращения: 17.08.2020 г.].

463

Сажин М. П. Воспоминания 1860–1880-х гг. С. 84.

464

Кропоткин П. А. Письмо к Полякову И. С. После 19 апреля 1872 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters87.htm#y1872 [дата обращения: 17.08.2020 г.].

465

Paniagua Fuentes J. Breve historia del anarquismo. Madrid, 2012. P. 54.

466

Лебедев Н. К. К истории Интернационала. С. 44–45.

467

Кропоткин П. А. Письмо к Полякову И. С. 2 мая 1872 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters87.htm#y1872 [дата обращения: 17.08.2020 г.].

468

П. А. Кропоткин на государственной службе. Справка. С. 44.

469

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 254.

470

Степняк-Кравчинский С. Грозовая туча России. С. 64–71.

471

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 255.

472

Тихомиров Л. А. Воспоминания. С. 113.

473

Там же. С. 115.

474

Там же. С. 126.

475

Тихомиров Л. А. Тени прошлого. Воспоминания. М., 2000. С. 437.

476

Тихомиров Л. А. Тени прошлого. С. 438.

477

Революционеры 1870-х годов. Воспоминания участников народнического движения в Петербурге. Л., 1986. С. 139.

478

Фроленко М. Ф. Собрание сочинений. Т. II. М., 1932. С. 108–109.

479

Степняк-Кравчинский С. М. Грозовая туча России. С. 85.

480

Там же.

481

Из переписки С. М. Кравчинского. Публикация Э. Корольчука // Красный архив. 1926. Т. 6. С. 196.

482

Miller M. M. Kropotkin. P. 90–91.

483

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 256.

484

Троицкий Н. А. Первые из блестящей плеяды: Большое общество пропаганды, 1871–1874 годы. Саратов, 1991. С. 44.

485

Miller M. M. Kropotkin. P. 87–88.

486

Программа для кружков самообразования и практической деятельности // Каторга и ссылка. 1930. № 6. С. 97.

487

Троицкий Н. А. Первые из блестящей плеяды. С. 54.

488

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 274.

489

Троицкий Н. А. Первые из блестящей плеяды. С. 193; Его же. Софья Львовна Перовская. Жизнь. Личность. Судьба. М., Саратов, 2018. С. 134, 138, 141.

490

Репников А. В., Милевский О. А. Две жизни Льва Тихомирова. М.: Academia, 2011. С. 56.

491

Степняк-Кравчинский С. Грозовая туча России. С. 31.

492

Степняк-Кравчинский С. Грозовая туча России. С. 28–29.

493

Чарушин Н. Несколько слов о П. А. Кропоткине: Из письма члена кружка «чайковцев» Чарушина к Вере Николаевне Фигнер, 3 января 1924 г. // Бюллетень Всероссийского Общественного Комитета по увековечении памяти П. А. Кропоткина. 1924. № 1. С. 16.

494

П. А. Кропоткин. Письмо к Шишко Л. Э. 1 октября 1902 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters90.htm [дата обращения: 22.08.2020 г.].

495

Милевский О. А., Панченко А. Б. «Беспокойный Клеменц»: Опыт интеллектуальной биографии. М., 2017. С. 74.

496

Захарина В. Ф. Голос революционной России. Литература революционного подполья 70-х годов XIX в. «Издания для народа». М., 1971. С. 59–60; Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 295–296.

497

Богучарский В. Я. Активное народничество семидесятых годов. М., 2011. С. 235.

498

Захарина В. Ф. Голос революционной России. Литература революционного подполья 70-х годов XIX в. С. 53–54, 212; Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 296; Тихомиров Л. А. Воспоминания. С. 111; Чарушин Н. А. О далеком прошлом. Из воспоминаний о революционном движении 70-х годов XIX века. М., 1973. С. 192; Шишко Л. Э. С. М. Кравчинский и кружок чайковцев. С. 311.

499

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 309.

500

Захарина В. Ф. Голос революционной России. Литература революционного подполья 70-х годов XIX в. С. 212–213.

501

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 268.

502

Гинев В. И. Блестящая плеяда // Революционеры 1870-х годов. Воспоминания участников народнического движения в Петербурге. Л., 1986. С. 19; Зелник Р. Личность, протест, история. Сборник статей. СПб., 2007. С. 241–243, 245, 246–247, 292–344.

503

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 270; Революционеры 1870-х годов. Воспоминания участников народнического движения в Петербурге. Л., 1986. С. 84.

504

Степняк-Кравчинский С. Грозовая туча России. С. 83; Чарушин Н. А. О далеком прошлом. Из воспоминаний о революционном движении 70-х годов XIX века. С. 215.

505

Степняк-Кравчинский С. Грозовая туча России. С. 36.

506

Чарушин Н. А. О далеком прошлом. С. 144.

507

Рабочее движение в России в XIX веке. Т. II. 1861–1884. Ч. I. 1861–1874/Под ред. А. М. Панкратовой. М., 1950. С. 456.

508

Там же. С. 476.

509

Там же. С. 472.

510

Рабочее движение в России в XIX веке. Т. II. 1861–1884. Ч. I. 1861–1874. С. 471.

511

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 268.

512

Зельник Р. Рабочие и интеллигенция в 1870-х гг. // Рабочие и интеллигенция России в эпоху реформ и революций. 1861 – февраль 1917 г. СПб., 1997. С. 479, 480.

513

Рабочее движение в России в XIX веке. Т. II. Ч. I. С. 478.

514

Бакунин М. А. Исповедь. СПб., 2010. С. 239.

515

Чарушин Н. А. О далеком прошлом. Из воспоминаний о революционном движении 70-х годов XIX века. С. 146; Шишко Л. Э. С. М. Кравчинский и кружок чайковцев. С. 312.

516

Miller M. M. Kropotkin. P. 94.

517

Степняк-Кравчинский С. М. Грозовая туча России. С. 83.

518

Miller M. M. Kropotkin. P. 94. См. также: Чарушин Н. А. О далеком прошлом. Из воспоминаний о революционном движении 70-х годов XIX века. С. 173.

519

Тихомиров Л. Н. Воспоминания. С. 114.

520

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 267; Его же. Воспоминания // Степняк-Кравчинский С. М. Грозовая туча России. М., 2001. С. 379.

521

Базанов В. Г. «Хождение в народ» и книги для народа (1873–1875) // Агитационная литература русских революционных народников (Потаенные произведения 1873–1875 гг.). М., 1970. С. 26; Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 268.

522

Фроленко М. Ф. Собрание сочинений. Т. I. М., 1932. С. 199; Т. II. С. 108.

523

Фроленко М. Ф. Собрание сочинений. Т. I. С. 105, 178, 199; Т. II. С. 109.

524

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 269.

525

Брешко-Брешковская Е. К. Скрытые корни русской революции. Отречение великой революционерки. 1874–1920. М., 2006. С. 33.

526

Тихомиров Л. А. Воспоминания. С. 115.

527

Шишко Л. Сергей Михайлович Кравчинский и кружок чайковцев. С. 297.

528

Miller M. M. Kropotkin. P. 91.

529

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 261–262.

530

Лавров П. Л. Народники-пропагандисты 1873–78 годов. С. 53–54.

531

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 295.

532

Там же.

533

Чарушин Н. А. О далеком прошлом. Из воспоминаний о революционном движении 70-х годов XIX века. С. 224.

534

Степняк-Кравчинский С. Грозовая туча России. С. 83.

535

Кропоткин П. А. Должны ли мы заняться рассмотрением идеала будущего строя? (Записка П. А. Кропоткина 1873 года) // Былое. 1921. № 17. С. 6–7.

536

Там же. С. 7.

537

Кропоткин П. А. Должны ли мы заняться рассмотрением идеала будущего строя? С. 13.

538

Там же. С. 8.

539

Кропоткин П. А. Должны ли мы заняться рассмотрением идеала будущего строя? С. 9.

540

Там же. С. 10.

541

Там же. С. 11.

542

Там же. С. 16.

543

Там же. С. 14.

544

Кропоткин П. А. Должны ли мы заняться рассмотрением идеала будущего строя? С. 18.

545

Кропоткин П. А. Должны ли мы заняться рассмотрением идеала будущего строя? С. 18.

546

Там же. С. 19.

547

Кропоткин П. А. Должны ли мы заняться рассмотрением идеала будущего строя? С. 25.

548

Там же. С. 28.

549

Кропоткин П. А. Должны ли мы заняться рассмотрением идеала будущего строя? С. 29.

550

Кропоткин П. А. Должны ли мы заняться рассмотрением идеала будущего строя? С. 35.

551

Там же. С. 36–37.

552

Кропоткин П. А. Должны ли мы заняться рассмотрением идеала будущего строя? С. 38.

553

Текст «Программы революционной пропаганды» см.: Былое. 1921. № 17. С. 3–5.

554

Кропоткин П. А. Письмо к Шишко Л. Э. До 16 мая 1903 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters90.htm [дата обращения: 22.08.2020 г.].

555

Итенберг Б. С. Движение революционного народничества (Народнические кружки и «хождение в народ» в 70-х годах XIX в.). М., 1965. С. 236–238.

556

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 257.

557

Чарушин Н. А. О далеком прошлом. Из воспоминаний о революционном движении 70-х годов XIX века. С. 211–212. См. также: Чарушин Н. А. Несколько слов о П. А. Кропоткине // Бюллетень Всероссийского общественного комитета по увековечению памяти П. А. Кропоткина. 1924. № 1. 8 февраля. С. 17–18.

558

Miller M. M. Kropotkin. P. 106–110.

559

Кропоткин П. А. Письмо к Половцовой Е. Н. 19 февраля 1874 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters87.htm#y1874 [дата обращения: 1.06.2020 г.].

560

Половцова Е. Н. «Апостол правды и братства людей». Воспоминания о П. А. Кропоткине. С. 64.

561

Там же.

562

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 272.

563

Miller M. M. Kropotkin. P. 111.

564

Фроленко М. Ф. Собрание сочинений. Т. I. С. 218.

565

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 274.

566

Опубликовано как приложение к: Кункль А. Письмо Д. М. Рогачева к Н. А. Саблину // Каторга и ссылка. 1928. № 10. С. 83–84. Историк Н. А. Троицкий предполагает, что за псевдонимами скрывались: «Быкова» – Кравчинский, «Молотов» – Клеменц, «Медведь» – Куприянов, «Зобов» – Кропоткин, «Беляев» – Чайковский. См.: Троицкий Н. А. Первые из блестящей плеяды… С. 256.

567

Чарушин Н. А. О далеком прошлом. С. 212.

568

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 201.

569

Революционное народничество 70-х годов XIX века. Т. I. 1870–1875 гг./Под ред. Б. С. Итенберга. М., 1964. С. 462; Кункль А. Письмо Д. М. Рогачева к Н. А. Саблину // Каторга и ссылка. 1928. № 10 (47). С. 80–84.

570

Талеров П. И. Автографы Петра Кропоткина в фондах Российской национальной библиотеки: археографические и источниковедческие аспекты. С. 186–187.

571

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 275–276.

572

Талеров П. И. Автографы Петра Кропоткина в фондах Российской национальной библиотеки: археографические и источниковедческие аспекты. С. 187.

573

Бирюков А. В. Документы из следственного дела 1874 г. о взаимоотношениях И. С. Полякова и П. А. Кропоткина // Гуманитарный вектор. Вестник Забайкальского отделения Академии гуманитарных наук. 1997. № 2. С. 90–101.

574

Государство в опасности! // Вперед! Непериодическое обозрение. 1874. Отдел второй. С. 272.

575

Список вещественных доказательств, взятых у П. А. Кропоткина при обыске в ночь с 25 на 26 марта 1874 г. // Дневник П. А. Кропоткина / С предисловием А. А. Борового. М.; Л., 1923. С. 291.

576

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 277–278.

577

Там же. С. 280.

578

Там же. С. 281.

579

Ашешов Н. П. А. Кропоткин и русское правительство в 1875 году // Былое. 1921. № 17. С. 51–53.

580

Miller M. A. Kropotkin. P. 114–115.

581

Ашешов Н. П. А. Кропоткин и русское правительство в 1875 году. С. 50.

582

Там же. С. 50, 53.

583

Государство в опасности! С. 247.

584

Гернет М. Н. История царской тюрьмы: 1870–1900. Изд. 3-е. М., 1961. С. 142.

585

Кропоткин П. А. В русских и французских тюрьмах. СПб., 1906. C. 64.

586

Там же. С. 66.

587

Кропоткин П. А. В русских и французских тюрьмах. СПб., 1906. С. 65–66.

588

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 284.

589

Государство в опасности! С. 272.

590

Кропоткин П. А. В русских и французских тюрьмах. С. 67–68.

591

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 284–286.

592

Милевский О. А. История одного выстрела: самоубийство А. А. Кропоткина // Вестник Томского государственного университета. История. 2017. № 46. С. 7.

593

Кропоткин П. А. В русских и французских тюрьмах. С. 65.

594

Милевский О. А. История одного выстрела: самоубийство А. А. Кропоткина. С. 7–10.

595

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 306–307.

596

Троицкий Н. А. Политические процессы в России 1871–1887 гг. Саратов, 2003. С. 28, 29, 38.

597

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 308.

598

Талеров П. И. Побег Петра Кропоткина: по материалам следствия // Вестник Сургутского государственного педагогического университета. 2018. № 3 (54). Ч. 1. С. 62. Сейчас здание используется по тому же назначению – здесь располагается Следственный изолятор № 3 ФСИН.

599

Кропоткин П. А. В русских и французских тюрьмах. С. 44–45.

600

Каторга и ссылка. Историко-революционный вестник. 1924. № 4 (11). С. 206–207.

601

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 311.

602

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 311–312.

603

Новицкий В. Д. Воспоминания тяжелых дней моей службы в корпусе жандармов. М., 2019. С. 67.

604

Талеров П. И. Побег Петра Кропоткина: по материалам следствия. С. 67.

605

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 313–314.

606

Талеров П. И. Побег Петра Кропоткина: по материалам следствия. С. 62–63.

607

Там же. С. 63–64.

608

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 314.

609

Талеров П. И. Побег Петра Кропоткина: по материалам следствия. С. 65–67.

610

Талеров П. И. Побег Петра Кропоткина: по материалам следствия. С. 64, 65, 67, 68.

611

Лешерн фон Герцфельд М. П. Воспоминания о побеге П. А. Кропоткина // Былое. 1921. № 17. С. 59–60.

612

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 315.

613

Талеров П. И. Побег Петра Кропоткина: по материалам следствия. С. 66.

614

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 315–316.

615

Талеров П. И. Побег Петра Кропоткина: по материалам следствия. С. 68.

616

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 316.

617

Талеров П. И. Побег Петра Кропоткина: по материалам следствия. С. 64.

618

Лешерн фон Герцфельд М. П. Воспоминания о побеге П. А. Кропоткина С. 60; Иванчин-Писарев А. И. Побег кн. П. А. Кропоткина (По рассказам участников) // Былое. 1907. № 1. С. 38–39.

619

Лешерн фон Герцфельд М. П. Воспоминания о побеге П. А. Кропоткина. С. 60–61; Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 316–317.

620

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 317–318.

621

Лешерн фон Герцфельд М. П. Воспоминания о побеге П. А. Кропоткина. С. 61–62.

622

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 317–321; Лешерн фон Герцфельд М. П. Воспоминания о побеге П. А. Кропоткина. С. 62–63; Иванчин-Писарев А. И. Побег кн. П. А. Кропоткина (По рассказам участников). С. 38–41.

623

Иванчин-Писарев А. И. Побег кн. П. А. Кропоткина (По рассказам участников). С. 40.

624

Степняк-Кравчинский С. М. Грозовая туча России. С. 137.

625

Иностранцев М. А. Конец империи, революция и начало большевизма. С. 440.

626

Талеров П. И. Побег Петра Кропоткина: по материалам следствия. С. 69.

627

Лешерн фон Герцфельд М. П. Воспоминания о побеге П. А. Кропоткина. С. 62.

628

А[шешо]в Н. Побег П. А. Кропоткина (По материалам архива III Отделения) // Былое. 1921. № 17. С. 64–71.

629

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 322–323.

630

Лешерн фон Герцфельд М. П. Воспоминания о побеге П. А. Кропоткина. С. 63.

631

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 323.

632

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 340.

633

Там же. С. 326–327.

634

Бирюков А. В. П. А. Кропоткин – землевладелец. С. 186–187; Пирумова Н. И. Петр Алексеевич Кропоткин. С. 52.

635

Кропоткин П. А. Письмо к Лаврову П. Л. 12 июня 1881 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1881 [дата обращения: 10.11.2020 г.].

636

Ульянов А. И. Село Никольское в жизни П. А. Кропоткина. С. 181.

637

Woodcock G., Avakumovic I. The Anarchist Prince: A Biographical Study of Peter Kropotkin. London; New York, 1950. P. 146.

638

Кропоткин П. А. Письмо к Лаврову П. Л. 19 сентября 1876 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters87.htm#y1873 [дата обращения: 1.09.2020 г.].

639

Гросул В. Я. Лондонская колония революционных эмигрантов и Кропоткин (70–80-е годы XIX в.) // Труды Международной научной конференции, посвященной 150-летию со дня рождения П. А. Кропоткина. Вып. 4. М., 2002. С. 121–122.

640

Кропоткин П. А. Письмо к Лаврову П. Л. 19 сентября 1876 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters87.htm#y1873 [дата обращения: 1.09.2020 г.].

641

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 328.

642

Гольденберг Л. Б. Воспоминания // Каторга и ссылка. 1924. № 5 (12). С. 114.

643

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 327–328.

644

Ferretti F. Publishing anarchism: Pyotr Kropotkin and British print cultures, 1876–1917 // Journal of Historical Geography. 2017. № 57. P. 17–27.

645

Старостин Е. В. Петр Алексеевич Кропоткин (1842–1921) // Кропоткин П. А. Письма из Восточной Сибири. Иркутск, 1983. С. 8.

