Юрий Александрович Некрасов

Осень призраков

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Некрасов Ю. А., 2022

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2022

Пятьдесят слов от автора

Говоря современным языком, «Призраки осени» и «Осень призраков» – первый сезон большого литературного сериала, в котором написаны уже три тома. Я очень хочу, чтобы мы распутали корни этой истории вместе, для этого нужна самая малость: я буду писать, а вы – читайте и ужасайтесь. Призраки еще не раз вас удивят, обещаю.

Юрий Некрасов, январь 2022

Что произошло в «Призраках осени»

На холме Кривой Нос стоит над городом древний особняк. В нем доживает вечность неполная дюжина призраков. В подвале дома похоронено чудовище. Когда-то его сила была велика, но с годами почти исчезла. Теперь чудовище выползает наружу туманом и следит за происходящим в доме с помощью тараканов.

Тварь не утратила своей главной способности: она заставляет призраков звать из города их прямых потомков. Противиться такому зову не может никто, в ком течет кровь людей, умерших и застрявших в доме. Чтобы очередность зова была честной, призраки играют в карты. Проигравший заманивает своего потомка и обрекает его на смерть.

История дома и его обитателей полна загадок. Кто и зачем построил этот дом? Кто все эти призраки? Как они обрели жизнь после смерти? Что связывает их с тварью в подвале и почему она имеет над ними власть?

Призраки подчиняются чудовищу из страха, ведь оно может сожрать их вместо наследников, а призраки хотят жить, даже в таком вымороченном, бестелесном состоянии. Тем более что среди них зреет заговор.

Дом и погребенные в нем тайны привлекают разных людей.

Шейла приходит с подругами. Она была здесь не раз, мальчик из подвала обещал ей чудеса, если она приведет других девочек. Чудовище пожирает их, но оно разочаровано: среди тех, кто пришел, нет единственной, кого он действительно ждал. Кристина опоздала и боится в одиночку заходить в жуткий дом.

Велосипедист Берт чувствует, как нечто заставляет его приехать к дому. В окне он видит таинственную девушку, чье лицо скрыто зеленой вуалью. Берт хочет войти, но девушка сквозь дверь отговаривает его. Берт не знает, что девушка – призрак, а его самого притащил сюда прапрадед, желая скормить твари. Берт обещает вернуться позже и разобраться, кто эта девушка и почему ее силой держат в доме.

Кроме призраков в доме есть один живой постоялец – слуга твари, бродяга и наркоторговец Винни. Монстр связал его с собой каким-то мистическим образом. Сбежать из города и порвать с тварью Винни не может.

Берт возвращается за девушкой в зеленой вуали и сталкивается с Винни. Они дерутся, и Берт проигрывает. Дом гудит от возбуждения, чудовище в подвале ждет пиршества, ведь Берт – наследник одного из призраков, идеальная для чудовища трапеза. Но девушка в зеленой вуали спасает Берта, накормив собой тварь.

Пропажей детей занимается полиция, копы обыскивают дом, но ничего не находят. Зато у детектива Доплера во время этого осмотра пропадает револьвер…

Брат Шейлы – Люк – не может найти себе места, ведь это он проболтался сестре про дом и пытался отговорить ее туда лезть. Люка связывает с домом особая тайна – он был здесь и разрисовал стены. Нечто разговаривало с ним, и его картины на стенах оживали. Теперь Люк уверен, что в доме живет зло, которое он должен уничтожить. Люк берет керосин и отправляется на подвиг. Призраки нападают на Люка, когда тот поджигает дом. Винни бросается тушить пожар и преграждает путь наружу. Люк вынужден прятаться в доме. Ему помогает одна из призраков, но тварь из подвала не собирается просто так отпускать мальчишку. В попытке выбраться из дома по трубе дымохода Люк падает с крыши и сильно разбивается.

Детектив Доплер, который расследует дело о пропаже детей, имеет собственный жуткий секрет в шкафу: его жена – медиум, которая телом чувствует чужую смерть. Много лет назад Доплер выкрал ее, еще девчонкой, из клиники душевнобольных, где происходили таинственные убийства. Он прячет жену у себя в подвале и использует ее странные способности, строя карьеру.

На дверях дома на холме вывеска: «Продается». Лайт Филлсон – риелтор, который пытается его продать, приводит на показ двух странных людей, они улыбаются, не разжимая губ. Осматривая дом, покупатели слышат крики из подвала. Мужчина спускается вниз и выносит оттуда избитого Берта. Его нужно везти в больницу. Риелтор тайком пишет послание на зеркале, один из призраков его читает и стирает. Каждому в этом доме есть что скрывать.

Вечером странные покупатели вторгаются в дом риелтора Филлсона. Они широко, не скрываясь, улыбаются. Вместо зубов у них во рту рыболовные крючки. Покупатели объясняют Лайту, что дом ценен только для них и именно они обязаны его купить. Риелтор понимает, что перед ним не обычные люди, а какие-то твари.

Жена детектива Доплера рвет наручники, которыми он сковывал ее в подвале, чтобы не повредила себя во время припадков, и начинает пророчествовать. Она видит, как призраки в доме на холме играют в покер, решая, кого отдать твари. Жена Доплера понимает, настало время выйти из тени, и заставляет мужа отправиться с ней.

Тварь туманом поднимается из подвала и надевает одного из призраков, как костюм. Настала пора сыграть по-крупному. Призраки раскидывают карты. Тварь проигрывает, но обманывает призраков, заставляя их напасть друг на друга.

Детектив, его жена-экстрасенс и риелтор находят у дома покалеченного мальчика Люка. Его кладут в ту же палату, что и избитого Берта. Они начинают общаться и понимают, что оба едва не погибли в доме. Берт уговаривает Люка вернуться и доделать то, зачем они туда лезли: Берт спасет девушку в зеленой вуали, Люк отомстит за сестру.

Тварь в подвале решает, что ей нужен кто-то свой в городе. Руками Винни она достает из стены душу Шейлы. Винни делает для нее куклу. Шейла оживает в новом теле и бежит из дома. По дороге ее сбивает грузовик, водитель в ужасе привозит ее в ту же больницу, где лежат Люк и Берт.

Дежурный врач, которому кладут на стол живую куклу Шейлу, когда-то был врачом в психиатрической клинике, откуда детектив Доплер украл жену-экстрасенса. Хирург впадает в транс и видит не куклу, но живую девочку, которую срочно надо починить. В палату ломятся полицейские и другие врачи, но хирург заперся и никого не пускает. Шейла ранит доктора и сбегает из больницы. Но слух о том, что Шейла нашлась, облетает город: полицейские, Люк, Берт уверены, что она жива.

В голове куклы Шейлы горит одна мысль: Кристина предала ее, не пришла вместе с остальными в дом на холме. Из-за нее разгневался монстр. Из-за нее сожрал Шейлу. Она решает подкараулить Кристину, утащить ее в дом и захватить с помощью монстра ее живое тело.

Покупатели дома с рыболовными крючками во рту подкарауливают риелтора Филлсона и требуют, чтобы тот срочно продал им дом. Филлсон юлит, беспокоясь за судьбу одного из призраков, кроме того, детектив Доплер строго велел брать его с собой на любые дела, связанные с домом. Договариваются совершить сделку следующим утром у самого дома.

Крючкоротые нападают на детектива с женой и едва не убивают. Доплер прячет жену на случайной квартире. У нее припадок. Доплер отвлекается от обещаний риелтору и на сделку утром не приходит.

На рассвете у дома встречаются риелтор и двое страшных покупателей. Лайт Филлсон отказывается продавать дом без полицейского, но покупатели хорошо подготовились к такому повороту: они подгоняют бульдозер и начинают сносить дом. Призраки мечутся в панике. Монстр в ужасе. Единственный, кто может помочь – Винни. Призраки достают из зеркала револьвер Доплера. Винни залезает на бульдозер и убивает водителя. В награду один из призраков достает из тела Винни то, что связывало его с монстром, и Винни сбегает.

Шейла убивает мать Кристины и вызывает дочь к маме на работу, говоря ее голосом. У жены детектива Доплера случается приступ, она видит все, что происходит с домом, Шейлу и решает помочь ей, преследуя свои цели. Жена сбегает от Доплера вместе с куклой Шейлой и захваченной ею Кристиной.

Детектив Доплер едет к дому на холме, уверенный, что туда отправилась его жена. Но там его встречают коллеги-полицейские, наполовину разрушенный дом и труп водителя бульдозера, убитый из револьвера Доплера. Детектива задерживают. По дороге в участок полицейская машина сбивает Винни, который пытался ограбить магазин и поспешно оттуда сбежал. Их сажают в соседние камеры: детектива Доплера, Винни и хирурга, который, наплевав на все правила, решил самостоятельно оперировать пропавшую девочку Шейлу, а после ее упустил. В соседнюю с ними клетку ночью привозят странного человека. Тот неприятно скалит зубы, похожие на рыболовные крючки.

Кто есть кто в романе

Дюжина обитателей дома на холме Кривой Нос

Гарольд Холдсток – призрак мэра, отстроившего город после огромного пожара.

Леди Пустое Семя – призрак дамы с впечатляющей прической и чрезвычайно трагической судьбой, она основала приют для душевнобольных детей.

Фан-Дер-Глотт – призрак необычайно мрачного мужчины, который не отрицает, что был священником.

Круэл Райт – призрак бунтаря, влачившего скучную жизнь почтальона до того, как угодил в подвал дома на холме.

Гордон Бёрн – призрак охотника, человек холодного ума и стального коварства.

Леди Зеленое Солнце – призрак хозяйки опиумного притона, который достался ей по наследству от ею же убиенного папаши.

Виски-Джек – пропащий человек, призрак оперного певца и гуляки, видел, как небо нисходит на землю с противоестественными дарами.

Чиз – призрак кухарки, которая таит под сердцем такие страхи, что не вынес бы ни один мужчина.

Голос-из-Тени – создание, пришедшее в дом вместе с его душой.

Душекрад – призрак юноши с седыми волосами, язвительный и убитый тоской, любимец твари из подвала.

Мириам Дутль – призрак девицы, не узнавшей мужской любви, но дальновидно злоумышляющей.

Винни – пустой человек без выдумки и занятий, был у монстра в подвале на посылках, но сорвался с крючка.

Люди, которых привлекает дом

Берт Райт – добрый малый, которого заманил на холм его прапрадед Круел Райт, в итоге подарив наследнику мечту.

Лайт Филлсон – смертный возлюбленный Мириам Дутль, который делает все, чтобы сломать себе жизнь.

Люк Комптон – талантливый мальчик, навлекший беду на себя и семью своими рисунками.

Шейла Комптон – картонная кукла, при жизни бывшая сестрой Люку, а теперь ломающая любые стены.

Кристина – внимательная девочка, изучившая историю города заметно глубже, чем обычный читатель.

Саймон Глотвик – доктор, который не сумел никого спасти, но отремонтировал Шейлу.

Полицейские

Сэм Доплер – знакомый по фильмам коп, одержимый охотой на маньяков, в погоне за которыми едва не потерял себя.

Слаповски – амбициозный коп, который не видит дальше своего носа.

Финч – напарник амбициозного копа, у которого в карманах спрятана пара сюрпризов.

Прочие твари

Линк – царь карнавала, человек с крайне неприятным железом во рту.

Линда – жена Линка, из художницы ставшая монстром.

Барбара – женщина-отмычка, видящая скрытое, но не умеющая с ним договориться.

Люди из прошлого

Рэндж Ньютон – человек, топивший свою дочь и заплативший за это целым миром.

Кэтрин – дочь Рэнджа Ньютона, решившая стать карлицей.

Макабр – великий артист цирка, пылающий от зависти.

Кобольд – хозяин цирка карликов, готовый на все ради Бога.

Гистас – самый сильный в мире карлик, отдавший жизнь за Пророка.

Сестры Мейдж – гуттаперчевые близняшки, способные уложить собственные задницы себе на голову.

Песок

Рэндж Ньютон не пил десять дней.

На одиннадцатый он открыл глаза и увидел плоское небо цвета мочи. Настроение было ему под стать. День сулил очередную прогулку по раскаленной сковороде. К полудню песок обжигал так, что лошадям приходилось надевать мешки на копыта, иначе животные бесились и сбрасывали всадников.

Рэндж попытался подняться и со стоном перекатился на бок. Веревка, которой руки были примотаны к туловищу, контролировала каждое движение, но позволяла крови свободно бежать по венам.

Макабр крутил барабаны и с преувеличенным тщанием проверял, все ли патроны на месте.

Ньютон понял, что его разбудило. Не было выстрелов.

– Эти стервятники что-то задумали, – бросил Макабр через плечо. На Рэнджа он даже не взглянул. Потом рассовал револьверы по поясным кобурам и достал еще несколько стволов. Ньютону было невдомек, зачем тому столько оружия.

– Погляди сам, – Макабр приглашающе ткнул пушкой в сторону зубчатой гряды холмов. – Вон и вон.

Север пятнали четыре темные точки. Они явно знали, что к полудню здесь настанет ад, и спешили нагнать путников первыми.

– Решил заглянуть на огонек, – Макабр из-под мышки указал стволом за спину Рэнджу. – И не один.

Еще три тени решительно двигались в их сторону с юга.

– Два дня, – Макабр почесал лоб мушкой. – Чертовых двое суток, и мы бы исчезли в каньоне Золотых Сердец.

Они покинули монастырь вдвоем.

Макабр распял Ньютона на дереве и исчез на несколько часов в горной обители. На звук дыхания человека из песков вышел койот и долго обнюхивал его. Рэндж оценил иронию. Вместо копья – зубы. Римский легионер Лонген – и линяющий койот. «Так ведь и ты так себе Мессия», – скривился Ньютон, но койот все рассудил по совести, отбежал к соседнему дереву и помочился на ствол. Презрение – вот что прочитал Рэндж во взгляде облезлой худой твари.

Макабр вернулся к ночи. Он пыхтел под двумя мешками с награбленным и проклинал горы, трупы и чертова Пророка. Отвязав Рэнджа, Макабр попытался его навьючить. Но Ньютон едва переставлял ноги. Макабр угрожал, смешно ярился и размахивал револьвером, тогда Рэндж воздухом плюнул ему в лицо. Слюны не было, а пули он не боялся. Макабр сбил Ньютона с ног и немного поработал над его улыбкой. Пустыня приняла щедрое подаяние – три зуба.

В лагере Макабра ждала четверка лошадей. Они двинулись в путь, не дожидаясь утра. Десять миль среди скал. Каленые иглы в задницу Ньютону. Он держался в седле только потому, что Макабр его привязал. Лошади шли шагом. Одолевали не более пары миль в час по проторенной тропе.

– Я не дам тебе воды, – предупредил Макабр. – Спрут черпает из нее силу, а колдовство мне ни к чему. Ты не сдохнешь, я уверен.

– Лишней еды у меня тоже нет, – чуть позже добавил он. – Вздумаешь выламывать фокусы, посмотри на горизонт. Видишь точки спереди и позади тебя? Это твои знаки дороги: полярная смерть и крышка гроба. К первой ты бежишь, вторая тащится следом.

Макабр исступленно следил за чистотой своих рук, каждый раз, когда он намыливал их, нюхал, выскребал грязь из-под ногтей, на него накатывала болтливость. Ньютон закрывал глаза, но заткнуть уши не мог. Таков удел немых – казаться идеальными собеседниками.

– Руки важней, чем глаза. Руками касаешься Бога. Я-то знаю, какого Бога ты щупал. Мерзкий урод! Ты и эта тварь! Ничего-ничего, вы мне заплатите. Вы дорого мне заплатите. За каждый день, каждую минуту. За сейчас! Видишь дымы? Каждое утро и каждый вечер я буду подавать сигнал – условленное число выстрелов, для каждого дня – свое. Макабр все предусмотрел! Если мои друзья не услышат выстрелов, они прискачут сюда, на стоянку, где видели дым нашего костра последний раз. Каким бы ловким ты ни был, далеко не уйдешь. Парни – первый класс! Живодеры и душегубы, все, как ты любишь, высший разряд. И они любят мясо! Беспомощное жалкое мясо. Ты же не хочешь стать тушей на вертеле? Сомневаюсь, что даже твоя неуязвимость будет рада костру.

Путешествие грозило затянуться.

Макабр сдавал быстрее Рэнджа, хотя постоянно отхлебывал из фляги и что-то жевал. С каждым днем волосы Макабра все сильнее напоминали гнилую солому, а лицо – печеную в кожуре картофелину. Только глаза карлика полыхали все безумней, все ярче.

Пустыня сдала Ньютона, как неугодную карту. Зной, песок и ветер мусолили его, загибали уголки, метили и комкали. Такой у пустыни была вся колода, но Рэндж отличался от всех ее обитателей, угадывался безошибочно при любой раздаче. Он выделялся. Пятая масть. Ньютон не пил, пустыня брала дань не потом и жаждой, а каким-то жутким окаменением плоти. Веревки стерли кожу до глубоких ссадин, но кровь сыпалась из них красной солью и тут же зарастала струпьями, похожими на слюду. Детский шрам, тянувшийся от правой глазницы через висок, отвердел и напоминал роговой нарост. Ньютону не перепало ни крошки с ночи, когда они покинули монастырь, песок проник в его кости и шуршал изнутри, призывая дождь.

Макабр сох.

Рэндж менялся.

И не умирал там, где любой другой пил бы уже из Леты.

Гости неумолимо приближались. Макабр настучал зубами замысловатый ритм, огляделся, погрозил небу револьвером и приготовился держать оборону. Рэндж безучастно смотрел за его суетой. Они заночевали на плоской, как громадный блин, равнине. Спрятаться было негде. Макабр расседлал лошадей, отогнал в сторону, а сам разложил седла и мешки по кругу, спрятал среди пожитков заряженные револьверы. Прежнему Ньютону это показалось бы смешным. Нынешний жалел Макабра. И себя. Скверная участь – сдохнуть с пастью, набитой песком. Споткнуться на предпоследнем шаге. Свернуть шею на ступеньках родного дома. Никогда больше не увидеть Кэтрин.

От Ньютона не было никакой пользы. Дерево, и то помогло бы больше.

– Что бы ни случилось, – предупредил Макабр, срезая веревки. – Я – твой волшебный ключик. Держись меня!

«О чем ты?!» – изумился Рэндж, глядя, как гости осаживают лошадей у их бивуака. У головорезов и живодеров оказались простые грубые лица. С иссеченных песком фасадов смотрели привычные ко всему глаза. Ньютон одинаково хорошо представлял этих людей принимающими роды у коровы и сдирающими скальпы с индейских детей.

Гости не стали спешиваться. Опущенные стволы ружей красноречиво молчали о том, кто будет смеяться последним.

– Где мой брат? Где этот чертов ублюдок? – Мужчина с лицом в белой решетке шрамов скинул шляпу и утер пот со лба. «На редкость странное украшение», – оценил Рэндж и принялся рассматривать остальных. Их отметины оказались не менее яркими: борода одного завивалась в десяток косичек, каждую украшал клык, причем хозяин не брезговал и человеческими зубами; другого бандита отличали срезанные веки, отчего глаза торчали двумя бильярдными шарами, увитыми кровавыми жилами: казалось, они следили за всеми сразу, где бы ты ни стоял, куда ни прятался.

– Я удивлен, Мак-Брайт, более того, я раздосадован! – Макабр задрал голову, и Рэндж поразился ясному бесстрашию его голоса. – Ты нарушил уговор, а там все было четко: идешь впереди, слушаешь выстрелы по утрам и на закате, торишь путь, не задаешь вопросов.

– Что-то запаздывает, – Мак-Брайт повернулся к спутникам, не обращая внимания на слова карлика, и принялся вглядываться в стеклянистое утреннее марево. Бандит с косичками стащил сапоги и по очереди вытряхнул из них песок. Обулся. Поерзал в седле. Вынул револьвер, покрутил на пальце. На лице бандита гуляла скука, но тут, будто вспомнив о деле, он наклонился и всмотрелся Макабру в лицо. Тот стоял, не меняя позы. Солнце высекало искры из револьверов в его опущенных руках. Было видно, что к таким спектаклям Макабр привычен. Двое остальных бандитов на происходящее не отвлекались, они изучали горизонт. Бандит с косичками рыгнул и слез с лошади. Макабр следил за ним, пока он не достал нож и не принялся потрошить один из мешков карлика.

– Любезнейший, – скрипнул зубами Макабр. – Прошу вас, оставьте в покое наши вещи. Мы паковали их без расчета на ваше любопытство.

Пучеглазый заухал из седла. Оценил шутку. Мак-Брайт покосился на подельника: тот увлеченно копался в барахле Макабра. Все взгляды сошлись на карлике. Бандиты ухмылялись, потрошитель мешков гнусаво запел. Что станешь делать, обрубок? Макабр бледно улыбнулся и спустил курок. На песок брызнули кровавые головастики. Бородач завалился на мешки. Лошади встали на дыбы. Пучеглазый не удержался в седле. Макабр с двух рук превратил его в месиво еще в полете. На Мак-Брайта рук не хватило. Но он и не думал подставляться.

Макабр откатился за тряпичную баррикаду, отбросил опустевшие стволы и подхватил заряженные. Мак-Брайт сбил Рэнджа наземь и поднял его подбородок вороненым пальцем полковника Кольта.

– Пат, – чиркнул сквозь зубы Мак-Брайт, и его лицо со шрамом раскололось звериным лаем. Он хохотал. Мак-Брайт находил эту ситуацию искренне смешной.

– А ты попробуй, – разрешил Макабр, и от его щедрости внутри Ньютона все оборвалось.

– Стой-стой! – обеспокоился Мак-Брайт. – Не дури. Я его кончу, ты меня знаешь.

– Давай-давай, рискни. Как тебе море в штанах? Уже обделался?

– Пять минут! – заорал Мак-Брайт, обернувшись и смерив взглядом приближающихся всадников.

– Минимум семь, а то и все десять.

«Ты так уверен в моей неуязвимости, – задержал дыхание Рэндж. – Отчего же ты не стреляешь сам?»

– Я выстрелю!

– В любом случае ты – покойник! Мразь! Наш договор!

– Да-да, мы же договорились!

– Не вижу твоей задницы в двух милях впереди себя.

– Мы погорячились… Эй, убери стволы! Эй! Сейчас здесь будет мой брат!

– Он первым сдерет с тебя шкуру. Все знают, вы повздорили.

– Мы – родня!

– Тем приятней отстрелить тебе башку. Меньше ртов на одну миску.

– Я стреляю! – Ствол дрожал так сильно, что заставлял голову Рэнджа подпрыгивать.

– Сде-лай ми-лость, – по слогам процедил Макабр.

Пороховой дым ударил по ноздрям.

Осколки зубов Ньютона впились в десны. В шее что-то хрустнуло, тело отбросило назад, как от первоклассного апперкота. Рэндж почувствовал что-то горячее у себя на груди и тут же – в штанах, заверещал, беззвучно разевая рот, ворочаясь и пытаясь вытряхнуть раскаленную пакость. Пуля! Нырнула в ворот рубашки и проскочила донизу, пропала в сапоге.

– Нет, – взвел курок Мак-Брайт. – Нет-нет-нет!

Дуло заглянуло Ньютону в душу.

Спину, плечо, руку, колено обожгло беспомощными выстрелами. Рэндж пытался подняться и падал. Пули били наотмашь. Мак-Брайт отмотал барабан и полез трясущимися пальцами в патронташ. Блестящие патроны посыпались на песок.

– Слово, Мак-Брайт, – не удержался от нотации Макабр. – Я покупал твое слово.

Эхо сбежало к горам и затерялось меж вершин. Мак-Брайт остановил дыхание и уткнулся носом в землю. Макабр подскочил к Ньютону, вцепился в его парализованные руки и потащил в круг вещей.

– Без тебя я – клыыыыыыыыыычь! – Макабр не удержался от красочной демонстрации перерезанного горла, после чего в паузах между проклятьями изложил свой план.

Макабр наврал.

Гости с севера уложились в четыре минуты.

Шумным зрителем пришел ветер с равнины. Он развесил между актерами пыльные мишени и уселся в первом ряду. Враги примерялись друг к другу. Шекспир занес над песком окровавленное перо. Макабр с парой шестизарядных друзей выглядывал из-за спины Ньютона, трое резких парней гарцевали ярдах в сорока поодаль. Еще один стрелок остался за кулисами, на пределе видимости. Он стоял на одном колене и пытался выцелить карлика сквозь песчаную бурю.

– Бойл! – закричал, перекрикивая ветер, один из северян. – Сзади! Обходи сзади!

Макабр задергался. Стрелок вскочил на лошадь и погнал ее по большой дуге в тыл карлику и Рэнджу. Того охватила странная сонливость. Ветер играл на нем, как на флейте. Ньютону казалось, что воздух проходит сквозь него, выдувая из стеклянных пулевых отверстий тоскливый мотив. Вожак подозвал двух других подельников, что-то быстро растолковал, они разъехались по сторонам, зажимая ставку Макабра в клещи.

Лошади нервничали, вскрикивали звонкими девичьими голосами. Всадники подбадривали себя выстрелами в воздух.

– Кретины, – поморщился Макабр и обнял Ньютона, оскалившись кольтами из-за живого щита. Вожак оставил лошадь, отодвинул рукой полу плаща и шагнул на авансцену, двигаясь сквозь ветер плечом вперед.

– Маленький человек! – уважительно окликнул он Макабра. – Не спеши спускать курок! Есть разговор.

– Я тебя не знаю! – завопил в ответ Макабр, не выпуская из поля зрения двух других нападающих, но те заняли позиции глубоко в тылу и не двигались с места. Тревожил парень за спиной, но озираться было нельзя, поэтому Макабр нырнул между ног у Рэнджа и улегся среди седельных мешков.

– Сядь! – зашипел он на Ньютона. – Прикрой меня!

Рэндж подчинился с противной поспешностью. Ситуация, и прежде дерьмовая, с каждой секундой воняла все сильней. На глаза Ньютона навернулись слезы. Они царапали глазные яблоки, раздирали веки, а Рэндж даже не мог смахнуть эти жуткие острые слезы. Поделом! Весь последний год он был бесчувственной колодой, годной лишь мешать тесто босыми ногами. Ньютон не верил в душу, но ощущал внутри себя нечто ржавое, поросшее липким жестким волосом. Обломок Бога. Часть его замысла в теле человека. Эта пакость дышала вместе с ним, брала губами преломленный хлеб, сидела в бочке, облепленная чужеродной слизью, била дочь, топила ее, тащила на берег морского гада. Кем бы Рэндж ни был, какую мерзость ни совершал, в какой грех ни окунался, Бог не покидал его. И сейчас он плакал за него. Позволял быть собой.