646

П. А. Кропоткин (1842–1921). Библиографический указатель печатных трудов. Составитель Е. В. Старостин. М., 1980 // http://oldcancer.narod.ru/bibliogr/PAK_biblio-1980–2.htm#EB [дата обращения: 2.09.2020].

647

Кропоткин П. А. Письмо к Келти Дж.-С. 12 марта 1895 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters89.htm#y1895 [дата обращения: 10.12.2020 г.].

648

Woodcock G., Avakumovic I. Op. cit. P. 148.

649

War and standing armies. Resolution of the Brussels Congress (1868) // Workers Unite!: The International 150 Years Later. New York, 2014. P. 92–93.

650

См.: Nettlau M. Errico Malatesta: Vita e pensieri. New York, 1922. P. 134.

651

Неттлау М. Что должны делать анархисты в случае войны? // Неттлау М. Очерки по истории анархических идей и статьи по разным социальным вопросам. Детройт, 1951. С. 198.

652

Woodcock G., Avakumovic I. Op. cit. P. 148–149.

653

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 328–329.

654

Кропоткин П. А. Письмо к Норденшельду Н.-А.-Э. 22 ноября 1876 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters87.htm#y1876 [дата обращения: 9.09.2020 г.].

655

Последнее слово централистского Интернационала // Вперед! 1876. 31 декабря. № 48. С. 812.

656

Iñiguez M. Esbozo de una Enciclopedia histórica del anarquismo español. Madrid, 2001. P. 237.

657

Pernicone N. Italian Anarchism, 1864–1892. Princeton, 1993. P. 116.

658

См.: Бернский конгресс федералистского Интернационала (Продолжение) // Вперед! 1876. 1 декабря. № 45. С. 739.

659

См.: Бернский конгресс федералистского Интернационала (Окончание) // Вперед! 1876. 15 декабря. № 46. С. 772.

660

Лебедев Н. К. К истории Интернационала. С. 74.

661

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 337–338.

662

Pernicone N. Italian Anarchism… Р. 114.

663

См.: Guillaume J. Idées sur l'organization sociale. Chaux-de-Fonds, 1876.

664

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 356.

665

Nettlau M. Breve Historia de la Anarquia. P. 107.

666

Ibid. P. 108.

667

Цит. по: Pernicone N. Italian Anarchism… Р. 115.

668

Nettlau M. Errico Malatesta… Р. 150; Guillaume J. L`Internationale: Documents et souvenirs (1864–1878). T. IV. Paris, 1910. P. 116; Pernicone N. Italian Anarchism… Р. 120.

669

Малатеста Э. Петр Кропоткин: Воспоминания и критика одного из его старых друзей // Пробуждение. 1931. Февраль. № 15. С. 69.

670

Неттлау М. Взгляд на жизнь и учение П. А. Кропоткина в свете некоторых его писем 1876–1914 годов // Пробуждение. 1931. Февраль. № 15. С. 80–81.

671

Woodcock G., Avakumovic I. Op. cit. P. 151–152.

672

Милевский О. А., Панченко А. Б. Указ. соч. С. 138.

673

Степняк-Кравчинский С. Грозовая туча России. С. 70–71.

674

Дейч Л. Г. Русская революционная эмиграция 70-х годов. Пг., 1923. С. 10.

675

Пелевин Ю. А. Южные бунтари и «Чигиринский заговор» // Российская история. 2014. № 1. С. 130–150.

676

Дейч Л. Г. Русская революционная эмиграция 70-х годов. С. 10.

677

Дейч Л. Г. Баловень судьбы // Степняк-Кравчинский С. М. Грозовая туча России. С. 433.

678

Woodcock G., Avakumovic I. Op. cit. P. 152–153.

679

Ibidem; Неттлау М. Взгляд на жизнь и учение П. А. Кропоткина… С. 81, 83–85.

680

Неттлау М. Взгляд на жизнь и учение П. А. Кропоткина… С. 85.

681

См.: Дамье В. В. Элизе Реклю, Петр Кропоткин и анархистский коммунизм // Реклю Э. Богатство и нищета. М., 2011. С. III–X.

682

Дейч Л. Г. Русская революционная эмиграция 70-х годов. С. 11.

683

Там же.

684

Кропоткин П. А. Письмо к Кропоткиной С. Г. [Декабрь 1878 г.] // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters87.htm#y1878 [дата обращения: 19.01.2020 г.].

685

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 336.

686

Там же.

687

Там же. С. 339.

688

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 335.

689

Неттлау М. Взгляд на жизнь и учение П. А. Кропоткина… С. 81–82.

690

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 335.

691

Thomann Ch. Le Mouvement anarchiste dans les Montagnes neuchâteloises et le Jura bernois. Thèse présentée à la Faculté de Droit, Section des Sciences commerciales et économiques, de l'Université de Neuchâtel, pour l'obtention du grade de Docteur des sciences commerciales et économiques. Le Chaux-de-Fonds, 1947. P. 103–104.

692

Неттлау М. Взгляд на жизнь и учение П. А. Кропоткина… С. 81–82.

693

Thomann Ch. Op. cit. P. 105–106.

694

Неттлау М. Взгляд на жизнь и учение П. А. Кропоткина… С. 83–84.

695

Неттлау М. Взгляд на жизнь и учение П. А. Кропоткина… С. 83.

696

Там же. С. 86.

697

Woodcock G., Avakumovic I. Op. cit. P. 157–158.

698

Woodcock G., Avakumovic I. Op. cit. P. 158.

699

Цит. по: Неттлау М. Взгляд на жизнь и учение П. А. Кропоткина… С. 85.

700

Кропоткин П. А. Письмо к Арборе-Ралли З. К. 18 июля 1877 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters87.htm#y1877 [дата обращения: 17.09.2020 г.].

701

Милевский О. А., Панченко А. Б. Указ. соч. С. 142.

702

Woodcock G., Avakumovic I. Op. cit. P. 158–159.

703

Guillaume J. L'Internationale… T. IV. P. 219–220.

704

Buletin de la Fédération Jurasienne de l'Association international des travailleurs. 1877. 22 Jule. № 29. P. 1–2; Le procès du 18 mars // Buletin de la Fédération Jurasienne de l'Association international des travailleurs. 1877. 29 Jule. № 30. P. 1–3.

705

См.: Guillaume J. L`Internationale… T. IV. P. 206, 224–227.

706

Ibid. P. 231–232.

707

Ibid. P. 229.

708

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 340.

709

Guillaume J. L'Internationale… T. IV. P. 230.

710

Guillaume J. L'Internationale… T. IV. P. 232–237.

711

Langhard J. Die anarchistische Bewegung in der Schweiz von ihren Anfängen bis zur Gegenwart und die internationalen Führer. Berlin, 1903. S. 72–73; Thomann Ch. Op. cit. P. 113–115.

712

Thomann Ch. Op. cit. P. 111.

713

Woodcock G., Avakumovic I. Op. cit. P. 161.

714

Guillaume J. L'Internationale… T. IV. P. 248–249.

715

Ibid. P. 258.

716

Guillaume J. L'Internationale… T. IV. P. 259–265; Thomann Ch. Op. cit. P. 115–116.

717

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 345–346.

718

Woodcock G., Avakumovic I. Op. cit. P. 163.

719

См.: Кропоткин П. А. Великая Французская революция. 1789–1793. М., 1979.

720

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 344.

721

Там же. С. 346–347.

722

Степняк-Кравчинский С. Грозовая туча России. С. 47.

723

L'Egalité. Journal républicain socialiste. 21.04.1878. № 21. P. 1.

724

Неттлау М. Взгляд на жизнь и учение П. А. Кропоткина… С. 87.

725

Iñiguez M. Op. cit. P. 237–238.

726

Ibid. P. 238.

727

См.: Lorenzo A. El proletariado militante. Madrid, 1974. P. 398.

728

De Llorens I. Kropotkin en España // Polémica. Enero 1992. № 47–49 // https://revistapolemica. wordpress.com/2013/03/08/kropotkin-en-espana / [дата обращения: 20.09.2020 г.].

729

Iñiguez M. Op. cit. P. 259.

730

Termes J. Anarquismo y sindicalismo en España: la Primera Internacional (1864–1881). Barcelona, 1972. P. 253.

731

De Llorens I. Kropotkin en España // Polémica. Enero 1992. № 47–49 // https://revistapolemica. wordpress.com/2013/03/08/kropotkin-en-espana / [дата обращения: 20.09.2020 г.].

732

Iñiguez M. Op. cit. P. 280.

733

Woodcock G., Avakumovic I. Op. cit. P. 166.

734

Цит. по: Неттлау М. Взгляд на жизнь и учение П. А. Кропоткина… С. 87.

735

Неттлау М. Взгляд на жизнь и учение П. А. Кропоткина… С. 87.

736

Congrès annuel de la Fédération Jurassienne tenu à Fribourg, les 3, 4 et 5 août 1878 // L'Avant-Garde. Organ Collectiviste et Anarchiste. 1878. 12 Aout. № 32. P. 1–2.

737

Congrès annuel de la Fédération Jurassienne tenu à Fribourg… № 32. P. 2–3.

738

Ibid. P. 3.

739

Congrès annuel de la Fédération Jurassienne tenu à Fribourg… P. 3.

740

Цит. по: Неттлау М. Взгляд на жизнь и учение П. А. Кропоткина… С. 87.

741

Congrès annuel de la Fédération Jurassienne tenu à Fribourg… P. 3–4.

742

Thomann Ch. Op. cit. P. 129.

743

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 338.

744

Цит. по: Неттлау М. Взгляд на жизнь и учение П. А. Кропоткина… С. 90.

745

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 347.

746

Woodcock G., Avakumovic I. Op. cit. P. 171–172; Прусский Я. Л. Жена анархиста (С. Г. Кропоткина) // Прямухинские чтения 2007 года. Тверь, 2008. С. 250–251.

747

Маркин В. А. Неизвестный Кропоткин. М., 2002. С. 209.

748

Кропоткин П. А. Письмо к Келти Дж. С. 6 ноября [1882 г.] // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1882 [дата обращения: 8.05.2020 г.].

749

Кропоткин П. А. Письмо к Кропоткиной С. Г. [Декабрь 1878] // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters87.htm#y1878 [дата обращения: 23.09.2020 г.].

750

Там же.

751

Кропоткин П. А. Письмо к Кропоткиной С. Г. 4 мая 1879 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters87.htm#y1879 [дата обращения: 3.04.2020 г.].

752

Кропоткин П. А. Письмо к Кропоткиной С. Г. 3 октября 18 [80] г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters87.htm#y1880 [дата обращения: 7.03.2020 г.].

753

Кропоткин П. А. Письмо к Кропоткиной С. Г. 27 ноября 1886 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1886 [дата обращения: 1.10.2020 г.].

754

Кропоткин П. А. Письмо к Кропоткиной С. Г. 29 ноября 1886 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1886 [дата обращения: 2.09.2020 г.].

755

Кропоткин П. А. Письмо к Кропоткиной С. Г. [1887 г.] // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1887 [дата обращения: 23.09.2020 г.].

756

Книжник И. Воспоминания о П. А. Кропоткине и об одной анархистской эмигрантской группе. С. 38.

757

Прусский Я. Л. Жена анархиста (С. Г. Кропоткина). С. 251.

758

Неттлау М. Взгляд на жизнь и учение П. А. Кропоткина… С. 87.

759

Дейч Л. Г. Русская революционная эмиграция 70-х годов. С. 11.

760

Майский И. М. Путешествие в прошлое. Воспоминания о русской политической эмиграции в Лондоне. 1912–1917 гг. М., 1960. С. 133.

761

Меркуров С. Д. Воспоминания. Письма. Статьи. Заметки. Суждения современников. М., 2012. С. 148.

762

Степняк-Кравчинский С. Грозовая туча России. С. 85–86.

763

Из переписки С. М. Кравчинского. Публикация Э. Корольчука. С. 196.

764

Хорошие идеи идут от сердца (фр.).

765

Кропоткин П. А. Письмо к Кропоткиной С. Г. [1887 г.] // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1887 [дата обращения: 23.09.2020 г.].

766

Степняк-Кравчинский С. М. Грозовая туча России. С. 86.

767

Там же.

768

Венюков М. И. Из воспоминаний. Кн. 3. 1877–1884 гг. Амстердам, 1901. С. 43.

769

Чуковский К. И. Дневник (1901–1929). М., 1991. С. 81.

770

Там же. С. 83.

771

Дейч Л. Г. Русская революционная эмиграция 70-х годов. С. 11–12.

772

Там же. С. 12.

773

Аксельрод П. Б. Пережитое и передуманное. Кн. I. Берлин, 1923. С. 183.

774

Кропоткин П. А. Письмо к Арборе-Ралли З. К. 18 июля 1877 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters87.htm#y1877 [дата обращения: 17.09.2020 г.].

775

Цит. по: Неттлау М. Взгляд на жизнь и учение П. А. Кропоткина… С. 91.

776

Из истории «Земли и Воли» и «Народной воли». Сборник документов. С. 374.

777

Там же. С. 374–375.

778

Там же. С. 375.

779

Цит. по: Неттлау М. Взгляд на жизнь и учение П. А. Кропоткина… С. 87–88.

780

Там же.

781

Там же.

782

Дейч Л. Г. Русская революционная эмиграция 70-х годов. С. 11.

783

Thomann Ch. Op. cit. P. 129–132.

784

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 355.

785

Любатович О. Далекое и недавнее // Степняк-Кравчинский С. М. Грозовая туча России. М., 2001. С. 358.

786

Кропоткин П. А. Письмо к Кропоткиной С. Г. Май 1879 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters87.htm#y1879 [дата обращения: 3.10.2020 г.].

787

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 355.

788

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 359.

789

См.: Кропоткин П. А. Речи бунтовщика. М., 2009.

790

Рокер М. Кропоткин как человек // Интернациональный сборник. П. А. Кропоткин и его учение. Чикаго, 1931. С. 234.

791

Avrich P. Anarchist portraits. Princeton, N. J., 1988. P. 81.

792

Ibid.

793

Dokumente aus geheimen Archiven. Übersichten der Berliner politischen Polizei über die allgemeine Lage der sozialdemokratischen und anarchistischen Bewegung 1878–1913. Band 1. 1878–1889. Weimar, 1983. S. 30.

794

Ibid. S. 47.

795

Thomann Ch. Op. cit. P. 134.

796

Langhard J. Op. cit. S. 83–84.

797

Ibid. S. 87–88.

798

Софронова Ю. Русское общество в зеркале революционного террора. 1879–1881 годы. М., 2014. С. 159.

799

Степняк-Кравчинский С. М. Грозовая туча России. С. 81.

800

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 359.

801

Dokumente aus geheimen Archiven… Bd. 1. S. 53.

802

Ibid. S. 86.

803

Thomann Ch. Op. cit. P. 135.

804

Кропоткин П. А. Письмо к Неттлау М. 13 мая 1895 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters89.htm#y1895 [дата обращения: 3.11.2029 г.].

805

Nettlau M. Breve Historia de la Anarquia. P. 109–110.

806

Кафиеро К. Коммунизм и анархия (1880 г.) // https://aitrus.info/node/5155 [дата обращения: 26.09.2020 г.].

807

Там же.

808

Thomann Ch. Op. cit. P. 134–136.

809

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 340–341.

810

Кропоткин П. А. Письмо к Неттлау М. 13 мая 1895 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters89.htm#y1895 [дата обращения: 3.11.2029 г.].

811

Там же.

812

Кропоткин П. А. Письмо к Лаврову П. Л. 21 марта 1881 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1881 [дата обращения: 3.10.2020 г.].

813

Кропоткин П. А. Письмо к Лаврову П. Л. 12 июня 1881 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1881 [дата обращения: 10.11.2020 г.].

814

Кропоткин П. А. Письмо к Кропоткиной С. Г. Май 1879 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters87.htm#y1879 [дата обращения: 3.10.2020 г.].

815

Дикционер – словарь.

816

Дейч Л. Г. Баловень судьбы. С. 403.

817

Там же. С. 404.

818

Венюков М. И. Указ. соч. С. 44.

819

Кропоткин П. А. Письмо к Лаврову П. Л. 24 апреля 1881 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1881 [дата обращения: 3.10.2020 г.].

820

Dokumente aus geheimen Archiven… Bd. 1. S. 104.

821

Кропоткин П. А. Лаврову П. Л. 17 апреля 1881 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1881 [дата обращения: 3.10.2020 г.].

822

Цит. по: Langhard J. Op. cit. S. 85.

823

Ibid. S. 85–86.

824

Кропоткин П. А. Письмо к Лаврову П. Л. 21 марта 1881 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1881 [дата обращения: 3.10.2020 г.].

825

Langhard J. Op. cit. S. 86–87.

826

Из истории «Земли и Воли» и «Народной воли». Споры о тактике. Сборник документов. С. 379–380.

827

Там же. С. 380.

828

La vérité sur les exécutions en Russie, suivie d'une esquisse biographique sur Sophia Perovskaya. Genève, 1881.

829

Langhard J. Op. cit. S. 85–86.

830

IISG, Amsterdam. Max Nettlau Papers. F. 3073. Letter by Peter Kropotkin to Malatesta and Cafiero, 15.02.1881.

831

IISG, Amsterdam. Max Nettlau Papers. F. 3073. Letter by Peter Kropotkin to Malatesta, 4.05.1881.

832

IISG, Amsterdam. Max Nettlau Papers. F. 3073. Letter by Peter Kropotkin to Malatesta, 1881, end of June – early July.

833

IISG, Amsterdam. Max Nettlau Papers. F. 3073. Letter by Peter Kropotkin to Malatesta, 30.06.1881.

834

Цит. по: Avilés J. Un punto de inflexión eb la historia del anarquismo: El congreso revolucionario de Londres de 1881 // Cuadernos de Historia Contemporánea. 2012. Vol. 34. P. 169.

835

Ibid. P. 169–170.

836

Dokumente aus geheimen Archiven… Bd. 1. S. 121.

837

Ibidem.

838

Avilés J. Op. cit. P. 169–171.

839

Avilés J. Op. cit. P. 171.

840

Langhard J. Op. cit. S. 143.

841

Avilés J. Op. cit. P. 171–173.

842

Avilés J. Op. cit. P. 171–173.

843

Ibid. P. 173.

844

Cahm C. Kropotkin and the Rise of Revolutionary Anarchism 1872–1886. Cambridge, 1989. P. 153–160.

845

Avilés J. Op. cit. P. 173.

846

Woodcock G., Avakumovic I. Op. cit. P. 179.

847

Avilés J. Op. cit. P. 173.

848

Цит. в: Langhard J. Op. cit. S. 143–145.

849

Iñiguez M. Op. cit. P. 240.

850

См., например: Кропоткин П. А. Письмо к Лаврову П. Л. 8 декабря 1881 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1881 [дата обращения: 3.06.2020 г.]; Его же. Письмо к Лаврову П. Л. 7 января 1882 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1881 [дата обращения: 5.06.2020 г.].

851

Langhard J. Op. cit. S. 88–89.

852

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 368–369.

853

Borgna G. Storia della canzone italiana. Roma; Bari, 1985. P. 223.

854

Цит. по: Langhard J. Op. cit. S. 89–90.

855

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 369.

856

Кропоткин П. А. «Священная дружина» (Письмо в редакцию) // http://oldcancer.narod.ru/ History/PAK-HolyBrigade.htm [дата обращения: 3.10.2020 г.]; Его же. Письмо к Лаврову П. Л. [Начало апреля 1882 г.] // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1882 [дата обращения: 5.05.2020 г.]; Письма П. А. Кропоткина М. И. Гольдсмит, А. А. Боровому и А. Шапиро. Публикация С. Ф. Ударцева // Труды Комиссии по научному наследию П. А. Кропоткина. Вып. 1. М., 1992. С. 181.

857

Кропоткин П. А. Письмо к Лаврову П. Л. 8 декабря 1881 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1881 [дата обращения: 3.06.2020 г.].

858

Из истории «Земли и Воли» и «Народной воли». Споры о тактике. Сборник документов. С. 387–388; Кропоткин П. А. Письмо к Лаврову П. Л. 26 января 1882 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1882 [дата обращения: 3.08.2020 г.].

859

Кропоткин П. А. Письмо к Лаврову П. Л. 11 декабря 1882 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1882 [дата обращения: 4.08.2020 г.].

860

Woodcock G., Avakumovic I. Op. cit. P. 185.

861

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 370.

862

Там же. С. 371.

863

Из истории «Земли и Воли» и «Народной воли». Споры о тактике. Сборник документов. С. 385–386.

864

Там же. С. 386–387.

865

Там же. С. 387.

866

Там же; Кропоткин П. А. Письмо к Лаврову П. Л. 11 января 1882 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1881 [дата обращения: 1.07.2020 г.].

867

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 374.

868

Woodcock G., Avakumovic I. Op. cit. P. 185.

869

Dokumente aus geheimen Archiven… Bd. 1. S. 123.

870

Ibid. S. 142–143.

871

Ibid. S. 142.

872

Langhard J. Op. cit. S. 91.

873

Dokumente aus geheimen Archiven… Bd. 1. S. 175.

874

Ibid. S. 175–176.

875

Кропоткин П. А. Письмо к Лаврову П. Л. Вторая половина сентября – октябрь 1882 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1882 [дата обращения: 3.10.2020 г.].

876

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 371.

877

Dokumente aus geheimen Archiven… Bd. 1. S. 146–147.

878

Dokumente aus geheimen Archiven… Bd. 1. S. 174–175.

879

Ibid. S. 179.

880

Ibid. S. 126.

881

См.: Meunier Y. La Bande noire: propaganda par le fait dans le bassin minier, 1878–1885. Paris, 2017.

882

Кропоткин П. А. Письмо к Лаврову П. Л. 11 декабря 1882 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1882 [дата обращения: 4.08.2020 г.].

883

Кропоткин П. А. Письмо к Келти Дж.-С. 6 ноября 1882 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1882 [дата обращения: 4.10.2020 г.].

884

Кропоткин П. А. Письмо к Рошфору А. 30 декабря 1882 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1882 [дата обращения: 8.10.2020 г.].

885

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 377.

886

Кропоткин П. А. Письмо к Рошфору А. 30 декабря 1882 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1882 [дата обращения: 8.10.2020 г.].

887

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 381–382.

888

Там же. С. 379–380.

889

Woodcock G., Avakumovic I. Op. cit. P. 190–191.

890

Цит. по: Michel L. Mémoires de Louise Michel, écrits par elle-même. Paris, 1886. P. 400–401.

891

Кропоткин П. А. Письмо к Келти Дж.-С. 22 января 1883 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1883 [дата обращения: 8.10.2020 г.].

892

Кропоткин П. А. Письмо к Келти Дж.-С. 12 февраля 1883 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1883 [дата обращения: 9.10.2020].

893

Кропоткин П. А. Письмо к Келти Дж.-С. 22 января 1883 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1883 [дата обращения: 8.10.2020 г.].

894

Там же.

895

Кропоткин П. А. Письмо к Келти Дж.-С. 22 января 1883 г.

896

Брешко-Брешковская Е. К. Три анархиста: П. А. Кропоткин, Мост и Луиза Мишель. С. 107.

897

Линд Е. Последние дни П. А. Кропоткина. Воспоминания сестры милосердия. С. 92.

898

Кропоткин П. А. Письма к Келти Дж.-С. 12 февраля и 2 марта 1883 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1883 [дата обращения: 9.10 и 3.11.2020 г.].

899

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 383.

900

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 383–387.

901

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 389.

902

Там же. С. 390–391.

903

Кропоткин П. А. Письмо к Келти Дж.-С. 3 апреля 18[83] г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1883 [дата обращения: 2.05.2020 г.].

904

Woodcock G., Avakumovic I. Op. cit. P. 193–194.

905

Martin J. J. Men Against the State: The expositors of Individualist Anarchism in America, 1827–1908, rev. ed. Colorado Springs, 1970. P. 220.

906

Avrich P. Anarchist portraits. P. 81.

907

Woodcock G., Avakumovic I. Op. cit. P. 196–197.

908

Кропоткин П. А. Письмо к Келти Дж.-С. 19 января 1886 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1886 [дата обращения: 11.10.2020 г.].

909

Woodcock G., Avakumovic I. Op. cit. P. 197.

910

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 403.

911

Retté A. Au pays des lys noirs: souvenirs de jeunesse et d'âge mûr. Paris, 1913. P. 86.

912

Miller M. A. Op. cit. P. 165.

913

Une lettre de Kropotkine // Le Libertaire. Organe hebdomadaire de l'Union anarchiste-communiste. 1932. 22 Janvier. № 344. P. 3.

914

Метен А. Социализм в Англии. СПб., 1898. С. 5.

915

Метен А. Социализм в Англии. СПб., 1898. С. 9, 11.

916

Бе[е]р М. История социализма в Англии. Л., 1924. С. 593.

917

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 403.

918

Woodcock G., Avakumovic I. Op. cit. P. 202–204.

919

Степняк-Кравчинский С. М. В лондонской эмиграции. М., 1968. С. 199, 203.

920

Кропоткин П. А. Письмо к Колэму Дж. 22 марта 1886 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1886 [дата обращения: 15.10.2020 г.].

921

Кропоткин П. А. Запись наблюдений за кошкой в тюрьме Клерво. 12 октября 1884 // НИОР РГБ. Ф. 410. Карт. 9. Д. 3.

922

Кропоткин П. А. Письмо к Лаврову П. Л. 29 апреля 1886 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1886 [дата обращения: 15.10.2020 г.].

923

Кропоткин П. А. Письмо к Лаврову П. Л. 7 июля 1886 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1886 [дата обращения: 15.10.2020 г.].

924

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 409.

925

Фигнер В. Н. Воспоминания в трех томах. Т. III. М., 2019.

926

Кропоткин П. А. Письмо к Лаврову П. Л. 6 марта 1889 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1889 [дата обращения: 14.10.2020 г.]; Его же. Письмо к Кончевской Н. В. 21 ноября 1890 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1890 [дата обращения: 10.11.2020 г.].

927

Woodcock G., Avakumovic I. Op. cit. P. 204–206.

928

Dokumente aus geheimen Archiv… Bd. 1. S. 302.

929

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 405.

930

Прусский Я. Л. Саша Кропоткина и ее две родины // Сборник материалов IV Международных Кропоткинских чтений. С. 140.

931

Кропоткин П. А. Письмо к Лаврову П. Л. 2 октября 1886 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1886 [дата обращения: 15.10.2020 г.].

932

Воспоминания Н. А. Кропоткина. С. 13–14.

933

Кропоткин П. А. Письмо к Лаврову П. Л. 2 октября 1886 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1886 [дата обращения: 15.10.2020 г.].

934

Anarchists and Fabians: an anniversary symposium. 1. Undifferentiated Socialism // Anarchy. A Journal of Anarchist Ideas. 1961. October. № 8. P. 225.

935

Woodcock G., Avakumovic I. Op. cit. P. 209.

936

См.: Quail J. The Slow Burning Fuse: The Lost History of the British Anarchists. Oakland, 2019.

937

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 406–407.

938

Кропоткин П. А. Письмо к Кропоткиной С. Г. 27 ноября 1886 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1886 [дата обращения: 1.10.2020 г.].

939

Цит. по: Woodcock G., Avakumovic I. Op. cit. P. 211.

940

Kropotkin P. Baron Toll // The Geographical Journal. 1904. Vol. 23. № 6. Juny. P. 770–772.

941

Маркин В. А. Сибирская тема П. А. Кропоткина. С. 36.

942

Avrich P. Anarchist portraits. P. 80; Woodcock G., Avakumovic I. Op. cit. P. 214.

943

Woodcock G., Avakumovic I. Op. cit. P. 215.

944

Ibid. P. 219–220, 231–233.

945

Кропоткин П. А. Письмо к Лаврову П. Л. 27 октября 1891 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters89.htm#y1891 [дата обращения: 1.11.2020 г.].

946

Гончарок М. Пепел наших костров. Очерки по истории еврейского анархистского движения (идиш-анархизм). М., 2017. С. 25, 107–108, 241.

947

Яновский С. Кропоткин, каким я его знал. С. 214.

948

Половцова Е. А. «Апостол правды и братства людей». Воспоминания о П. А. Кропоткине. С. 65.

949

Там же. С. 74.

950

Там же. С. 65.

951

Сазонов В., Рыжов В., Шаховская А. П. А. Кропоткин в Дмитрове. Воспоминания кооператоров // Былое. 1921. № 17 (1). С. 89.

952

Половцова Е. А. «Апостол правды и братства людей». Воспоминания о П. А. Кропоткине. С. 69.

953

Там же.

954

См.: Грав Ж. Удивительные приключения Ноно/Пер. с фр. Грикуровой. С рисунками. М., 1918.

955

Бурцев В. Л. Борьба за свободную Россию. Мои воспоминания. СПб., 2012. С. 100.

956

Там же. С. 101–102.

957

Miller M. A. Op. cit. P. 170.

958

Woodcock G., Avakumovic I. Op. cit. P. 267.

959

Кропоткин П. А. Письмо к Келти Дж.-С. 6 марта 1896 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters89.htm#y1896 [дата обращения: 31.10.2020 г.].

960

Avrich P. Anarchist portraits. P. 82–83.

961

Ibid. P. 84.

962

Ibid.

963

Avrich P. Anarchist portraits. P. 84.

964

Ibid. P. 86–90; Гольдман Э. Проживая свою жизнь. Автобиография. Ч. 1. М., 2015. С. 303–304; Ч. 2. М., 2016. С. 56–57.

965

Avrich P. Anarchist portraits. P. 88.

966

Ibid. P. 92.

967

Avrich P. Anarchist portraits. P. 87.

968

Ibid. P. 91.

969

Ibid.

970

Ibid. P. 92–93, 100.

971

Ibid. P. 94–95.

972

Avrich P. Anarchist portraits. P. 96, 102.

973

Нечипорук Д. М. Во имя нигилизма: американское общество друзей русской свободы и русская революционная эмиграция (1890–1930 гг.). СПб., 2018. С. 182–183.

974

Цит. по: Неттлау М. Взгляд на жизнь и учение П. А. Кропоткина… С. 112.

975

Avrich P. Anarchist portraits. P. 96, 98, 103; Miller M. A. Op. cit. P. 171–172.

976

Avrich P. Anarchist portraits. P. 103.

977

Гольдман Э. Петр Кропоткин // Интернациональный сборник. П. А. Кропоткин и его учение. Чикаго, 1931. С. 226.

978

Гольдман Э. Проживая свою жизнь… Ч. 1. С. 111–112.

979

Avrich P. Anarchist portraits. P. 99.

980

Ibid. P. 88.

981

Кропоткин П. А. Письма Лаврову П. Л. 3 июля и 9 июля 1888 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1888 [дата обращения: 1.03.2020 г.].

982

Яновский С. Кропоткин, каким я его знал. С. 215–216.

983

Там же. С. 216.

984

Половцова Е. Н. «Апостол правды и братства людей». Воспоминания о П. А. Кропоткине. С. 72.

985

Anarchistes en exil. P. 291.

986

Половцова Е. Н. «Апостол правды и братства людей». Воспоминания о П. А. Кропоткине. С. 73.

987

Там же.

988

Там же. С. 73–74.

989

Половцова Е. Н. «Апостол правды и братства людей». Воспоминания о П. А. Кропоткине. С. 74.

990

Там же. С. 76.

991

Гольдман Э. Проживая свою жизнь. Ч. 1. С. 207.

992

Метен А. Указ. соч. С. 361, 362.

993

Кропоткин П. А. Письмо к Домеле Ньювенгейсу Ф. 9 декабря 1897 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters89.htm#y1897 [дата обращения: 31.10.2020 г.].

994

Кропоткин П. А. Письмо к Лаврову П. Л. 15 ноября 1888 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1886 [дата обращения: 16.10.2020 г.].

995

РГАСПИ. Ф. 208. Оп. 1. Д. 145. Л. 2.

996

Woodcock G., Avakumovic I. Op. cit. P. 254.

997

Ibid. P. 241.

998

Ibid. P. 220.

999

Woodcock G., Avakumovic I. Op. cit. P. 223–224.

1000

Wilde O. The Complete Works. Vol. 2. De Profundis. «Epistola: In carcere et vinculis». Oxford, 2005. P. 185.

1001

Кропоткин П. А. Письмо к Лаврову П. Л. 5 сентября 1891 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters89.htm#y1891 [дата обтращения: 5.01.2021 г.].

1002

Woodcock G., Avakumovic I. Op. cit. P. 224.

1003

Гольдман Э. Проживая свою жизнь. Ч. 1. С. 201.

1004

Метен А. Указ. соч. С. 363–364.

1005

Бюллетень Всероссийского общественного комитета по увековечению памяти П. А. Кропоткина. 1924. № 2. 9 декабря С. 22; Woodcock G., Avakumovic I. Op. cit. P. 227–229, 241.

1006

Woodcock G., Avakumovic I. Op. cit. P. 240.

1007

Прусский Я. Л. Указ. соч. С. 140.

1008

Воспоминания Н. А. Кропоткина. С. 15.

1009

Кропоткин П. А. Письмо к Атабекяну А. М. 24 октября 1893 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters89.htm#y1892 [дата обращения: 31.10.2020 г.].

1010

Woodcock G., Avakumovic I. Op. cit. P. 249.

1011

Несколько выдержек из писем Кропоткина к Жану Граву // Пробуждение. 1931. № 15. С. 8.

1012

Гольдман Э. Проживая свою жизнь. Ч. 1. С. 206–207.

1013

Таратута А. Г. П. А. Кропоткин (Воспоминания) // Петр Кропоткин. Сборник статей, посвященных памяти П. А. Кропоткина. Пб., 1922. С. 166.

1014

Брешко-Брешковская Е. К. Три анархиста: П. А. Кропоткин, Мост и Луиза Мишель (Воспоминания). С. 113.

1015

Книжник Ив. Воспоминания о П. А. Кропоткине и об одной анархистской эмигрантской группе. С. 37.

1016

Брешко-Брешковская Е. К. Три анархиста: П. А. Кропоткин, Мост и Луиза Мишель (Воспоминания). С. 113.

1017

Книжник Ив. Воспоминания о П. А. Кропоткине и об одной анархистской эмигрантской группе. С. 38.

1018

Арманд И. Ф. Статьи. Речи. Письма. М., 1975. С. 224.

1019

Черкезова Ф. Петр Кропоткин – каким я его знала // Пробуждение. 1931. № 15. С. 39.

1020

Там же.

1021

Woodcock G., Avakumovic I. Op. cit. P. 250–252.

1022

Грав Ж. Из моих воспоминаний о Кропоткине. С. 182.

1023

Tcherkesoff W. Our beloved comrade and teacher // Mother Earth. 1912. December. Vol. VII. № 10. P. 318–319.

1024

Воспоминания Н. А. Кропоткина. С. 22.

1025

Там же. С. 18.

1026

Воспоминания Н. А. Кропоткина. С. 18.

1027

Черкезова Ф. Указ. соч. С. 40.

1028

Сазонов В., Рыжов В., Шаховская А. П. А. Кропоткин в Дмитрове. Воспоминания кооператоров. С. 82.

1029

Datta P. Swami Vivekananda, Patriot-Prophet: A Study. Calcutta, 1954. P. 339.

1030

Sangharakshita M. S. Flame in Darkness: The Life and Sayings of Anagarika. Dharmapala, 1980. P. 52.