«Давай уж как-нибудь сам», – промолчал Ньютон, поднялся на ноги и сделал несколько шагов назад. Макабр не заметил, как остался один. Рэндж отступал и дышал все глубже, все свободнее. Наконец-то ничей. Свой!

Его шею обожгло чужое сбитое дыхание. Трупная вонь, точно существо сзади питалось мертвечиной или само гнило нутром, парализовала Рэнджа. Крепкие пальцы схватили его за кадык, нож скользнул к горлу.

– Босс! – разверзлась Иерихонская труба у уха Ньютона. – Один у меня!

Вожак остановился перед фортом Макабра в нескольких ярдах.

– Маленький человек, – поднял бандит пустые руки, – ты один. Твоего друга мы взяли. Давай не будем кормить песок трупами. Их тут и так навалом. Поговорим мирно?

– О чем?! – дернулся Макабр и тут же пожалел о содеянном. Идиот! Он вскрылся!

– О том, где ты прячешься! – оскалился вожак и выхватил пушку.

Ветер разразился канонадой. Макабр и бандит вскрикнули одновременно. Карлик скулил и хватался за колено. Вожак хрипел и плевался, пытался остановить кровь, хлещущую из продырявленного бока. Охаживая лошадей, летели на выстрелы остальные бойцы.

Человек по имени Бойл отшвырнул Ньютона и прыгнул на Макабра сзади, от души приложил сапогом в затылок. Макабр рухнул ничком. Капитулировал.

– Занятная у тебя игрушка, – оценил вожак налетчиков и метнул в Ньютона нож. Клинок споткнулся о его грудь и отлетел, жалобно звеня. Рэндж стоял, связанный по рукам и ногам, его поддерживал Бойл. Макабр сидел напротив, мрачно разглядывая черную пулевую метку на колене.

– Уродец, – плюнул бандит в сторону Макабра. – Я к тебе обращаюсь. Или сам хочешь поймать нож?

Вожака второй стаи отличали те же симметричные шрамы, что и Мак-Брайта, один и тот же мастер клеймил их обоих.

– Ты положил Грю и его щенков, ценю. Но я нетерпелив и люблю стрелять. Забудешь достать язык из задницы и отвечать мне – нарежу на мелкие полосы и отправлю на корм койотам.

– Спешишь куда-то? – лопнули растрескавшиеся губы Макабра. – У тебя руки трясутся.

– Наблюдательный, – поскреб щетину второй Мак-Брайт. – Я передумал. Койоты недостойны. Волки – другое дело. Таких, как ты, надо скармливать волкам. Живьем.

– От тебя воняет. Любой зверь подохнет от брезгливости рядом с тобой.

– Строптивый, – с притворным уважением отступил Мак-Брайт. – Тем приятней будет сломать. Эй, Бойл, покажи нашему приятелю волка.

Бандит, захвативший Рэнджа и нанесший решающий удар по Макабру, выступил вперед. Двое других схватили карлика за плечи и прижали к земле, чтобы не дергался. Бойл двигался рывками, точно искал носом нужную волну в воздухе. Болезненно худой, с серой ноздреватой после оспы кожей, он напоминал труп волка, а вовсе не живого хищника. Бойл опустился перед Макабром на четвереньки и широко оскалился. Ньютон заметил, что у него редкие заостренные зубы. Даже на расстоянии пахнуло гниющим мясом. Стрелки, державшие Макабра, отвернулись, один едва дернул горлом, с трудом сдерживая тошноту.

– Рука или палец? – взвешивал Мак-Брайт, качая револьверы Макабра. – Палец или рука?

Бойл решил без подсказки. Он набросился на Макабра и зубами вцепился в правую кисть. Карлик разразился истошной арией. Кровь била в лицо Бойлу, и тот лакал ее, не переставая терзать живую плоть. Кости ломались с омерзительным хрустом. Бойл явно наслаждался этим звуком. Рэндж отступил. Вмешаться он не мог да и не хотел. Каждому – своя доля.

Christian song

Барбара вглядывалась в изуродованные окна дома на холме и шептала что-то, словно отвечала на невысказанные вопросы. С каждым мгновением ее голос набирал высоту и звучал более резко. Кристина силилась разорвать путы, заранее смирившись с поражением. Так моряк, выброшенный за борт, принимает в какой-то момент свою судьбу и ждет левиафана, спасительное судно или последнюю волну.

Ночь узурпировала сутки. Она пировала над миром, скаля острые звезды. Рассвет повесился за горизонтом.

Кристина не понимала, сколько прошло времени с той минуты, как Шейла и миссис Доплер похитили ее у студии мамы.

– Ты заманиваешь нас! – обвинительно ткнула в сторону пустого окна Барбара. – Нет, я знаю, что ты проиграла и должна сделать это, но мы не обязаны подчиняться вашим раскладам.

– Я понимаю, что ты – хочешь! – обещать мне за это. Другой вопрос, что я реально получу?

Барбара склонила голову набок, выслушивая ответ. Тот, похоже, ее не удовлетворил.

– Что поделать, если у тебя не вышло?! Ответишь сама, – развела руками миссис Доплер.

– Некуда бежать?! Позволь отправить тебя в задницу! – глаза Барбары вспыхнули неподдельным гневом. – Я внезапно вспомнила, где у меня есть незакрытые счета! – и, не обращая внимания на потусторонний зов дома, схватила Кристину за проволочную петлю и потащила вниз с холма.

Кристина пыталась кричать, молила страшную женщину остановиться, но на ее крики из переулков выходили только кошки, выгибали спины и шипели им вслед.

Город пытался угодить Барбаре, улицы юлили перед ней, проматывали целые кварталы, тасовали дома и укорачивали расстояния. Внимание Кристины сжалось до пульсирующей точки. Нарывающие запястья. Боль была такой яркой, что Кристине казалось, будто ее ладони превратились в крылья бабочки, и та рвется, трепещет, зовет Кристину в небо, обещает свободу, если та отбросит тело и позволит себе улететь.

– Дурочка, – встряхнула ее Барбара. – Не слушай ее. Это смерть.

Все время, что они убегали прочь от дома, Барбара напевала что-то себе под нос. Кристину убаюкивал этот мотив. Погруженная в ходильную песнь, она не заметила, как очутилась на окраине города. Прошло никак не меньше нескольких часов, но Кристина не чувствовала усталости. Ноги работали двумя независимыми механизмами. Голова плыла над туловищем послушным воздушным шаром.

Дорогу преградил литой забор. Густой неопрятный сад шумел за ним, и его ночной голос не предвещал ничего хорошего. Над ветвями, как мавзолей посреди погоста, возвышалось массивное здание. Его окна, заклеенные крест-накрест, ослепли. Барбара прошла вдоль забора и подергала створки ворот. Заперто. Сад заметил незваных гостей и притих. Деревья злорадно растопырили ветви, готовые наброситься на любого, кто посягнет на их тень. Тишина расползлась в ночи, как лужа крови. Барбара мстительно брякнула воротами еще раз, но не сумела разбудить эхо. Тишина стала еще сильней, загустела. Любой звук тонул в ней, как в вате.

– Не обращай внимания, – голос Барбары звучал глухо и протяжно, как будто Кристина слушала ее под водой. – Нас ведь не испугать подобной ерундой?

Имей Кристина свободные руки, она ответила бы сумасшедшей, но сейчас это не имело значения. Кристина влюбилась! Она помнила эту сладкую резь в груди, невозможность дышать без ежесекундного осознания: да, люблю, приди – разделю!

– Ты тоже чувствуешь? – Барбара дышала с жаркой хрипотцой, ее хмельные глаза говорили о подлинном, непритворном наслаждении. – Что же здесь спрятано?!

Кристина не хотела уходить от ворот, но Барбара потащила ее вдоль забора, все дальше и дальше от центральной аллеи. Она что-то искала, проверяла каждый куст, проросший сквозь решетку, и наконец не смогла сдержать торжествующего вопля. Густая зелень скрывала погнутые прутья, дыру, удобную, чтобы сквозь нее смогли протиснуться две леди.

– Держись, – предупредила миссис Доплер и толкнула Кристину на ту сторону.

Ужас разорвал ее на части.

Когда палач отсекает жертве руку, мгновение оба молча смотрят на хлещущую кровь, айсберг кости, торчащей из развороченной мякоти. Шок душит боль. Затем раздается крик. Он твердит скорее об удивлении, невозможности принять происходящее, чем о реальном страдании. И только потом водопад боли стирает мир своим белым покрывалом.

С культей Кристины мелко капала кровь. Руки были оторваны по локоть. Она замерла в немом ошеломлении. Рот выталкивал наружу легионы воплей, разжимал челюсти так, что лопались уголки губ, но голос не шел.

Кристина рухнула наземь и поползла прочь от забора. Кроны нависли над ней, тая среди ветвей тысячи ночных пастей. Пожухшая крапива и сорная трава лезли в рукава и под юбку кривыми колкими пальцами. Кристина давилась сухими рвотными судорогами. Страх рвал и калечил. Где-то поодаль задыхалась миссис Доплер. Взрослых Фобос не щадил особо.

Ночной шум, затаившийся на время, обрушился на пришельцев с новой силой. Он скрипел и пророчил, надрывался, шкворчал и был отголоском звуков Страшного суда, который неминуемо застигнет грешников в постели, неготовыми, праздными и пустыми.

От диких усилий поддалась проволока на запястьях. Наваждение отступило. Кристина почувствовала, что руки по-прежнему заломлены за спину, ощутила их стянутость, каторжность, несвободность. Но проволока выкинула белый флаг. Кристина нащупала слабину, перекрутила проволоку, еще раз – и выдрала руки. Боль наконец-то занялась положенным ей делом – ворвалась в тело и оглушила рассудок.

Судороги были чем-то земным, знакомым. С трудом, кашляя и всхлипывая, Кристина умудрилась сесть. За спиной хрипела Барбара. Кристина обернулась. Барбара каталась по газону, обдирая с лица и шеи какую-то воображаемую пакость. Она была в ярости.

– Перестань! – рычала она. – Это же я! Ты не можешь! Я найду!

Кристина осторожно поднесла руки к лицу и разрыдалась от жалости к себе. Кисти распухли, вены вздулись и напоминали раскормленных пиявок. Кожа повисла надорванными перчатками. До локтя тянулись кровавые узоры. Но она была жива! Жива и свободна. И не собиралась больше повторять глупых ошибок.

Ноги на удивление стойко приняли ее вес. Кристина почти не шаталась. Руки полыхали огнем, кровь пробивалась в них с боем. Волосы облепили лицо и шею, тело покрыла мерзкая испарина, но Кристина собрала в комок всю боль и мерзость, что произошли с ней за последние сутки, и выплюнула вместе с ними лишнее и малозначимое. Ее компас указывал на истинный север. Направление выжить.

Шаг дался ей с трудом. Второй потянулся за первым, как бусина сползает по нитке. Ноги вспомнили, как ходить, и заспешили друг за другом, вне себя от ужаса, что их могут разлучить и бросить здесь, в сырой темноте, гнить в одиночку.

– Стой! – задыхаясь, прокричала Барбара. – Дура! Стой! Что ты творишь?!

Кристина берегла дыхание. Она пронеслась мимо беседки, густо заросшей плющом, и помчалась вдоль стены здания. В темноту. Вслед ей неслось отчаянное:

– Он заманивает!.. Не глупи!..

Кристина доверилась тропинке, бегущей вдоль центрального здания куда-то в глубину сада. Ноги, точно опомнившись, срывались едва ли не на галоп. С каждым шагом в Кристине прибывало уверенности, что она вырвалась.

Кристина не заметила ступенек и кубарем покатилась под наклон. Когда-то здесь был бассейн. Сейчас его завалили палая листва, мусор и поломанная мебель. В последний раз им явно пользовались как выгребной ямой. Кристина порадовалась, что не рухнула с глубокой стороны. Сил выбраться из этой ловушки у нее бы не нашлось.

С обратной стороны здания забор был выше, прутья переплетались чаще, а кромку венчали частые ржавые пики. Кристина попробовала взобраться по решетке, но руки отказались держать тело.

В тени основного здания скрывалась постройка поменьше. Если взобраться на ее крышу, можно перепрыгнуть забор. Смерив взглядом десять футов решетки, Кристина обнаружила, что не находит эту мысль глупой или абсурдной. Опасность сломать руку или ногу перестала что-либо значить перед лицом повторного плена.

Кристина вспомнила, что видела облезлую стремянку в помойном бассейне. Напрягаясь из последних сил, сумела выволочь ее наружу. Раны на запястьях размазались алым. Боль натянула струны через порезы и взяла первый аккорд. Высоты стремянки не хватало, чтобы перелезть забор, но дотянуться до козырька над входной дверью, с которого потом залезть на крышу, оказалось намного проще.

Черепица хрустела под ее ногами, как сварливая старуха. Кристина слышала, как стонут потолочные балки. Залезть на крышу не составило особого труда. Теперь нужно собрать волю в кулак, разбежаться и… Дурацкое сравнение. Кристина опять не смогла сдержать слез. Кулаки не сжимались. Руки так сильно болели, что впору было выть в голос.

– Не получится даже взять себя в руки, – пошутила Кристина и закашлялась от горечи слов, уперлась пяткой в выступ печной трубы и бросилась вперед. Черепица брызнула во все стороны, Кристина не удержала равновесия и впоролась коленями в крышу, покатилась, спина раздробила под собой настил, и крыша расселась под весом девочки, талым весенним льдом, опрокидывая в темный чулан неизвестности.

Кристина очнулась в постели.

«Какое счастье!..» – пришла мысль и тут же всплыла кверху брюхом. Кристина замычала от боли, та ударила в спину, спеленала по рукам и ногам, боль втыкала в Кристину ножи и иглы, рвала руки из суставов, боль нападала и отступала, боль рвала Кристину на части. Злая старуха, прячущаяся во тьме.

Небо над головой немного просветлело и заглядывало в спальню Кристины через дыру в потолке. С деревянной щепы свисали лоскуты Кристининого платья. Она хотела перевернуться на другой бок и спрятаться во сне, но старуха приметила этот маневр, оскалилась и вонзила в Кристину острые зазубренные когти.

Крик сломался о стены и корчился в пыли рядом. Кристине посчастливилось упасть на что-то мягкое. Наверное, поэтому она еще не умерла. Ссадины дергали запястья. Кристина не могла вдохнуть полной грудью. Левое бедро беспросветно ныло. Перед глазами плавали цветные пятна, вызывая из темноты химер и призраков.

Кристина приподнялась, ноги не держали. Мягкое, на что она приземлилась, комкалось под ней и мешало ползти. Нога коснулась чего-то холодного. Кристина подтянула колени к груди, спрятала лицо в ладонях и попыталась успокоиться: «Паника убьет меня прежде, чем чокнутая баба!»

Темнота вокруг проступала странными очертаниями.

Кристина вспомнила, как мама учила ее терпеть. «Дыши сквозь боль, – говорила она, – представляй, как она дымом вытекает сквозь больное место». Кристина дышала и слушала, как кричит ее мясо, как скрипят и жалуются кости. Наконец ей удалось унять сердцебиение и, разжав закаменевшие от усилия челюсти, загнать боль в подвал. Окружающий мрак стал чуть менее жутким. Из теней сложились очертания крупных предметов. Кристина поднялась и вытянула руки. Им она доверяла больше, чем глазам.

Что-то металлическое, округлое, похожее на печь с длинной шеей. Бак для нагревания воды. Циферблаты. Ребристые вентили. Кристина едва не напоролась на один из них, торчащий из стены на длинном штыре. Котельная. Руки отправились изучать стены. Крохотные окошки забраны решеткой. Здесь нет ничего интересного. Полки. Поросшие паутиной банки. Какая-то мелочь посыпалась на пол. Кристина зашипела, вляпавшись ладонью в липкую массу. Какая мерзость. Машинное масло? Дверь. Кристина рассмеялась от облегчения. Крохотная прихожая. Кристина обо что-то споткнулась. Черт. Обувь! Загремела засовом. Теперь открыто. Дернула на себя входную дверь. Толкнула наружу. Заперто. Слез не осталось.

– Они ничего не найдут! Даже мое тело, – звук голоса прогнал накатившую истерику. Бороться! Искать!

– Не для того умерла моя мама, чтобы я так просто сдалась! – Кристина присела на корточки и ощупала каждый дюйм прихожей. Две пары обуви. Сапоги. Широченные галоши. На стене обнаружился ветхий дождевик и дубленая куртка из морщинистой кожи.

Так же, на ощупь, Кристина вернулась в комнату.

На полу валялись предметы, случайно сброшенные с полок. Катушка ниток. Игла проткнула палец, и Кристина едва не рассмеялась, настолько смешной и незначительной была новая боль. Расческа. Свечной огарок. Огонь! Кристина подскочила и принялась шарить на полках. Где же? Должны быть спички. Зажигалка? Но полки стояли пусты.

Кроме бака неисследованной в котельной оставалась только посадочная площадка Кристины. Она подступилась к ней с непонятным трепетом внутри. Что-то не давало ей так же бесстрашно ощупать подушку, какая-то неловкость, фантомные ощущения, точно тело знало что-то, о чем еще не догадывалось сознание.

Кристина нащупала край подушки и потянула на себя. Она сдвинулась, заскрипев по полу невидимыми ножками. Кристина потрогала край. «Матрас, – решила она и тут же одернула себя. – Чего ты боишься? Тараканов? Змей?»

После всего, что произошло с ней за последние сутки, бояться старого матраса было смешно. Кристина залезла на него и принялась ощупывать в поисках чего-нибудь полезного. Теперь она поняла, о чем помнило тело. Матрас лежал неровно, точно кто-то напихал под него камней или какой-то мусор. Между стеной и матрасом торчал кусок ткани. Кристина потянула за него. В матерчатую трубу были вложены какие-то палки. Они зацепились за что-то под матрасом и не желали вылезать наружу. Кристина рассвирепела.

– Твою мать! – за такие слова мама неделю не выпускала бы ее из дома. Кристина дернула трубу что было сил и вырвала ее на себя.

Ломкие небольшие деревяшки посыпались на матрас. Кристина подобрала одну из них и поднесла к самым глазам.

– Да что за… – Кристина не договорила. Она еще несколько секунд держала оторванный, высохший до кости палец, пока ужас не затопил ее до краев.

Это не ножки скрежетали под матрасом. Две куртки и две пары обуви в прихожей. Вот почему котельная оказалась закрыта на засов изнутри. Хозяин никуда не ушел.

«Его нарочно оставили здесь! – пришла безумная мысль. – Как стража в гробнице у фараонов!»

Кристина скорчилась в дальнем углу, у самого бака, но даже отсюда до матраса была едва ли больше пары шагов. Ее колотила нервная дрожь. Отчего-то даже в детской кроватке, когда картонная кукла звала ее голосом матери, Кристине не было так жутко.

«Огонь, – занудно напомнила та часть ее существа, неразум, нечто от пещерного человека, что никогда не сдается, выживает, бьется до конца: сейчас он отвечал за их спасение. – Спички. Зажигалка».

– Я к нему не прикоснусь! – забилась в истерике Кристина, отчетливо понимая, пара минут – и ей придется поднять матрас.

Тело высохло до игрушечной легкости. Кристина боялась вони, жуткого трупного запаха, воспетого фильмами ужасов и молвой. Мертвец пах старыми книгами. Аромат истлевшей бумаги. Одежда на нем превратилась в лохмотья и рассыпалась от любой попытки залезть в карманы. Пришлось отодвинуть матрас в угол и туда же перетащить тело. Голова не удержалась на шейных позвонках, отломилась и укатилась куда-то под бак. Кристина вздохнула с облегчением. Не придется смотреть ему в глаза.

Среди мелкого мусора, скопившегося под матрасом, Кристина нащупала сплющенную коробку со спичками. Усталость брала свое. Несмотря на весь ужас положения, Кристина жутко хотела спать.

Спичек оказалось семь. Ломкие, капризные, с пустыми на пламя головками. Вспыхнуть согласилась шестая. Тени волнующейся толпой разбежались по стенам маленькой котельной. Кристина поднесла огонь к фитилю и бережно накрыла его ладонью. Наконец свеча разгорелась.

Котельная оказалась именно такой, как рассказали Кристине руки. Бак мерцал черным полированным боком. Стекла в забранных решетками окнах тускло бликовали многолетней грязью.

– Ключ! – осенило Кристину. – Дура, какая же ты дура!

Она прилепила свечу на самый большой циферблат и кинулась шарить в кучке мусора из-под матраса. Она брезгливо обходила мелкие кости умершего. Ключа не было.

– Все-таки карманы, – смирилась Кристина.

Свечи едва хватило, чтобы найти второй огарок, еще меньше прежнего. Теперь Кристина не теряла времени даром. Дюйм за дюймом она обшарила всю прихожую и заглянула в каждый угол самой котельной. Пришлось даже выкатить из-под бака череп. Кристина зря тревожилась, веки умершего были так плотно сомкнуты, что казались двумя грецкими орехами в кожуре. Кристину неприятно поразило, что у мертвого подбородка торчал нарост, словно дерево, выросшее после смерти в голове человека, пустило наружу корни.

– Или кто-то прилепил ему щупальца, как у спрута.

Ключа нигде не было.

Отчаяние, с вечера расставившее сети, стянуло их и обмотало Кристину покрепче. Она еще трепыхалась, но уже была готова упасть и сдаться, задрать лапки.

– Хрен тебе! – прибавила еще неделю к своему домашнему заточению Кристина. – Я не умру здесь. Клянусь, мама. Здесь я не умру.

В дверцу бака теоретически можно было пролезть. Кристина засунула внутрь голову и присвистнула. Места внутри хватало с избытком, но трубы, уходившие к центральному зданию, были не толще бедра девочки. В стенке бака была еще дверца печи, но там Кристина едва ли поместилась бы.

– Отпадает, – выдохнула Кристина и еще раз примерилась к дыре на крышу. Восемь-девять футов. Даже если сломать полки и попытаться сделать из них лестницу, поставить их вертикально, едва ли получится зацепиться за край, да и тот вряд ли вновь выдержит ее вес. Тем более она не сумеет подтянуться. Если бы там была перекладина, а ее руки свежи и целы… Нет, признала Кристина, она не готова. Не вариант.

– Пожалуйста! – она взмолилась так искренне, что впервые поверила в собственную смертность. – Я знаю, ты не даешь чудес. Мне нужна только подсказка. Намек. Ведь так не бывает! Девочки так не умирают!

Мертвец красноречиво молчал в своем углу.

Свеча дотлевала. Ее слезы застывали на циферблате и скапливались лужицей на полу. Сквозь дыру в потолке пробились первые утренние лучи. Ночь сдала позиции и отозвала свои знамена. Кристина упала на матрас и не смогла подняться. Тело выкрутило ей руки и оглушило сном.

Судьба вернулась за ней под вечер.

Никогда еще пробуждение не было таким мучительным и жутким. С первого мгновения Кристина вспомнила, где она и какая участь ее ждет. Горло пересохло. Язык распух и с трудом помещался во рту. Губы растрескались и не желали смыкаться.

Руки стянуло жесткой коркой, она лопалась и начинала кровоточить от любого неловкого движения. Тело напоминало сложную игрушку из разных конструкторов «Лего», детали плохо состыковали друг с другом, и теперь они норовили рассыпаться. Свеча дотаяла. Свет дня грозился вот-вот сойти на нет.

Кристина пошарила взглядом по комнате, но не обнаружила ничего нового.

– Надо проверить еще раз, – с жестким, поразившим ее саму упрямством она заставила себя подняться.

– Что мы ищем? – этот вопрос убирал все лишнее и делал поиски максимально четкими, предельно осмысленными.

– Выход.

Теперь Кристина обшаривала стены, простукивала, царапала и била в отчаянии, когда ничего не находила. Котельная напоминала идеальный склеп.

– С крематорием внутри, – с ненавистью шипела Кристина и начинала на третий-пятый-десятый раз обшаривать свою ловушку.

В какой-то момент Кристина решила петь. Песни сменились рыданиями, те – проклятиями. Пока, наконец, не вернулась тишина. Она была вкрадчивой и ехидной, как будто знала что-то, до чего никак не могла достучаться ограниченная и глупая девочка. Кристина вслушивалась в нее, и в душе все ярче зрело желание покончить со всем этим. Среди вещей, найденных у покойника, был столовый нож. Наложить на себя руки.

– Какой там, – скривилась Кристина. – Не выдержат. На забор не могу взлезть, а тут – с собой покончить.

Тишина настойчиво лезла в уши и копошилась у нее внутри. Чтобы не слушать ее, Кристина начала разговаривать сама с собой.

– Ходишь по кругу. Так не годится. Дверь и потолок отпадают. Забудь про них. Вообще не бери в расчет. Что остается? Бак – без вариантов. Тоже выкинь. Окна – хрень. Плюнь и разотри. Что еще бывает в фильмах? Потайной выход? Боже мой, очнись. Это котельная! Какие-нибудь коммуникации. Лифт. Доставка. Вентиляция. Вентиляция!

Комната перерыта вверх дном. Значит, прихожая. Кристина в очередной раз ощупала ее от пола до предела своего роста. Ничего. Она вернулась в комнату и бросилась на бак с кулаками.

– Пожалуйста! Пожалуйста!

«Ты ни разу не смотрела за баком!» – осенило ее. Или это ангел снизошел до подсказки?

У пола бак вплотную примыкал к стене.

«Лезь на бак».

– Чертова дура! – ликовала Кристина, пытаясь вскарабкаться по вентилям наверх. – Так бы и сгнила тут, если бы…

У самого потолка к стене была привинчена решетка из рифленой жести. Пришлось спуститься за ножом и потратить полчаса, откручивая болты.

Решетка скрывала небольшое квадратное окно.

Труба вентиляции исчезала в стене, почти отвесно уходя в пол. Ее ширины едва хватало, чтобы Кристина могла протиснуться туда, вытянувшись в струнку.

– Придется нырять руками вперед, – сказала Кристина и почувствовала, как остро натянулись жилы. – Там может быть что угодно. Вода… Нет, – тут же одернула себя. – Вряд ли. Но ты можешь застрять. И тогда верная смерть. Никто никогда не найдет тебя там. Здесь есть хоть какой-то шанс. Там – его не будет.

Кристина слышала, как неистово бьется сердце. Грудь ходила ходуном, рот жадно хватал воздух, точно надеялся надышаться впрок.