1031

Müller G. China, Kropotkin und Anarchismus. Eine Kulturbewegung im China des früheren 20. Jahrhunderts unter dem Einfluꞵ des Westens und japanischer Vorbilder. Wiesbaden, 2001. S. 400.

1032

Flenner D. An Introduction to Arishima Takeo with an Examination and English Translation of the Short Story Hikyōmono // The Bulletin of the Fuji Women's University Humanities Division. 2013. Vol. 50. Spring. P. 82.

1033

Konichi S. Anarchist Modernity: Cooperatism and Japanese-Russian Intellectual Relations in Modern Japan. Cambridge (Massachusetts), 2013. P. 239.

1034

IISG, Amsterdam. Max Nettlau Papers. F. 759 // Letter of Li Yao Tang (Li Peigan/Ba Jin) to Max Nettlau 1928. 3 Marth.

1035

Воспоминания Н. А. Кропоткина. С. 22.

1036

Боровой А. П. Кропоткин как характер // Пробуждение. 1931. № 15. С. 16.

1037

Таратута А. Г. П. А. Кропоткин (Воспоминания) // Петр Кропоткин. Сборник статей, посвященных памяти П. А. Кропоткина. Пг., 1922. С. 165.

1038

Черкезова Ф. Указ. соч. С. 39.

1039

Майский И. М. Путешествие в прошлое. С. 134.

1040

Гольдман Э. Проживая свою жизнь. Ч. 1. С. 304.

1041

См.: Girón-Sierra A. Eugenesia y anarquismo en el primer neomalthusianismo libertario barcelonés, 1896–1915 // História, Ciências, Saúde – Manguinos. Rio de Janeiro, 2018. Vol. 25. Suplemento. P. 90.

1042

Woodcock G., Avakumovic I. Op. cit. P. 260.

1043

Кропоткин П. А. Письмо к Лаврову П. Л. Июль 1889 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1889 [дата обращения: 3.04.2020 г.].

1044

Кропоткин П. А. Письмо к Кропоткиной А. П. [Вторая половина 1894 г.] // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters89.htm#y1894 [дата обращения: 3.07.2020 г.].

1045

Прусский Я. Л. Указ. соч. С. 140–141.

1046

Цит. по: Неттлау М. Взгляд на жизнь и учение П. А. Кропоткина… С. 119.

1047

Une lettre de Kropotkine // Le Libertaire. 1932. 22 janvier. № 344. P. 3.

1048

Кропоткин П. Анархия, ее философия, ее идеал. Сочинения. С. 209–210.

1049

Кропоткин П. Анархия, ее философия, ее идеал. Сочинения. С. 207–208.

1050

Тодес Д. Кропоткин и восприятие теории Дарвина в России // Труды Комиссии по научному наследию П. А. Кропоткина. Вып. 1. М., 1992. С. 72.

1051

Пирумова Н. М. Петр Алексеевич Кропоткин. С. 120–121; Маркин В. А. Неизвестный Кропоткин. С. 317; Avrich P. Anarchist portraits. P. 56–57.

1052

Кропоткин П. А. Письмо к Половцову В. В. 30 марта 1890 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters88.htm#y1890 [дата обращения: 3.03.2020 г.].

1053

Кропоткин П. А. Взаимная помощь среди животных и людей как двигатель прогресса. М., 2011. С. 28, 29.

1054

Anarchistes en exil. P. 379.

1055

Кропоткин П. А. Взаимная помощь среди животных и людей как двигатель прогресса. С. 30.

1056

Кропоткин П. А. Этика. М., 1991. С. 33.

1057

Кропоткин П. А. Хлеб и Воля. Современная наука и анархия. С. 400.

1058

Там же. С. 454.

1059

Кропоткин П. А. Письмо к Неттлау М. 5 марта 1902 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters90.htm#y1902 [дата обращения: 21.10.2020 г.].

1060

Кропоткин П. А. Письмо к Домеле Ньювенгейсу Ф. 4 мая 1894 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters89.htm#y1894 [дата обращения: 4.11.2020 г.].

1061

Письма П. А. Кропоткина к В. Н. Черкезову // Каторга и ссылка. 1926. № 4 (25). С. 12.

1062

Кропоткин П. А. Этика. С. 79.

1063

Кропоткин П. А. Хлеб и Воля. Современная наука и анархия. С. 398.

1064

Там же. С. 403.

1065

Кропоткин П. А. Хлеб и Воля. Современная наука и анархия. С. 440.

1066

Там же. С. 438–439.

1067

Кропоткин П. А. Хлеб и Воля. Современная наука и анархия. С. 448.

1068

Кропоткин П. А. Взаимная помощь среди животных и людей как двигатель прогресса. С. 187.

1069

Реклю Э. Предисловие к первому французскому изданию // Кропоткин П. А. Хлеб и Воля. Современная наука и анархия. М., 1990. С. 23.

1070

Дионео [Шкловский]. В эмиграции // Николай Васильевич Чайковский. Религиозные и общественные искания. Париж, 1929. С. 204.

1071

Письма П. А. Кропоткина к Н. В. Чайковскому // Русский исторический архив. Сб. I. Прага, 1929. С. 310.

1072

Там же. С. 310–311, 314. Интересно, что германская социал-демократия устами Вильгельма Либкнехта еще в 1891 г. осуждала государственный капитализм как «худшую форму капитализма». Но представления о том, что по мере демократизации государства и при переходе к социализму государство будет действовать и руководить экономикой в интересах «всего общества», все больше брали верх в партии.

1073

Там же. С. 311; Дионео [Шкловский]. В эмиграции. С. 205.

1074

Письма П. А. Кропоткина к Н. В. Чайковскому. С. 314.

1075

Кропоткин П. А. Взаимная помощь среди животных и людей как двигатель прогресса. С. 231.

1076

Кропоткин П. А. Хлеб и Воля. Современная наука и анархия. С. 191.

1077

Там же. С. 38.

1078

Там же. С. 39.

1079

Там же. С. 191.

1080

Там же.

1081

Кропоткин П. А. Поля, фабрики и мастерские. Промышленность, соединенная с земледелием, и умственный труд с ручным. М., 2014. С. 11.

1082

Кропоткин П. А. Хлеб и Воля. Современная наука и анархия. С. 197.

1083

Кропоткин П. А. Хлеб и Воля. Современная наука и анархия. С. 486.

1084

Кропоткин П. А. Анархия, ее философия, ее идеал: Сочинения. С. 243.

1085

Кропоткин П. А. Поля, фабрики и мастерские. С. 129.

1086

Там же. С. 133.

1087

Кропоткин П. А. Взаимная помощь среди животных и людей как двигатель прогресса. С. 165.

1088

Кропоткин П. А. Хлеб и Воля. Современная наука и анархия. С. 127.

1089

Кропоткин П. А. Хлеб и Воля. Современная наука и анархия. С. 234.

1090

Несколько выдержек из писем Кропоткина к Жану Граву. С. 7–8.

1091

Кропоткин П. А. Хлеб и Воля. Современная наука и анархия. С. 117.

1092

Там же. С. 206.

1093

Там же. С. 383.

1094

Кропоткин П. А. Хлеб и Воля. Современная наука и анархия. С. 214.

1095

Кропоткин П. А. Поля, фабрики и мастерские. С. 125.

1096

Кропоткин П. А. Хлеб и Воля. Современная наука и анархия. С. 214.

1097

Там же. С. 235.

1098

Там же. С. 189.

1099

Там же. С. 195.

1100

Кропоткин П. А. Речи бунтовщика. М., 2009. С. 62.

1101

Там же. С. 97–98.

1102

Кропоткин П. А. Хлеб и Воля. Современная наука и анархия. С. 58.

1103

Кропоткин П. А. Хлеб и Воля. Современная наука и анархия. С. 80.

1104

Кропоткин П. А. Речи бунтовщика. С. 70.

1105

Кропоткин П. А. Речи бунтовщика. С. 175.

1106

Кропоткин П. А. Великая Французская революция 1789–1793. М., 1979. С. 8, 444–445.

1107

Кропоткин П. А. Речи бунтовщика. С. 61.

1108

Кропоткин П. А. Речи бунтовщика. С. 162.

1109

Кропоткин П. А. Письмо к Атабекяну А. М. 30 ноября 1892 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters89.htm [дата обращения: 31.10.2020 г.].

1110

Письма П. А. Кропоткина о революционном насилии/Публикация А. А. Мкртичяна // Труды комиссии по научному наследию П. А. Кропоткина. Вып. 1. М., 1992. С. 139, 142.

1111

Письма П. А. Кропоткина о революционном насилии… С. 135.

1112

Цит. по: Cahm C. Kropotkin and the Rise of Revolutionary Anarchism. P. 208.

1113

Яновский С. Кропоткин, каким я его знал. С. 219.

1114

Anarchistes en exil. P. 290.

1115

«Земля и свобода» (исп.).

1116

Несколько выдержек из писем Кропоткина к Жану Граву. С. 9, 10.

1117

Дамье В. В. Забытый Интернационал. Международное анархо-синдикалистское движение между двумя мировыми войнами. Т. 1. М., 2006. С. 31.

1118

Дамье В. В. Забытый Интернационал. Международное анархо-синдикалистское движение между двумя мировыми войнами. Т. 1. М., 2006. С. 31–35.

1119

Кропоткин П. А. Синдикализм и анархизм // Михаил Александрович Бакунин. Личность и творчество (к 190-летию со дня рождения). Вып. III. М., 2005. С. 254, 262.

1120

Там же. С. 257, 259–263.

1121

Anarchistes en exil. P. 272.

1122

Книжник И. Воспоминания о П. А. Кропоткине и об одной анархистской эмигрантской группе. С. 50.

1123

Кропоткин П. А. Предисловие // Пато Э., Пуже Э. Как мы совершим революцию. М., 2011. С. 7.

1124

Кропоткин П. А. Предисловие // Пато Э., Пуже Э. Как мы совершим революцию. М., 2011. С. 7–8.

1125

Там же. С. 8–9.

1126

Anarchistes en exil. P. 75–81.

1127

Несколько выдержек из писем Кропоткина к Жану Граву. С. 13.

1128

Там же. С. 11.

1129

Кропоткин П. А. Письмо к Домеле Ньивенгейсу Ф. 9 декабря 1897 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters89.htm#y1897 [дата обращения: 22.04.2020 г.].

1130

См.: Дамье В. В. Гражданское общество и традиции социальной самоорганизации // Основные этапы формирования гражданского общества в странах Западной Европы и России в XIX–XX вв. М., 2007. С. 43–44.

1131

Кропоткин П. А. Хлеб и Воля. Современная наука и анархия. С. 187.

1132

Неттлау М. Очерки по истории анархических идей и статьи по разным социальным вопросам. Tucson, 1991. С. 125.

1133

Avrich P. Anarchist portraits. P. 95.

1134

Сакон Т. «Морито-дзикэн» – дело о привлечении к суду Т. Морито за пропаганду идей Кропоткина // Труды Международной научной конференции, посвященной 150-летию со дня рождения П. А. Кропоткина. Вып. 3. М., 1995. С. 161–171.

1135

См.: IISG. Max Nettlau Papers. F. 759.

1136

Неттлау М. Взгляд на жизнь и учение П. А. Кропоткина… С. 130.

1137

Бирюков А. В. П. А. Кропоткин и А. М. Атабекян // Труды Комиссии по научному наследию П. А. Кропоткина. Вып. 2. М., 1992. С. 26–27, 33; Его же. Об анархистской группе Александра Моисеевича Атабекяна в Швейцарии в 1880–1890-х гг. // Прямухинские чтения 2008 года. Тверь, 2010. С. 59–62; Кропоткин П. А. Письмо к Атабекяну А. М. 23 апреля 1892 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters89.htm#y1892 [дата обращения: 3.05.2020 г.]; Письма П. А. Кропоткина к В. Н. Черкезову. С. 24.

1138

Кропоткин П. А. Письмо к Атабекяну А. М. 21 марта 1891 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters89.htm#y1891 [дата обращения: 2.05.2020 г.].

1139

Кропоткин П. А. Письмо к Атабекяну А. М. 3 июля 1891 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters89.htm#y1891 [дата обращения: 1.05.2020 г.].

1140

Anarchistes en exil. P. 148.

1141

Кропоткин П. А. Письмо к Атабекяну А. М. 3 сентября 1891 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters89.htm#y1891 [дата обращения: 1.09.2020 г.].

1142

Кропоткин П. А. Письмо к Атабекяну А. М. 21 марта 1891 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters89.htm#y1891 [дата обращения: 2.05.2020 г.].

1143

Кропоткин П. А. Письмо к Атабекяну А. М. 3 сентября 1891 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters89.htm#y1891 [дата обращения: 1.09.2020 г.].

1144

Кропоткин П. А. Письмо к Атабекяну А. М. 3 сентября 1891 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters89.htm#y1891 [дата обращения: 1.09.2020 г.].

1145

Кропоткин П. А. Письмо к Атабекяну А. М. 30 ноября 1892 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters89.htm#y1892 [дата обращения: 31.10.2020 г.].

1146

Кропоткин П. А. Письмо к Атабекяну А. М. 3 сентября 1891 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters89.htm#y1891 [дата обращения: 1.09.2020 г.].

1147

Кропоткин П. А. Письмо к Атабекяну А. М. 22 января 1892 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters89.htm#y1892 [дата обращения: 10.10.2020 г.].

1148

Кропоткин П. А. Письмо к Атабекяну А. М. 22 сентября 1893 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters89.htm#y1893 [дата обращения: 3.04.2020 г.].

1149

Бирюков А. В. Об анархистской группе Александра Моисеевича Атабекяна в Швейцарии в 1880–1890-х гг. С. 59–60; Его же. П. А. Кропоткин и А. М. Атабекян. С. 27; Письма. Кропоткина П. А. к. Атабекяну А. М. 22 сентября и 24 октября 1893 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters89.htm#y1893 [дата обращения: 3.04.2020 г.].

1150

Бирюков А. В. П. А. Кропоткин и А. М. Атабекян. С. 33.

1151

Anarchistes en exil. P. 100.

1152

Ibid. P. 72.

1153

Avrich P. Anarchist portraits. P. 89.

1154

Anarchistes en exil. P. 84–85.

1155

Письма П. А. Кропоткина к Н. В. Чайковскому. С. 308.

1156

Там же С. 306.

1157

Там же. С. 305–306.

1158

Мост Д. Час с Петром Кропоткиным // Бюллетень Всероссийского общественного комитета по увековечению памяти П. А. Кропоткина. 1924. № 2. 9 декабря. С. 28.

1159

Письма П. А. Кропоткина к Н. В. Чайковскому. С. 316.

1160

Там же. С. 317.

1161

Талеров П. И. Классический анархизм в теории и практике российского революционного движения. 1860-е – 1920-е гг. СПб., 2016. С. 167.

1162

Там же. С. 171.

1163

Талеров П. И. Классический анархизм в теории и практике российского революционного движения. 1860-е – 1920-е гг. СПб., 2016. С. 171.

1164

Кропоткин П. А. Избранные труды. М., 2010. С. 361.

1165

Кропоткин П. А. Избранные труды. М., 2010. С. 364–365.

1166

Там же. С. 365.

1167

Там же. С. 370.

1168

Там же.

1169

Кропоткин П. А. Избранные труды. С. 374.

1170

Там же. С. 366.

1171

Талеров П. И. Классический анархизм в теории и практике российского революционного движения. 1860-е – 1920-е гг. С. 167–168.

1172

Данная статья цитируется по тексту статьи К. П. Победоносцева, полностью помещенной в примечаниях к книге: Кропоткин П. А. Избранные труды. С. 787.

1173

Кропоткин П. А. Избранные труды. С. 788–291.

1174

Талеров П. И. Классический анархизм в теории и практике российского революционного движения. 1860-е – 1920-е гг. С. 169.

1175

Кропоткин П. А. Избранные труды. С. 375.

1176

Там же. С. 385.

1177

Anarchistes en exil. P. 86–87.

1178

Anarchistes en exil. P. 87.

1179

Ермаков В. Д. Анархистское движение в России: история и современность. СПб., 1997. С. 23.

1180

Anarchistes en exil. P. 104.

1181

Письма П. А. Кропоткина к В. Н. Черкезову. С. 10, 22–23.

1182

Кропоткин П. А. Письмо к Поссе В. А. 17 сентября 1902 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters90.htm#y1902 [дата обращения: 5.02.2020 г.].

1183

Поссе В. А. Мой жизненный путь. Дореволюционный период (1867–1917 гг.). М.; Л., 1929. С. 239.

1184

Там же. С. 239–240.

1185

Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. В 90 т. Т. 36. С. 163.

1186

Поссе В. А. Мой жизненный путь. С. 201.

1187

Маркин В. А. Неизвестный Кропоткин. С. 268–269.

1188

Там же. С. 267, 270–271.

1189

Никифорова Т. Г. Толстой и духоборы: историческая связь // Толстой С. Л. Путешествие с духоборами в Канаду: Дневники и переписка. М., 2017. С. 21, 51, 163.

1190

Письма П. А. Кропоткина к В. Н. Черкезову. С. 14.

1191

Anarchistes en exil. P. 391.

1192

Чертков В. Г. Мое знакомство с П. А. Кропоткиным // П. А. Кропоткин и его учение: Интернациональный сборник, посвященный десятой годовщине смерти П. А. Кропоткина. С. 298.

1193

Письма П. А. Кропоткина о революционном насилии. Публикация А. А. Мкртичяна. С. 134.

1194

Там же.

1195

Там же. С. 137.

1196

Там же.

1197

Там же. С. 137–138.

1198

Маковицкий Д. П. Яснополянские записки. 1904 г. // http://tolstoy-lit.ru/tolstoy/bio/ makovickij-yasnopolyanskie-zapiski/1904.htm [дата обращения: 3.03.2020 г.].

1199

Anarchistes en exil. P. 143.

1200

Ibid. P. 139.

1201

Кропоткин П. А. Письмо к Шишко Л. Э. 4 июля 1902 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters90.htm#y1902 [дата обращения: 21.05.2020 г.].

1202

Там же.

1203

Ordre – порядок (фр.).

1204

Anarchistes en exil. P. 127.

1205

Брешко-Брешковская Е. К. Три анархиста: П. А. Кропоткин, Мост и Луиза Мишель (Воспоминания). С. 103–104.

1206

Дионео [Шкловский И. В.] В эмиграции // Николай Васильевич Чайковский. Религиозные и общественные искания. Париж, 1929. С. 199–200.

1207

Брешко-Брешковская Е. К. Три анархиста: П. А. Кропоткин, Мост и Луиза Мишель (Воспоминания). С. 104.

1208

Поссе В. А. Мой жизненный путь. С. 316.

1209

Брешко-Брешковская Е. К. Три анархиста: П. А. Кропоткин, Мост и Луиза Мишель (Воспоминания). С. 104.

1210

Брешко-Брешковская Е. К. Памяти друга // Николай Васильевич Чайковский. Религиозные и общественные искания. Париж, 1929. С. 10.

1211

Милюков П. Н. Воспоминания. М., 1991. С. 156.

1212

Милевский О. А., Панченко А. Б. Указ. соч. С. 639.

1213

Брешко-Брешковская Е. К. Три анархиста: П. А. Кропоткин, Мост и Луиза Мишель (Воспоминания). С. 104.

1214

Там же. С. 105, 112.

1215

Anarchistes en exil. P. 129.

1216

Брешко-Брешковская Е. К. Три анархиста: П. А. Кропоткин, Мост и Луиза Мишель (Воспоминания). С. 104–105.

1217

Кропоткин П. А. Письмо к Шишко Л. Э. 1 октября 1902 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters90.htm#y1902 [дата обращения: 22.08.2020 г.].

1218

Так в документе.

1219

Кропоткин П. А. Письмо к Гогелиа Г. И. 10 мая 1904 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters90.htm#y1904 [дата обращения: 11.12.2020 г.].

1220

Письма П. А. Кропоткина к В. Н. Черкезову. С. 17.

1221

Там же.

1222

[Кропоткин П. А.] Почему мы анархисты? Заявление анархистов перед Лионским исправительным судом // Хлеб и Воля. 1903. № 2. С. 8.

1223

Письма П. А. Кропоткина к В. Н. Черкезову. С. 15.

1224

Кропоткин П. А. Письмо к Гольденбергу Л. Б. 23 августа 1903 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters90.htm#y1903 [дата обращения: 27.03.2020 г.].

1225

Письма П. А. Кропоткина к В. Н. Черкезову. С. 15.

1226

Anarchistes en exil. P. 134.

1227

Хлеб и Воля. Сборник статей. Б.м., б.г. С. 24.

1228

Там же. С. 25–31.

1229

Письма П. А. Кропоткина о революционном насилии. Публикация А. А. Мкртичяна. С. 144.

1230

Anarchistes en exil. P. 142.

1231

Письма П. А. Кропоткина о революционном насилии. Публикация А. А. Мкртичяна. С. 144.

1232

Там же.

1233

Письма П. А. Кропоткина к В. Н. Черкезову. С. 15.

1234

Anarchistes en exil. P. 142.

1235

Письма П. А. Кропоткина к В. Н. Черкезову. С. 15; Письма П. А. Кропоткина о революционном насилии. Публикация А. А. Мкртичяна. С. 144.

1236

Кропоткин П. А. Письмо к Гогелиа Г. И. [Не ранее марта 1904 г.] // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters90.htm#y1904 [дата обращения: 12.06.2020 г.].

1237

Anarchistes en exil. P. 157.

1238

Ibid.

1239

Глушаков Ю. Э. «Революция умерла! Да здравствует революция!»: Анархизм в Беларуси (1902–1927). СПб., 2015. С. 14, 19–20; Кривенький В. В. Анархистское движение в России в первой четверти XX века: теория, организация, практика. М., 2018. С. 111–113; Пейч Д. Колыбель анархистского террора // Родина. 2012. № 12. С. 109.

1240

Савченко В. А. Діяльність анархістських організацій в Україні у 1903–1929 рр. Киiв, 2017. С. 67–68.

1241

Там же. С. 69; Глушаков Ю. Э. «Революция умерла! Да здравствует революция!»: Анархизм в Беларуси (1902–1927). С. 19.

1242

Кривенький В. В. Анархистское движение в России в первой четверти XX века: теория, организация, практика. С. 109–110.

1243

Глушаков Ю. Э. «Революция умерла! Да здравствует революция!»: Анархизм в Беларуси (1902–1927). С. 18.

1244

См… например: Анархисты. Документы и материалы. 1917–1935. В 2 т. Т. 1. М., 1998. С. 128–130; Глушаков Ю. Э. «Революция умерла! Да здравствует революция!»: Анархизм в Беларуси (1902–1927). С. 18.

1245

Анархисты. Документы и материалы. 1917–1935. В 2 т. Т. 1. С. 128–130; Пейч Д. Указ. соч. С. 109.

1246

Хлеб и Воля. 1904. № 8. С. 6.

1247

Кропоткин П. А. Письмо к Гогелиа Г. И. [Не ранее марта 1904 г.] // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters90.htm#y1904 [дата обращения: 12.06.2020 г.].

1248

Хлеб и Воля. Февраль 1904. № 7. С. 6.

1249

Хлеб и Воля. Февраль 1904. № 7. С. 6.

1250

Там же.

1251

Там же.

1252

Хлеб и Воля. Февраль 1904. № 7. С. 6.

1253

Там же.

1254

Милюков П. Н. Воспоминания. С. 153–154.

1255

Милюков П. Н. Памяти П. А. Кропоткина // Публицистика Русского Зарубежья. Сборник статей. М., 1999. С. 158.

1256

Все цитаты приведены по изданию: Маковицкий Д. П. Яснополянские записки // http:// tolstoy-lit.ru/tolstoy/bio/makovickij-yasnopolyanskie-zapiski/1904.htm [дата обращения: 1–3.03.2020 г.].

1257

Фигнер В. Н. Воспоминания в трех томах. Т. III. СПб., 2019. С. 258.

1258

Майский И. М. Путешествие в прошлое. С. 135.

1259

Кропоткин П. А. Письмо к Гогелиа Г. И. [Не ранее марта 1904 г.] // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters90.htm#y1904 [дата обращения: 12.06.2020 г.].

1260

Письма П. А. Кропоткина М. И. Гольдсмит, А. А. Боровому и А. Шапиро. Публикация С. Ф. Ударцева. С. 191.

1261

Кропоткин П. А. Война на Дальнем Востоке // Хлеб и Воля. 1904. Март. № 8. С. 4–6; Его же. Мирный исход или революция? // Хлеб и Воля. 1904. Март. № 8. С. 1–3; Его же. Нужен ли анархизм в России? // Хлеб и Воля. 1904. Июль. № 10. С. 1–3; Его же. По поводу якутской бойни // Хлеб и Воля. 1904. Июль. № 10. С. 5.

1262

Хлеб и Воля. 1904. Март. № 8. С. 1.

1263

Там же.

1264

Там же. С. 2.

1265

Хлеб и Воля. 1904. Март. № 8. С. 1, 2.

1266

Там же. С. 2.

1267

Там же.

1268

Там же.

1269

Хлеб и Воля. 1904. Март. № 8. С. 2.

1270

Хлеб и Воля. 1904. Июль. № 10. С. 3.

1271

Там же.

1272

Там же.

1273

Anarchistes en exil. P. 158.

1274

Хлеб и Воля. 1904. Июль. № 10. С. 2.

1275

Там же.

1276

Anarchistes en exil. P. 157.

1277

Кропоткин П. А. Письмо в Редакцию журнала «Хлеб и Воля» // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters90.htm#y1904 [дата обращения: 8.10.2020 г.].

1278

Анархисты. Документы и материалы. 1917–1935. В 2 т. Т. 1. С. 625; Ермаков В. Д. Анархистское движение в России: история и современность. С. 24; Таратута А. Г. П. А. Кропоткин (Воспоминания). С. 165; Его же. В России и заграницей. 1903–1907 гг. // Михаилу Бакунину. 1876–1926. Очерки истории анархического движения в России. М., 1929. С. 300–301.

1279

Савченко В. А. Діяльність анархістських організацій в Україні у 1903–1929 рр. С. 66–67.

1280

Таратута А. Г. П. А. Кропоткин (Воспоминания). С. 165.

1281

Там же.

1282

Корн М. [Гольдсмит М. И.] Кропоткин и русское революционное движение // П. А. Кропоткин и его учение: Интернациональный сборник, посвященный десятой годовщине смерти П. А. Кропоткина. Чикаго, 1931. С. 185.

1283

Книжник Ив. Воспоминания о П. А. Кропоткине и об одной анархистской эмигрантской группе // Красная летопись. 1922. № 4. С. 31.

1284

Поссе В. А. Мой жизненный путь. С. 240.

1285

Книжник Ив. Воспоминания о П. А. Кропоткине и об одной анархистской эмигрантской группе. С. 37.

1286

Anarchistes en exil. P. 87.

1287

Книжник Ив. Воспоминания о П. А. Кропоткине и об одной анархистской эмигрантской группе. С. 37.

1288

Письма П. А. Кропоткина к В. Н. Черкезову. С. 11.

1289

Avrich P. Anarchist portraits. С. 98.

1290

Яновский С. Кропоткин, каким я его знал. С. 216.

1291

Ворошилов К. Е. Рассказы из жизни. (Воспоминания). Кн. I. М., 1968. С. 352.

1292

Там же.

1293

Ворошилов К. Е. Рассказы из жизни. (Воспоминания). Кн. I. С. 352.

1294

Anarchistes en exil. P. 294.

1295

Ibid. P. 100; Кропоткин П. А. Письмо к Шишко Л. Э. 1 октября 1902 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters90.htm#y1902 [дата обращения: 22.08.2020 г.].

1296

Кропоткин П. А. Письмо к Лазареву Е. Б. 27 апреля 1903 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters90.htm#y1903 [дата обращения: 1.02.2021 г.].

1297

Anarchistes en exil. Р. 276.

1298

Ворошилов К. Е. Рассказы из жизни. (Воспоминания). Кн. I. С. 352.

1299

Там же. С. 353.

1300

Ворошилов К. Е. Рассказы из жизни. (Воспоминания). Кн. I. С. 353.

1301

Таратута А. Г. П. А. Кропоткин (Воспоминания). С. 165.

1302

Таратута А. Г. П. А. Кропоткин (Воспоминания). С. 165–166.

1303

Таратута А. Г. В России и заграницей. 1903–1907 гг. С. 301–302.

1304

Корн М. [Гольдсмит М. И.] Кропоткин и русское революционное движение. С. 185–186.

1305

Там же. С. 186.

1306

Корн М. [Гольдсмит М. И.] Кропоткин и русское революционное движение. С. 187.

1307

Там же; Anarchistes en exil. Р. 245.

1308

Anarchistes en exil. Р. 235.

1309

Ibid. P. 243.

1310

Гольдман Э. Петр Кропоткин. С. 226–227.

1311

Таратута А. Г. П. А. Кропоткин (Воспоминания). С. 166.

1312

Анархисты. Документы и материалы. В 2 т. Т. 1. 1883–1916. С. 73–74.

1313

Там же. С. 74.

1314

Таратута А. Г. П. А. Кропоткин (Воспоминания). С. 166.

1315

Anarchistes en exil. Р. 160.

1316

The Manchester Guardian. 23.01.1905. P. 7.

1317

The Daily News. 23.01.1905.

1318

Письма Кропоткина Яновскому // Интернациональный сборник. П. А. Кропоткин и его учение. Чикаго, 1931. С. 251.

1319

Воспоминания Н. А. Кропоткина. С. 16; Woodcock G., Avakumovic I. Op. cit. P. 365.

1320

[Кропоткин П. А.] Русская революция // Хлеб и Воля. 1905. Апрель. № 16. С. 3.

1321

Цит. по: Grant R. British Radicals and Socialists and Their Attitudes to Russia, c. 1890–1917. A thesis submitted for the degree of Doctor of Philosophy in the University of Glasgow. 1984. P. 78.

1322

Воспоминания Н. А. Кропоткина. С. 16.

1323

Воспоминания Н. А. Кропоткина. С. 15.

1324

Там же.

1325

Письма Кропоткина Яновскому. С. 251.

1326

Там же.

1327

Кривенький В. В. Анархистское движение в России в первой четверти XX века: теория, организация, практика. М., 2018. С. 117.

1328

Багирова И. С. Политические партии и организации Азербайджана в начале XX века. 1900–1917. Баку, 1997. С. 51.

1329

Анархисты. Документы и материалы. 1917–1935. В 2 т. Т. 1. С. 419, 643.

1330

Савченко В. А. Діяльність анархістських організацій в Україні у 1903–1929 рр: історичний аспект та політична практика. С. 104, 106.

1331

Анархисты. Документы и материалы. 1917–1935. В 2 т. Т. 1. С. 336–337.

1332

Глушаков Ю. Э. «Революция умерла! Да здравствует революция!»: Анархизм в Беларуси (1902–1927). С. 84–85.

1333

Ермаков В. Д. Указ. соч. С. 38.

1334

Дубовик А. В. Анархисты в рабочем и профсоюзном движении начала XX века // За справедливость и свободу: Рабочее движение и левые силы против авторитаризма и тоталитаризма. История и современность. М., 2014. С. 20.

1335

Дубовик А. В. Анархисты в рабочем и профсоюзном движении начала XX века. С. 203.

1336

Глушаков Ю. Э. Идеи П. А. Кропоткина и их последователи в Белоруссии: история и современность // Петр Алексеевич Кропоткин и проблемы моделирования историко-культурного развития цивилизации. СПб., 2005. С. 78.

1337

Кривенький В. В. Анархисты-синдикалисты // Политические партии России. Конец XIX – первая треть XX века. М., 1996. С. 38–39.

1338

Новомирский Д. И. [Кирилловский Я. И.] Анархическое движение в Одессе // Михаилу Бакунину. 1876–1926. Очерки истории анархического движения в России. М., 1926. С. 246–278; Савченко В. А. Анархисты-террористы в Одессе (1905–1913). Одесса, 2006. С. 246–278.

1339

Дубовик А. В. Анархисты в рабочем и профсоюзном движении начала XX века. С. 19.

1340

Анархисты. Документы и материалы. 1917–1935. Т. 1. С. 642–643.

1341

Anarchistes en exil. P. 164, 166.

1342

Anarchistes en exil. P. 170.

1343

[Кропоткин П. А.] Русская революция // Хлеб и Воля. 1905. Апрель. № 16. С. 1–4; Его же. Крестьянское восстание // Хлеб и Воля. 1905. Май. № 17. С. 1–4; Его же. Заметки: (Борьба рабочих с капиталистами) // Хлеб и Воля. 1905. Май. № 17. С. 4–5; Его же. Организация или вольное соглашение // Хлеб и Воля. 1905. Июнь. № 18. С. 1–5; Бакунин // Хлеб и Воля. 1905. Июль. № 19/20. С. 1–2; Его же. Русский рабочий союз // Хлеб и Воля. 1905. Август. № 21/22, С. 2–5; Письмо, адресованное председателю митинга, 3 ноября 1905 г. // Хлеб и Воля. 1905. Ноябрь. № 24. С. 8–9.

1344

Кропоткин П. А. Избранные труды. С. 412.

1345

Там же. С. 411.

1346

[Кропоткин П. А.] Русская революция // Хлеб и Воля. 1905. Апрель. № 16. С. 2.

1347

[Кропоткин П. А.] Русская революция // Хлеб и Воля. 1905. Апрель. № 16. С. 2.

1348

Там же. С. 3.

1349

Кропоткин П. А. Избранные труды. С. 400.

1350

[Кропоткин П. А.] Крестьянское восстание. С. 3, 4.

1351

[Кропоткин П. А.] Русская революция. С. 3–4.

1352

[Кропоткин П. А.] Крестьянское восстание. С. 2.

1353

[Кропоткин П. А.] Крестьянское восстание. С. 4.

1354

Письма Кропоткина Яновскому. С. 252.

1355

Письма Кропоткина Яновскому. С. 253.

1356

Anarchistes en exil. P. 166.

1357

Письма Кропоткина Яновскому. С. 251.

1358

Anarchistes en exil. P. 164, 168, 180, 186.

1359

Кропоткин П. А. Письмо к Домела Ньювенгейсу Ф. 25 мая 1906 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters90.htm#y1906 [дата обращения: 3.09.2020 г.].

1360

Anarchistes en exil. P. 162–163; Письма П. А. Кропоткина к В. Н. Черкезову. С. 16.

1361

Письма Кропоткина Яновскому. С. 256.

1362

Там же. С. 254.

1363

Осенью 1905 года декрет о высылке Кропоткина из Франции был официально отменен, и он смог совершать поездки во Францию уже в 1906 году.

1364

«Взаимопомощь» (англ.). Имеется в виду книга П. А. Кропоткина «Взаимопомощь как фактор эволюции».

1365

Речь идет о переводе книги П. А. Кропоткина «Русская литература. Идеал и действительность».

1366

Дочь друзей Кропоткина – врача Жоржа де Кервийи и его жены Ольги Крендовской.

1367

Anarchistes en exil. Р. 175.

1368

Woodcock G., Avakumovic I. Op. cit. P. 296.

1369

Burazerovic M. Spießbürger und ewiger Revoluzze: Fritz Brupbacher in der Arbeiter– und Jugendbewegung Zürichs vor dem Ersten Weltkrieg // Geist und Gestalt im historischen Wandel. Facetten deutscher und europäischer Geschichte 1789–1989. Münster etc., 2000. S. 192.