– Еще ты можешь задохнуться, – она все добавляла и добавляла, не могла остановиться. – Метан. Углекислота. У тебя нет даже света. Ты совсем идиотка, чтобы пойти на такое?! Ты точно застрянешь. Или просто не заставишь себя…

И чтобы не слышать, сломать, исключить любые сомнения, вколотить страх так глубоко, чтобы тот сдох под тяжестью неизбежного, Кристина подскочила к вентиляционной шахте и швырнула себя вниз.

Из чернильной глубины тянуло многолетней сыростью.

Это длилось века.

Кристина потеряла ощущения верха и низа.

Ее глаза затянуло пленкой кромешной слепоты.

Иногда она достигала поворота, который не могла пройти с наскока. Тогда ей приходилось отключать все, кроме внутренней рептилии, и изгибаться всем телом, как бескостной ящерице, как капле масла, которое хочет просочиться сквозь трещину. Она чувствовала чужие прикосновения. Пауки и мокрицы путешествовали в ее одежде, волосах и складках кожи, покидая Кристину, когда приходило время. Крысы щерились на нее бесцветными в темноте зубами и отступали. Слишком непостижимая для них.

Самое большое существо в подземном мире. Королева тоннелей.

Ее имя потеряло вкус, выбелилось, как шерсть альбиносов.

Кристина чуяла запах прошлых жизней.

Лаз вел ее сквозь эпохи, ввинчивал в плоть земли, удочерял, она слышала голоса.

Иногда он забирал ее дыхание. Кристина ползла, чувствуя, что задыхается, тесная труба сдавливала ее со всех сторон, превращала в червя – существо, способное дышать кожей или вовсе не нуждающееся в кислороде.

Редко Кристина приходила в себя.

Паника разбивала ее о стены вентиляционного колодца, она визжала, пока не срывала голос, но и тогда продолжала хрипеть, пыталась вырваться, разодрать себе вены, вскрыть горло, чтобы не чувствовать, как ее проталкивает по своему каменностенному пищеводу огромный неведомый монстр.

В один из таких моментов она почуяла, как стена слева от нее поддается. Кристина надавила плечом, подтянула руки, попыталась расшатать, опрокинуть. Она не помнила, зачем делает это, но инстинкт, неразумное, древнее, живое, кричал, что отказывается продолжать путь во тьме.

Над ухом заскрипело. Запах, густой, как сметана, залепил Кристинины ноздри. Чьи-то руки вцепились ей в плечи и потащили, обдирая, наружу.

Решетка стукнула позади нее сомкнувшейся челюстью.

– Невероятно, – Кристина очнулась от голоса Барбары. – Как же он ее пропустил? Убийца тоже был ребенком?

Человек по имени Свет

Проходили мимо магазинчика Мо, когда Шейла придержала Лайта за рукав и мотнула головой в сторону входа. Наблюдательность, за время общения с мертвецами и рыборотыми выросшая на три головы, не оставила Лайту ни единого шанса: придется лезть в опечатанное копами здание.

– Ключ, – пробренчала кукла голосом заводной игрушки.

– Я не найду, – попробовал Лайт. – Там целый магазин всякого.

– Ключ, – сжала липкую клешню Шейла, и Лайт понял, что не готов вставать против.

Он проклинал свою мягкотелость. Мгновения, проведенные с Мириам, поблекли, романтическая позолота, когда-то так трогательно скрашивавшая серый быт, растрескалась и облетела. Расстрельная команда будней поставила Лайта к стенке. В душе моросил дождь, и каркали вороны. Дорожные знаки «Лузер» и «Тебя используют» мерещились на каждом перекрестке.

– Какой ключ? – сдался Лайт. – От чего он хотя бы?

Шейла не сводила с него своих бутылочных глаз. Конус ее головы напоминал театральную тумбу, которую плотно залепили афишами. Отдельные куски скотча отклеились и парусили на ветру.

– Маленькая дрянь! – не выдержал Лайт и вцепился в хрустнувшие локти куклы. – Ты можешь объяснить, что это за ключ?!

– Слова. Ослабляют. Пружину, – выдавила Шейла. – Умру.

– Безумие, – сдулся Лайт. – Полный бред. – Шейла продолжала стоять посреди улицы. – Да, знаю, знаю! Ключ!

Тишина в разгромленном магазине стояла такая, что каждый шаг Лайта звучал, как выстрел. Здесь можно было найти что угодно, но только не то, что нужно. Лайт заблудился среди курганов опрокинутой мебели и липких озер краски. Судя по отпечаткам ног, буквально пару часов назад здесь было людно. «Может, ключ у них? – мысль выскользнула на улицу вдогонку следам, но Лайт не спешил за ними. – Мириам, радость моя, подскажи. Сейчас тот самый случай, когда я обменял бы сотню бесценных, но непонятных видений на одно – конкретное».

По опрокинутой гладильной доске, потешно задирая негнущиеся ноги, промаршировали двое пластмассовых солдат. Один имел белые усы и нес на вытянутых руках ружье, похожее на рыбу с прикладом. Другой, ободранный, установил между ними забор из печенья. Лайт, затаив дыхание, следил за их пантомимой. Первый дернул ружьем. Приказал что-то. Второй ткнул рукой в сторону Лайта. С его стороны на доску вскарабкались еще двое. У Лайта перехватило дыхание. Напротив совершенно одинаковых фигурок солдат – он готов был поклясться, что узнал их – стояла безумная крючкозубая парочка. Усатый спрятался за печеньем. Ободранный нырнул с доски. Ненормальные разделились, девица двинулась за беглецом, ее муж занялся ружьем. Печенье разлетелось в крошку. Фигурки попадали на пол, на гладильную доску величаво, как правитель на трон, взошел игрушечный бульдозер. Давешний оборванец сидел в кабине и дергал за рычаги. Он подогнал машину к самому краю и выпрыгнул из нее. Его рука выронила ключ на веревочке, она зацепилась за гвоздь в стене, и ключ повис, дразня отраженными бликами. К величайшей жалости Лайта, он не был даже копией. Безделица. Игрушка.

– Бульдозер, – отвесил губу Лайт. Он не верил в подобные совпадения. «Save them!» – мелькнул росчерк по зеркалу, и Лайт узнал почерк любимой. Невозможно спутать эти архаичные завитки у h или m. Мириам писала, словно летела.

– Кого спасти? Солдатиков? Выживших? – Лайт раз за разом прокручивал в голове игрушечную битву.

– Клюююююююююч! – металлическим стоном донеслось с улицы. В голосе Шейлы слышалось подлинное мучение. Кукла рассыпалась на части. Вмешательство Лайта стало временным облегчением, но не спасением. – Спешииииии!

Лайт прикрыл глаза ладонью и попытался сосредоточиться, вспомнить, как выглядел магазин до знакомства с грабителями. Здесь стреляли? Он отказывался разбираться, кровь разбрызгана по полу или похожая на нее краска. На его долю хватило насилия.

Лайт заходил к Мо пару раз. Брал большую рулетку для разметки земельных участков, интересовался лаком, хотел замазать сколы на антикварной мебели, чтобы не сразу бросались в глаза. Старик никогда не покидал прилавка. Если требовалось что-то подсказать, орал на весь магазин и ругался последними словами, когда покупатели не могли разобраться сами, где стоит нужный товар. Также Мо не стеснялся попросить вывернуть карманы, если подозревал, что у него что-то умыкнули. Однажды Лайт видел, как он достал ружье и грозил им, но поверить, что Мо способен спустить курок? Ну уж нет. Дыры в стенах и потолке говорили обратное.

– Белые усы, – расшифровал Лайт и перелез через баррикаду обрушившихся полок. Нужно расставить героев драмы по местам и пройти их маршрутом. Стойку забрызгали коричневые пятна. Лайт принюхался. Бренди. Похоже на Мо. Лайт не помнил, носил тот усы или нет. Под прилавком высилась груда барахла, найти в этом помойном Эльдорадо ключ казалось нереальным.

– Печенье, – Лайт провел ладонью по рифленому дереву прилавка, и реальность замкнула сцену, которую вытанцовывали перед ним игрушки. Мо стоял за прилавком. Тот, второй – напротив. Старик навел на него ствол, парень прыгнул. Лайт вернулся в торговый зал, встал на четвереньки и пополз по остывающему следу, который рисовало его воображение. Здесь парень упал, из его карманов посыпалась мелочь, обломки проволоки, куски ваты и обрывки линолеума – ничего не напоминает, Лайт?! – Он неуклюже повторил кувырок по полу, затем, не вставая, рванул вперед – к дальней стене магазина. Ключ мог отлететь куда-то сюда. Приоткрытая дверь подсобки походила на дыру в портьере. Намекала.

Темнота смердела проблемами.

– Открою. Увижу, что ключа нет. Закрою.

Уйду, – пообещал себе Лайт. Четкий план, твердое слово успокаивали и помогали рукам не трястись. Он поднялся с пола и взялся за дверную ручку. Сомнения раздирали живот.

– Не стоит этого делать, ей-богу, – прошептал Лайт, морщась не от предчувствий – он знал, в комнате за дверью случилось настоящее дерьмо, с улицы неслись жалобные звуки, Лайт старался не вслушиваться, он никак не мог открыть дверь, раскачивался и бормотал: – Ты уже спас ее. Пусть теперь сама. В самом деле, не надо! – Все это время рука продолжала поворачивать ручку, хотя дверь была открыта, стоило слегка потянуть ее на себя, но упрямая интуиция выла хором со всей стаей – шестым-седьмым-и-десятым чувством.

– Да не может там быть ничего ужасного! – рявкнул на свой внутренний зоопарк Лайт и шарахнул дверью о стену.

Свет пролился в комнату, пачкая все вокруг тенями. Отдельно задержался на паре голых девичьих ног, торчавших из-под опрокинутых пластиковых бочек. Лайт отпрянул и едва не кончился сам – в спину ему уперлось что-то кривое и твердое.

– А! Ты чего! А?! – сдавленно завопил он. Шейла смотрела мимо. Ее рот беспрерывно шуршал картоном, точно она жевала и не могла остановиться. Горло Лайта пережало трахею, тело дрожало, как желе. Кукла отодвинула Лайта в сторону и вцепилась в лодыжки мертвой. Выволокла в торговый зал, не обращая на Лайта никакого внимания, уселась трупу на грудь и принялась тереться о мертвое лицо своей маской. Шея убитой была чудовищно разворочена. У Лайта отнялись ноги, и он рухнул, где стоял.

Кукла священнодействовала. Поднимала умершей веки, совала обломки своих пальцев в ее маленькие ушные раковины, наматывала пук волос себе на липкую ладонь, вырывала их и пыталась жевать. Труп не отзывался.

– Старая! – горевала Шейла. – Пусти! Пусти же! Не хочу! Не хочу так!

Лайт мотал головой. Любые клятвы рассыпались в прах перед лицом такого партнерства. «Прости, любимая!» – С похожей решимостью рвут брачный контракт и сбегают за границу, оставив без цента в пустой квартире с отключенным светом. Лайт включил заднюю. Ему было не впервой.

Незаметно, как клок шерсти, несомый ветром, Лайт отполз в сторону выхода и постарался не слишком сильно хрустеть мусором. Плевать он хотел на полицейские ленты, впоровшись в самый центр расставленной паутины. Лайт сбегал. Осень бросалась ему под ноги, норовила задержать ямами на асфальте, обломанными ветвями, скользкими лужами и восставшим канализационным люком. Лайт был ловок, как никогда, он упреждал любую ловушку, скользил, подпрыгивал и уворачивался.

Накатил азарт, такой неуместный, но горячий. Скрываться, бежать, прятаться оказалось так здорово.

Лайт должен пропасть. Иначе он сгорит заживо. Разум уже отказывался понимать происходящее. Бежать. Бежать!

Лайт обогнул магазинчик Мо. Где-то здесь был овраг. Отличное место, чтобы затеряться. Сбить со следа. Лайт замешкался, влево или вправо, прямо перед ним качались голые деревья, отбрасывали жуткие тени от света единственного фонаря. Листва облетела, овраг шелестел армией из сотни костлявых призраков.

Вот он, овраг, но как туда спуститься, чтобы не переломать ноги?

Ищи. Скорей! Вот. Нашел!

Под ноги удачно подвернулись ступени, густо заросшие желтой травой. Лайт кубарем скатился по старой лестнице, едва не подвернув ногу. Прямо за лестницей начиналось царство травы, серое ее воинство, разбитое первыми заморозками, поднималось Лайту до пояса, едва заметная в нем тропинка разбегалась, уходя по сторонам.

Лайт прищурился: можно было спуститься еще ниже, окончательно затеряться в сумраке.

«Решат, что ушел поверху», – пыхтел Лайт, сползая по склону. Гладкие подошвы туфель отчаянно скользили, приходилось страховаться рукой. В какой-то момент спуск показался достаточно пологим, Лайт отлепился от мокрой глины и тут же полетел кубарем. Ему удалось подобраться, лишь раз земля больно двинула по спине, и тут же лапы древесных скелетов вцепились в тело, раздирая плащ и брюки.

С минуту Лайт лежал, оглушенный падением. Овраг дышал сыростью и запахом гниющих растений. Спина промокла насквозь. Одна туфля слетела и потерялась. Лайт привстал и понял, что запутался плащом в ветвях. К черту плащ!

– Недалеко свалил, – напомнил себе Лайт. Босая нога быстро замерзала, обутая хлюпала жидкой грязью. В темноте оглушительно запиликал мобильник. Лайт схватился за карман и вспомнил, что оставил свой дома. Сигнал не унимался. Лайт силился разглядеть, откуда идет звук, и когда нашел, безумно пожалел об этом.

Из кустов торчали мужские ноги.

Второй раз за день Лайт обнаружил тело.

«Это не твоя проблема! – орал разум и хлестал по щекам. – Брось! Билет на поезд – вот твоя цель! Прекрати!»

Но он не мог.

Сила, сродни той, что привела Лайта в дом с заколоченными окнами, страсть, ради которой он скрипел ступенями на второй этаж, сострадание, заставившее бинтовать рассыпавшуюся куклу, проснулась в нем и сейчас. Забыв про порезы и холод, Лайт выпутался из кустов и подполз к телу. Оно лежало, уткнувшись лицом в грязь. У Лайта не было фонарика, чтобы толком его рассмотреть, но с виду с человеком все было в порядке.

«Он мертв, – у Лайта не было и тени сомнений. – Не трогай. Беги!»

Лайт глубоко затянулся холодным воздухом и взял труп за ноги. Мертвец застрял неглубоко. Кусты отдали его с некоторой брезгливостью. «На свеженькое потянуло», – бредил Лайт. Враги стояли вокруг них. Враги качали ветвями. Враги проклинали его своим скрипом. Даже природа против агента по недвижимости Лайта Филлсона. Naturetraitor. «С тобой тоже поквитаюсь!» – пообещал Лайт и перевернул тело на спину.

Совсем мальчишка. Глаза безмятежны, горло вырвано. Из раны вывалился жук и скрылся в траве.

– Кто с тобой так?.. – охнул Лайт и сам подавился ответом. Рот парня поставили на замок. Три рыболовных крючка скрепляли губы, намекали: «Рыба – знай свое место!» Из уголка рта наружу торчал плетеный хвостик. Лайт приблизил лицо почти вплотную, чтобы рассмотреть получше. Веревочка.

– Ключ!

Крючки сидели туго. Губы не давали распечатать рот. Лайт вымазал руки тяжелой сургучной кровью. Стоило раздвинуть челюсти, как конец веревки нырнул вглубь.

– Дьявол! – взбесился Лайт. Придется лезть в рот к трупу. Лайт бессильно сжимал кулаки. Ветер стучал над обрывом почтовым ящиком. Лайт присел над телом, раздувая ноздри в беспомощной ярости. «Благодарение Господу, что тело еще не пахнет!» – Кожа ощутила холодную влажность языка, костяшки пальцев коснулись верхних зубов.

Парень открыл глаза.

Лайт отпрыгнул на несколько футов. Не удержался на ногах, полз на заднице, закапываясь пятками в грязь, ни на секунду не прекращая орать. Парень бился на земле, пытался заткнуть руками развороченное горло. Кровь хлестала фонтаном. Несчастный силился что-то сказать, но выходил лишь харкающий клекот. Лайт опомнился и ринулся на помощь. Мальчишку еще можно спасти!

Лайт оторвал подол рубашки, прижал к ране, жажда жизни билась сквозь пальцы затухающими всплесками. Глаза парня помутнели и закатились. Рука, сжимавшая горло, сползла на грудь. Щеки Лайта обжигали слезы. Никого на свете он не жалел больше, чем этого мальчишку. Собственная жизнь казалась менее ценной, чем шанс, секундная прихоть Судьбы, не позволившая ему спасти парнишку. Лайт отшвырнул тряпку, горячую от крови.

Пальцы мальчишки, так яростно боровшиеся за жизнь, сжимали тонкую веревку. Плетеный хвостик. Лайт разжал хватку, еще не окоченевшие, почти живые пальцы легко отдали добычу. Лайт не верил собственным глазам. Ладонь хранила ключ. Необычной формы железку, по виду непригодную для открывания замков.

– Все ради этого?! – завопил Лайт, потрясая ключом, готовый зашвырнуть его в глубь кустов, если не получит немедленного ответа.

На краю оврага стояла кукла.

Свет фонаря падал прямо на нее, выделяя неуклюжий силуэт на фоне пасмурной ночи.

Кукла кивнула, точно благодарила.

Тоска обезглавила волю Лайта. Такое с ним уже случалось. Да что там, ровно так он и жил. Похмелье, тяжелое, как свинец, придавило Лайта к земле.

Никакой свободы!

Бегство, азарт, пьянящее чувство вседозволенности – Лайт вел себя, как волк, уходящий от загонщиков, они гремели в колотушки, и он бежал точно под прицелы охотников.

– Мириам! – заорал Лайт Филлсон. – Хватит со мной так! – И где-то далеко, в доме на холме призрак мисс Дутль отшатнулся от разбитого окна, она схватилась за лицо, точно получила яростную пощечину.

– Я больше не буду, милый, – пролепетала Мириам Дутль и впервые не сумела найти себе оправданий.

Лайт перестал верить стечению обстоятельств. Происходящее вела четкая закономерность. Он – рыба на крючке. Максимум, на что он способен, вырваться из рук рыбака, который снял его с крючка, и нырнуть обратно в воду. Сейчас его ведут, скоро будут подсекать, а пока – делай вид, что веришь, будто свободен.

Верить ногами

– Мамаша притащила нас в корзине с бельем, – шепотом делился Мак-Брайт, и горячая слюна капала Ньютону за шиворот. – Троих скулящих щенков. Папаша избил бы ее до полусмерти, а нас бросил на корм свиньям, но в тот вечер удача улыбнулась мне и братьям, у отца гостила его мать – Дебора Мак-Брайт. Старуха вышла на крыльцо, услышав наши вопли, и не позволила тронуть свое галдящее потомство. Она же выкормила нас и поставила на ноги.

За дверями салуна в плену музыки и разврата колыхался табачный дым. Рэндж смотрел на окна второго этажа, но только одно горело тусклым гостеприимством. Свеча на подоконнике ждала своего принца.

– Грю вырос зазнайкой. Мне всегда хотелось выбить ему зубы. Смотреть, как он будет харкать кровью и молить о пощаде. Бабуля считала меня слишком грубым, я называю это честностью – никогда не боюсь сказать человеку, что хочу его убить. Вот и ее решил не разубеждать. В день, когда пришла пора делить наследство, только мне хватило сил задушить паучиху.

Ночь покрывала Мак-Брайта. Его люди рассыпались по улице перед домом, двое спрятались в тени дилижанса, Бойл исчез в переулке, наверное, совершал обходной маневр. Макабра замотали в бухту троса, наружу торчали только брови и нос, и бросили в сундук. Рэндж стоял перед дверью салуна, неуместный щегол, одетый в свежий сюртук цвета темно-синих чернил. Мак-Брайт лихо сбил ему котелок на правое ухо. «Сэр, да, сэр». Руки и лицо вымыты до блеска, сапоги парадно сияют. Дерзкий, бросающийся в глаза карнавал.

– Гаррисон сразу заделался ее любимчиком. Слишком сладкий для бойца. Чересчур меткий для слюнтяя. Все время лез мне поперек масти. «Не смей убивать женщин! Спрячь пушку!» Думаешь, мы с Грю напросились на эти отметины поперек хари? Дудки! Гаррисон бросил нас в Либерти-Крик. Своими руками сдал людям шерифа. Те были нежны с нами! Прежде чем отправить на виселицу, они изрядно позабавились с братьями Мак-Брайт. Кузнец, что расчертил наши физиономии, давился своими потрохами почти сутки. Но это было позже, много позже. Гаррисон вынул нас из петли. Верная кровь. Помню, как под ногами разверзлась бездна, и веревка впилась мне в шею. Я услышал хруст позвонков. Знаешь, как они хрустят? Это топот осла, на котором ездит безносая. Она чует грешников. Она быстрая, эта сука с косой. Но пуля Гаррисона оказалась быстрее. Грю не успел даже закрыть рот. Палачей снесло с помоста. Гаррисон бил наверняка, но только ранил. Ни один из подонков не сдох в тот день. Гаррисон и его люди налетели, петли долой, задницы хлопнули по седлам, только нас и видели.

«Столько слов перед еще одним убийством, – мысли Рэнджа текли холодно и вязко, как начинающийся ледоход. – Неужели он, как и все прочие, нуждается в исповеди?»

– Я решился не сразу. Бог свидетель, я дарил шансы. Тысячу раз я звал Гаррисона разделить семейную участь Мак-Брайтов. «Не хочешь со мной, прими руку Грю!» – твердил я, но сопляк возомнил, что стоит больше и иной монеты, чем его кровные братья. Сегодня… Сейчас мы покончим с этим. Ты покончишь.

Гаррисон Мак-Брайт жил в комнате на втором этаже. Каждую ночь он оставлял зажженную свечу у окна, точно она, как сигнал маяка, указывала кому-то верный путь домой. Рэнджу предстояло подняться на крыльцо, зайти в дом, который избрали своим пристанищем шериф и его люди, миновать обеденный зал, в котором они пили и развлекались с озорными певичками, подняться по двадцати четырем ступеням – Мак-Брайт повторял их число, как заклинание, двадцать четыре, запомни накрепко! – открыть вторую дверь слева – «Брат никогда ее не запирает, все ждет одну потаскуху, но та не вернется, Гаррисон не знает, но она отдала мне свое дыхание три месяца назад, и я его не верну, самому мало!»

«Что дальше?» – покорно спросили глаза Ньютона, когда братоубийца изложил свой план.

– Барнби пойдет за тобой. Он еще не наследил тут. Ни одна шавка не знает его рябой морды. Кроме того, он хвастал, что видал Револьверного Бога. Верно, Барнби?

Тот сплюнул и ничего не ответил. По его острой мордочке было заметно, что именно так он и думает. Барнби напоминал злую юркую крысу. Все время, пока Мак-Брайт говорил, грызун не отпускал глазами Рэнджа. «Только начни дурить, – сулил взгляд Барнби, – и я обгрызу тебе лицо до костей!»

– Гаррисон не промажет ни разу, – продолжил Мак-Брайт, – поэтому ты должен дойти до него и позволить Барнби расстрелять его из-за тебя.

«Дерьмовый план», – Рэнджу было все равно. Немного волновал Макабр. Неужели сдохнет в сундуке?! Какая нелепая смерть.

– Бойл прикроет вас с крыши. Если Гаррисон спрыгнет с постели, постарайся оттеснить его к окну.

– Босс, эта кочерга вроде как вас не слышит, – Барнби дернул Ньютона за нос. Сквозь распахнутую жилетку были видны чудовищные стигматы, ровной строкой пересекавшие его грудь. Заметив взгляд Ньютона, Барнби запахнулся и ощерился.

– Заткнись, Барнби! Он понимает куда больше твоего. Эй, смотри на меня! Ты навалишься на него и прижмешь к кровати. Или бросишься вперед и выдавишь к окну. Ты понял? Не дай ему вырваться в общий зал. Упустишь, и нам конец.

«Не такой уж плохой вариант».

Мак-Брайт смерил Ньютона острым взглядом, погладил крылья носа, выдернул из ноздри длинный волос и веско прошипел:

– Не дури меня. – На Рэнджа смотрел убийца и выглядел крайне неприятно. – Не стоит. У меня большие планы на тебя, но они не вечны. Клянусь, поможешь мне, и я вас отпущу.

Рэндж не выдержал и фыркнул ему прямо в лицо. Невозможно.

Мак-Брайт побагровел, рука дернулась к кобуре. Он одернул себя, но ему это дорого стоило. Дуэль взглядов Ньютон проиграл. Мак-Брайт клацнул зубами почти понарошку.

– Думаешь, бессмертный? Нечем на тебя надавить? – шрамы на лице Мак-Брайта призрачно светились в свете луны. – Тебе чем-то дорог этот обрубок в моем сундуке. Не станешь слушаться, укорочу его еще на пару дюймов.

«Давай, – шевельнулись губы Ньютона. – Режь сразу глотку. Он мне такой же враг, как и тебе. Что станешь потом делать? Чем еще стращать?!»

Но он чувствовал, что жует неправду. Карлик знал, куда отправился цирк. Последняя надежда увидеть Кэтрин.

Мак-Брайт схватил Рэнджа за горло и развернул лицом к окну со свечой.

– Сейчас! – выдавил Мак-Брайт. – Ты пойдешь и сделаешь, как договорились.

Ньютон хотел пожать плечами, но те даже не шелохнулись. Он дернул головой, освобождаясь, и пошел к дверям, глубоко загребая сапогами. Барнби нервно рысил следом.

Мир качался перед лицом Рэнджа, поскрипывал такелажем, двери едва заметно дышали створками, выпуская наружу отголоски споров, музыки и перебранок. Ньютону казалось, что он идет по накренившейся палубе, корабль попал в шторм, но команда еще не знает об этом, принимая качку за очередной каприз непогоды. Рэндж здесь неслучайно, ему нужно к капитану. Срочно!

Невысокий крепыш вывалился из-за дверей, оперся плечом о столб и принялся мочиться прямо с крыльца. Его черная шляпа оставляла желать лучшего: поля точно мыши объели, но стволы в кобурах лежали знатные. Следом за крепышом вышел другой – полная его противоположность: худой, подтянутый, в светлой новенькой шляпе, этот парень обладал настолько странным лицом, что Рэндж одновременно проникся к нему доверием и испугался, тем более что тот вежливо посторонился, пропуская его внутрь. Барнби, как пришитый хвост, держался за спиной Рэнджа и не отставал ни на шаг. Двери стукнули за спиной, отсекая возможность для побега. Рэндж не удержался, посмотрел через плечо. Чем-то они зацепили худого юношу. Он тоже обернулся и глядел им вслед.

Внутри салуна бодались голоса, стаканы и лбы, надсаживалась скрипка.

Несколько мгновений Рэндж стоял, раскрыв рот, и не мог поверить, что все это происходит на самом деле. Гам, треск, веселье, расшнурованные декольте, обильные сокровищами, сталкивающиеся галеоны табачного дыма, барабанная дробь каблуков, рассерженный рев из-под стола, хлюпающие кровавой колеей носы, блестящие барабаны, пристальные стволы, стоны, проклятья, поцелуи. Неужели все это было здесь в дни, когда он сидел по уши в спрутовьем дерьме, закатанный в бочку, упрятанный в пещерный город, еле передвигающий ноги по пустыне. Разве можно поверить, что эти люди не знали немоты, недельной жажды, парализованных рук, холодных прикосновений кукурузного теста к потрескавшимся ногам, штанов, пропахших мочой и кое-чем более дерьмовым.

Барнби воткнул палец ему под ребра.

– Чего застыл? – прошипел он, подталкивая Ньютона вперед. – На лестницу.

Рэндж видел темное пятно улицы, худой парень все еще наблюдал за ними. Эти двое казались ему все подозрительней. Серьезный с виду мистер вел себя как деревенский дурачок на большой ярмарке, а проныра, с первого взгляда похожий на слугу, выходил кучером этой повозки. Медленно, чтобы не спугнуть дичь, парень просочился сквозь двери и тенью двинулся за Барнби. Рэндж сделал вид, что его это не касается.

Никто его не окликнул, когда он ступил на лестницу. У всех были дела поважнее. За тремя столами шла напряженная рубка. Карты и рулеточное колесо справлялись не хуже дыбы и колодок. Игроки самозабвенно закладывали душу.

Двенадцать ступеней закончились пролетом и голыми коленями. Мальчишка сидел на полу, спустив ноги на лестницу. Он расставил перед собой блестящую армию бойцов – целую руку патронов с идеальной осанкой – и не собирался сдаваться без боя. Сбитые его колени говорили, что перед Рэнджем серьезный противник, отчаянный и бесстрашный, на правом запеклась карта свежих корост с ходами и катакомбами.

– Тебе кого, приятель? – обжег Рэнджа вопрос с тыла. Они одновременно посмотрели вниз. Ньютон и мальчишка. Барнби каким-то чудом опять оказался за спиной Рэнджа и сопел оттуда. От подручного жутко несло конским потом.

У основания лестницы стоял худой парень с улицы. Теперь Рэндж сумел разглядеть его. У парня были серые, слишком широко посаженные глаза. Казалось, он может смотреть прямо, только повернувшись боком. Он так и стоял, выдвинув правую ногу вперед, по лицу его бродила кривая ухмылка, и дергалась длинная жилка на шее, пускала круги от подбородка до глаза, точно парень прицеливался. Рэндж понял, что слишком долго не отпускает парня взглядом.

– Ты точно не из местных, я тут всех знаю.

Молчание затянулось.

Рэндж чувствовал, что от него ждут какого-то фокуса, вот он дернет головой, собьет на пол щегольской котелок и пустится в пляс под разбитной ирландский мотив или напустит на лицо надменного тумана, который сомкнется впереди него властным панцирем и сдвинет с дороги мальчишку, а нахала в белой шляпе сметет хвостом, может, хотя бы замкнет пальцем линию рта и прогонит надоеду протяжным «тсссссссссс». Ньютон застыл и слушал, как кривая улыбка все острее прорезает его лицо.

Барнби – брехливая сторожевая шавка – выкатился из-за спины и затявкал.

– Мы спешим, дружище, было бы отлично пропустить по стаканчику, но мистер Майнер – большая шишка, ему кровь из носу нужно поговорить с шерифом.

Рэндж и парень одинаково подняли брови. Не ожидали от Барнби такой прыти. Тот довольно захекал.

– Мистер Майнер, – вежливо взялся за шляпу незнакомец. – Торгуете серебром? Или углем? Какое дело у вас к боссу? Может, я вам помогу? Том Морган – помощник шерифа. Меня еще знают как Пушку.

«Сильвер Майнер и Томми Ган», – Ньютон увидел это, как название детской книги. Дело принимало крутой оборот. Они вляпались в чан с липкой карамелью.

– Нет-нет, приятель, нам нужен только шериф, сам понимаешь, дело тонкое, деликатное. Не терпит чужих ушей, – Барнби шагнул на ступень ниже Рэнджа и нетерпеливо дернул головой: «Пошел!» Он был не так уж прост, этот новенький в банде Мак-Брайта. Что-то в его повадке сказало Томми больше, чем все слова. Помощник шерифа продолжил так же ясно улыбаться, но рука сползла на кобуру.

– Ошибка, приятель, – пожурил его Барнби. – Ствол нужно доставать сразу.

Выстрелы раскололи вечер. Скрипка взвизгнула и заткнулась. Томми Ган сползал по перилам, цепляясь за них холодеющими пальцами. Крови почти не было. В зале не осталось свободных рук, стволы смотрели во все стороны. Певички метались в ужасе.

– Ты еще тут?! – заорал Барнби, белый от гнева, и саданул Рэнджа рукоятью в плечо. – Я грохну тебя, если он уйдет!

Патроны раскатились по лестнице. Мальчишка исчез. Ньютон испытал секундное облегчение. Хотя бы парнишке ничего не грозит. Но Рэндж поторопился.

– Том! – раздался зычный рев со второго этажа. – Чертова брюква, Том! Что там за дерьмо?

Рэндж прыжком одолел оставшиеся двенадцать ступеней. В грудь ему уперся револьвер.

– Ты, мать твою, кто еще такой? – в полутьме коридора качалось лицо Мак-Брайта. В первый момент Ньютону показалось, что это нелепая шутка, ублюдок заставил его подняться из холла, а сам забрался по приставной лестнице или зашел с черного входа. Вечер скрадывал детали, но несомненное фамильное сходство, нос, разрез глаз, чудовищная насечка через все лицо! – твердили, что это Мак-Брайт.

– Чего уставился, призрака увидел? – Он держал перед собой мальчишку, прикрываясь им, как живым щитом. Рэндж уронил взгляд и едва не порезался о блестящую, любовно отполированную звезду шерифа.

– Не люблю повторять! – рявкнул Гаррисон Мак-Брайт. – Мы знакомы? Я кончил кого-то из твоих? Подстрелил тебя?

Впервые Ньютон порадовался, что не может ничего сказать. Господь не оценил бы его слов. Молчание затянуло петлю на горле истории. Та побагровела, поднялась на цыпочки и пыталась просунуть пальцы под удавку.

Лицо мальчишки напоминало лики Христа на иконах – пустая безмятежность. Полное принятие ситуации. Вера.

«Как мне тебя не хватает!» – с тоской подумал Рэндж. Он совсем забыл про свой хвост.

– Бей! – заорал Барнби и неожиданно сильно толкнул Ньютона в спину. Тот едва не полетел кувырком. Ствол разрядился в упор. Брюхо взвыло, поймав две пули. Рэнджа скрутило, он завалился на колени и сполз набок. Барнби, не целясь, разрядился в коридор и отскочил за угол.

– ……… – безнадежно звал Ньютон, но ему отвечали только дыры-близнецы, которые толчками капитулировали на груди мальчишки. Мак-Брайт стоял на колене, продолжая прикрываться его умирающим телом.

– Промахнулся?! – изумился Мак-Брайт, глядя на поднимающегося Рэнджа. Пуля обожгла лоб, другая пробороздила висок, оставив глубокую борозду в волосах. Барнби высунул нос и едва не схлопотал свинец промеж глаз.

– Руки! Поднял руки! – приказал Мак-Брайт, не отводя взгляда от Ньютона.

– У тебя одна пуля.

– На тебя хватит.

– Назад! – заверещал Барнби. – Ползи назад!

Но Мак-Брайт соображал быстрей. Он отбросил мальчишку и бросился на Рэнджа, ловко подсек ноги, одной рукой удерживал его на полу, другую с револьвером выставил в сторону Барнби.

– Что на тебе? – лихорадочно шептал Мак-Брайт, ощупывая Ньютона, но не забывал пасти коридор. – Броня? Стальной панцирь? А как с головой?

А потом неожиданно заорал так, что у Рэнджа заложило уши:

– Парни! Он один! Тут, на втором этаже! Это я – Гаррисон! Валите его!

Ньютон слышал, как мельтешат, суетятся мысли в голове у Барнби. Тот скулил, но не собирался сдаваться. Или Рэндж ошибся?

– Лады! – полетел на пол револьвер. – Тише-тише! Сбрось палец с курка. Сдаюсь.

– Без глупостей.

– Уже, приятель, уже, – Барнби показал пустые ладони, после чего высунул голову – хочешь, наказывай – и осторожно выполз в коридор на коленях. Посмотрел на Мак-Брайта, вытянул руки вперед и улегся мордой в пол.

– А ты смышленый, – Мак-Брайт не собирался вылезать из-за Рэнджа. Пуля никому не дает права на ошибку.

– Луффе профить на фару фасов фольфе…

– Не знаю, что ты там жуешь, но ты чертовски прав.

Парни ввалились в коридор с шумом и проклятиями. Только что вдоль коридора были туго натянуты взгляды, и вот теперь молодые шакалы, разгоряченные виски и запахом крови, сбежались на пир, праздновали победу вожака стаи.

– Подобрать дохляка, – распорядился Мак-Брайт. – Этих двоих – ко мне. Трое внизу наготове, остальные – на улицу. Чую, они пришли не одни.

По лестнице рассыпалась дробь поспешных шагов. Не успели двери захлопнуться за последним стрелком, как на людей шерифа Мак-Брайта обрушился град пуль. Кто-то успел нырнуть в спасительную тень, кого-то смерть заарканила прямо на пороге.

Барнби вязали надежно: руки завернули чуть не к затылку, накрепко стянули, перекинули веревку через горло. Каждый вдох заставлял выгибать спину. Как никогда похожий на крысу, Барнби закатил глаза, побагровел, но затаился, вел себя тихо от нестерпимого желания жить. Рэнджу веревки не хватило. Мак-Брайт усадил его на стул, второй поставил напротив, сам на месте усидеть не мог, наказывал шагами комнату, но к окну не приближался.

– Имя, кто послал, почему охотишься на меня? – остановившись, начал Мак-Брайт. Свеча на подоконнике давала слабые проблески света. Рэндж не понимал, который из братьев Мак-Брайт ведет допрос. Тени делали их абсолютно неразличимыми.

Слова. Опять слова. Рэндж скривил губы. Сказал бы, да нечего. Гаррисон Мак-Брайт не мог ему навредить. Чутье подсказало тому, что слов здесь не добиться, и он переключился на Барнби.

– Ну, ты-то, дружок, точно умеешь говорить.

– Твой брат…

– Кайл или Гарольд? – перебил Мак-Брайт, подавшись вперед.

– Оба. Они сговорились убить тебя. Мне заплатили двадцать баксов, пообещали еще сорок, если доведу дело до могилы.

– Грю не мог! – искренняя, детская обида перехватила горло Мак-Брайта. – Ты врешь, сукин сын. Грю всегда принимал мою сторону.

– Поедем к старым каменоломням, – гнул свое Барнби. Рэндж поразился его верности. Даже теперь, скрученный, надкушенный, на краю могилы, он продолжал хранить обещания, данные хозяину. – Эти двое ждут нас на рассвете. Сумею хотя бы потрепать тебя, и вторая двадцатка у меня в кармане.

– Ты врешь! – взревел Мак-Брайт, из глаз брызнули непритворные слезы. – Ты врешь!

Он все еще держал кольт с единственной пулей. Мак-Брайт подскочил к Барнби и двинул рукоятью ему в челюсть. Барнби рухнул, губы его лопнули, он захлебывался кровью.

– Как они выглядят? Что говорили? – самый черный обман терзал душу Мак-Брайта. Черви предательства пировали в ней. Гаррисон Мак-Брайт практически сдался.

– Кайл… – хрипя, выплюнул осколки зубов Барнби, – шкагал… швеча… ты вше еффе… вдефь швою шуку…

Последняя капля прорвала плотину. Мак-Брайт обрушил на Барнби лавину бестолковых, но от того не менее сильных ударов. Рывки затягивали петлю на шее. Глаза Барнби выкатились из орбит, вопли боли все сильней напоминали задушенный хрип.

«Как остановить это?» – подумал Рэндж, не в силах выносить очередную немую драму в своем исполнении. Он поднялся на ноги. Поискал глазами оружие. Но руки? Как? Чем? Мак-Брайт так увлекся казнью, что не заметил этого. Тогда Ньютон рухнул на него всем весом.

Кольт брякнулся об пол и разрядился. Пуля ушла в стену. Мак-Брайт вывернулся и ткнул Рэнджа кулаком в ребра. Ньютон едва не рассмеялся. Мак-Брайт попытался боднуть его в лицо. Дал хорошую подсказку. Лоб Рэнджа сокрушил скулу Мак-Брайта. Он ворочался под Рэнджем, а тот продолжал разносить его лицо ударами головы. Кровь мешалась с проклятьями. Мак-Брайт был дьявольски силен, но такое даже ему оказалось не по силам.

Улицу сковала тишина.

Они сидели на полу друг напротив друга: Мак-Брайт и Барнби. Лицо шерифа распухло синей маской из множества синяков и ссадин, крыса был по-прежнему связан, но хотя бы дышал. Рэндж отшвырнул револьвер, и тот улетел под кровать. Чтобы Мак-Брайт стал посговорчивей, Рэндж наступил ему на пах. Без нажима, но со значением. Дернешь – получишь яичницу всмятку.

– Чего тебе? – скрипнув, как ржавые дверные петли, спросил Мак-Брайт. Он явно собирался с силами.

– Его друг… у нас… – каркнул Барнби.

– А сам он язык проглотил?

– За сутки… что пасемся вместе… не слыхал ни слова…

– Лады, валяй, чего надо?

– Твою шкуру.

– Хе-хе-хе, – улыбка распорола лицо шерифа новой кровоточащей дырой. – Удачи! У вас пара минут, пока мои ребята…

– Поднимутся? – Барнби шустро приходил в себя, он говорил уже почти без пауз, или на нем реально все зарастало, как на крысе. – Не смеши. Они слышали выстрел, выходит, одного из нас ты положил. Что с того? Ни один из нас не спустился, значит, все в порядке. А лезть тебе под горячую руку – себе дороже! Тем более на улице явно засада.

– Буду орать.

– Ори, – расщедрился Барнби и повернул голову к Рэнджу. – Нож.

Ньютон даже бровью не повел. Его раздирали сомнения. Этот Мак-Брайт такая же падаль, как и его братья. Макабр, возможно, уже задохнулся в сундуке. Кайл, вероятно, сбежал, услышав выстрелы.

– Слышь, образина тупая? Найди нож! – сорвался Барнби, жилы на его шее вздулись, веревка перечеркивала их белым шрамом, точно указывала место, куда именно направить нож.

– Руки… – присмотрелся Мак-Брайт. Рэндж почуял, как догадка наполнила тело шерифа силой, мышцы сжались для рывка, и Ньютон забыл про жалость. Боль пронзила Мак-Брайта между ног, он дернулся и завизжал. Колено Рэнджа довершило урок – подбросило голову Мак-Брайта, со всего маху он влетел затылком в стену.

– Скорей! – извивался на полу Барнби, все туже затягивая веревку. – Он сейчас…

– Придет в себя, – Мак-Брайт попытался подбить ноги Ньютона своими, но двигался медленно, и тот без труда увернулся.

«Не дело!» – нахмурился Рэндж. Мак-Брайт ворочался, силясь подняться. Рэндж взглядом нашел его руку и каблуком раздавил кисть. Еще несколькими ударами пришлось погасить крики.

Двое скорчились на полу, щенки одного выводка. Такими они явились в этот мир, стонущими, окровавленными, несчастными. «Не ведающими своей судьбы», – крайне неприятная мысль. Ньютон должен решить, что дальше, но не хотел этого. У него не было ни рук, чтобы добить или спасти, ни языка, чтобы объяснить свой выбор. «Зачем меня сделали таким? Что хотели показать? Чему научить?» – голову захватили чужие мысли. Капеллан Моррет каждый день изнурял его этими вопросами. Тлели они в нем и сейчас.

«Я здесь, – с простого начал Рэндж, – чтобы кое-кто получил по заслугам». Сразу стало легче. Мак-Брайт лежал без движения, поэтому Ньютон позволил себе отойти на пару шагов. Ни ножа, никаких других острых предметов. На прикроватной тумбе стояла ваза с засохшим букетом. Рэндж сбил ее на пол и пинками погнал к Барнби самые крупные осколки. Сел верхом на Мак-Брайта и приготовился ждать, пока крысомордый перепилит веревку.

«Этот меня не пощадит, – Ньютон испытывал равнодушие к хрипам Барнби, его кровавой, чахоточной рвоте, жалобным всхлипам, с которыми он растирал запястья и шею, но не мог сдержать восхищения его целеустремленностью и отвагой. – Но я должен дать ему шанс».

Первым делом крыса нырнула под кровать и прямо там же забряцала металлом, явно заряжая ствол. Когда Барнби выбрался наружу, весь в пыли, окосевший от боли, но полный намерений, Рэндж не сдвинулся с места. «Самка телом защищает свое потомство».

– Прочь! – харкнул Барнби. Кольт бился в его руках, как червь на крючке. Ньютон ухмыльнулся, не размыкая губ, и кивнул, приглашая. Крысеныш шумно дышал, он безумно дергал головой, глазки его метались, точно с разных сторон ему мерещились чьи-то голоса.

– Не хочешь, чтобы я его убил, – догадался Барнби. Рука со стволом повисла вдоль тела едва ли не с облегчением. – О’кей. Ты меня спас. Значит, на то воля Револьверного Бога. Я слышу тебя, Быстрый. Ты хочешь, чтобы я сберег этого истукана? Я тебе должен.

Крыса замерла посреди комнаты, задрав остренькую мордочку к низкому потолочному небу. Что-то творилось там, за почерневшими досками, двигалось, шуршало. Бог крыс и стреляных гильз отвечал своему слуге.

– Пули? – переспросил Барнби тишину. – Построить тебе алтарь?

На глаза проныры навернулись слезы. Он шмыгал носом и ползал по полу, подбирал револьверы и рассовывал патроны по щелям в полу.

– Но ведь это мой последний раз, – хныкал он. Рэндж без удивления следил за тем, как пальцы Барнби перебирают пустые гильзы и расставляют их в сложном, одному ему ведомом узоре. Ньютон готов был поклясться, что видел, как в ранах на лице и груди Барнби что-то шевелится. Проклевывается.

– Я посвящаю эту смерть тебе, Быстрый, – повторял Барнби один и тот же наговор. Закончив, он повернулся к Ньютону.

– Теперь вопрос посложнее. – Барнби все делал удивительно шустро, теперь он быстро соображал. – Как вытащить тебя отсюда?

«И не попасть в лапы Кайла», – добавил Рэндж. От него не укрылся прицельный блеск в глазах Барнби. Он принял правила игры. На время. Так было удобно. Такое было его слово.

«Окно», – показал глазами Ньютон.

– Выстрелов не слышно, – прикинул Барнби. – Бойл все еще ждет на крыше…

Бойл ждал.

Время не имело веса. Люди выделили двадцать четыре часа и целый круг циферблата. Отдельно посчитали недели и месяцы. Год уже не лез ублюдку в голову, не помещался там. Бойл никогда не покидал теплых краев и с трудом отличал зиму от лета, мерял жизнь стаканами, степенью износа подпруги, числом шрамов на теле и редкими, но от того не менее сладкими дырками сговорчивых певичек. Плевать на сговорчивость, всех девок, особенно тех, что взял силой.

Кайл Мак-Брайт нервничал.

Он зачерпывал песок и сеял его сквозь пальцы. Уже полчаса, как отзвучала пулевая кадриль. Они выбрали отличное место для засады. Аптека стояла прямо напротив салуна. Хозяева не отказали в гостеприимстве: аптекарь отмокал лицом в быстро густеющей луже за прилавком, ноги его супруги торчали из бочки, в которой хранились бутыли с настойкой. Кайл грохнул большие песочные часы и теперь баловался содержимым их нижней колбы. В песке встречались осколки, они глубоко вонзались в пальцы, но боль была союзницей – не давала остыть крови.

Люди шерифа, выскочив на улицу, столкнулись с горячими головами Кайла Мак-Брайта. Завязался нешуточный спор. Револьверы сыпали угрозами. Кто-то поднял ставки. На ком-то поставили крест. Кто-то сдавал, кто-то колировал. Так или иначе полковник Кольт сегодня смеялся последним.

Растравив врагов как следует, банда Мак-Брайта ударилась в бега. Это тоже входило в план. Невод утащил с собой часть рыбы. В засаде остались двое. Хозяин и зверь. Острые, как челюсти взведенного капкана. И умная ловчья снасть с наживкой – внутри салуна. Только вот целью сегодня была не рыба – другой рыбак.

Очень долго не происходило ничего. Кайл скрипел зубами и задыхался от нетерпения. Одинокий выстрел! И опять вязкая, топкая, как горячая смола, тишина. Кайл Мак-Брайт поклялся, что, если через четверть часа ничего не произойдет, он самолично…

В доме закипела суета.

Что-то крикнул один из людей шерифа, выглянув из дверей. Троица, сторожившая вход, сорвалась с места и скрылась внутри. В окнах мелькнули тени. Крик вспорол ночь. Револьверы раскрыли пасти, вколачивая последние гвозди в крышку гроба. Свеча в комнате шерифа высветила чей-то силуэт. Бойл немедленно встретил его четырьмя пулями. Битое стекло не звенело, а хрустело, как сухари. Одна пуля срубила свечу. Предсмертные вопли на первом этаже салуна возвестили о кульминации пьесы. Сейчас начнется самое важное. Или это уже финал?

Кайл не замечал, что сжимает в руке бритвенные жала песочных часов. С изрезанных пальцев бежали ручейки крови. Наконец двери скрипнули.

– Босс! – прохрипел Барнби, роняя на крыльцо руку с кольтом. – Босс!

Надежда коснулась лица Кайла нежным крылом и полетела дальше. «Он мертв! – ликовал Мак-Брайт. – Теперь-то он точно мертв!»

Где-то над головой Кайла целиком ушел в прицел Бойл. Он был боек и капсюль – разлученные в детстве близнецы. Бойл слышал, как целуются песчинки, танцуя вместе с ветром. Бойл окаменел, готовый в любой миг присоединить к их страсти свой инструмент, бог огня, он мечтал расплескать мозги крысы или кого угодно другого по деревянному настилу. Ноздри Кайла расширились в надежде уловить тончайший запах измены. Барнби перевернулся на спину и зарыдал.

– Пора, – вскочил Кайл Мак-Брайт и раздавил в ладони осколки, не обращая внимания на впившееся стекло. – Бойл, вниз!

Сцена обрывалась в прошлое.

Она напомнила Кайлу день, когда бабушка впервые взяла их на охоту. Олень еще дышал, когда они спешились рядом.

«Перехвати ему горло, – старуха протянула нож рукоятью вперед. Гаррисон был старше, но ангелом смерти карга выбрала Кайла. Он колебался. Стояла поздняя осень. Ветви стыдились наготы, солнце мазало их румянцем и кровью. Кайл оглянулся и увидел потупленные взгляды, потом Грю поднял глаза, и Кайл нашел в них страх – потное дрожащее безумие от самой возможности убить живое существо. – Перережь, мать твою, глотку!»

Кайл схватил нож и ударил, неумело, сбоку. Лезвие застряло в шее, олень начал брыкаться, взбивая копытами густую, как пудра, пыль. «Чего пялишься? – рассвирепела старуха. – Твоя добыча – добей ее!» Кайл придавил шею оленя к земле, вырвал нож и несколько раз воткнул со всей силы. Бил, не глядя, но вроде попал куда нужно. Олень дернулся пару раз и затих.

«Теперь глотни», – Кайл едва не обмочился от ужаса. Она это всерьез?

«Ни за что! – думал закричать он. – Вали меня здесь, как этого зверя! Я не стану пить его кровь!» И тут подоспел Гаррисон. Спаситель! Он оттолкнул Кайла в сторону, тот не удержался на ногах и упал. Прошипев что-то вроде: «Сопляк! Дешевка!» – Гаррисон приник к иссякающей ране и довольно оскалился в сторону бабки. Та не оценила его прыти. «Падальщик! – завопила она, выбрасывая из стволов ружья вдовые гильзы. – Сейчас получишь, гнилая рожа!» Гаррисон расхохотался, густо сплюнул алым ей под ноги и взлетел на вершину холма, откуда продолжил завывать и кривляться, прячась за деревьями. Уводил буку из спальни.

Огибая рот, как тонкая бородка, засохли две струйки крови из прокушенной губы. Братья были очень похожи: Кайл сейчас и Гаррисон тогда. Рот в крови. Фамильная примета, вестница дележки наследства.

Кайл осторожничал, но ожидание уже сожгло ему пятки.

Он видел спину Бойла, застывшего посреди улицы. Тот слушал кожей. Она никогда не обманывала, не подводила. Кожа твердила Бойлу – измена, кожа щипала Бойла – обман. Он не шевелился, едва раздувая ноздри. Руки Бойла следовали своим, одним им ведомым орбитам, готовые в любой момент подарить пару монет на глаза и ключи святого Петра в придачу. Кайл заметил, что пальцы Барнби еще шевелятся, он слышал, как предательски скрипят половицы, выдавая человека на втором этаже, Кайл чувствовал гордость, что не выскочил из аптеки, а значит – имеет шанс выстрелить вторым. Но пули все не было, и уже скрип казался обманкой, пасынком воспаленного воображения, миражом.

Бойл рискнул – кожа велела бежать, кричала: «Стой!», – но Бойл не хотел праздновать труса перед Кайлом. Бойл ослушался кожу, открыл пасть, втянул носом воздух, доверился человеческим чувствам.

Предал Принца, а тот не прощал измен. Бойл сделал три быстрых вихляющих шага в сторону Барнби, склонился над ним. Волк обнюхивал крысу. Та задрала голову и жалобно пищала. Волк потерял бдительность.

– Здесь маловато, – Бойл не сразу разобрал, что шепчет ему Барнби, – для двоих.

Клыки вонзились одновременно. Из спины Бойла полетели кровавые ошметки, голова крысы завалилась набок. Со ступеней плеснуло багровой волной, кровь тут же ушла в песок. Кайл не сдержал вопля досады.