1370

Цит. по: Неттлау М. Взгляд на жизнь и учение П. А. Кропоткина… С. 130.

1371

Цит. по: Неттлау М. Взгляд на жизнь и учение П. А. Кропоткина… С. 130.

1372

Woodcock G., Avakumovic I. Op. cit. P. 295–296.

1373

Anarchistes en exil. Р. 176–177.

1374

Le Temps Nouveau. 28.10.1905. № 26.

1375

Книжник Ив. Воспоминания о П. А. Кропоткине и об одной анархистской эмигрантской группе. С. 33.

1376

Там же.

1377

Там же.

1378

Woodcock G., Avakumovic I. Op. cit. P. 362–363.

1379

Anarchistes en exil. P. 200.

1380

Неттлау М. Указ. соч. С. 130–131.

1381

Anarchistes en exil. Р. 180, 186.

1382

Anarchistes en exil. P. 182.

1383

Неттлау М. Указ. соч. С. 131.

1384

Anarchistes en exil. Р. 185.

1385

Anarchistes en exil. P. 180.

1386

[Кропоткин П. А.] Заметки // Хлеб и Воля. 1905. № 17. Май. С. 4.

1387

Anarchistes en exil. P. 167.

1388

Поссе В. А. Мой жизненный путь. С. 351.

1389

[Кропоткин П. А.] Русский Рабочий Союз // Хлеб и Воля. 1905. Август – сентябрь. № 21–22. С. 2–5.

1390

Там же. С. 4.

1391

Бирюков А. В., Прусский Я. Л. Из переписки П. А. Кропоткина (материалы архива музея-заповедника «Дмитровский кремль») // Прямухинские чтения 2015 года. М., 2016. С. 41–42.

1392

Anarchistes en exil. P. 357.

1393

Кропоткин П. А. Письмо к Бурцеву В. Л. [Сентябрь, после 12-го, 1909 г.] // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters90.htm#y1909 [дата обращения: 3.03.2020 г.].

1394

Ferretti F. Publishing Anarchism: Pyotr Kropotkin and British print cultures, 1876–1917 // Journal of Historical Geography. 2017. № 57. P. 17–27.

1395

Ударцев С. Ф. Право человека на жизнь во взглядах П. А. Кропоткина // Труды Комиссии по научному наследию П. А. Кропоткина. Вып. 1. М., 1992. С. 84–85.

1396

Кропоткин П. А. Наказание смертной казнью // Против смертной казни: сб. статей. М., 1906. С. 251–254.

1397

Кропоткин П. А. Наказание смертной казнью // http://www.antimilitary.narod.ru/kropotkin/ nakazanie_smertnoj_kaznju.htm [дата обращения: 9.01.2021 г.].

1398

Там же.

1399

Бидбей. [Романов С. М.]. О Люцифере, великом духе возмущения, «несознательности», анархии и безначалия. Б.м., 1904. С. 24.

1400

Там же. С. 19.

1401

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 2. Д. 1709. Л. 5.

1402

Черное знамя. 1905. № 1. С. 10.

1403

Кропоткин П. А. Письмо к Иконниковой Л. В. [3 марта 1907 г.] // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters90.htm#y1907 [дата обращения: 11.12.2020 г.].

1404

Anarchistes en exil. P. 270.

1405

Лебуржуа Н. П. А. и С. Г. Кропоткины в деле помощи русским ссыльным // Каторга и ссылка. 1926. № 1 (22). С. 111–113.

1406

Там же. С. 112–113; Кропоткин П. А. Письмо к Теплову А. Л. 29 марта 1907 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters90.htm#y1907 [дата обращения: 25.06.2020 г.]; Кропоткин П. А., Кропоткина С. Г. Письмо к Лебуржуа Н. Л. 8/21 июня 1908 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters90.htm#y1908 [дата обращения: 18.06.2020 г.].

1407

Anarchistes en exil. P. 196–197, 203, 204; Неттлау М. Взгляд на жизнь и учение П. А. Кропоткина… С. 132.

1408

Брешко-Брешковская Е. К. Три анархиста: П. А. Кропоткин, Мост и Луиза Мишель (Воспоминания). С. 111.

1409

Там же.

1410

Неттлау М. Взгляд на жизнь и учение П. А. Кропоткина… С. 132.

1411

Anarchistes en exil. P. 214.

1412

Ibid. P. 235; Пирумова Н. М. Петр Алексеевич Кропоткин. С. 171.

1413

Кропоткин П. А. Об издании листков «Хлеб и Воля» // Листки «Хлеб и Воля». 1906. № 1. 30 октября. С. 1.

1414

Анархисты. Документы и материалы. 1883–1935 гг. В 2 т. Т. 1. С. 633–634; Книжник Ив. Воспоминания о П. А. Кропоткине и об одной анархистской эмигрантской группе. С. 34–36.

1415

Русская революция и анархизм. Доклады, читанные на съезде коммунистов-анархистов в октябре 1906 года. Лондон, 1907. С. 17.

1416

Там же. С. 21–23.

1417

Русская революция и анархизм. С. 16, 19.

1418

Там же. С. 24.

1419

Там же. С. 25.

1420

Там же. С. 36–38.

1421

Русская революция и анархизм. С. 33–35.

1422

Там же. С. 37–38.

1423

Русская революция и анархизм. С. 3.

1424

Там же. С. 3–4.

1425

Там же. С. 5, 7.

1426

Там же. С. 9.

1427

Там же.

1428

Там же. С. 10.

1429

Там же. С. 12–13.

1430

Русская революция и анархизм. С. 13–14.

1431

Anarchistes en exil. Р. 248.

1432

Rocker R. Aus den Memoiren eines deutschen Anarchisten. Frankfurt a.M., 1974. S. 226.

1433

Anarchistes en exil. P. 237–238.

1434

Книжник Ив. Воспоминания о П. А. Кропоткине и об одной анархистской эмигрантской группе. С. 39.

1435

Там же.

1436

Anarchistes en exil. P. 222.

1437

Неттлау М. Взгляд на жизнь и учение П. А. Кропоткина… С. 139.

1438

Anarchistes en exil. P. 270.

1439

Ibid. P. 270, 305.

1440

Ibid. P. 270; Неттлау М. Взгляд на жизнь и учение П. А. Кропоткина… С. 139.

1441

ГАРФ. Ф. 1129. Оп. 2. Д. 2907. Л. 5; Письма Кропоткина Яновскому. С. 254.

1442

Письма Кропоткина Яновскому. С. 255.

1443

Anarchistes en exil. Р. 264.

1444

Кропоткин П. А. Русская «конституция» и петергофская диктатура // Листки «Хлеб и Воля». 1906. 13 декабря. № 4. С. 2; Его же. Истинные защитники самодержавия // Листки «Хлеб и Воля». 1907. 15 февраля. № 8. С. 1.

1445

Кропоткин П. А. Довольно иллюзий! // Листки «Хлеб и Воля». 1907. 5 июля. № 18. С. 2.

1446

Anarchistes en exil. Р. 288.

1447

Кропоткин П. А. Довольно иллюзий! С. 2.

1448

Кропоткин П. А. Земельный вопрос в Думе // Листки «Хлеб и Воля». 1907. 26 апреля. № 13. С. 1–2.

1449

Там же. С. 412.

1450

Гольдман Э. Проживая свою жизнь. Автобиография. Ч. 2. С. 109; Книжник Ив. Воспоминания о П. А. Кропоткине и об одной анархистской эмигрантской группе. С. 41.

1451

Книжник Ив. Воспоминания о П. А. Кропоткине и об одной анархистской эмигрантской группе. С. 41.

1452

Гольдман Э. Проживая свою жизнь. Автобиография. Ч. 2. С. 110.

1453

Книжник Ив. Воспоминания о П. А. Кропоткине и об одной анархистской эмигрантской группе. С. 42.

1454

Критская Н. Из воспоминаний о П. А. Кропоткине // Былое. 1921. № 17 (1). С. 76.

1455

Книжник Ив. Воспоминания о П. А. Кропоткине и об одной анархистской эмигрантской группе. С. 42; «Революционное христовство»: Письма Мережковских к Борису Савинкову. СПб., 2009. С. 104.

1456

Книжни Ив. Воспоминания о П. А. Кропоткине и об одной анархистской эмигрантской группе. С. 42.

1457

Книжни Ив. Воспоминания о П. А. Кропоткине и об одной анархистской эмигрантской группе. С. 42.

1458

Кропоткин П. А. Анархизм. Paris, München, 1977. С. 23.

1459

РГАЛИ. Ф. 327. Оп. 1. Д. 18. Л. 13.

1460

Листки «Хлеб и Воля». 1907. 20 июня. № 17. С. 2.

1461

Кропоткин П. А. Довольно иллюзий! С. 3.

1462

Дефицит в данном случае рассчитан во французских франках.

1463

Anarchistes en exil. P. 305.

1464

Ibid. P. 307.

1465

Ibid. P. 305.

1466

Фроленко М. Ф. Собрание сочинений. Т. II. С. 109.

1467

Цит по: Неттлау М. Взгляд на жизнь и учение П. А. Кропоткина… С. 144.

1468

Там же. С. 136.

1469

Кропоткин П. А. Письмо к Эльцбахеру П. [Октябрь 1907 г.] // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters90.htm#y1907 [дата обращения: 21.11.2020 г.].

1470

Корн М. [Гольдсмит М. И.]. Кропоткин и русское революционное движение. С. 190.

1471

Бирюков А. В. П. А. Кропоткин – землевладелец. С. 187–188.

1472

Там же. С. 188.

1473

Кропоткин П. А. Письмо к Кропоткину Н. А. 14 февраля 1909 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters90.htm#y1909 [дата обращения: 18.07.2020 г.].

1474

Цит по: Неттлау М. Взгляд на жизнь и учение П. А. Кропоткина… С. 136.

1475

Неттлау М. Взгляд на жизнь и учение П. А. Кропоткина… С. 137.

1476

Anarchistes en exil. P. 310.

1477

The International Anarchist Congress of Amsterdam (1907). Edmonton, 2009. P. 32–33.

1478

Кропоткин П. А. Письмо к Келти Дж.-С. 16 октября 1907 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters90.htm#y1907 [дата обращения: 21.11.2020 г.].

1479

Цит. по: Неттлау М. Взгляд на жизнь и учение П. А. Кропоткина… С. 140.

1480

Воспоминания Н. А. Кропоткина. С. 16.

1481

Anarchistes en exil. P. 318.

1482

Кропоткин П. А. Письмо к Мэйвору Дж. 17 июня 1908 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters90.htm#y1908 [дата обращения: 21.11.2020 г.].

1483

Anarchistes en exil. P. 327.

1484

Письма П. А. Кропоткина М. И. Гольдсмит, А. А. Боровому и А. Шапиро. Публикация С. Ф. Ударцева. С. 188.

1485

Неттлау М. Взгляд на жизнь и учение П. А. Кропоткина… С. 141.

1486

ГАРФ. Ф. 1129. Оп. 2. Д. 2907. Л. 6; Письма Кропоткина Яновскому. С. 257.

1487

Письма Кропоткина Яновскому. С. 257.

1488

Там же. С. 258; Anarchistes en exil. P. 349, 351.

1489

Кропоткин П. А. Что же дальше? // Хлеб и Воля. 1908. № 1. Февраль – март. С. 1–2.

1490

Кропоткин П. А. Что же дальше? С. 4–5.

1491

Там же. С. 6.

1492

Там же. С. 6–7.

1493

Там же. С. 8.

1494

Кропоткин П. А. Что же дальше? С. 9.

1495

Там же.

1496

Там же.

1497

Кропоткин П. А. Наши задачи // Хлеб и Воля. 1909. № 2. Июль. С. 4.

1498

Там же. С. 4–5.

1499

Кропоткин П. А. Наши задачи. С. 6.

1500

Письма Кропоткина Яновскому. С. 259.

1501

Неттлау М. Взгляд на жизнь и учение П. А. Кропоткина… С. 142–143.

1502

Интернациональный сборник, посвященный десятой годовщине смерти П. А. Кропоткина. Чикаго, 1931. С. 283–284.

1503

Бирюков А. В., Прусский Я. Л. Из переписки П. А. Кропоткина (материалы архива музея-заповедника «Дмитровский кремль»). С. 46.

1504

Anarchistes en exil. P. 371–372.

1505

Anarchistes en exil. P. 382.

1506

Книжник Ив. Воспоминания о П. А. Кропоткине и об одной анархистской эмигрантской группе. С. 45.

1507

Там же.

1508

Там же.

1509

Anarchistes en exil. P. 401.

1510

Аккаттоли А. Кропоткин // Русское присутствие в Италии в первой половине XX века: Энциклопедия. М., 2019. С. 378.

1511

Anarchistes en exil. P. 403.

1512

Амфитеатров А. В. Русский угол в Лигурии // http://az.lib.ru/a/amfiteatrow_a_w/text_1932_russkiy_ugol.shtml [дата обращения: 23.04.2020 г.].

1513

Anarchistes en exil. P. 409.

1514

Неттлау М. Взгляд на жизнь и учение П. А. Кропоткина… С. 147.

1515

Аккаттоли А. Кропоткин. С. 378.

1516

Там же.

1517

Кин Ц. Итальянский ребус. М., 1991. С. 18.

1518

Кропоткин П. А. Письмо к Бурцеву В. Л. 3 авг[уста] 1908 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters90.htm#y1908 [дата обращения: 9.11.2020 г.].

1519

Там же.

1520

Прусский Я. Л. Жена анархиста (С. Г. Кропоткина). С. 253.

1521

Письма Кропоткина Яновскому. С. 259.

1522

Старостин Е. В. К. Либкнехт и памфлет П. А. Кропоткина // Прометей. Историко-биографический альманах. Вып. 8. М., 1971. С. 210–211; Кропоткин П. А. Письмо к Соскису Д. В. 4 августа 1909 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters90.htm#y1909 [дата обращения: 3.01.2021 г.].

1523

Кардашев Ю. П. Восстание. М., 2008. С. 131, 132, 271.

1524

Щеголев П. Е. Охранники и авантюристы. М., 2004. С. 334–364.

1525

Половцова Е. Н. «Апостол правды и братства людей». Воспоминания о П. А. Кропоткине. С. 72.

1526

Кропоткин П. А. Записки революционера. С. 391.

1527

Там же. С. 391–392.

1528

Оруэлл Дж. 1984. Роман. Скотный двор. Сказка. Пермь, 1992. С. 131–132.

1529

Anarchistes en exil. P. 193.

1530

Anarchistes en exil. P. 112.

1531

Ibid. P. 113.

1532

Ibid.

1533

Ibid. P. 118.

1534

Яновский С. Кропоткин, каким я его знал. С. 215.

1535

Кропоткин П. А. Письмо к Бурцеву В. Л. 26 июля 1908 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters90.htm#y1908 [дата обращения: 22.11.2020 г.].

1536

Кропоткин П. А. Письмо в ЦК партии эсеров. Сентябрь 1908 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters90.htm#y1908 [дата обращения: 22.11.2020 г.]; Фигнер В. Н. Воспоминания в трех томах. С. 275.

1537

Кропоткин П. А. Письмо к Бурцеву В. Л… 1 октября 1908 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters90.htm#y1908 [дата обращения: 22.11.2020 г.]; Бурцев В. Л. Борьба за свободную Россию. Мои воспоминания. СПб., 2012. С. 202.

1538

Пантелеева Т. Л. В. Л. Бурцев и его книга «Борьба за свободную Россию» // Бурцев В. Л. Борьба за свободную Россию. С. XLI.

1539

Фигнер В. Н. Воспоминания в трех томах. С. 282.

1540

Бурцев В. Л. Борьба за свободную Россию. С. 206.

1541

Фигнер В. Н. Воспоминания в трех томах. С. 282.

1542

Anarchistes en exil. P. 336.

1543

Фигнер В. Н. Воспоминания в трех томах. С. 282.

1544

Кропоткин П. А. Письмо к Бурцеву В. Л. 14 января 1909 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters90.htm#y1909 [дата обращения: 22.11.2020 г.].

1545

Бурцев В. Л. Борьба за свободную Россию. С. 222.

1546

См., например: Anarchistes en exil. P. 384–385.

1547

Клеточников Николай Васильевич (1846–1883) – революционер. В 1879 году по поручению народовольцев поступил на службу в III отделение. Служил чиновником для письма в агентурной части, а затем помощником делопроизводителя в секретной части 3-й экспедиции. С 1 января 1881 года – помощник делопроизводителя Департамента полиции МВД. Передавал народовольцам секретные сведения из документов, проходивших через его руки. 28 января 1881 года был арестован. Умер в тюрьме.

1548

Кропоткин П. А. Письмо к Бурцеву В. Л. 6 мая 1909 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters90.htm#y1909 [дата обращения: 20.09.2020 г.].

1549

Кропоткин П. А. Письмо к Бурцеву В. Л. 10 июля 1909 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters90.htm#y1909 [дата обращения: 21.10.2020 г.].

1550

Anarchistes en exil. P. 355.

1551

Ibid. P. 407.

1552

В сентябре 1907 года двое русских анархистов совершили вооруженное ограбление банка в швейцарском городе Монтрё. При этом погиб кассир и несколько человек получили ранения.

1553

Речь идет о взрыве бомбы в Венсенском лесу под Парижем в 1906 году, после которого французская полиция раскрыла местную группу российских анархистов-«безначальцев», готовивших на территории Франции серию «экспроприаций» и вымогательств денежных средств, а также занимавшихся изготовлением взрывчатки. В результате взрыва один из членов группы погиб, еще один ранен. Полиция произвела аресты, а пресса стала призывать к высылке русских революционных эмигрантов из европейских стран.

1554

В январе 1909 года двое латвийских социалистов совершили вооруженное ограбление в Тоттенхэме на севере Лондона, похитив деньги, предназначенные для выдачи заработной платы рабочим одной из фабрик. В ходе перестрелки с полицией погибли два человека и более двадцати получили ранения. Похитители покончили с собой.

1555

Речь идет об ограблении в Брюсселе торговца Майера, у которого было похищено три тысячи франков, двадцать пять из которых были символически посланы в адрес «Интернационального анархистского бюллетеня». Один из участников ограбления, студент из России, бежал из бельгийской столицы; на его квартире была обнаружена бомба. Позднее беглеца задержали в Генте; при аресте он отстреливался.

1556

Кропоткин П. А. Письмо к Бурцеву В. Л. 10 июля 1909 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters90.htm#y1909 [дата обращения: 21.10.2020 г.].

1557

Rocker R. The Anarchist «Melting Plot»: The London Years (Excerpts from «The London Years» by Rudolf Rocker) // The Essential Works of Anarchism / Ed. by M. Shatz. New York, 1971. P. 418–419.

1558

Мельгунов С. П. Воспоминания и дневники. М., 2003. С. 200.

1559

Князь П. А. Кропоткин. «Справка» департамента полиции // Былое. 1921. № 17 (1). С. 43.

1560

Князь П. А. Кропоткин. «Справка» департамента полиции. С. 43.

1561

Anarchistes en exil. P. 413.

1562

Кропоткин П. А. Письмо к Мэйвору Дж. 4 октября 1911 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters91.htm#y1911 [дата обращения: 23.11.2020 г.].

1563

Кропоткин П. А. Письмо к Пальчинскому П. А. 4 ноября 1911 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters91.htm#y1911 [дата обращения: 23.11.2020 г.].

1564

Кропоткин П. А. Письмо к Пальчинскому П. А. 10 января 1912 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters91.htm#y1912 дата обращения: 23.11.2020 г.].

1565

Woodcock G., Avakumovich I. Op. cit. P. 387.

1566

Кропоткин П. А. Письмо к Мэйвору Дж. 1 апреля 1912 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters91.htm#y1912 дата обращения: 5.11.2020 г.].

1567

Anarchistes en exil. P. 415–416.

1568

Письма Кропоткина Яновскому. С. 264.

1569

Кропоткин П. А. Письмо к Пальчинскому П. А. 10 января 1912 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters91.htm#y1912 дата обращения: 23.11.2020 г.].

1570

Письма Кропоткина Яновскому. С. 263–264.

1571

Сажин М. П. Воспоминания 1860–1880-х гг. С. 84–85; Anarchistes en exil. P. 432, 434–435, 437.

1572

Письма Кропоткина Яновскому. С. 264.

1573

Там же. С. 265–266.

1574

Anarchistes en exil. P. 421.

1575

Kropotkine P. Le Massacres Russes // Les Temps Nouveaux. 18-e ann. 1912. № 3. 18 Mai. P. 1–2.

1576

Anarchistes en exil. P. 425.

1577

Письма Кропоткина Яновскому. С. 267.

1578

Кропоткин П. А. Письмо к Теплову А. Л. 11 января 1912 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters91.htm#y1912 дата обращения: 24.11.2020 г.].

1579

Кропоткин П. А. Письмо к Мэйвору Дж. 1 апреля 1912 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters91.htm#y1912 дата обращения: 5.11.2020 г.].

1580

Кропоткин П. А. Письмо к Мэйвору Дж. 4 марта 1912 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters91.htm#y1912 дата обращения: 24.11.2020 г.].

1581

Воспоминания Н. А. Кропоткина. С. 17.

1582

Цит. по: Неттлау М. Взгляд на жизнь и учение П. А. Кропоткина… С. 14.

1583

Кропоткин П. А. Письмо к Яновскому С. 26 сентября 1912 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters91.htm#y1912 [дата обращения: 24.11.2020 г.].

1584

Письма Кропоткина Яновскому. С. 266.

1585

Там же. С. 267.

1586

Неттлау М. Взгляд на жизнь и учение П. А. Кропоткина… С. 153.

1587

Кропоткин П. А. Письмо к Гильому Дж. 23 января 1913 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters91.htm#y1913 [дата обращения: 24.11.2020 г.].

1588

Anarchistes en exil. P. 442.

1589

Таратута А. Г. П. А. Кропоткин (Воспоминания). С. 167.

1590

Anarchistes en exil. P. 446.

1591

Меркуров С. Д. Воспоминания. Письма. Статьи. Заметки. Суждения современников. С. 149–150.

1592

Неттлау М. Взгляд на жизнь и учение П. А. Кропоткина… С. 154.

1593

Anarchistes en exil. P. 442.

1594

British Medical Journal. 1913. 2 August. Vol. 2. № 2744. P. 230–231.

1595

Ibid. P. 237.

1596

Тексты выступлений Б. Мура и Дж. Аллен см.: British Medical Journal. 1913. 2 August. Vol. 2. № 2744. P. 230–231.

1597

Несколько выдержек из писем Кропоткина к Жану Граву // Пробуждение. 1931. № 15. С. 13.

1598

British Medical Journal. 1913. 2 August. Vol. 2. № 2744. P. 237.

1599

Несколько выдержек из писем Кропоткина к Жану Граву…

1600

Anarchistes en exil. P. 449; Кропоткин П. А. Письмо к Пальчинскому П. А. 12 августа 1913 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters91.htm#y1913 [дата обращения: 24.11.2020 г.].

1601

Anarchistes en exil. P. 449–450.

1602

Переписка П. А. Кропоткина с Н. А. Рубакиным // Пробуждение. 1931. № 15. С. 50.

1603

Thorpe W. «The Workers Themselves»: Revolutionary Syndicalism and International Labour, 1913–1923. Dordrecht; Amsterdam, 1989. P. 88–89.

1604

Anarchistes en exil. P. 463.

1605

Anarchistes en exil. P. 458.

1606

«Литературный послужной список» П. А. Кропоткина. Публикация А. В. Бирюкова. С. 155, 170.

1607

Корн М. [Гольдсмит М. И.]. Кропоткин и русское революционное движение. С. 190.

1608

Anarchistes en exil. P. 465.

1609

Кропоткин П. А. Письмо к Пальчинскому П. А. 5 сентября 1913 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters91.htm#y1913 [дата обращения: 25.11.2020 г.].

1610

Неттлау М. Взгляд на жизнь и учение П. А. Кропоткина… С. 157.

1611

Цит. по: Талалай М. Г. Кропоткин и другие политэмигранты на Итальянской Ривьере // Сборник материалов IV Международных Кропоткинских чтений. К 170-летию со дня рождения П. А. Кропоткина. (Материалы и исследования). Дмитров, 2012. С. 163.

1612

Неттлау М. Взгляд на жизнь и учение П. А. Кропоткина… С. 157.

1613

Там же.

1614

Anarchistes en exil. P. 463.

1615

Талалай М. Г. Указ. соч. С. 163.

1616

Anarchistes en exil. P. 465–466.

1617

Кропоткин П. А. Письмо к Гольденбергу Л. Б. 7 июля 1914 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters91.htm#y1914 [дата обращения: 5.12.2020 г.].

1618

Анархисты. Документы и материалы. В 2 т. Т. 1. С. 448.

1619

Цит. по: Les Temps Nouveaux. 1905. 11 novembre. № 28. P. 1.

1620

Книжник Ив. Воспоминания о П. А. Кропоткине и об одной анархистской эмигрантской группе. С. 35.

1621

Там же. С. 38.

1622

Цит. по: Неттлау М. Взгляд на жизнь и учение П. А. Кропоткина… С. 156.

1623

Там же. С. 162.

1624

Anarchistes en exil. P. 469.

1625

См.: Woodcock G., Avakumovich I. Op. cit. P. 186, 225, 289, 373–377; Miller M. Op. cit. P. 158, 220–225.

1626

Rocker R. The London Years. Nottingham; Oakland, California, 2005. P. 75.

1627

Ирредента, или ирредентизм, – политика, направленная на объединение того или иного народа в одном государстве.

1628

Rocker R. The London Years. P. 76.

1629

Ibid.

1630

Rocker R. The London Years. P. 76.

1631

Ibid. P. 77.

1632

См., например: Сайтанов С. В. Анархо-реформизм П. А. Кропоткина: новая трактовка его поздних общественно-политических взглядов. М., 2014.

1633

Гольдман Э. Проживая свою жизнь. Ч. 2. С. 109–110.

1634

Поссе В. А. Мой жизненный путь. Дореволюционный период (1864–1917). С. 240.

1635

Кропоткин П. А. Письмо к Граву Ж. 2 сентября 1914 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters91.htm#y1914 [дата обращения: 5.12.2020 г.].

1636

Кропоткин П. А. Письмо к Теплову А. Л. 7 сентября 1915 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters91.htm#y1915 [дата обращения: 5.12.2020 г.].

1637

ГАРФ. Ф. 5969. Оп. 2. Д. 28. Л. 74 об.

1638

Анархисты. Документы и материалы. В 2 т. Т. 1. С. 577.

1639

Анархисты. Документы и материалы. В 2 т. Т. 1. С. 589, 591.

1640

Цит. по: Дамье В. В. Анархисты, синдикалисты и Первая мировая война // Актуальные проблемы истории Первой мировой войны. М., 2014. С. 219.

1641

Careri G. Il sindacalismo autogestionario: L`U. S. I. dalle origini ad oggi. Roma, 1991. P. 45.

1642

Rocker R. The London Years. P. 77.

1643

Письма П. А. Кропоткина М. И. Гольдсмит, А. А. Боровому и А. Шапиро. Публикация С. Ф. Ударцева. С. 189.

1644

Там же.

1645

Анархисты. Документы и материалы. В 2 т. Т. 1. С. 584–586.

1646

Письма Кропоткина Хр. Корнелиссену // Интернациональный сборник, посвященный десятой годовщине смерти П. А. Кропоткина. Чикаго, 1931. С. 271.

1647

Там же. С. 274–275.

1648

Avrich P. Anarchist Portraits. P. 69.

1649

Anarchistes en exil. P. 486.

1650

Ibid. P. 495.

1651

Anarchistes en exil. P. 475.

1652

Ллойд-Джордж Дэвид (1863–1945) – в 1908–1915 годах министр финансов, в 1916–1922 годах премьер-министр Великобритании.

1653

Вивиани Рене (1863–1925) – в 1914–1915 годах премьер-министр Франции.

1654

Anarchistes en exil. P. 494–495.

1655

Ibid. P. 518.

1656

Anarchistes en exil. P. 518.

1657

Anarchistes en exil. P. 493.

1658

Ibid. P. 505.

1659

Интернациональный сборник, посвященный десятой годовщине смерти П. А. Кропоткина. Чикаго, 1931. С. 341–343.

1660

The Sixteen – and the rest // Freedom. 1916. № 326. June. P. 40.

1661

Анархисты. Документы и материалы. В 2 т. Т. 1. С. 616.

1662

Там же. С. 618.

1663

Письма П. А. Кропоткина к В. Н. Черкезову. С. 19.

1664

Там же. С. 20.

1665

Anarchistes en exil. P. 503.

1666

Ibid. P. 528.

1667

Ibid. P. 518.

1668

Милюков П. Н. Памяти П. А. Кропоткина. С. 159.

1669

Милюков П. Н. Памяти П. А. Кропоткина. С. 159.

1670

Письма П. А. Кропоткина к В. Н. Черкезову. С. 19.

1671

Милюков П. Н. Воспоминания. С. 422.

1672

Anarchistes en exil. P. 528.

1673

The Russian Revolution // The Times. 1917. 16 March. P. 7.

1674

History of the Movement // The Times. 1917. 16 March. P. 7.

1675

Anarchistes en exil. P. 533.

1676

Кропоткин П. А. Письмо к Келти Дж.-С. 10 апреля 1917 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters91.htm#y1917 [дата обращения: 9.12.2029 г.].

1677

Anarchistes en exil. P. 533.

1678

Ibidem.

1679

Анархисты. Документы и материалы. В 2 т. Т. 2. 1917–1935. М., 1999. С. 29.

1680

Miller M. A. Op. cit. P. 233.

1681

Тюрин С. А. Отъезд П. А. Кропоткина из Англии в Россию и его письма // На чужой стороне. 1924. № 4. С. 216–218.

1682

Тюрин С. А. Указ. соч. С. 221.

1683

Там же. С. 226.

1684

Anarchistes en exil. P. 533.

1685

Miller M. A. Op. cit. P. 233–234.

1686

Тюрин С. А. Указ. соч. С. 221–222.

1687

Там же. С. 223.

1688

Тюрин С. А. Указ. соч. С. 227.

1689

Там же. С. 223.

1690

Тюрин С. А. Указ. соч. С. 224.

1691

Половцова Е. Н. «Апостол правды и братства людей». Воспоминания о П. А. Кропоткине. С. 77.

1692

Нива. 1917. 15 июля. № 28. С. 421.

1693

Чуковский К. И. Дневник (1901–1929). С. 82.

1694

П. А. Кропоткин в 1917 году: первые впечатления от революционной России. Публикация А. В. Бирюкова, Н. К. Фигуровской // Труды Комиссии по научному наследию П. А. Кропоткина. М., 1992. С. 154.

1695

Цит. по: Пирумова Н. М. Петр Алексеевич Кропоткин. С. 190–191.

1696

П. А. Кропоткин в 1917 году: первые впечатления от революционной России. Публикация А. В. Бирюкова, Н. К. Фигуровской. С. 155.

1697

Avrich P. Anarchist Portraits. P. 69.

1698

П. А. Кропоткин // Нива. 1917. 15 июля. № 28. С. 423.

1699

Чарушин Н. А. Несколько слов о П. А. Кропоткине. С. 19.

1700

Книжник Ив. Воспоминания о П. А. Кропоткине и об одной анархистской эмигрантской группе. С. 46.

1701

Цит. по: Талеров П. И. Петербургские адреса Петра Кропоткина // XII Анциферовские чтения: 2019 года. СПб., 2020.

1702

Цит. по: Талеров П. И. Петербургские адреса Петра Кропоткина; П. А. Кропоткин в 1917 году: первые впечатления от революционной России. Публикация А. В. Бирюкова, Н. К. Фигуровской. С. 155.

1703

Половцова Е. Н. «Апостол правды и братства людей». Воспоминания о П. А. Кропоткине. С. 78.

1704

Чарушин Н. А. Несколько слов о П. А. Кропоткине. С. 18.

1705

П. А. Кропоткин в 1917 году: первые впечатления от революционной России. Публикация А. В. Бирюкова, Н. К. Фигуровской. С. 155.

1706

Там же.

1707

Наследие Ариадны Владимировны Тырковой: Дневники. Письма. М., 2012. С. 183, 199.

1708

Там же. С. 199.

1709

Там же. С. 199–200.

1710

Чуковский К. И. Дневник (1901–1929). С. 82–83.

1711

Кропоткин П. А. Обращение к украинскому народу. Публикация И. В. Петушковой // Труды Комиссии по научному наследию П. А. Кропоткина. М., 1992. С. 171–172.

1712

Там же. С. 172.

1713

Там же. С. 173.

1714

См.: Государственное совещание 12–15 августа 1917 г. Стенографический отчет. М.; Л., 1930. С. 229–232.

1715

Тюрин С. А. Указ. соч. С. 231.

1716

Милюков П. Н. Памяти П. А. Кропоткина. С. 159.

1717

Там же.

1718

Хлеб и Воля. Орган Федерации анархистов г. Харькова. 1917. 16 (3) сентября. № 7. С. 3–4.

1719

Атабекян А. М. Против власти. М., 2013. С. 28.

1720

Аврич П. В. М. Эйхенбаум (Волин): человек и его книга // Волин В. М. Неизвестная революция, 1917–1921. М., 2005. С. 7.

1721

Тюрин С. А. Указ. соч. С. 231.

1722

Там же. С. 232.

1723

П. А. Кропоткин в 1917 году: первые впечатления от революционной России. Публикация А. В. Бирюкова, Н. К. Фигуровской. С. 157, 160.

1724

Тюрин С. А. Указ. соч. С. 232, 231.

1725

Половцова Е. Н. «Апостол правды и братства людей». Воспоминания о П. А. Кропоткине. С. 79; См. также: Атабекян А. М. Из воспоминаний о П. А. Кропоткине // Почин. 1922. № 6–7. С. 5.

1726

Anarchistes en exil. P. 535.

1727

Атабекян А. М. Против власти. М., 2013. С. 17.

1728

Там же. С. 27.

1729

Сандомирский Г. Б. Кропоткин и Франция // Петр Кропоткин. Сборник, посвященный памяти П. А. Кропоткина. Пг., 1922. С. 169.

1730

Там же. С. 170.

1731

Сандомирский Г. Б. Кропоткин и Франция. С. 170.

1732

Мельгунова-Степанова П. Е. Дневник: 1914–1920. М., 2014. С. 129.

1733

Половцова Е. Н. «Апостол правды и братства людей». Воспоминания о П. А. Кропоткине. С. 79.

1734

Брешко-Брешковская Е. К. Три анархиста: П. А. Кропоткин, Мост и Луиза Мишель (Воспоминания). С. 124–125.

1735

Акутагава Р. Новеллы. М., 1974. С. 649.

1736

Тюрин С. А. Указ. соч. С. 233–234.

1737

Там же. С. 235.

1738

Булгаков В. Ф. Как прожита жизнь: Воспоминания последнего секретаря Л. Н. Толстого. С. 472.

1739

Половцова Е. Н. «Апостол правды и братства людей». Воспоминания о П. А. Кропоткине. С. 81.

1740

Мельгунов С. П. Воспоминания и дневники. С. 320.

1741

Там же.

1742

Кропоткин П. А. Письмо к Южину-Сумбатову А. И. 9 июня 1919 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters91.htm#y1920 [дата обращения: 4.03.2020 г.].

1743

Мельгунов С. П. Воспоминания и дневники. С. 320.