– Дрянь! Скотина! Ублюдок! – бесновался он, бессильный перед страхом покинуть аптеку. Она казалась единственным надежным местом. Гаррисон убежал, старуха помчалась за ним, Грю ревет, а Кайл застыл у мертвого оленя с ножом в руке и не знает, бросить его, начать свежевать, наколоться на нож самому или отправить вслед животному эту сопливую девчонку – своего брата.

Наконец Кайл собрался с силами.

Город дышал гнилью. Никто больше не жил под луной. Салун стоял, как раскопанная могила, как шлюха с раздвинутыми ногами, как объятия матери. Кайл Мак-Брайт вышел из тени, и ночь ослепила его серебром. Луна накрыла улицу дырявой фольгой, каждый шаг давался с трудом, каждый взгляд стоил года жизни. Красота натурально резала глаз.

Шаркая, Кайл Мак-Брайт дотащился до крыльца. Бойл и Барнби лежали рядом, как братья из одного стручка. Смертельные враги, не способные разлучиться даже по ту сторону. Кайл переступил через них и вошел в дом.

Ступени молчали.

Он ждал их ворчливого голоса, надеялся, что тот расколет тишину, но чем выше поднимался, тем гуще становилось молчание.

– Гаррисон! – позвал Кайл, не в силах терпеть. – Гаррисон, брат.

Это слово, настолько естественное и родное, покрылось плесенью и воняло. Вторая дверь слева была приоткрыта. Кайл тихонько толкнул ее ногой.

Обрубок сидел прямо, как индейский тотем, вытесанный из секвойи. На его коленях горкой лежали вскрытые револьверы. У ног темнела куча тряпья. Вокруг стула, на котором сидел истукан, широким кругом стояли патроны. Это было дико. Револьверное кладбище. Казалось, немой голем требует таких подношений. Кайл ощутил непреодолимое желание выбить барабан на пол и швырнуть пустой кольт на колени своей наживки. Ужас отрезвил его.

– Ты еще жив, – удивился Кайл Мак-Брайт. Он выключил калеку из своих планов. Вычеркнул и забыл. Дверной проем требовал сделать шаг. Кайл уже выставил колено вперед, но некое седалищное чутье впилось ему, куда положено, и вернуло ногу на место.

– Где Гаррисон? – нежно, возвращаясь в роль хозяина положения, спросил Кайл.

Тотем молчал. Его глаза смеялись. Тьма и прежде обходила их стороной, а сейчас сделала исключение и для всего лица безумца. Белое, лепленное из алебастра, оно поджало губы. Лицо напоминало город с высоты птичьего полета. Узкое, неправильной формы, источенное гарнизоном морщин, исполненное триумфа.

– Думаешь, поимел меня?! – сплюнул Кайл. – Ты же безрукая игрушка. Каменный болванчик. Сейчас я закончу с братом, спущусь за сундуком, и если твой карлик еще дышит, славно позабавимся. А потом мы с тобой поедем дальше. У меня мнооооооого врагов и серьеееееезные на тебя планы.

– Только ходить никуда не нужно. – Кайл вздрогнул, спина вспомнила поцелуй дула, почуяла мясом, как через все тело, оставляя невидимые пока ходы для пуль, курит трубку смерть, а ты спешишь и веришь, что будешь жить вечно. – Я давно здесь. Обернись-ка.

Кайл подчинился, немой от страха.

Макабр выбил кольт из его ослабевших пальцев. Потер в задумчивости переносицу дулом, опустил револьвер, открыл рот – лицо Макабра перекосилось и дрожало, точно студень – Кайл узнал в этой нелепой гримасе улыбку, и тут коротышка спустил курок.

Кайл рухнул на пол, сжимая простреленное колено. Макабр навис над ним, шумно дыша. Одна его рука спряталась в недрах серой тряпки, похожей на шейный платок или кусок платья. Револьвер Макабр сжимал в другой руке.

– Я его сейчас положу, – предупредил он. – Вон туда, чучелу на колени, так положено, ты же знаешь? Потом я подтащу тебя к брату, чтобы кончить вас обоих одной пулей. Да, одной!

– Нииииииииие мооооооооооо…

– …жет быть? – Макабр открыл барабан и раскатил по полу оставшиеся патроны – у него не возникло ни капли сомнений, так здесь принято! – швырнул ствол Ньютону на колени и подхватил здоровой рукой Кайла за пояс.

– Со второй пока проблемы, – скривился в усмешке Макабр. – Ах да, ты же знаешь? Это. Все. Из-за. Тебя.

– Вот так, вот так, – приговаривал он, подтаскивая одного Мак-Брайта к другому. Перетасуй их и не отличишь, кто который. Правда, разная одежда и фасон усов вносили хоть какую-то ясность.

Макабр сиял энтузиазмом. Так вивисектор режет жука или лягушку.

– Какой остолоп прячет циркача в сундуке? Оскорбление! Кошка справилась бы с замком за пару минут! А веревки? Конечно, мне давно не приходилось исполнять этот трюк, но когда-то я выпрыгивал из бочки с водой за минуту пятьдесят пять. А ведь меня опускали туда вниз головой, скованного цепью.

Хотя, – пожал плечами Макабр. – Никому еще не доводилось выбираться оттуда с одной рукой, – он сбросил с культи платок, и Рэндж увидел желтое гниющее мясо, оплывающее с костей. – При всей любви, красотка, сегодня ты отправишься в ад! Но не одна, тебя проводят эти прекрасные кавалеры.

Макабр разошелся не на шутку.

– Есть в этом что-то глубоко справедливое, – вещал он, отставив ногу и приглашая несуществующего зрителя разделить с ним шоу. От прежнего Макабра его отличали только размеры. Этот был крохотным даже по меркам карликов. Казалось, сундук сплюснул его, выпил, высушил, спустил шлюзы. – Весь сучий выводок Мак-Брайтов примет финал от моей руки.

Кайл не умел страдать молча, он скулил, вымаливая мгновения. Макабр толкнул его, откуда только силы взялись в этом комарином теле. Кайл приметил, что Гаррисон пришел в себя и собирается для рывка. Рэндж не вмешивался. Он выпустил Барнби. Он дождался Кайла. История должна умереть в этой комнате.

– Тише-тише, спокойнее, – глухо, как из бочки, пробасил Гаррисон, Макабр дернулся и отпустил Кайла, тот грянулся об пол. Как бы ни притворялся шериф Мак-Брайт, голос его выдал. Слишком чистый для оглушенного. К чести Гаррисона, он пытался выдержать роль до конца. – Не спеши, брат. Может, договоримся?!

Вопрос еще не остыл в воздухе, как тела смешались в кучу.

Макабр рванул револьвер с коленей Рэнджа. Тот отшатнулся, оружие посыпалось на пол, Гаррисон вывернулся из-под стула, на котором сидел Ньютон, и пнул Макабра под колено. Тот рухнул. Кайл завопил от боли. Гаррисон судорожно щелкал курком, забыв, что стволы разряжены. Ньютон встал, плечом опираясь о стену, выглянул в окно и убедился, что договор в силе. Макабр выл и полз к выходу, Гаррисон схватил его за ногу, подтянул к себе и несколько раз уронил рукоять кольта на его голову. Она моталась, как кукольная тряпичная луковица. Из черных дыр на лице прыскали свинцовые чернила.

Гаррисон не успел прикинуть шансы, как нога Рэнджа выбила его оружие.

– Все-все-все! – вскинул руки Гаррисон. – Сдаюсь! Хорош! Стой!

Кайл не унимался. Он плакал, как ребенок, рассадивший локоть. Не так больно, как обидно и страшно.

– Парень, при чем тут я, – поднял руки Гаррисон, – нам с тобой – по глазам вижу, мой взгляд верный! – нам делить нечего. Ты тут не при делах! Просто развернись и уходи. Я все улажу. Клянусь тебе!

«А этот?!» – дернул головой Рэндж в сторону Макабра.

– Он тебе мешает?

«Нет».

– Твой друг?

«Нет».

– Добить его?

«Нет».

– Твою мать? Скажи хоть слово!

«Нет».

– Сука!

Он был ловок, Гаррисон Мак-Брайт. Быстр и неистов в гневе. Он взбесился. Рэндж не ожидал от избитого шерифа такой прыти – он подхватил игрушечное тело Макабра и швырнул его в окно, безвольного разодранного паяца. Стук снаружи доложил, что конферансье покинул сцену. Рэндж растерялся.

– Нам больше никто не мешает? – Силы оставили Гаррисона, он сполз на пол и обнял себя руками. Кайл ныл и прятался под кроватью. Рэндж стоял у двери, его раздирали противоположные желания: сбежать или добить Мак-Брайтов.

– Видишь эти шрамы? – рожа Гаррисона заплыла синим и красным, зверская разметка смотрела из-под ран белой решеткой, превращая лицо в жуткую пародию на флаг. – Мои братья однажды убили сорок человек. Вырезали поселок старателей. Ублюдков, по недоразумению носящих мою фамилию, я гнал по пустыне трое суток. Каждую ночь придумывал, что сделаю с ними, когда догоню. Сначала хотел привязать их к муравейнику и посмотреть, как муравьи обживут их гнилые душонки. Следом пришла на ум другая затея: охолостить глупцов, как скотину, подрезать сухожилия над пяткой, вырвать языки, отпилить пальцы на руках и продать какому-нибудь святоше, который день-деньской молится о заблудших душах, чтобы тот кормил их и наставлял на путь истинный, глядя, как они дохнут от жары и вони, неспособные стряхнуть даже собственный член. Нарывали еще какие-то гнилые мысли, одна ужасней другой, я не мастак придумывать, но тут разошелся. И вот я их увидел, скачущих во весь опор от возмездия, еще миля-две, и я их настигну, тут меня как обухом по голове ударило. Чем я, безжалостная скотина, мечтающая вспороть и вздернуть родных братьев, от них отличаюсь? Мы одной крови. Нам нравится убивать и калечить. Я люблю следить, как в муках подыхает человек. Мне приятно отправлять людей на виселицу и смотреть, как пули вышибают мозги. Я – убийца. Это мой крест. Значок шерифа делит мой мир на две половины: тех, кого я могу убить и получить свое законное вознаграждение и удовольствие, и тех, с кем придется потерпеть, уважая их безвинность. Братья твердили о прелестях грабежей. Я их не слушал. Они пытались остановить меня. Вот здесь, под ключицей, три дырки – они даже попали! Но я всегда стрелял лучше любого из них. Я вырезал этот знак на их лицах, чтобы каждый знал, братья Мак-Брайт – дикие звери. Семя сатаны. Место им – за решеткой, а лучше в могиле. Увидишь такого, стреляй! Или беги. Но дело было бы неполным, если бы я забыл себя. Кровищи натекло – страсть! Я пометил себя и поклялся, что не трону братьев и не стану их искать, что бы они ни натворили, пока мы не столкнемся лицом к лицу. Положился на руку случая. И вот мой брат здесь.

Кайл притих, его глаз, обращенный в их сторону, сверкал безумной надеждой.

– Если мы встретимся, – продолжил Гаррисон и навалился Кайлу на спину, нашаривая в сапоге нож. – Сначала я обновлю решетку на их лицах, а потом скормлю червям.

Рэндж Ньютон вышел в коридор.

Барнби стоял на одном колене, прислонившись к стене. Простреленное легкое свистело и выдувало пузыри. На губах танцевала бурая пена. Огромная рана на голове говорила об исключительном везении Барнби. Левая рука сжимала липкий, вымазанный в крови и песке ствол. Услышав шаги, Барнби вскинул револьвер, но сумел удержать, лишь уперев локоть в колено и прислонив барабан к щеке. В глазах двоилось. Ночь лепила Ньютону разные маски, но Барнби разобрался. Снял прицел. Прищурился.

– Босс? – прошелестел песок. – Револьверный наговор? В расчете?

Ньютон кивнул через плечо. За дверью вознесся крик Кайла Мак-Брайта. Кончалась эпоха. Брат не бросал слов на ветер.

– Успею?! – спросила крыса саму себя и поползла на вопли.

Рэндж рухнул на крыльцо, когда клавишные выстрелов взяли три финальных аккорда, и тишина вышла на сцену. Улицу засеяли мертвые тела. Рассвет шагал по ним, и Ньютон верил, что сейчас трупы поднимутся, стряхнут песок и начнут аплодировать.

– …болван… швыряет… акррр… бата… второго эт… эт… жа… Дерьмо! – глаза Рэнджа расширились, когда одно из тел попыталось-таки встать на поклон.

Велосипедист

Берт Райт не прятался.

Он подошел к дому упругой независимой походкой, поставил обе канистры на землю и крикнул в пролом:

– Ты точно меня слышишь. Я знаю. Ну что, поквитаемся? Рождество далеко, но я принес подарки.

Берт пнул одну из канистр, и та возмущенно загудела. Бензиновая волна стукнула о стенки. Дом никак не показал, что слова Берта дошли до цели, но что-то изменилось. Точно огромный объектив навел резкость. Зверски обострился слух. Каждое движение будило многоголосое эхо. Отзвуки рождались, крались следом, шептались и укутывали Берта сотней советчиков.

– Мне нужен мой прапрапрадед, – Берт был настойчив и притворялся большим глупцом, чем являлся на самом деле.

– Ад-ад-ад-ад – нет, – вернуло эхо.

– Дело твое, – очень натурально передернулся Берт и сбил крышку с канистры. Ноздри вспыхнули, атакованные жгучими бензиновыми парами.

– Ой, – одернул себя Райт. – Забыл.

Он скинул рюкзак, чиркнул молнией, выбрал три узкие бутылки и пару одноразовых бинтов.

– Говорят, ты уже проходил экзамен по пожарной безопасности? – Берт наклонил канистру и наполнил бутылки, расплескав по рукам и земле не меньше пинты. – Чертовски неудобная штука, воронку-то я и забыл!

Берт ощущал на себе взгляды, они ползали по нему, настырные насекомые, лезли под кожу, дергали поджилки, оценивали. «Не подведи, – молился Берт. – Ради всего святого, не бойся, не сбегай, не бросай меня. Один я не справлюсь!» Он никогда не чувствовал такой решимости. Наверное, так ведет себя спусковой крючок. Одна цель. Одна задача. Одно действие. Взять импульс от пальца – передать дальше. Довериться пуле.

Берт выдохнул и продолжил играть. Его пулей был Люк.

– Я подсмотрел это в одном фильме про мальчишек. Чего только не показывают по ТВ. Там учили поджигать тачки, а я мастерю для тебя честный «коктейль Молотова»! – похвастался Берт, скручивая бинт в тугую полоску и заталкивая в горлышко бутылки. Марлевый хвост впитал в себя бурую жидкость, рапортуя о готовности.

– Покажешь мне деда? – Берт встал против дома, как бунтовщик на баррикаде: плечи развернуты, рука вознесена над головой, фитиль стремительно намокает, чертов бензин капает на спину, поза исполнена неуместно-пафосного, киношного дебилизма. В рваном проеме сгустились тени. Одна показалась ему знакомой: немолодой мужчина с хорошей выправкой, из-за него выглядывала испуганная женщина, чуть поодаль сидел, сгорбившись, старик, Берт не видел лица, но прочел в позе отчаяние и покорность. «Следующий», – отметил Райт и поразился этому знанию, непривычному, скользнувшему в голову извне, но точному и уместному.

– Ет-ет, ед-да, – пожаловалось эхо. Если бы дом умел, он покачал бы головой.

– Ай-яй-яй, – продолжил играть Берт. – Такой старый, а врать не научился.

Осторожно, чтобы не вспыхнули рука и куртка – он облился бензином с головы до ног – Берт щелкнул зажигалкой. Огонь с удовольствием вцепился в кончик бинта и поспешил нырнуть в бутылку.

– Бэнг! – завопил Берт, отправляя первый гостинец. – Бэнг! Бэнг!

Рука немного подвела: первая бомба не долетела, упала в паре футов от пролома. Две других захватили стены по бокам от него. Теперь света стало достаточно. Призраки скрылись среди пляшущих теней.

Дом вздрогнул.

Туман очнулся в подвале и, придя в себя, озверел. Он был плох. Зло напоминало сытую анаконду. Охотники окружили ее и замахиваются копьями, а она не в силах открыть глаза. Первым делом туман разослал кругом дозор. Зло чуяло измену. Дом пропах ею, зацвел на верхних этажах, но корни проросли даже сюда, в подвал.

Берт увидел, как из дыма появляется рука и показывает пальцем вниз. Он продлил воображаемую линию ниже уровня земли и выругался. «Подвал!» – ударило от виска до виска. «Надо выманить зверя из логова!»

– Пожалуй, приятель, ты меня не понял! – завопил Берт со всей угрозой, на какую остался способен, перевернул рюкзак и вытряхнул из него обойму баллонов. Дом уже познакомился с ними. Граната имени Люка Комптона. «Инсектор-Терминатор. Для массированного уничтожения бытовых насекомых: муравьев, тараканов, клопов, блох. Применять с осторожностью и только в костюме спецзащиты. Доверьтесь профессионалам, позвоните по номеру 986–44–12, и наши специалисты…»

Дозорные поднялись из подвала в столовую. Передовой полк встал, опасливо шевеля усами. Приказ гнал их вперед. Инстинкт умолял дезертировать. Некоторые нашли в себе силы скрыться, но основная масса подчинилась воле тумана. Тараканы бежали вперед и гибли десятками, как английские войска под Ипром.

Туман узнал знакомое дыхание за окном, но его внимание отвлекли крики агонии. Каждый таракан молил своего бога о спасении, и тот, свивающий кольца в подвале, бьющийся о стены и пол, могучий и яростный, оказался бессилен им помочь.

Рука поманила Берта и растворилась в дыму.

«Уже». – Мышцы Берта стянуло холодной судорогой. Рассудок вязал руки и ноги слабостью и страхом. Воля обрубала им лапы и тыкала булавкой в зад.

– Не хочешь отдать деда добром? – зарычал Берт настолько неубедительно, что сам скривился. «Зря прогуливал театральный кружок», – чуть не рассмеялся Берт и добавил в голос того, что посчитал яростью. – Придется вырвать его из тебя. Дед, я иду!

Берт подхватил канистры и двинулся к дому самым уверенным шагом, на который решился. Ужас, мстительная сволочь, бил железом в душу, Берт чувствовал себя громоотводом, по которому лупят молнии, одна другой мощнее и злей. Каждый шаг давался хуже предыдущего. Уже зайдя под крышу, Берт неожиданно вспомнил, что прошлая жизнь, без дома на холме, девушки в зеленой вуали, драк с бомжами и крючков под кожей, была отличной штукой, и стоит сейчас не сделать этого финального, заталкивающего его в пасть монстра шага, и все можно будет вернуть.

– Пошел ты! – отрезал Берт себя от парня, которым был еще пару недель назад, и тот скорчился, бумажный человечек в костре, обуглился по краям, свернулся скобкой и оставил в памяти тонкий рубец. Напоминание. Здесь умер Берт Райт.

– Берт Райт… – шептал дом, приветствуя наследника. – Берт Райт… Накорми меня…

Стены из детских криков

Нападение на участок было жестом отчаяния.

Шейла вскрыла перед Лайтом свой план, как врач рассказывает пациенту, что тот смертельно болен. Ситуация казалась тем более схожей, что кукла дохаживала последние минуты.

Лайт кивал, послушный, как метроном.

Вспышка гнева, случившаяся с ним в овраге, выжгла ненависть и желание сопротивляться. «Что станешь делать, если выйдешь за скобки? Отправишься домой спать? Проснувшись, пойдешь в контору? Повезешь покупателей по домам? Сядешь разгребать бумажки?» – Лайт устал врать себе. Мириам – лучшее, что произошло в его жизни. Ради нее придется драться и, может быть, убивать. Кое-кто достоин смерти. Но решать ему! Он хватался за эту банальность, как утопающий за кусок мачты, короткая, скользкая, но надежда. Никто не заставит Лайта Филлсона перестать быть собой.

Основные моменты кукла изложила веткой на земле. Везде, где не получилось обойтись без слов, потратила несколько фраз, отчего едва не развалилась. Скотч лопался, картон гнил на глазах, Шейла теряла согласные, но огонь в стеклянных ее глазах горел неутолимой жаждой. Шейла не собиралась сдаваться.

Лайт закрыл глаза и не менее пяти минут дышал, взвешивая: ввязываться в безумие или добить куклу и разбросать ее обрывки по разным мусорным бакам. Доброта и последний рулон скотча вновь взяли верх.

– Полчаса, – поставила диагноз Шейла и добавила: – Я – ключ. Ты – проход.

Лайт поежился, взвесил на ладони свидетеля смерти парня в овраге и поспешил на свою точку. Они начинали из разных мест.

Шейла не думала.

Она еще помнила момент, когда вышла из дома на холме, ту бесконечную радость, вышибающие дух эмоции, желание жить! – но с каждой минутой эта картина становилась все более мутной, покрывалась пятнами и разводами, как стареющая кинопленка. «Ты больше не живая, – говорил засыпающий рассудок, отслаивался мертвой кожей и распадался чешуйками. – Картону не больно». Осознание этого калечило душу, заставляло кричать, разбивать кулаки в клей и торопить неуклюжие ноги, толкать землю, приближаясь к светлому прямоугольнику впереди. Тот стал ее путеводной дверью. Так гроб заклинает дыру в земле, чтобы его подольше не закапывали. «Не сжигайте меня!» – молила Шейла. Мимо нее плавно, без мигалок укатила в ночь полицейская машина. Что-то заставило куклу остановиться и проводить ее взглядом.

Время набрало полную грудь воздуха и ударило Шейлу в корпус, подбросило и опрокинуло. Туловище еще держалось, а вот голова стала совсем плохой. Нижняя челюсть отлетела и повисла на клейкой ленте. Изо рта на тротуар посыпались пружинки, степлерные скобки и дохлый таракан. «Нет!» – в другой момент Шейла обрадовалась бы, что осталась без шпиона, но сейчас это был приговор. Символ смерти. «Соберись, дрянь!» – воля скрутилась в плеть и хлестнула ее, заставляя подняться на колени, встать, вцепиться в ступени и ползти по ним.

Дежурный услышал, как хлопнула дверь, поднял глаза от тасующего огни селектора. У окна стояло чучело и смотрело на него глазами из донышек пивных бутылок.

– Малыш, – неуверенно улыбнулся коп. – До Хеллоуина еще три дня. Ты спешишь.

Кукла молчала. Чем дольше полицейский смотрел на нее, тем сильнее душил его галстук, мочевой пузырь, изрядно нагруженный кофе, уже не намекал на желание посетить кабинку в конце коридора, а прямо-таки вопил от жажды облегчиться прямо здесь. На пороге стояло чудовище. Оживший кошмар пяти футов ростом.

– Ты потерялся? – безумие ситуации превратило копа в автомат, штампующий банальности. Ужас вязал рот, но дежурный не мог отделаться от этих привычных, вбитых десятком тренировок, недосоленных слов и повторял их, одни за другими. – Где твои родители? Тебе нужна медицинская помощь?

С отвратительным хрустом у куклы отвалился кусок руки. Другую ладонь она прижала к окну дежурки. Огрызки пальцев оставили на стекле глубокие шрамы. Скрежет разнесся по всему участку.

– Матерь Божья! – охрип полицейский и метнулся к шкафу, в котором хранил табельное оружие. Попутно он кричал в рацию:

– Кто-нибудь, тринадцатый участок, на нас напали! Всем, кто меня слышит! Бакстон-роуд, 15. На полицейский участок совершено нападение!

Звон стекла заглушил ответ. Кто-то обещал подмогу, но дежурный все пропустил. Он оборачивался к разбитому окну, палец жал на спусковой крючок, пуля уже начала разбег, когда Шейла одним ударом вспорола его от ключицы до паха. Выстрел грянул поверх ее перекошенного плеча. Кровь забрызгала куклу с головы до пят и потекла по руке, точно надеялась достать до груди, достучаться до сердца, обнять, остановить. Шейла выдернула карандаши из раны, коп упал.

На полу дежурной комнаты лежал мужчина в полицейской форме. Сдувшаяся оболочка. Этикетка от человека. Шейла скомкалась рядом с ним. Она силилась подняться – никак – ноги сплющились в гармошку. Колени смялись к ступням. «Рука!» – Шейла проверила единственное оружие, что у нее осталось, рука шевелилась.

– Марвин? – спросил коридор. По стеклу захрустели шаги. – Я слышал крики. И звон. Эй, Марвин? Дерьмо! Какого чер…

В дыре, похожей на рваное солнце, с торчащими внутрь стеклянными клыками, показалось лицо. Взгляд метнулся по развороченной комнате, замер на подергивающихся ногах копа, зрачки лопнули на всю радужку, веснушки превратились в черные дыры на белом экране лица.

– Твою мать! – заверещал человек и исчез. – Боже! Твою мать!

Шейла слышала, как паникуют шаги. К ее удивлению, человек бежал не прочь из здания, а искал убежища внутри. «Заройся поглубже!» – искренне пожелала ему удачи Шейла. Но она недооценила его храбрость или рвение. Рация на полу захлебывалась вопросами, десяток машин запрашивали подтверждения, некоторые уже мчали сюда. Из глубины коридора доносились поспешные щелчки. Кто-то снаряжал дробовик патронами.

Шейла вырвала карманы на брюках трупа, затем пояс. Связка ключей. Как она поймет, какой нужен? Шейла поднесла их к бесформенной своей пасти, принюхалась той частью, что подарила ей тварь. Не то. Не те. Ключи прочь. Шейла подползла к столу, одним ударом опрокинула его на пол. По комнате разлетелись бумаги, некоторые угодили в кровавую лужу и тут же изменили белизне. Цвет лишил их невинности. На стене висел шкаф. Шейле с ее нынешним ростом было нипочем не дотянуться. «Пистолет», – карандаши с омерзением приняли холодное железо. Паровозик внутри неодобрительно крутнул колесом.

Рука не дрожала.

Третий выстрел распаковал шкафчик, еще четыре заставили его свалиться на пол. Створки не удержали внутри добычу. Перед Шейлой лежала пара револьверов и три «глока».

– Негусто, – проскрипела она вслух, и неожиданное веселье, кипящее раскатистое счастье, родом из тех времен, когда все вместе, с мамой, отцом и Люком, они хохотали, швырялись мармеладными червями и дрались подушками, заставило ее упасть на пол, свернуться в клубок и начать орать от жуткой, непоправимой и неостановимой, как кровь из перебитой артерии, боли. Ее прошлое, изнасилованное, убитое, выпотрошенное, набитое лоскутами и диванными пружинами, стянутое леской, нафаршированное в картонную тубу, наконец-то опомнилось и пришло в себя. Внутренний хронометр неожиданно повел себя честно. Шейле Комптон осталось девятнадцать минут. И она до сих пор не нашла нужный ключ.

Карандаши отказывались рвать картон. Свою настоящую, единственно живую плоть. Шейла уткнула ладонь запястьем в пол и навалилась на огрызки всем весом. Скотч натянулся и лопнул. Шейла услышала, как звякнули и умолкли тарелки в лапах медведя. «Сколько у меня уже стоит сердце? – холодно прикинула она. – Два часа? Три?»

Пистолеты были холодные и угловатые. Они отказывались нырять в грудь Шейлы. Дыра оказалась слишком маленькой. Рука не дрожала. Шейла потрошила себя, как бывалый рыбак свежепойманную форель.

– Гадина! Эй! – полицейский снаружи кричал для себя. Слышал, как смело и яростно звучат слова, и разгонялся ими. Брал отвагу из воздуха. – Эй, мразь! Я знаю, ты еще там! Выходи с поднятыми руками, сука! Слышишь меня, падаль?! Ты убил копа! Эй! Ты там? Я вырву тебе кишки! Падаль! Ублюдок! Мразь! Эй! У тебя есть право сдохнуть! Слышишь меня?

Шейла хотела выпрямить ноги, но не смогла сделать это одной рукой.

«Я должна вернуть себе силу», – решимость сыпалась, мокрая штукатурка. Шейла слышала, как трещит, сдаваясь, скотч. План, такой складный в черточках на земле, протух и валялся бездыханным трупом.

– Клатчччч! – сказал затвор, досылая патрон в ствол. Шейла подняла «глок».

– Сейчас я вынесу дверь, – голос дрожал, захлебывался адреналином, но полицейский был в паре футов, под надежной защитой стены. Шейла слышала, как он облизывается и тяжело дышит. – А потом вышибу тебе мозги!

– Баааааам! – замок на двери превратился в дымящееся отверстие, и тут же в разбитое окно полетели гранаты со слезоточивым газом. Одна, две, три, пять! Коп бил наверняка. Такого количества хватило бы на целый этаж, не говоря о крохотной дежурке.

– Что, сука, прикурил? – голос копа, сдавленный противогазом, звучал глухо. Комнату залило дымом. Близнец тумана из подвала, он обнял Шейлу, спрятал ее в своем брюхе, скрыл дикую ее природу. Происходящее напоминало боевик о буднях убойного отдела. Слезоточивая драма. Копы осадили участок. Внутри особо опасный преступник. Убийца полицейских. Пленных не брать! Сейчас я с тобой покончу!

Коп действовал по инструкции, но с выдумкой. Дверь распахнулась, и в комнату въехал стул на колесиках. Шейла изрешетила спинку прежде, чем успела разобрать, что это не человек.

– Живой, падла! – обрадовался коп. – Это ненадолго.

Шейлу утомил его пафос. Хоть ее ноги и стали в два раза короче, они не разучились ходить. «Преимущество картона, – скрепки в голове Шейлы внезапно намагнитились, будильник дернул стрелкой, и часы, стоявшие семь лет, пошли, отстукивая последние минуты ее жизни. – Я – не человек, копилка механических несуразностей, делающих вид, что заставляют мое тело жить и двигаться, – все время, что коп кричал и лязгал оружием, Шейла двигалась к двери с застрявшим в проеме стулом. – Мне не нужны ноги, чтобы ходить, и руки, чтобы убивать. Главное – не выпустить из картона душу!»

– Кролик, я тебя слышу! – дверь внезапно распахнулась, и слезоточивый туман взорвался парой бешеных ударов дробью. Выстрелы отбросили труп дежурного к стене. Шейла высадила обойму в дверь, отшвырнула пустой «глок», зацепила револьвер и выстрелила в сторону окна. Они прижались к стене с разных сторон, Шейла слушала ток его крови. Коп беспомощно матерился.

– Я достану тебя, сука! – азарта в голосе читалось больше, чем гнева. Охотник шел по следу. Зверь оставил в капкане отгрызенную лапу.

«Что я делаю не так? – картон отказывался подчиняться. Дырявый и мятый, ходячая коробка из-под холодильника. Шейла из последних сил катала ее по полу. – Перестань притворяться!»

Снаружи здания раздались громкие хлопки. Двери. Копы. Неуверенно вякнула сирена и включилась на полную, перебила скрип, спор, крики. Дверь в участок распахнулась, и кто-то крикнул:

– Назад! Газ!

Сирена рыдала над павшими, хор из нескольких голосов пытался ее перекричать. Наконец, сирену выключили.

Шейла слышала, как дергается полицейский за стеной, желание сбежать, вернуться с подмогой боролось с ненавистью, он стрелял и, наверное, даже попал. Остаться, доделать, укокошить подлую тварь! К первому взывала инструкция, второе было делом чести.

– Он здесь! – завопил коп, подбираясь ближе к двери. – Я запер его в комнате!

Мегафон откашлялся и завел классическую песню:

– Внимание, говорит сержант Морган. Участок окружен. Медленно выходите с поднятыми руками. Не совершайте резких движений. Положите оружие на землю. Если вы сдадитесь, это будет рассматриваться как смягчающие обстоятельства. Повторяю. Говорит сержант…

Шейла выкатилась в коридор.

Газ стелился по полу, расползался туманными лоскутами. Едва Шейла высунула голову из-за угла, как тот взорвался крупной меловой крошкой. Дробью посекло остатки лица, маска треснула, и Шейла испугалась, что останется без головы.

– Он здесь! – кричал полицейский. – На помощь! Подмога! Он здесь, за углом!

Не дождавшись ответа, вновь клацнул затвором, выстрелил еще раз наугад и ринулся в бой. Он рисовал себе медаль на груди, громкие слова, благодарность от мэра. Делить славу героя коп не собирался ни с кем.

«Десять», – отрезала минутная стрелка.

«Что я теряю?» – разъярилась Шейла и прыгнула копу навстречу.

Космос вокруг куклы размазался яркими вибрирующими лентами. Одного толчка рукой хватило, чтобы завести себя в полет по объемной спирали. Дробь кружила вокруг и норовила ужалить. Шейла мчалась с дробью наперегонки, ловко уклонялась, меняла траекторию движения. Пол обезумел, хлестнул потолок по щекам и врезался в него под острым углом. Стены свернулись бутылками Клейна. Шейла вывалилась на Ту Сторону.

Скомканный бумажный пакет нырнул в урну. Он легкий, ему не больно. В полете он задел край мусорного ящика и упал на пол, подпрыгивая на пластиковых плитах, цепляя крошки, – Шейла подхватила обрывок руки, возвращая ее на положенное место, хотя теперь это не имело значения. Баллистические кривые карандашей наметились в грудь полицейского.

Ударом 7g его отбросило на несколько футов, последнюю пару он пропахал спиной, захлопнув ей входную дверь. Дробовик отлетел в сторону.

Снаружи неслись встревоженные голоса. Нервно бряцало оружие. Баньшами выли сирены. Зачем их опять включили? Коп тряхнул головой и принялся недоверчиво ощупывать грудь. Из бронежилета торчали обломки пальцев Шейлы.

– Что за дерь?.. – коп онемел, увидев, как из дыры в кукле вывалился револьвер. Шейла едва подцепила его с пола. Огрызки карандашей для такого не годились. И как теперь стрелять?

– Ключ, – Шейла выпустила револьвер, он повис в воздухе, сделала шаг и проглотила расстояние, разделявшее их с копом. Теперь, чтобы двигаться, ноги ей были не нужны. Всемогущество рвало глотку. «Я отомщу! – ликовала Шейла. – Ты будешь молить о пощаде!» Минуты тикали все быстрей, но она забыла о них, очарованная своим новым даром.

Шейла потянулась к лицу полицейского грифелями пальцев. Стекло противогаза смялось полиэтиленовой пленкой. Коп дрожал. Он все еще не верил в комок говорящего мусора. Одним карандашом Шейла пригвоздила его брюки к полу. Коп держался, пока она не начала потрошить его карманы, потом расплакался, и снизу тоже.

Дверь слетела с петель и сбила копа на пол, освобождая от сознания. Этим же ударом Шейлу подбросило в воздух. Она не нашла ни единой причины падать. Рванула вдоль стены, не замечая, несут ее конечности или она просто катится по подходящей поверхности. Медведь внутри гремел тарелками. Револьверы бились о пружины. Сквозь дыры в картоне сбегали последние жильцы: патроны и английские булавки, которыми когда-то крепилась к черепу ее шерстяная шевелюра.

В коридоре стало очень темно, точно десяток вооруженных мужчин выпили весь свет. «Шесть», – бесстрастно повел обратный отсчет будильник. У ног Шейлы лежал дробовик. Магия, только что наделявшая куклу крыльями и изворотливостью Мебиуса, покинула ее, вышвырнула, как отслуживший одноразовый стаканчик.

«Этот не подведет», – кивнула Шейла и потянулась за стволом. Когда она выпрямилась, двадцать с лишним пуль зашли на посадку, выбирая, как поточнее отправить ее в грязь.

Память вернула ей события последних минут, швырнула, как подачку, заваривая щель между полушариями моментальным клеем, догоняя правдой перед лицом неминуемой смерти.

Как все случилось на самом деле: Шейла вошла в участок открыто, честная гражданка своей страны, она знала права и искала защиты, переступила через первое тело, которое решило узнать, какого черта дерьмовое чучело лезет в участок в третьем часу ночи. С его пояса Шейла забрала ключи, надеясь, что те подойдут к камерам в подвале. Второго копа она срубила на лестнице, тот пил кофе и глупо задрал голову, подставляя кадык для удара. Третий и четвертый схватились за кобуры, с ними пришлось потанцевать, выкупая то одного, решившего угостить девчонку своим арсеналом из бокса и джиу-джитсу, то второго – он пытался сбить ее на пол торшером. Обоих она оставила гнить в лужах собственной глупости. Четыре комплекта ключей, и ни один не подошел к решетке, преграждавшей путь к камерам. Шейла поднялась на этаж выше. Человек, копавшийся в архиве, умолял не губить, он на практике, бессонница, размолвка с подружкой, желание выслужиться, доказать всему свету, что от него есть толк. У этого тоже не оказалось ключей. Зато обнаружились папки с делами, которые он сгружал к себе в сумку. Стажер рылся в случаях с пропавшими детьми. Шейлу кольнуло. Как-никак своя рубашка. Глаза у стажера блестели, но Шейла устала марать руки. С пальцев густо капало. Она заперла его в шкафу, оставив крест поперек лба, напоминание – пикнешь, мышь, услышу – вернусь и доделаю тебя до экспоната в антропологическом музее. Стажер не спешил под стекло. Сидел тихо. На первом этаже оставались дежурный и оружейка. С дежурного и надо было начинать, но Шейла решила не поднимать шум, картон уже сыпался, рейки, держащие каркас, трескались и сдавались, и уверенности, что она выдержит осаду комнаты за бронированным стеклом, не было.

Шейла рыдала, неуклюжая, равнодушная к пулям, беспомощная перед ударами и рывками. Миг ясности обжег, как укол адреналина в сердце, но его не хватило, чтобы стряхнуть с себя кровавую карусель.

…бьет, раскалывает черепа локтем из металлической воронки, скользом проходит между ног, раскраивает и рвет, заставляя чихать коронным пурпуром, затылок сползает на нос, глаза не нужны, нога – порванный шланг – цепляет чужие ноги, падение, падение, стон, бутылочный глаз мозжит лицо в кашу, руки не забывают, у них – воровская доля, ключ, цепь – в рот, все в рот! – колеса и цепи лезут из дыр, цыганская блескучая отрада, бумага, шарики, скотч бренчат, стучат, смущают, но пальцы на крючках, руки на затворах так строги, пуля находит руку, выжимает из нее связку – ключи врассыпную! – бросить мясо, глупое, хватает, подминает, тащит, ниииииииииииииииииииееееееееееееееееееет!

Шейла расселась на две половины (отсчет мигом перескочил с минуты и полетел частить: шесть-пять-четыре!), хотела подхватить нижнюю часть руками – КЛЮЧ! КЛЮЧ! – но сержант Морган, слепой от крови, залившей глаза, вцепился в нее, точно бульдог, и тянул прочь, подчиняясь безошибочному чутью мясника.

Они слили партию в ноль.

Пока Лайт Филлсон не вогнал бульдозер в стену участка.

Moriens Deus

Цирк горел.

За несколько миль до развязки Рэндж учуял горький запах дыма и понял, что ждет их лишь пепелище. Тлеющий занавес.

Вторые сутки они шли по дну высохшего озера.

Почва, клетчатая от трещин, скрипела, что путь верный. Следы телег и отпечатки маленьких ног опережали их на день, не более. Но ветер уже начал свою неутомимую работу.

Смерть братьев Мак-Брайт, чужих, силой взявших его жизнь людей, ободрала с души Рэнджа многомесячную коросту. И выяснилось вдруг, что та хранила его все это время, оберегала от ударов и вывихов судьбы. Мак-Брайты заслужили свой ад. Но они потащили его следом. Их драма доделала то, чего не сумели ни бочка, ни монастырь, ни тело-предатель. Рэндж стал как младенец. Беззащитное существо, способное лишь рыдать и пачкать штаны. Пустыня сломала его об колено.

Все это время рок тащил Ньютона на сцену, не спрашивая его желаний. У Бога свои планы. Но сейчас, когда Рэндж больше всего нуждался в роли, без слов, без возможности ударить, вмешаться, просто смотреть и быть рядом с дочерью, судьба выслала его за кулисы.

Небо пахло отчаянием. Уверенностью, что все кончено. Рэндж замедлил шаг и опустился на колени. Сквозь корку песка показался скелет крупной рыбины. «Ты тоже верила, что сумеешь уплыть?»

Макабр заерзал на его спине, просыпаясь.

– Какого черта? – простонал он. Ньютон опустил руки на песок, тело его молчало. Рыба опоздала на представление. Цирк уехал. Никогда еще желание убить Бога не было таким сильным в душе Рэнджа. Слезы душили надежду. Любовь повесилась. Веру сожгли живьем.

Тридцатью милями севернее Рэндж отрубил Макабру руку. Тот пыхтел, так и эдак примеряясь к гниющей ладони, красные пальцы заражения доползли почти до локтя, кожа Макабра ссохлась и пылала, точно внутренний ад приказал чертям-кочегарам наддать жару.

– Придется тебе, приятель, – в глазах Рэнджа отражался карлик, вертящий в левой руке огромный тесак. – Никак не могу с собой это сделать, хоть тресни!

Макабр долго возился с его ногой, приматывая гильотину снизу голени.

– Главное, сруби одним ударом, – повторял Макабр и пытался зубами стянуть узлы. Нож ерзал. Ньютон тонул в равнодушии.

– Так-так-так, – суетился Макабр, и настоящее, горячая сука-жизнь била в нем через край, хлестала надеждой и мечтами. Макабр пошарил среди сухих ветвей, которые они тащили с собой для крохотного костерка, выбрал одну потолще и бросил на плоский камень. Они решили приспособить его под плаху.

– Давай. Попробуй, – Макабр встал в позу и по привычке бывалого конферансье всплеснул обеими руками. Охнул от боли и едва удержался на ногах. С гнилой его клешни во все стороны полетел гной. Он чудовищно вонял. Рэндж смотрел на брызги на своей коже и искал в себе хоть толику отвращения. Желудок души опустел. Старый Рэндж Ньютон был выпотрошен и выскоблен до хруста.

– Выше, – командовал Макабр, – еще выше. Так. Стоп! Теперь – резко – бам вниз.

Палка переломилась. Макабр жевал губы и сомневался, но время шло, солнце карабкалось к зениту, и жара готовила лучшие сковороды для грешников.

– Сильно и резко, – наставлял Макабр и силился не смотреть на лезвие тесака, жмурился, пыхтел, чертыхался, искал сочувствия в глазах Рэнджа, но те были пусты. – Что ты смотришь на меня, как на труп?! Ааааааааааааааааа!

Обломить кость получилось лишь с третьего раза. После второго удара Макабр потерял сознание, поэтому не видел, как Рэндж мочалил его плоть. Кровь унялась сама – скучное слепое чудо. Остановить ее им было не под силу. Тогда еще рок был на их стороне.

Дым не врал.

Через милю высохшее дно озера шло вниз. Рэндж потерял счет времени: шарк-шарк, шарк-шарк. Пока Макабр не пришел в себя, его тело беспокоило Ньютона не больше, чем мешок с тряпьем.

Горизонт поднялся краями песчаной чаши, на ее дне остывал пепел. До пожарища оставалось около мили, но уже отсюда Рэндж с Макабром видели, что обугленный цирк недвижим. Мертв.

Карлики развернули все постройки.

Касса, в которой Ньютон провел немало часов, изучая руки посетителей, лежала на боку. Из окошка, откуда он брал деньги и в которое протягивал билеты, торчала нога. Кровь еще капала с нее.

Остовы шатров и палаток, похожие на выжженные спички, карикатурно повторяли позы недвижимых тел. Трупов было не счесть. Качели скрипели, хотя ветром даже не пахло. Гнутое колесо обозрения лежало на земле, придавив десяток несчастных. Лиц было не разобрать, но некоторые гуляки нацепили свои лучшие костюмы. «Неужели они пришли на представление?» – ужаснулся Рэндж.

– Спусти меня, – забрыкался Макабр, царапаясь и пиная в хребет. – Брось ты эту веревку! На ноги, на ноги ставь.

Он выпутался из самодельной упряжи на спине Ньютона, сорвался, пытаясь спрыгнуть половчей, и неловко ударился обрубком, запищал – голос не выдержал постоянного издевательства и превратился в свисток.

– Матерь Божья, что же это? – Рэндж остолбенел, впервые Макабра искренне проняло. Часть тел лежали, привязанные к колесу обозрения, на запястьях и щиколотках других темнели следы от оборванных пут. Видимо, лопнули, когда оно падало.

– Кобольд! Что ты натворил?! – визг Макабра обрушил небеса.

Он бросился к ближайшему карлику, перевернул его на спину, желая опознать…

Ночь грянула вокруг шелковым водопадом. Звуки сгустились и почернели. Время осадило коней и начало пятиться.

Они стояли у самого входа в цирк. Ночь отделяла Ньютона от Макабра живой дышащей нефтяной пленкой. Рэндж оказался снаружи, отсеченная плоть, зритель. Тьма не мешала ему подглядывать за представлением, но играть в нем мог только Макабр – последний актер. Трагик.

Для Ньютона цирк звучал еле слышно, он готовился к финальному представлению. Кругом горели факела на длинных пиках. Китайские фонарики украшали малые шатры и центральное шапито. Колесо едва заметно качалось. Вокруг не было ни души. Ветер перебирал длинные хвосты флагов.

Карлик-билетер беззастенчиво дрых у входа, надвинув шляпу на нос и закинув ноги на бочонок. За его спиной стояла кассовая будка, в окне лежала толстая пачка билетов. На представление ждали большую толпу гостей.

Макабр глупо открыл рот. Его рука, отсеченная по локоть, торчала из рукава целехонькая. Билетер почуял что-то неладное и вздрогнул во сне. Шляпа полетела наземь. Мутный взгляд прошелся по сапогам Макабра, двинулся выше. Не дожидаясь, пока его узнают, Макабр набросился на билетера и начал душить его, обхватил руками – обе! целые! обе! – он бормотал что-то бессвязное, стыдное. Билетер отбивался. Наконец, ему удалось вырваться, он вскочил и что есть сил бросился бежать. Его силуэт размазался в ночи, точно билетер был пятном мокрой краски. Мгновение, и он пропал. Макабр кричал ему вслед, молил остановиться, но завеса, преграждавшая Ньютону путь во вчера, скверно пропускала звуки.

Макабр шагнул за ворота, Рэндж тенью последовал за ним.

Тучи атаковали сапфировый купол небес и столь же стремительно, как нахлынули, сбежали за горизонт. Цирк наполнился движением. Ньютон не успел поймать начало шоу. Стариков вытаскивали из шатров, как заготовленные к ужину туши. Глаза обреченных блестели фальшивыми бриллиантами. Карлики мельтешили на аттракционах, старательные черви в гниющей плоти. Колесо подготовили первым: людей привязывали намертво, Рэндж видел, никто не собирается их отпускать. Каждого украсили гирляндой с бумажными цветами, между ног поставили жестяные тарелки с пузатыми свечами. Пришел ветер, но не погасил огонь, напротив, раздул его сильнее. Морщинистые лица несчастных не выказывали страха. Казалось, они гордятся, что участвуют в этой постановке. Из шапито вывели детей, царственные и важные, неуклюжие от оказанного доверия и почестей, они расселись по облезлым деревянным лошадкам, ремнями через грудь их притянули к опорным пикам и запустили карусель. Раньше каруселью занимался Гистас. Он же раскручивал колесо. Что за сила приводила в движение их теперь, Рэндж не видел. На трапециях парами развесили женщин, одетых в монашеские одеяния. Их безвольные, смиренные лица украшал клоунский грим, с голов свисали длинные, неопрятного вида парики. Последними наружу выгнали мужчин. Их обнаженную кожу разорвали узорами. Раны и ссадины продолжали линии, начерченные кистью. Некоторые кричали, другие пробовали отбиваться. Таких убивали сразу, бросая тела, где случилась казнь. Но большая часть голых, истерзанных, размалеванных паяцев хохотала, мочилась тугими струями, пускала изо рта мыльные пузыри, подпрыгивала, испражнялась, яростно чесалась или пялилась, как это делают все остальные, принимая чудовищный карнавал как должное.

Картинка поблекла и угасла, граница между ними растаяла. Макабр стоял возле тела мертвого билетера и тряс головой.

– Ты это видел?! – рыдал Макабр, голос его звенел тризну. Рука торчала коротким обрубком, цирк лежал вокруг остывающим пепелищем.

Следующий карлик лежал, запутавшись в юбках огромной женщины. Камень в ее руке совпадал размерами с дырой в его черепе. Макабр разжал окоченевшие пальцы и оттащил циркача от убийцы. Ночь вернула ему свою благосклонность. Рэндж стоял в первом ряду и проклинал веки, которые отказывались прятать от него правду. Резня только началась.

На глазах Макабра огромную женщину разлучили с дочерью – той надлежало кидать мячики в кубки с водой. Двое карликов стояли с арбалетами за ее спиной, и каждый раз, когда она промахивалась, вгоняли в ее тело тонкие стрелы. Девочка уже стояла на коленях. Стрелы вошли неглубоко, но боль терзала малышку. Макабр хотел вмешаться, один из ее мучителей обернулся и оскалился, явно узнав бывшего конферансье. Макабр отвел арбалет в сторону, что-то крикнул второму, тот выстрелил, Макабр рассвирепел. Рэндж почуял неладное, но стена ночи не давала вмешаться. Второй карлик отмахнулся и прильнул к арбалету. Прицелился. Макабр ударил, и оба карлика резко, с присущей этой ночи бешеной скоростью, прыгнули на него. «Нет!» – крикнул Рэндж и оглох от голоса в своей голове. Он видел нож. «Нет!» Нож торчал у Макабра из брюха. Он упал. В мире ночи, где спорили черное и белое, проступило ярко-алое пятно вокруг ладони, которой Макабр пытался зажать рану. Макабр беспомощно обернулся на Ньютона. Карлики издевательски хохотали, вгоняя стрелы одну за другой в неподвижное тело девочки. Карусели закончили бег. Колесо давно остановилось.

Макабр отнял руку от смертельной раны в животе. Солнце палило вовсю. Рэндж слышал, как трещат, сворачиваясь в тугие спирали, его волосы. Макабр посмотрел на чистые пальцы. На одежде не осталось ни следа.

Ньютон смотрел в другую сторону. Шапито стояло в центре высохшего озера, на дно которого они спустились, как в преисподнюю. «Я не обернусь, – поклялся Рэндж Ньютон, – только дай шанс».

Внутрь шапито вел четкий след, точно кого-то тащили туда волоком. Тяжелое неудобное тело. «Все сходится, Кобольд, Кэтрин». Ньютон видел, что вода из озера ушла не вся, матерчатые стены, прежде разукрашенные, веселые, теперь напоминали чумной бубон, разросшийся до колоссальных размеров.

– Я должен попробовать, – сказал Макабр, он видел тела, десятки тел карликов, – узнать.

Теперь он не отвлекался, подходил к трупам по очереди и каждому закрывал глаза.

Ночь не отпускала Макабра. Она гнала его, согнутого, истекающего кровью, от тела к телу, и тела вставали, там ночью они были живы, они помнили Макабра и его предательство, ненавидели, кричали, проклинали, но ни один больше не поднял на него руку. Ночь готовила Макабра к неизбежной встрече.

Он выл без остановки, смертельно раненное животное. Ночь швыряла его наружу каждый раз, когда он отпускал чужую мертвую плоть. Кровь залила его штаны, пузырилась в ботинках. Рана на животе уже не смыкалась. Она казалась веком, которое распирает изнутри злой любопытный глаз. Ночь мерцала вокруг Макабра, и Рэндж поддался ее гипнотическому пульсу. Он уже не ждал, когда это закончится, смотреть стало его единственным назначением. Поставил это представление Кобольд, Рэндж был идеальным зрителем, а Макабр – сценой. Поэтому он полз, истекая жизнью, от трупа к трупу, от мгновения к мгновению, по осколкам восстанавливая мозаику вчерашней ночи.

Карлики вернулись казнить.

Это знание, блеск оружия в их руках, запах угрозы, крики, которыми они себя распаляли, сломали неестественное спокойствие их жертв. Люди надрывались в бесплотных попытках вырваться. Монахини на трапециях раскачивались и рыдали, невольно повторяя движения и трюки воздушных гимнастов, грубой пародией на которых являлись. Старики задыхались в кабинках колеса обозрения. Какой-то смельчак вскарабкался наверх по спицам, резал путы и помогал старикам спуститься из кабинок вниз. Дряхлые пальцы не держали вес их тел, старики падали, переламывались, повисали на опорах колеса и расшибались о солончак со стуком перезревших яблок. Дети на карусели забыли свои роли, рты сжались в точку, глотки издавали дикий визг, а тела, вжавшись в седла, бились в общем ритме, похожем на жуткий брачный танец.

С каждым мигом Макабр слабел. Рэндж шел за ним по пятам. Развязка стоила карлику жизни. Каждый платил свою цену.

Ружья и факелы собрали богатый урожай.

Стариков, что остались в кабинах, расстреляли снизу, тех, кто спустился, согнали, как скотину, в огромное мычащее стадо и принялись колоть и резать, стараясь причинить как можно больше мук. То была не казнь – ритуал, понял Рэндж. И это знание наделило смыслом все, каждую каплю крови и слезинку младенца. Рэндж видел бездонные зрачки карликов, так смотрела только одна госпожа – белладонна.