1744

Цит. по: Ударцев С. Ф. Кропоткин. М., 1989. С. 69.

1745

Цит. по: Маркин В. А. Возвращение П. А. Кропоткина в Россию (1917–1921) // Петр Алексеевич Кропоткин. М., 2012. С. 21.

1746

Тюрин С. А. Указ. соч. С. 236.

1747

Цит. по: Рихтер Г. «Полиция не может быть строительницей новой жизни». П. А. Кропоткин и Октябрьская революция // Труды международной научной конференции, посвященной 150-летию со дня рождения П. А. Кропоткина. Вып. 3. М., 2001. С. 149–150.

1748

Брешко-Брешковская Е. К. Три анархиста: П. А. Кропоткин, Мост и Луиза Мишель (Воспоминания). С. 125–126.

1749

Там же. С. 126.

1750

Половцова Е. Н. «Апостол правды и братства людей». Воспоминания о П. А. Кропоткине. С. 79.

1751

Тюрин С. А. Указ. соч. С. 236.

1752

Брешко-Брешковская Е. К. Три анархиста: П. А. Кропоткин, Мост и Луиза Мишель (Воспоминания). С. 124.

1753

Тюрин С. А. Указ. соч. С. 238.

1754

Булгаков В. Ф. Как прожита жизнь: Воспоминания последнего секретаря Л. Н. Толстого. С. 472.

1755

Там же.

1756

Там же.

1757

Там же. С. 507–508.

1758

ГАРФ. Ф. Р-9463с. Оп. 1. Д. 92. Л. 1.

1759

Булгаков В. Ф. Как прожита жизнь: Воспоминания последнего секретаря Л. Н. Толстого. С. 508.

1760

ГАРФ. Ф. Р-9463с. Оп. 1. Д. 92. Л. 1.

1761

Махно Н. И. Воспоминания. М., 1992. С. 149.

1762

ГАРФ. Ф. Р-9463с. Оп. 1. Д. 92. Л. 3.

1763

Гольдман Э. Проживая свою жизнь. Ч. 3. С. 157–158.

1764

Махно Н. И. На чужбине. Записки и статьи 1923–1934. Париж, 2004. С. 54.

1765

IISG. G. P. Maksimov papers. F. 3. Максимов Г. П. Письмо Вудкоку Дж. 1 февраля 1949 г.

1766

Ibid.

1767

IISG. G. P. Maksimov papers. F. 3. Максимов Г. П. Письмо Вудкоку Дж. 1 февраля 1949 г.

1768

ГАРФ. Ф. Р-9463с. Оп. 1. Д. 92. Л. 1 об.

1769

Там же.

1770

Там же. Л. 2–2 об.

1771

Эренбург И. Г. Необычайные похождения Хулио Хуренито и его учеников. М., 1989. С. 172.

1772

Кропоткин П. А. Письма из Восточной Сибири. С. 174.

1773

Кропоткин П. А. Письма из Восточной Сибири. С. 177.

1774

Там же.

1775

Атабекян А. М. Перелом в анархическом учении. М., 1918. С. 3; Его же. Основы земской финансовой организации без власти и принуждения. М., 1918. С. 5–13; Его же. Социальные задачи домовых комитетов. М., 1918. С. 10, 26–27; Его же. Против власти. М., 1918. С. 73.

1776

Неусыпов Ф. М. Основы и формы организации автономии Уральского Казачьего Войска // Революционное творчество. 1918. № 1–2. Январь – февраль. С. 91.

1777

Там же. С. 93.

1778

Там же. С. 98–101.

1779

Неусыпов Ф. М. Организация безденежного кооперативного товарообмена // Революционное творчество. 1918. № 1–2. Январь – февраль. С. 112–113, 116.

1780

Союз эсеров-максималистов. Документы, публицистика 1906–1924 гг. М., 2002. С. 127–128.

1781

Гинцбург И. Мое первое свидание с П. А. Кропоткиным // Былое. 1921. № 17 (1). С. 79.

1782

Сандомирский Г. Б. Гуманист-боец // П. А. Кропоткин и его учение: Интернациональный сборник, посвященный десятой годовщине смерти П. А. Кропоткина. Чикаго, 1931. С. 309.

1783

Сазонов В., Рыжов В., Шаховская А. П. А. Кропоткин в Дмитрове. Воспоминания кооператоров. С. 85.

1784

Гольдман Э. Проживая свою жизнь. Ч. 3. М., 2018. С. 157–158.

1785

Кропоткин П. А. Письмо к Мильнеру С. Л. 6 февраля 1919 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters91.htm#y1919 [дата обращения: 13.12.2020 г.].

1786

Кропоткин П. А. Письмо к Лебуржуа Н. Л. 25 января 1919 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters91.htm#y1919 [дата обращения: 13.12.2020 г.].

1787

Кропоткин П. А. Письмо к Атабекяну А. М. 7 февраля 1919 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters91.htm#y1919 [дата обращения: 13.12.2020 г.].

1788

Кропоткин П. А. Письмо к Лебуржуа Н. Л. 14 сентября 1919 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters91.htm#y1919 [дата обращения: 13.12.2020 г.].

1789

Сазонов В., Рыжов В., Шаховская А. П. А. Кропоткин в Дмитрове. Воспоминания кооператоров. С. 87–89.

1790

Там же. С. 84.

1791

Кропоткин П. А. Предисловие к новому изданию [ «Хлеба и Воли»] // Кропоткин П. А. Хлеб и Воля. Современная наука и анархия. М., 1990. С. 14, 15.

1792

Кропоткин П. А. Хлеб и Воля. Современная наука и анархия. М., 1990. С. 187.

1793

Кропоткин П. А. Избранные труды. С. 661.

1794

Кропоткин П. А. Избранные труды. С. 662.

1795

Московский Политический Красный Крест (Московский комитет Общества Красного Креста для помощи политическим заключенным в России). 1918–1922 годы: Биографический справочник. М., 2018. С. 173; Леонтьев Я. В. Кропоткин как правозащитник // Сборник материалов IV Международных Кропоткинских чтений к 170-летию со дня рождения П. А. Кропоткина. Материалы и исследования. Дмитров, 2012. С. 137.

1796

Письма П. А. Кропоткина о революционном насилии. Публикация Мкртичяна А. А. С. 139.

1797

См.: Леонтьев Я. В. Кропоткин как правозащитник. С. 131–132.

1798

Цит. по: Маркин В. А. Возвращение П. А. Кропоткина в Россию. С. 18–19.

1799

Пирумова Н. М. Гуманизм и революционность Петра Кропоткина // Вопросы философии. 1991. № 11. С. 42.

1800

Леонтьев Я. В. Кропоткин как правозащитник. С. 131–132.

1801

Бонч-Бруевич В. Д. Избранные сочинения в трех томах. Т. 3. М., 1963. http://az.lib.ru/b/bonchbruewich_w_d/text_0080.shtml [дата обращения: 20.05.2019 г.].

1802

Там же.

1803

Бонч-Бруевич В. Д. Избранные сочинения в трех томах. Т. 3. М., 1963. http://az.lib.ru/b/bonchbruewich_w_d/text_0080.shtml [дата обращения: 20.05.2019 г.].

1804

Там же.

1805

Там же.

1806

Кропоткин П. А. Письмо С. Л. Мильнеру в ответ на привезенное мне предложение Ленина об издании ЦИ Комитетом некоторых моих сочинений. Публикация И. В. Петушковой // Вопросы философии. 1991. № 11. С. 56–57.

1807

Бонч-Бруевич В. Д. Памяти П. А. Кропоткина // Звезда. 1930. № 4. С. 189–190.

1808

Бонч-Бруевич В. Д. Избранные сочинения в трех томах. Т. 3. М., 1963. http://az.lib.ru/b/bonchbruewich_w_d/text_0080.shtml [дата обращения: 20.05.2019 г.].

1809

Бонч-Бруевич В. Д. Памяти П. А. Кропоткина // Ленин. Человек – мыслитель – революционер. М., 2014. С. 35.

1810

Рихтер Г. «Полиция не может быть строительницей новой жизни»: П. А. Кропоткин и Октябрьская революция. С. 145–161.

1811

Цит. по: Леонтьев Я. В. Кропоткин как правозащитник. С. 134.

1812

Кропоткин П. А. Письмо к Ленину В. И. 4 марта 1920 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters91.htm#y1920 [дата обращения: 13.12.2020 г.].

1813

Кропоткин П. А. Письмо к Мильнеру Л. С. 6 марта 1919 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters91.htm#y1919 [дата обращения: 13.12.2020 г.].

1814

Сандомирский Г. Б. Кропоткин и Франция. С. 172–175.

1815

Там же. С. 175.

1816

Половцова Е. Н. «Апостол правды и братства людей». Воспоминания о П. А. Кропоткине. С. 82.

1817

Там же.

1818

Половцова Е. Н. «Апостол правды и братства людей». Воспоминания о П. А. Кропоткине. С. 82.

1819

Кропоткин П. А. Письмо к Мильнеру Л. С. 6 марта 1919 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters91.htm#y1919 [дата обращения: 13.12.2020 г.].

1820

Кропоткин П. А. Письмо к Брандесу Г. 28 апрелю 1919 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters91.htm#y1919 [дата обращения: 13.12.2020 г.].

1821

См.: Кропоткин П. А. Письмо к Боднарскому М. С. 26 апреля 1920 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters91.htm#y1920 [дата обращения: 13.12.2020 г.].

1822

Кропоткин П. А. Письмо к Атабекяну А. М. 2 мая 1920 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters91.htm#y1920 [дата обращения: 13.12.2020 г.].

1823

Кропоткин П. А. Письмо к Фигнер В. Н. 21 декабря 1920 г. // http://oldcancer.narod.ru/Nonfiction/PAK-Letters91.htm#y1920 [дата обращения: 13.12.2020 г.].

1824

Булгаков В. Ф. Как прожита жизнь: Воспоминания последнего секретаря Л. Н. Толстого. С. 555.

1825

Berkman A. The Bolshevik Myth (Diary 1920–1922). London; Winchester, 1989. P. 75.

1826

Гольдман Э. Проживая свою жизнь. Ч. 3. С. 159.

1827

Гольдман Э. Петр Кропоткин. С. 225.

1828

Гольдман Э. Проживая свою жизнь. Ч. 3. С. 159.

1829

Гольдман Э. Петр Кропоткин.

1830

Goldman E. Niedergang der rusischen Revolution. Berlin, 1987. S. 73–75; Гольдман Э. Проживая свою жизнь. Ч. 3. С. 157–160.

1831

Гольдман Э. Проживая свою жизнь. Ч. 3. С. 160.

1832

Кропоткин П. А. Письмо А. Беркману 2 мая 1920 г. // П. А. Кропоткин и его учение: Интернациональный сборник, посвященный десятой годовщине смерти П. А. Кропоткина. С. 289.

1833

Гольдман Э. Проживая свою жизнь. Ч. 3. С. 268–269.

1834

Прусский Я. Л. «Старые товарищи»: П. А. Кропоткин и А. О. Беркман // Прямухинские чтения 2016 года. М., 2017. С. 177.

1835

РГАЛИ. Ф. 122. Оп. 1. Д. 760. Л. 4–4 об.

1836

Там же. Л. 5.

1837

Гольдман Э. Проживая свою жизнь. Ч. 3. С. 268–269.

1838

Goldman E. Living my life. Vol. II. New York, 1981. P. 864.

1839

Кропоткин П. А. Письмо А. Беркману. 2 мая 1920 г. С. 289.

1840

Почин. 1922. № 3. С. 4–6.

1841

См.: Письма П. А. Кропоткина М. И. Гольдсмит, А. А. Боровому и А. Шапиро // Труды комиссии по научному наследию П. А. Кропоткина. Вып. 1. М., 1992. С. 193.

1842

Souchy A. «Vorsicht: Anarchist!» Ein Leben für Freiheit. Politische Erinnerungen. Grafenau, 1985. S. 47–48.

1843

Сухи А. Мое посещение Кропоткина в Дмитрове // П. А. Кропоткин и его учение: Интернациональный сборник, посвященный десятой годовщине смерти П. А. Кропоткина. Чикаго, 1931. С. 231.

1844

Вопросы философии. 1991. № 11. С. 44–45.

1845

Обращение Кропоткина к рабочим и передовым кругам общественности Западной Европы. Публикация Н. М. Пирумовой // Вопросы философии. 1991. № 11. С. 45.

1846

Обращение Кропоткина к рабочим и передовым кругам общественности Западной Европы. Публикация Н. М. Пирумовой // Вопросы философии. 1991. № 11. С. 44.

1847

Там же. С. 45.

1848

Там же. С. 42.

1849

Там же. С. 42–43.

1850

Кропоткин П. А. Современное положение России. Публикация А. П. Лебедевой // Вопросы философии. 1991. № 11. С. 49.

1851

Обращение Кропоткина к рабочим и передовым кругам общественности Западной Европы. Публикация Н. М. Пирумовой. С. 43.

1852

Там же. С. 45.

1853

Там же. С. 43–44.

1854

Там же. С. 44.

1855

Кропоткин П. А. О текущих событиях (два возможных разговора). Публикация А. П. Лебедевой // Вопросы философии. 1991. № 11. С. 46.

1856

Кропоткин П. А. Письмо Г. Брандесу // Интернациональный сборник. П. А. Кропоткин и его учение. Чикаго, 1931. С. 194–195.

1857

Жизнь и творчество русской молодежи. 1919. 18 мая. № 32–33. С. 8.

1858

Кропоткин П. А. О текущих событиях (два возможных разговора). Публикация А. П. Лебедевой. С. 46.

1859

Там же.

1860

Там же. С. 46–47.

1861

Кропоткин П. А. О текущих событиях (два возможных разговора). Публикация А. П. Лебедевой. С. 46.

1862

Там же. С. 47; Кропоткин П. А. Современное положение России. Публикация А. П. Лебедевой. С. 50.

1863

Там же; Кропоткин П. А. О текущих событиях (два возможных разговора). Публикация А. П. Лебедевой. С. 47.

1864

Кропоткин П. А. Современное положение России. Публикация А. П. Лебедевой. С. 49.

1865

Письма П. А. Кропоткина М. И. Гольдсмит, А. А. Боровому и А. Шапиро. Публикация С. Ф. Ударцева. С. 191.

1866

Письма П. А. Кропоткина М. И. Гольдсмит, А. А. Боровому и А. Шапиро. Публикация С. Ф. Ударцева. С. 192.

1867

Там же.

1868

Письма П. А. Кропоткина М. И. Гольдсмит, А. А. Боровому и А. Шапиро. Публикация С. Ф. Ударцева. С. 192.

1869

Там же. С. 190.

1870

Кропоткин П. А. Письмо А. Беркману. С. 288.

1871

Там же.

1872

Кропоткин П. А. Письмо дмитровским кооператорам // П. А. Кропоткин и его учение: Интернациональный сборник, посвященный десятой годовщине смерти П. А. Кропоткина. Чикаго, 1931. С. 149–150.

1873

Там же. С. 152.

1874

Там же. С. 152.

1875

Там же. С. 150.

1876

Из воспоминаний П. Е. Мельгуновой // Мельгунов С. П. Воспоминания и дневники. С. 391.

1877

РГАЛИ. Ф. 122. Оп. 1. Д. 760. Л. 5 об.

1878

Кропоткин П. А. Избранные труды. С. 551.

1879

Кропоткин П. А. Что же делать? // Труды комиссии по научному наследию П. А. Кропоткина. Вып. 1. С. 196–198.

1880

Волин В. М. Вместо венка // Петр Кропоткин. Сб. статей. СПб.; М., 1922. С. 162.

1881

Цит. по: Маркин В. А. Возвращение П. А. Кропоткина в Россию. С. 26.

1882

Цит. по: Литературная жизнь России 1920-х годов. События. Отзывы современников. Библиография. Т. I. Ч. I. М., 2005. С. 685–686.

1883

Там же.

1884

Линд Е. Последние дни П. А. Кропоткина. Воспоминания сестры милосердия. С. 90.

1885

Там же. С. 93.

1886

Линд Е. Последние дни П. А. Кропоткина. Воспоминания сестры милосердия. С. 93.

1887

Там же.

1888

Такубоку И. Лирика. М., 1981. С. 143.

1889

Линд Е. Последние дни П. А. Кропоткина. Воспоминания сестры милосердия. С. 94.

1890

Там же. С. 94.

1891

Исикава Такубоку. Лирика/Пер. с яп. В. М. Марковой. М., 1966. С. 169.

1892

Фигнер В. Н. Воспоминания в трех томах. Т. III. М., 2019. С. 261.

1893

Хлебников В. В. Собрание сочинений в шести томах. Т. 6. Кн. 2. М., 2006. С. 207.

1894

Souchy A. Nacht über Spanien. Bürgerkrieg und Revolution in Spanien. Grafenau-Döffingen, 1987. S. 145.

1895

Ле Гуин У. Двенадцать румбов ветра. М., 1998. С. 364.

1896

Benjamin W. Gesammelte Schriften. Bd. 1. Teil 2. Frankfurt a.M., 1991. S. 683.

1897

Ferrer Ch. Los destructores de máquinas: In memoriam // Ferrer Ch. Cabezas de tormenta: ensayos sobre lo ingobernable. Buenos Aires, 2004. P. 92.

Content

Вадим Дамье, Дмитрий Рублев
Кропоткин. Жизнь анархиста

Последнее искушение анархиста

Глава первая «Воспоминания о детстве, или Скрытая жизнь»

Глава вторая Утешение географией

Глава третья «Что мы можем сделать в России?»

Глава четвертая Вождь анархистов

Глава пятая Беженец на берегах Альбиона

Глава шестая Научный анархизм и коммунистический индивидуализм

Глава седьмая «Революционным путем, а не путем законодательных полумер»

Глава восьмая Между двумя революциями

Глава девятая «Революция – такая сила, что ее хода не изменишь»

Эпилог

Сноски