Колесо опрокинули набок и раздавили ими часть людей, которые еще могли ползти. Монахинь изрубили на части, детей обезглавили, голые безумцы смотрели на бойню молча, когда все закончилось, они стащили тела ко входу в шапито. «Кэтрин», – уверился Рэндж, и, как ответ, изнутри показался Кобольд, бок о бок с сестрами Мейдж. Кобольд скрыл глаза белой повязкой, в одной руке нес песочные часы, в другой – револьвер. Время широко распахнуло рот. Кобольд открыл огонь по своим.

Он не казался фанатиком, скорее трудягой, старательно выполняющим грязную работу. Его пули не знали промаха. Опустошив барабан, Кобольд переворачивал часы и ставил их у ног. Время схватывалось, как вода на лютом морозе. В этом застывшем мире могло двигаться одно существо – сам Кобольд. Патроны набивали зоб револьвера, Кобольд подхватывал часы с земли, и время переходило на галоп.

Близнецы Мейдж жалили, как хищные змеи. Они желали играть, прежде чем яд настигнет и парализует жертву. Их ножи рвали плоть, дарили страдания, но не убивали. Циркачи принимали смерть по-разному: кто-то живо поддерживал Кобольда и его фурий, кидался на других карликов, бесстрашно раздирал одежды на груди и подставлял шеи, но были и те, кто падал перед палачами на колени, молил о пощаде, проклинал, и совсем уж единицы пытались сбежать.

Они взорвались одновременно, все шатры, кроме центрального шапито. В воздух взметнулись огромные фонтаны искр. Сквозь царство огня Кобольд сошел с арены. Одним жестом он оборвал шоу и приказал цирку умереть. Затем оглянулся, нашел взглядом Рэнджа – он мог поклясться, что Кобольд ему подмигнул! – и исчез в шапито.

Макабр замычал, ноги отказались поднимать тело. Он больше не мог встать против давнего противника лицом к лицу. Усилие выжало из его груди протяжный крик. Рэндж испугался, что это душа отлетает с последними стонами. Но Макабр еще дышал. Рана в животе пропускала воздух внутрь и вибрировала им в гортани, как потусторонняя, еще живая, духовая труба. Изо рта хлынул поток черной, отменяющей жизнь, крови. Макабр рухнул ниц и застыл.

День разгладил складки прошлого на своем лице. Звуки утратили глубину и гулкость. Реальность застыла в своей вещной, обыденной форме. Буквально в дюйме от пальцев Макабра лежала знакомая Ньютону карлица Мэйдж. В одной руке она держала нож, другой прижимала к себе отрезанную голову сестры. Рэндж пошевелил Макабра ногой, решился перевернуть его на спину. Бурая корка песка залепила собой кошмарную рану: если бы не эта заплатка, Рэндж сказал бы, что Макабр спит. Его пальцы еще жили, питаемые отдельной, пугающей одержимостью. Он трогал воздух, точно хотел подарить последнюю ласку, закрыть веки. Глаза Макабра лопнули от невозможного усилия – умирать, но смотреть! – радужку затопило молоком, поверх которой змеились багровые трещины.

Макабр открыл Рэнджу окно в гущу событий прошлой ночи. Без него Ньютон чувствовал себя слепцом. Надежда сорвалась с крючка и ушла на глубину. Рэндж проиграл.

Остывшие тела не имели никакого отношения к истине. Теперь она обуглилась, ветер занесет ее песком, и Рэндж Ньютон никогда не узнает, что случилось с его дочерью. Они с Макабром всего лишь скорбные детали пейзажа, такие же неуместные здесь, как шатры, будки и карусели. Цирк все сказал.

«Не все!» – Рэндж лег на бок рядом с Макабром и, ерзая, просунул веревку со спины в его ищущие пальцы. Они вцепились в нее неожиданно крепко. Рэндж перевалился на одно колено, начал заваливаться и устоял. Теперь второе колено. Вдох. Рывок. Рэндж Ньютон поднялся на обе ноги. Они еще не закончили. Рэндж побрел к шапито, волоком таща за собой отыгравшего циркача.

Шапито стоял в воде, сапфировой от соли. Эта рифма: небо над мертвым цирком и вода в его сердце, что внизу, то и наверху, неожиданно остро обожгла Ньютону взгляд. Он зажмурился и вошел в озеро слепо, провалился по колено в хрупкое, треснувшее под ногой, как скорлупа, дно, упал и начал тонуть. Жгучая, неимоверно едкая вода впилась ему в лицо, разодрала глаза, нащупала мельчайшие порезы и ссадины. Слабый, неспособный помочь себя руками, Рэндж бултыхался в луже чуть глубже бедра и захлебывался. «Вот так? Все? Какой глупый конец!» – Ньютон вспомнил, как стоял на берегу, полный кипящей уверенности, сжимал волосы Кэтрин, готовый утопить единственное чадо, и оба мгновения слились воедино, замкнули круг, заключили внутрь себя все, что ему довелось пережить. Рэндж принял судьбу и начал тонуть.

Веревки на спине резко натянулись, и Ньютон, покорно сложивший себя в водяную могилу, вспомнил, что тащит за собой Макабра. «Не жилец», – сказал рассудок, но смирения Рэнджа оказалось мало для двоих. Он дернулся, ноги опять пробили дно, веревки рвали плечи, затягивались удавкой на шее. Ньютон кашлял и плевался, крутился, рубил воду, мотал головой, неуклюжий, как ламантин, выползший далеко на берег. Веревка стянула грудь и не давала утонуть. Но и вдохнуть никак не получалось! Наконец Рэндж сумел сильно оттолкнуться ногами. Он пробил головой стену шапито, от удара треснула опора, и весь шатер, точно ждал этой минуты, расселся по сторонам, распахнул юбки, обнажая сокрытое.

– Матерь Божья! – Ньютон не сразу разобрал, откуда знаком ему этот клекот. Мир вокруг моргал. Макабр лежал на животе среди отрубленных детских голов. Его руки ползали меж черепов, натыкались на бездыханную плоть, вызывая краткие вспышки ночного безумия. Тела устилали собой шапито мертвой насыпью, перепутанным человеческим полом. Глаза Макабра, лишенные зрения, не верили коже, но руки не лгали. Веревки туго опутали Макабра. Только с их помощью он выволок Ньютона из озера.

Все внутри шапито осталось точно таким же, как запомнил Рэндж. Его разбитую бочку подвесили на деревянную цаплю, похожую на виселицу. Напротив стоял аквариум, расколотый надвое. Засохшая слизь украшала его извилистым змеиным отпечатком. Вдоль стен и по всему шапито стояли карнавальные шесты, сходящиеся спиралью к центру шатра. От падения их удерживали трупы, в которые эти шесты воткнули. «Смерть», – Рэндж не услышал никакого запаха в шатре, присмотрелся, из его бочки торчали чьи-то ноги. Изломанные коричневые ветки принадлежали ребенку… или карлику. Иуда смотрел на него перламутровыми шариками, вложенными в сухие глазницы мумии. Гистаса оставили сторожить место своего предательства. Аквариуму прислуживал сам Кобольд. Рот Ньютона, высохший, полный соленой горечи, неожиданно наполнился горячей слюной. «Вот тебе мое подношение!» – плюнул он в сторону хозяина цирка. С виду Кобольд был цел.

– Где ты? – ворочался Макабр, сшибая в воду шесты, и только теперь Рэндж увидел, что вместо фонарей, колоколов и праздничных шаров те несут на себе иконостас. Грубые, нацарапанные углем и кровью картины, которые освещали жизнь Пророка от самого падения – фигуру среди волнистых линий захлестывают черные руки, алый глаз следит за ним из бездны вод – минуя билетную кассу, избиение Кэтрин, бочку, монастырь, побоище в скальном лабиринте, братьев Мак-Брайт – от всех прочих людей этих отличала меловая решетка на лице, над головами сияли нимбы, и выступали они едва ли не учениками Пророка.

Иконы не имели деталей, и угадать в них события, что привели Ньютона в цирк, мог только он сам. Последняя икона, в самом центре шатра, стояла пустая.

– Где он?! – завопил Макабр так истошно, что Рэндж вспомнил о его существовании и оторвался от галереи своей гниющей жизни. – Где Кобольд?! Отнеси меня к нему!

«Где Кэтрин? – хлестнул Ньютон себя по щекам. – Она… не могла!.. Нет! – паника, каленая, стремительная гадина, прошила от макушки до истерзанных пяток. – И где тварь?!»

Отвечая на первый вопрос, задрожал центральный шест, качнулся и упал в воду. Она приняла его, как зеркало, не расплескалась кругами. Рэндж скорее услышал, как всплыло тело. Острый подбородок пробил пленку воды и закачался на ней, нервный, недоверчивый бутон лотоса, готовый вот-вот взорваться цветом. Рэндж рванулся к дочери, но веревка жестко его осадила, не дала снова упасть.

– Что там? – почувствовал рывок Макабр. Он зацепился за виселицу с бочкой и не пустил Рэнджа к Кэтрин. – Ты видишь его?

«Я вижу нас всех», – признался Ньютон. Его душа пылала, но он знал, что все кончено. Отчаяние звало Рэнджа сдаться. Сулило простую и быструю смерть. Обещало стереть все дурное и хорошее. Рэндж не мог смотреть в лицо Кэтрин, оно застыло в трупном покое, оно сияло окостеневшей яростью. «Богом клянусь! – слышал Рэндж далекие оправдания Кобольда. – Даже меня не миновала чаша сия!» Но Рэндж не думал видеть в этом Божью милость. Тот уже не раз обманывал его.

«Кобольд», – выбрал Ньютон, устроил стопу понадежней и прыгнул. Теперь у него был план, карта на три шага вперед, он не боялся утонуть в луже. Макабр взвизгнул и полетел прямиком в воду. Два шага – дно попыталось его опрокинуть, и Рэндж прыгнул. Он с размаха влетел в аквариум и опрокинул его, с мстительной радостью видя, как он разлетается на части.

Кобольд лежал холоднее камня. Вблизи стали видны парные раны на его шее, точно следы от клыков крупного животного. Ньютон присел и рывком выпрямился, вытаскивая к трупу старого врага захлебывающегося Макабра. Тот кашлял и громко проклинал чертового верзилу. А ведь совсем недавно ногами вперед спешил на Тот Свет. Макабр нащупал парусину, на которой лежал Кобольд, пальцы подбирались к нему все ближе, будто чуяли, где именно нужно искать. Наконец они встретились. Макабр нашел ладонь Кобольда и вцепился в нее единственной своей.

Кожа к коже.

Страх к праху.

Ночь заштопала шатер, натянула стенки, выправила деревянные опоры и выгнала трупы наружу. К Макабру вернулось зрение, рука и расщелина от грудины до пупка. Кровь забурлила у него во рту, попыталась вырвать жизнь через дыру в животе, но Макабр держался крепко. Его рука в руке Кобольда. Скованные смертью.

– Пророк, – ничуть не удивился Кобольд. – Макабр. Вы заставили меня переживать. Но мы беседуем, значит, на то есть воля Ил-Шрайна.

Рэндж замычал, вселенная встала на дыбы от этого жуткого звука, вся она умещалась в его жалком теле и не услышала от Рэнджа ничего нового. Его лицо треснуло, пусть слов он не имел, но лицом говорить все еще пытался.

– Где он? – забулькал Макабр, раздирая ногтями запястье Кобольда. – Где мой Бог?!

– Уходит, – с благоговением прошептал Кобольд и указал куда-то за спину Рэнджу.

Факелы хорошо осветили сцену. Кэтрин билась в кольцах объятий проклятого спрута. «Он крохотный!» – удивился Рэндж, но не смог сдвинуться с места. Кэтрин казалась удивительно крупной рядом с этим недоразумением. У твари остался длинный, более шести футов хвост и тонкие, похожие на паучьи лапы, руки. Ими она обхватила Кэтрин, захлестнула горло хвостом, а голову прятала где-то под водой. Тварь без устали рвала и кусала Кэтрин, все ее тело вздрагивало и извивалось. Вода кипела от их конвульсий. Кэтрин не сдавалась. Она вонзила зубы в хилое тело твари, пальцы вцепились в петлю хвоста. Ну же! Давай!

– Ты бессилен. – На миг Рэндж отвлекся и увидел, что Кобольд взял Макабра на руки и баюкает, как любимое дитя. – Это случилось вчера ночью.

– Какого черта? – прорвало Кобольда голосом Рэнджа. – Я не верю тебе, урод!

– Сейчас она умрет, – на глаза Кобольда навернулись слезы, и Рэндж сгорел от ненависти, но вовсе не к карлику за весь этот цирк, а к себе, потому что не мог сдержать ревности, не умел плакать так искренне, никогда, даже сейчас, на пороге последнего вздоха, не любил так своего ребенка. Но Кобольд был циркач и не умел скрывать триумф.

– Нет слез? Я поплачу за нас обоих, – сказал он, и Рэндж понял, кто оставит эти дыры на его шее.

Кэтрин дернулась еще несколько раз.

Ньютон жадно считал эти рывки, как некоторые пытаются запомнить дату первого произнесенного слова или самостоятельно сделанных шагов. Раз-два-три… Руки Кэтрин легли вдоль тела и исчезли под водой. Голова запрокинулась и скрылась в глубине. Ноги, напротив, всплыли. Тварь, насытившись и утратив к Кэтрин интерес, медленно разматывала свои кольца.

– Я лгал тебе, – начал исповедь Кобольд, обращаясь к Макабру. – Я обещал, что мы поделим милость Ил-Шрайна, если ты выследишь и приведешь к нам Пророка. Знаю, ты тоже обманывал меня. Ты мечтал служить единолично. За этим ты увел часть моих людей. Для этого шел за мной по пятам. Но я хорошо изучил тебя, брат. Сегодняшнее представление вовсе не для него, – он даже не оглянулся на Рэнджа. – Ты – единственный его зритель. Последняя гастроль карликового цирка! Внимание, на арене блистательный Макабр!

– Ты знал, – ужаснулся Кобольд краденым голосом. Теперь он хрипел Макабром. – Ты планировал, что я смогу увидеть прошлое?

– Ведь ты один из нас? И ты взял в себя его толику, частицу Ил-Шрайна! Молился ему и втайне лелеял планы отнять его у нас, заставить служить себе.

– Кларк нарочно ударил меня ножом. Я видел, он меня узнал. Это ты. Кобольд, как подло. Ты?!

– Ты должен был привести Пророка. Без рук и языка. Живого. Беспомощного. Успеть на пепелище.

– Только так?! – Кобольд не истекал кровью, но харкал так убедительно, что его слюна окрасилась алым. – Я вел его, как цепной пес, а потом получил нож в брюхо? Так вот к чему это представление? Все мертвы, и только я способен прозреть прошлое, потому что храню в себе плоть Ил-Шрайна? Я ползу к тебе и даю Пророку шанс услышать из твоих уст его предназначение. Ты мертв, и я скоро присоединюсь к тебе. Идеальный фокус с разоблачением. Таков твой план?

– Наш план, Макабр, наш! Иначе нельзя. Кто поставит Пророка перед выбором? Ты? Комок плоти, решивший, что Бог должен ему прислуживать? Глупец! Мы – руки Ил-Шрайна. Его избранное поле. Он засеял нас. И он вправе вырвать нас вместе с сорной травой.

– Кобольд, – авантюрист и мученик сдавался последними каплями у него на руках. – Скажи мне, я был лучше всех? Самый яркий?.. Самый красивый?..

– Ты был лучше меня, – признал хозяин цирка Кобольд и нежно прижал палец к бледнеющим губам Макабра. – Т-щ-щ-щ-щ-щ. Не вздумай! Терпи. Не время.

– Бог не может сам сделать это, – теперь Кобольд обращался только к Ньютону, Макабр свисал с его рук, как бурдюк с кровью, питающий из своих ран прошлое. – Помоги ему, Пророк. Ты спас его ради этого.

– Чего ты просишь? – голос Кобольда сел, в нем звучал рокот гальки на морском побережье, Рэндж не думал, что его родной голос может звучать так сдавленно и низко.

– Мы просим вместе, – на глаза Кобольда опять навернулись слезы, прошлое подернулось дымкой и начало расползаться по краям, как ветхая ткань. – Бог очень ослаб. Он нуждается в тебе, как никогда. Впусти его в тело своей дочери. Сделай это. Своими руками. Сам.

Кобольд уронил Макабра, тот рухнул к его ногам, заливая плотную парусину кровью. Прошлое сузилось до размеров окна, иллюминатора, сквозь который Рэндж смотрел на мир долгие недели. Пришло облегчение, что все это – кошмар гаснущего от голода и жажды рассудка! Сейчас он очнется в бочке, воняющей дерьмом и слизью, его ноги по-прежнему скованы сталью, и скоро – вот оно счастье! – буквально через мгновение он умрет.

Ньютон разглядел двузубую вилку, которую Кобольд вынул откуда-то из-за спины. «Трюк! – заорал Рэндж. – Дешевый фокус! Я видел, это понарошку!» Кобольд резко вонзил ее себе в шею, и день порвал вчерашнюю ночь в клочья.

Прощение омыло лицо Макабра, он скорчился у ног Кобольда, никого не было ближе. Карлики ушли вместе. Тело Кэтрин дрейфовало у единственной не испорченной рисунком иконы. «Последнее искушение Пророка».

Рэндж вошел в воду легко и бездумно. Так он шел топить дочь.

Когда тварь обвила его ноги и полезла вверх, цепляясь руками за одежду, он передумал сотню вариантов, но душа не принимала ни один, кроме подсказанного Кобольдом.

«Что угодно! – вопила душа. – Проси, и я отдам! Только верни мне Кэтрин».

Тварь поднялась до его лица и впилась долгим зубастым поцелуем в щеку. Пометила.

Тело Кэтрин еще не остыло. Один Ньютон нипочем не вытащил бы ее из воды. Тварь едва шевелилась. Убийство Кэтрин отняло у нее последние силы.

– Что я должен сделать? – спросил Ньютон и оглох от звука собственного голоса, колоколом отозвавшегося в голове. Дрогнули пальцы на руках. Заточение в темнице тела закончилась.

– Что я должен сделать? – шепотом повторил Рэндж, и знание втекло к нему вместе с болью из прокушенной щеки. Голое, вопящее, скользкое.

Рэндж содрогнулся от того, на что согласился без спора, но сомнения ушли так же быстро, как родились. Ньютон склонил голову и подчинился.

Кэтрин дышала.

Рэндж проверил, что сердце бьется ровно, взвалил ее худенькое тело на плечо и закрыл глаза. Если бы он мог уйти отсюда на ощупь, так он бы и сделал. Но теперь он был не один и не имел права рисковать.

Рэндж Ньютон шагал, не оборачиваясь, в который уже раз ему казалось, что мертвецы встают за его спиной и деловито принимаются наводить чистоту и порядок, собирают разбросанные декорации, чертыхаются, просят друг у друга лопату или понюшку табаку, роют могилы и стаскивают туда пришедшие в полную негодность трупы, и все это время отрубленные головы детей смотрят ему вслед и судачат, какой он отличный отец и как они завидуют его дочери.

Стены из детских криков

Люк осторожно просунул голову в разодранную пасть окна. Мягкий полумрак, что царил в подвале, удивлял. Прежде здесь было совсем не так. Люк огляделся: светилась дальняя стена, пульсировала, разгоралась и гасла. По ее бугристой поверхности двигались пятна, похожие на силуэты театра теней. Стена напоминала шкуру древнего колдовского кита. Она дышала. Люк поежился и представил, что все это – декорация, мягкий свет – ловушка, за которой прячется настоящая тьма, неощутимая, глобальная и массивная, как гора. Тьма притворялась подвалом. Тьма жила внутри стен, в полу, стояла за ширмой, которой был весь дом, тьма ждала часа, чтобы вырваться и затопить собой город. Люка не обманули теплые огоньки, дрейфующие по воздуху, как пылинки в лучах солнца. Они плавали внутри кита, он разлагался, плоть отслаивалась от него хлопьями, вспыхивала искрами. Тьма просачивалась в реальный мир, дом уже не мог сдержать ее.

Что-то позвало Люка. Он знал: то, что ищет, там – внутри стены. Он должен спуститься в ад и отправиться во тьму. Только он может это сделать.

«Вот мудак», – прошипел сквозь зубы Люк. Кого теперь проклинать? Берта? Себя самого? Шейлу? Это имя заставило стиснуть кулаки. Шейла жива. Но они с Бертом договорились.

Люк ощупал вдавленную внутрь подвала решетку. Ее можно расшатать. Скрип-скрип-скрип, – Люк морщился, как от зубной боли. Решетка никак не уступала, а потом – крак! – кусок металла остался в руках Люка, а большая часть решетки упала внутрь подвала. Пропала без звука.

«Прямо под окном что-то мягкое», – понял Люк. Первым в подвал полетел рюкзак. Упал бесшумно, но раскрылся от удара, по полу покатилось, задребезжало. Предательская железка звенела и стукалась, она звала дворцовую стражу, но та напилась и грешила с фрейлинами. В этот самый момент с парадного входа по дому ударила тяжелая артиллерия. Люк слышал, как вопит Берт, вызывая огонь на себя. Время помчало вскачь. Горсть минут и еще щепотка, которую нельзя сдуть или вынюхать. «Что за чушь лезет тебе в голову?» – руки Люка дрожали, рот пересох, надо решаться, давай! Он перевернулся на живот, засунул ноги в окно, кожа покрылась крупными мурашками. «Почему здесь так холодно?» – не думай, пора! Люк вытянулся в струнку. «Не вздумай застрять!» Тощий даже для своих лет, Люк едва протиснулся в узкое, не приспособленное для лазания окно. Гнутая жесть, шляпки гвоздей, деревянная щепа снимали с кожи Люка стружку. Он вывалился в подвал весь исцарапанный, ноги утонули в глубокой вате.

Внутри подвала сумрак оказался сильнее и гуще. Или это стена перестала светиться?

Ноздри Люка залепило кислым запахом гниющей ткани. Он попробовал дышать ртом, на зубах заскрипел песок, кожа покрылась испариной, но в то же время Люк промерз до костей. «Это душа твоя обгадилась. Ты как Аладдин, – хихикнула внутренняя Шейла, – такой же придурок. Помнишь, что сказать, чтобы стена открылась?» На ум полезли небылицы, как отомстили ученым мумии фараонов, чей вечный сон был потревожен. Сейчас Люк планировал сделать что-то похожее. Украсть у дома кое-что ценное.

«Кончай зевать», – одернул себя Люк, пощупал вокруг и подобрал рюкзак. Вытащил мобильник, включил фонарь, посветил на пробу под ноги сквозь рубашку, так получалось световое пятно, а не яркий луч. Он стоял на поле из старых матрасов. Вот что здесь так воняло. Люк поспешил отойти в сторону, спрятался за большими штуками, сложно различимыми в полутьме. Шкафы? Кровати? Чемоданы, сваленные горой? Люк пощупал вокруг, доверяя рукам больше, чем глазам. Ладонь утонула в чем-то мягком и мокром. Опять влажная ткань. Рука помнила, как под ней умирали тараканы, хрустели, размазывались по коже. Люк оказался в дымоходе. Нечем дышать! Они ползут! Страх встал на дыбы и стряхнул Люка из седла разума. Телефон выпал из руки. Свет ударил в глаза. Люк спрятал лицо в ладонях и повторял: «Нет. Нет. Нет. Нет». Паника разбила рассудок в сопли. Но что-то пришло ему на подмогу. Что-то внутри его тела. Оно помогало собраться, танцевало его мышцами, едва заметно дергало руками и ногами, готовило Люка к делу, желал он этого или нет.

Наконец он успокоился. Сколько на это потребовалось времени, Люк не знал. Наверное, Берт уже внутри. Его поймали. Убили. Берт мертв. Люк проиграл. Не смог.

«Всё, поныл? – Шейла в его голове была такой же ехидной, даже хуже, чем в жизни. – Идем дальше?» Люк стиснул зубы. Он не мог победить страх, у Люка не было копья и скакуна, чтобы убить змея, а тот прятался везде и нигде. Люк спустился внутрь страха, дал себя проглотить.

«Месть, ты пришел мстить!» – сколько бы он себя ни заклинал, получалось не слишком здорово, но зубы заговору подчинились, перестали стучать так громко, сдавая его с потрохами. Глаза привыкли к сумраку, и Люк выключил фонарик.

Подвал не выглядел таким огромным, как казался снаружи. Люк знал, ни в коем случае нельзя оказаться в центре подвала – под лампочкой, что свисала одиноко с потолка. Он крался, прятался за тюками и старой мебелью, протискивался между ними и обычной стеной, полз вдоль нее. Казалось, он одолел целую милю, оглянулся – окно осталось буквально в дюжине футов за спиной, посмотрел вперед и обомлел, буквально в паре футов перед ним, руку протяни, едва заметно разгорался и гас свет внутри стены. Люк прикоснулся к ней, и стена ответила: сквозь штукатурку проступил отпечаток ладони, рядом другой. Они звали Люка, но он не мог ответить, закуток был слишком тесным для того, что они задумали. Ему нужно было перелезть к более свободному участку стены. Выйти на центр подвала. Показаться.

В полу посреди подвала чернела дыра. От стен к ней тянулись трещины. Было в дыре что-то от огромного цветка, в обломках камня читались лепестки. Люк шагнул ближе, чтобы внимательнее рассмотреть, что это там зацепилось за край? Кости? Рука?

«Стой, идиот!» – это не Шейла. Чей-то другой голос в голове жестко осадил Люка, натянул вожжи, и оказалось, что тело куда охотней слушается этого внутреннего наездника, чем самого Люка.

«Не вздумай туда заглядывать!» – приказал темный попутчик и пропал. Люк зажмурился. Бездна не увидела его. Люк отвернулся. Всего один таракан, и он пропал. Люк сделал четыре шага. Каждый длиной в милю. Люк обошел рассевшееся трюмо. Прежде любопытство сожрало бы его огромной ложкой, но теперь он сумел собраться. Смерть – идеальный тренер. Туман наверху сейчас, возможно, рвал Берта на куски, а Люк не выполнил и пятой части уговора.

Стена, вблизи еще больше похожая на шкуру кита, хранила на себе сотни отметин. В одном месте ее раздирал чудовищный шрам, точно кто-то рвался с той стороны, но каменщикам удалось остановить его, завалить тесаными блоками, перекрыть вторжение, а штукатуры худо-бедно залатали рану цементом поверх обычной побелки. Другие дыры выглядели менее грандиозно, но тоже впечатляли. На кита охотились, чудо, что он выжил и еще дышал. Дышал. Чем дольше Люк смотрел на стену, тем сильнее крепла уверенность, что он должен ее вскрыть.

Стена мерцала в такт рваному ритму. Свет приливал к самой шкуре и откатывался, волны били сверху и снизу. «Если это стук сердца, то его хозяину недолго осталось!» Ритм завораживал. Люк понял, что начинает двигаться, подчиняясь ему. Только теперь, приглядевшись, он осознал свою ошибку. То, что он принял за парящие огоньки, было пламенем множества свечей. Люк видел их, двигающихся внутри стены. Иногда рядом возникали отпечатки ладоней, просились наружу и медленно растворялись в побелке, как вода испаряется со стекла.

Люк проник в самое сердце дома. Один удар – куда? Где незащищенная пята? Главная артерия? «И… и?.. и как?.. и что?..» Люк помнил, как пришел сжечь дом, но даже теперь не верил, что это уничтожило бы зло вместе с корнями. «Не тупи! – одернула Шейла. – Делай то, за чем пришел». Люк согрелся, его потянуло в сон, веки потекли по глазам и ниже, накрыли теплыми ладонями щеки, велели ногам ослабнуть. Ушел влажный запах тления. Здесь пахло усталой пылью и беззащитностью. Ошибкой. Принятием. Коварством.

Люк ощутил, как натягиваются лески, подцепляя его тело на десяток рыболовных крючков. «Очнись! Тараканы! – вспыхнул Люк. – Дело! Туман! Смерть!»

Люк очнулся на полу, он сидел, прижавшись боком к стене, и в том месте, где они прикасались друг к другу, свет заботливо его обнимал.

Ушли тревоги. Зачем Люк запрещал себе расслабляться? Ерунда, он в полной безопасности. Люк чуял, как размякает камень под его плечом, поддается, уходит внутрь.

«Даже когда туман уходил на охоту, – сказала Шейла, – он оставлял здесь капканы на дураков. Ты дурак, Люк Комптон?» Что-то дергало его кожу, но в третий раз эта уловка не срабатывала. Сам, отступил рыболов, теперь сам. С той стороны стены в Люка уже тыкали пальцем. «Ты, – обвиняли невидимые жители, – ты – слюнтяй, предатель и трус! Сдавайся! Беги! Кричи!»

Люк видел такое в фильмах ужасов. «Меня зачаровали, – он обернулся к Шейле, но ее больше не было рядом. – Я попался. Шейла! Я в подвале дома, где ты пропала. Ты нашлась! – одернул себя. – И пропала вновь…»

Мысли гудели в голове тяжелыми жужжащими роями. Трупные мухи над полем боя. Он погребен под телами павших. Здесь тысячи плачут. Он в плену мяса, глупой зачарованной плоти. Ничто ему не поможет, никто не даст под зад, он обречен. Чужие пальцы. Идите вверх. Выше. Выше. Пальцы нашли за отворотом куртки булавку – выше! – и до кости вогнали в бедро.

От боли голова стала светлой и огромной.

Ушел морок, Люк отодвинулся от стены, и сразу стало легче дышать. В ноздри вернулся мерзкий запах матрасов. Сквозь разбитое окно печально свистел ветер.

Рюкзак! Люк перевернул его на живот. Фонарик! Зажал во рту сотовый, направил свет себе на руки. Все тут. Без рюкзака и его содержимого план сыпался домиком из спичек.

Люк начал доставать баллоны, не удержал, они упали, покатились по полу. Треснула и оторвалась лямка рюкзака, Люк чертыхнулся, телефон грохнулся об пол и разлетелся вдребезги. «Ты слишком шумишь», – вернулась Шейла. Люк подобрал сотовый. Безнадежно. Люк уставился на свою тень, с каждым мигом она становилась все длинней и четче, ползла к дыре в центре подвала. Люк обернулся. Фонарик был больше не нужен. С каждым мигом стена разгоралась все сильней, будто соглашалась с его планом.

«Где? Забыл? Потерял?!» – в панике Люк хлопал себя по карманам, пока не нашел. Отступил на пару шагов, помня о трещинах в полу, попытался увидеть всю стену разом, сбросил колпачок с фломастера и гималайно задумался.

Он понятия не имел, как спасти девушку Берта.

Положим, тот прав и нужно нарисовать ее на стене. Если изображение окажется верным, есть шанс, что… Проклятые если-если-если! Люк ни разу не видел эту Зеленую леди, откуда ему знать, как она выглядит?

Силуэты внутри стены становились все более отчетливыми. Люк видел взлохмаченные волосы, вздернутые носы, разбитые колени, короткие штаны и школьные блузы. Дети, множество, целая толпа. Ровесники Люка или чуть постарше. Гости из позапрошлого века и вчерашние соседи по кружку рисования. Их глаза смотрели с убийственной надеждой. Сроду Люку не было так тошно. Он пришел сюда не за ними.

Боже! Показалось, или одна из девочек – Саманта Брекенридж?! Она пропала весной. Люк помнил, как они всем классом ходили клеили объявления по столбам и почтовым ящиками, умоляли вернуть родителям дочь или хотя бы рассказать о ее судьбе.

– Шейла! – прочее вылетело из головы. Забыв про осторожность, наплевав на конспирацию и план, Люк кинулся к Саманте – она расскажет, знает! – но свет, бросавший тени узников на стену, погас, точно издевался. Или заставлял Люка подойти ближе? Заманивал?

Теперь Люк умолял о снисхождении. С похожим отчаянием люди торгуются с дьяволом, втайне уверенные, что их душа – не такая уж великая ценность, если взамен рогатый готов вернуть Эвридику, не просто так, разумеется, на определенных условиях, но мы могли бы договориться.

Стена погасла. Покрылась изморозью, отвернулась от Люка. Кит нырнул под лед. Воздух обжигал губы. Легкие пылали. Люк хрипел, но сдаваться не собирался. Значит, рисовать?

– Я тебя взломаю! – занес он жало маркера над стеной. – Вспорю и брошу подыхать!

Зрение обмануло Люка, мельчайшее изменение перспективы, но ему померещилось, будто пол просел еще сильнее, стены выгнулись, точно подвал насмехался над ним, скалился, приглашал к позору, публичному поражению. Люк вывел на стене зеленый овал – в сгустившейся темноте цвет маркера стал почти неразличим, но Люк знал, что он зеленый, эта мелочь казалась ему важной, как и то, что у него внезапно жутко зачесались уши. В прорисованном окне проступили детали застенья. Стены прятали в себе сотни жертв. Дети стояли рядом со стариками, женщины с мужчинами. Большая часть стены погрузилась во тьму. Лишь свечи в руках детей изучали ее десятком моргающих глаз.

Люди не сразу увидели окно в стене и Люка в нем. Тоска в их взглядах тлела веками. Надежда сгнила, ее труп высох и скукожился. Но дети еще помнили, их свечи еще горели. «Они меня сожрут», – абсолютно равнодушно понял Люк, и тут же, без криков и предупреждения, десятки рук вцепились в края зеленой дыры и полезли наружу.

Казалось, дом вздрогнул от дикости этого напора. Люк отскочил назад. Сердце бухало молотом в огромную жестяную бочку. Звон бил по ушам, размазывал Люка, он шатался, чуя, что опять плывет, растворяется в нереальности происходящего, срывается со струны «здесь и сейчас» в абстрактное «никогде».

Окно начало сжиматься. Вопли ярости сменились стонами отчаяния. Эти люди не хотели вреда Люку. Они мечтали о смерти – выпасть наружу и рассыпаться прахом. Некоторые до последнего надеялись сдержать стену ценой своей плоти. Оторванные руки посыпались на пол и рассеялись в пыль. Стена сомкнула дыру, как челюсти. Зеленый цвет расползся по ней смазанной губной помадой.

Люк споткнулся о трещину, повалился на бок, в последний момент перехватил рюкзак и застонал. Разочарование жгло глаза. Но ему все еще везло. Люк плакал. Он не понимал, что ему делать. Люк молился и дышал запахом мокрых матрасов. Люк не знал, но много раз до него здесь так же молился Винни, только он просил отпустить его, а Люк мечтал о совете. Чуде, которое придет и растолкует, как ему быть.

На зов Люка явилась муза.

Крылья ей оборвали ко всем чертям. Люк видел, как она, пьяная, в рваных чулках разной длины, садится на корточки рядом с его лежащим телом. Достает пачку дешевых сигарет, ищет целую, прикуривает и тянет дым, делая глубокие шахтерские затяжки. У музы дергается веко. Люк никогда не подал бы такой ни бакс, ни руку. «Тебе не стыдно? – говорит муза. – У меня в кармане билет до Далласа и комок купюр, пропахших кокаином. Знаешь, почему они так пахнут? Я забрала их у торчка, который меня обидел. Хочешь меня обидеть?» Люк заторможенно помотал головой. Муза тушит окурок о подошву мокасина. «Я могла бы пройти мимо, – говорит она и окидывает взглядом подвал, – плюнуть и растереть, как этот окурок. Но я – социально ответственная личность». Люк кивнул, воздух, что поднимался из трещины, нашептывал ему что-то, но голос музы перебивал все. «Никто меня за перья не тянул, – закуривает муза вторую. – Будешь?» Люк опять помотал головой. «Ты увяз в дерьме, я тебя из него вытащу», – столбик пепла дотягивается до пальцев, обжигает их. Муза отбрасывает окурок, трет пальцы об армейский ежик волос и наклоняется к самому уху Люка. От музы воняет давно немытым телом. Она говорит, коверкая слова и неправильно ставя ударения.

Люк слушал очень внимательно, кивал, подтверждая, согласен, сделаю. Ровно один пункт вызывал сомнения, но с этим он решил не торопиться.

Люк потерял счет времени. Выходило, что он здесь уже месяц. Часы показывали тринадцать минут. Берт? – опомнился Люк. Но муза велела не думать о нем.

Первым делом оружие.

Люк ощупал свой арсенал и невесело улыбнулся. Безумие. Все это какое-то безумие. Рассовал по карманам банки и баллоны, прицелился на стену.

Разведка.

Не суйся в бой, пока не прощупал противника.

– Считай, сделали, – Люк произнес это вслух, чтобы услышать: он живой, вокруг воздух, и звуки имеют над ним свою власть. Пришло эхо, неприятное, чересчур живое. Подвал прислушивался к Люку. И уши. Они чесались так зверски, что Люк расцарапал их ногтями.

Стене не понравилось, с каким напором двинулся к ней Люк. Она попыталась навести морок, отодвинуться, приманить Люка в дыру на полу. Он шел по потолку, с трудом держался на ногах, еще миг, и все перевернется, одна из стен станет полом, и тогда он точно упадет и свернет упрямую свою шею. Люк закрыл глаза, но картинка не исчезла. Тогда он присел, поднял с пола окурок музы, глубоко затянулся запахом дерьмового скуренного табака, и морок рассыпался. Как и окурок в пальцах Люка. Он встал к стене вплотную, прижался лицом, пережидая волну дурноты. Мерзкое чувство, будто острые, лишенные плоти кончики пальцев ощупывают лоб, пытаются проковыряться внутрь, никак не покидало его.

«Сейчас!» – велела муза и пошла, не оборачиваясь. В Далласе ее ждали старушка-мать и придурковатый брат. Муза не нанималась в Армию спасения.

Люк встал на колени – так надежней опора, выдернул баллон с краской и быстро напылил несколько цветовых пятен перед собой. Отодвинулся. Присмотрелся.

Что-то изменилось.

За дымчатыми земляничными окошками бродили тени, они по-прежнему жаждали вырваться наружу. Люк различал их силуэты, плоские, как вырезанные из черной бумаги, но в отличие от дыры, пробитой маркером, эти окна для призраков остались закрытыми. Люк прикоснулся к одному из пятен. Оно еще не высохло, но было совершенно реальным. Прозрачное окно на ту сторону. Настоящая холодная и твердая стена подвала. Игры кончились, наваждение разлетелось на куски.

Он бомбил, пока хватало краски. Время сочилось из пробоины в боку реальности, но Люк забил на часы. В конце концов, это война Берта! Большая часть стены покрылась липким беспорядочным узором. Цвет властвовал над подвалом. Люк победил! Свет был ему теперь ни к чему. Он и так видел призраков. С некоторыми он был неплохо знаком. Например, сестры Глейдс. Люк ненавидел этих пищащих дур! И чего только Шейла с ними водилась?

Запах краски рвал ноздри. Люк дышал жадно, хватал воздух ртом, точно искал лучшие куски. Голова шла кругом, но соображал Люк заметно быстрее обычного. Его движения, обычно порывистые, приобрели внезапную хирургическую точность.

Люк встал против стены с маркерами в обеих руках, и работа закипела.

Сначала связать призраков, чтобы не мешались под ногами. Путы дались легко – пара стежков, и руки жертв стянуты. Еще шов, и они вросли друг в друга, спина к спине. Люк обработал три пары, когда остальные дети убрались в глубь стены. Взрослые и не подумали отступить. Эти могли стать помехой. Бесполезные, ненужные, случайный мусор – их нужно вымести в глубь стены, в полнейший мрак. Люк колол их пунктирами-дротиками, и они бежали, прятались. Некоторые вставали против. Это его позабавило. Трусишки сбились в кучу? Люк надавал им рисованных оплеух. Из самого угла хмуро наблюдала обглоданная воронья тень, похожая на давешнего священника из комнаты с негритянкой. Люк приближался к нему, распаляясь все сильней. Ему нравилось чинить суд и побои. Призраки так смешно метались в своем аду! «Прежде чем учиться воздаянию, – поучал себя Люк, – отдай должное каре!»

Слова кипели в голове и выкатывались на язык обожженными. Люку хотел ругаться и проклинать. Святоша был самой подходящей жертвой.

В какой-то момент Люку перестало хватать краски. Он жаждал прикосновений. Личного, тактильного участия. Люк приложил к стене ладонь, растопырил пальцы, обвел их, затем повторил то же самое с другой. Маркеры остались в пыли. Бесполезные игрушки. Люк вделся в пару длинных, по локоть перчаток. Это стоило того!

Никогда еще Люк не чувствовал себя настолько крутым. Всемогущий в мире за стеной, он брал девчонок за длинные волосы и чувствовал, как вместе с прядями между его пальцев свивается страх, он отпихивал особо ретивых мальцов, они падали, роняли свои дурацкие свечки, но те почему-то не гасли, а разгорались лишь сильней. Некоторые дети сами кидались на него, пытались зацепить, порвать, выкрутить руки, сдернуть волшебные перчатки! Люк с легкостью отбивался. Призраки не хотели подпускать его к святоше. Люк шел вдоль стены миля за милей и видел, как с каждым шагом уходит все глубже в темноту. Дети со свечами остались где-то слева, сгрудились и провожали его непонятными взглядами. Жалели? Торжествовали? Он легко обходился без света. Люк смотрел руками. Наконец он добрался до священника, взял за подбородок, заставляя подняться на ноги, и поразился тому, какой он высокий.

– Ты был среди них! – обвинил Люк. – Ты тоже хотел моей смерти!

Душа, зябкая, как ноябрьский ветер, сбегала из священника едва заметными струями. Люк видел ее мельчайшие токи сквозь перчатки. Ворон не шевелился. Только челюсть едва подрагивала, слова стучали в нее, лезли наружу, но не могли пробиться.

Шкура призрака напоминала лохмотья. Плоть свисала с его костей длинными лоскутами. Внутри стены он мог больше не притворяться человеком. Будь это живым, оно корчилось бы на полу и наверняка отходило в мир иной, завывая от муки. Беспокоило другое. Взгляд. Остановившийся, оловянный, готовый ко всему и даже больше, он соглашался, чтобы его карали, разъяли на части, вылущили душу, как мозг из расколотой кости, насадили на вертел, бросили на жаровню, коптили, кусали и жрали, а после казнили еще каким-нибудь максимально варварским способом. Этот взгляд признавал все. Он цеплял, подтаскивал ближе, не давал отступить или сдрейфить. Люк обязан был ему помочь. Хотя бы в смерти.

– Ты знал ее, девушку в зеленой вуали? – Смирение, с которым священник ждал приговора, невольно проняло Люка. Он разжал руку и сбавил тон. – Вы жили вместе. Она ушла в туман. Я знаю, она где-то здесь. Покажи мне ее.

Подвал услышал его слова. Стены, прежде подвижные, лукавые, окостенели и вытянулись, как стража перед лицом высокого лорда. Перчатки стиснули локти Люка, приковав к месту. Взгляд священника потек, как тушь, размытая слезами. Старый ворон начал светиться.

– Беги! – каркнул он, и Люк с ужасом понял: все, что он принял за смирение – не более чем маска. Приманка. Капканный карнавал! Священник пытался предупредить Люка, но не мог, пока тот не подошел вплотную. Слишком далеко!

Ворон вывалился из навязанной ему роли, кашлял и обдирал неподвижность с лица. Дети затопили собой все пространство и смяли его беснующейся массой. Во все стороны полетели клочья и перья. В прошлый раз они кое-что недоделали.

Стена вспыхнула, высветив свои внутренности громадным рентгеном. Священник был ее сердцем, обрывающимся, лихорадочным пульсом.

В одно мгновение Люк увидел сотни душ, замурованных в стену. Он стал с ними единым целым – частью посмертного архитектурного ансамбля. Он чуял дом над собой и истекал вместе с ним песком и солью из разрушенных перекрытий; слышал стоны умирающих тараканов и скорбел вместе с ними; ощущал коварство извилистых ходов, в которых шевелилось слишком самостоятельное, живое мясо, и понимал с горечью, что это его руки, совершенно необязательные здесь, чуждые отростки; на его крики отвечали тонкие голоса, но он не узнавал их, хотя понимал, что их издают слишком крошечные рты, чтобы принадлежать людям, но это были голоса разума; он трепетал перед туманом – тот в ужасе нашел Люка у самой вершины Ородруина и душил мгновения, обрываясь в подвал; но больше всего привлекала дыра в полу. Почему он сразу туда не полез? Вот где подлинная сокровищница. Невероятно! Сознание Люка не вмещало в себя всей карты, открывшейся его внутреннему лоцману. И он хотел восстать против этого?!

Смех прочистил горло, горячий и жестокий, как наждак. Люк хохотал, сжигая нервы. Вены набухли и рубились об стену. Люк не заметил, как в подвал ворвался туман, но тело встретило его по-своему. Аварийно сбросило балласт. От стыда перехватило горло. Организм плевал на совесть. Ему нужно было выжить.

Люк видел баллон с краской, он лежал у самой ноги. Поднять. Подкатить. Поддеть. Пустить в дело. «Давай, милый», – молила Шейла.

Туман обнял Люка пуховым одеялом. Вжал лицом в стену. Люк слышал знакомый звук. Из тех, что он предпочел бы забыть, даже если пришлось бы подвергнуться лоботомии. Скрип. Шорох. Скрежет. Так могли звучать только крохотные насекомые лапки.

Люк задергался, закричал.

Чья-то узкая опытная ладонь стиснула его запястье с той стороны. Этот кто-то не был врагом, он пытался помочь, хлопал Люка по руке и ногтем вывел на коже W_A_I_T. Ужас переплавил простое слово в дикий крик.

– Подожди! – заклинал Люк. – Подожди! Подожди!

Туман работал без грубости, опытный санитар из дурдома. Он просто не давал шансов. Голову Люка повернуло набок. Он услышал, как стреляют шейные позвонки.

Страх был такой, что Люк почти ничего не чувствовал, кроме жуткого зуда в ушах. Они словно готовили его к чему-то, и Люк даже благодарил эту жуткую чесотку, она отвлекала и занимала голову, ровно до того момента, когда по щеке, соблюдая строгий канон эскорта и конвоя, по одному заспешили тараканы. Остатки самообладания разлетелись вдребезги. Все, что произошло ранее, оказалось детской игрой.

– Только не они! – захлебывался Люк. – Нет-нет-нет!!! Брось! Погоди! Нет! Постой! Пусть уйдут! Пусть уйдут!

Тараканы уходили вглубь. Большая часть Люка билась в истерике, расшибала лицо в кровь, искала смерти, и только крохотный участок мозга, ледяная игла разума прикидывала, как глубоко смогут пробраться лазутчики и сколько их поместится у него в голове.

Душекрад за стеной продолжал стискивать руку парнишки и верил, что у того достанет сил пережить это в последний раз.

Half-boiled

Раз в пару лет, когда судьба решала побольнее цапнуть Слаповски за зад, у него начинали болеть зубы. Дантисты разводили руками: ни кариеса, ни проблем с челюстями. В сглаз и прочее мистическое дерьмо Слаповски не верил, никаких разумных причин, которые объяснили бы эти приступы, не нашлось. Оставалась гребаная интуиция. Судя по тому, как ныли зубы сейчас, Слаповски был в миллиметрах от конкретного дерьма.

– Все ниточки тянутся к дому, – в сотый раз повторил он и машинально потянулся за кофе. Слаповски делал это уже пятый раз. Кофе остыл, некрасивая молочная блямба плавала в смятом стакане. «Дерьмо», – повторил Слаповски про все сразу: настроение, кофе, дом на холме. Тело затекло и молило об увольнительной. Целый день на ногах, в плену формы и ботинок, а теперь новая угроза бессонной ночи. Слаповски потянулся. Кресло водителя скрипнуло, руль заерзал меж коленей, намекая, что не прочь порулить домой. Слаповски недовольно уставился на напарника. Финч тер глаза. – Ты меня вообще слушаешь?!

– Чувак, – обиделся тот. – Чего ты так вцепился в это дело? Мы взяли Доплера. И этого урода с головой – из больницы. Может, хватит?

– Мы должны проверить дом, – крючок на ладони чесался и натягивал кожу. Он тянул руку к рулю, переключателю скоростей, воткнись крючок в ногу, наверняка дергал бы давить на педаль.

– У нас нет ордера, – бубнил Финч. Изо рта у него несло тухлятиной, Финч маялся желудком, рубашку на груди пятнал кетчуп. – Забей. Почему не завтра?

«Потому что иначе я рехнусь от боли», – но что ответит ему Финч? Гони в больницу? Посети доктора? Выпей, мать твою, таблетку? Нет, Слаповски промолчал.

Он так и не понял, о чем конкретно предупреждает сучья примета. Запирался дома – и напустил полную квартиру газа, повезло, дико завыла собака соседа, Слаповски пошел надрать им обоим задницу и увидел открытый на плите вентиль. В другой раз решил слинять из города, на выезде зацепил старуху в инвалидной коляске, карга обещала не сдавать, взамен полгода он отдавал ей половину месячного заработка, пока старуха не двинула копыта. В школе примета предупреждала о разном: отберут завтрак, вышвырнут за дверь, оставят после уроков, влепят неуд, сломают нос. Заболели зубы – дрянь неизбежна. Чем старше он становился, тем ядреней накрывало неудачами.

– Какой, к черту, ордер? – опомнился Слаповски. – Ты видел, что там сделал бульдозер? Это не дом, а Гранд-Каньон.

– О’кей, – подозрительно легко согласился Финч, накинул ремень, хлопнул по коленям своими жуткими клешнями, но тут же опомнился. – Только, чур, уговор на берегу!

– Ммм?

– Мы там не больше четверти часа. Приехали, разошлись. Улики-шмулики. Все четко. Ни черта не нашли – перестали ползать по развалинам и совать увеличительный член в каждую дырку, а добропорядочно отряхнули руки и разъехались по домам. Кстати, отвезешь меня.

Зубы. Это невыносимо! Слаповски не удержался, полез в рот и пошатал их пальцами. Крепкие, целые, они не ныли, а выли. Полет валькирий, мать их!

Что бы он сегодня ни сделал, все будет ошибкой.

Чтобы хоть как-то собраться с киселем, который кипел у него в голове, Слаповски хрустнул всеми по отдельности пальцами и медленно, все еще сомневаясь, повернул ключ зажигания. «Бьюик» замурлыкал. Слаповски с ненавистью вцепился в руль.

– Пятнадцать минут, – повторил Финч, и колеса расшаркались с асфальтом. Краем глаза Слаповски уловил несуразную тень, ступившую на крыльцо участка, крючок натянул леску так, что он даже вильнул рулем, но вовремя опомнился. Финч нипочем не позволит ему развернуться, а уже потом ехать в дом. Да и незачем. Хватит цепляться к любой подозрительной мелочи. Интуиция у него. Дерьмо! Дежурный разберется.

– Какой компании принадлежит бульдозер? – тень на крыльце продолжала мучить Слаповски. С каждой секундой в нем пребывало уверенности, что они едут не туда, но невидимый напильник продолжал стачивать зубы, свою кучу проблем они получат по полной программе. Какая разница, где?

– «Хард Локер», а что?

– Забрали машину? Не видел ее сегодня.

– Конечно. Со всеми отпечатками, без экспертизы. Прям сразу и забрали… Стоит на заднем дворе участка. Часа три пытались отогнать. Ох, и намучились ребята, пока подобрали ключ.

– А что с обычным?

– Водитель досрочно вышел на пенсию. Кладбище сторожить. А больше спрашивать некого. – Порой шутки Финча казались ему смешными. Сегодня вызывали только изжогу.

Кривой Нос вряд ли обрадовался гостям.

Погода располагала к прогулкам только долбанутых фриков. Тучи, огромные косматые псы, стряхивали на землю серую густую морось. Ветер свистел сквозь зубы. Слаповски наткнулся на это сравнение в своей голове и застонал от бессилия. Боль делала из него тряпку.

– Фонарь! – Финч вылез первым и ежился на ветру. Поднятый воротник и руки, едва не по локоть засунутые в карманы, делали его похожим на облезлого копа из грошовых детективов в бумажной обложке. Никакой нуарной романтики.

– Это называется стиль, – пробормотал Слаповски, стараясь языком и губами не касаться саднящих зубов. Финч нетерпеливо замотал головой. Слаповски показал на багажник и открыл его из салона.

Дом стал жалок. Унылая, отжившая свое развалина. Лужайку перед ним размесили в болото десятки следов. Колея, оставленная бульдозером, наполнилась водой и превратилась в настоящую проблему. Не приведи господь навернуться в эту желтую липкую жижу.

Сквозь шум дождя и шелест мусора, перебрасываемого ветром с руки на руку, из дома донесся стук и сдавленные крики.

– Там… – начал Слаповски, дергая онемевшими пальцами кобуру.

– Кто-то есть, – Финч уже обнажил ствол.

– Какого черта? – Желтые ленты полоскали оборванными хвостами. Пролом в стене чадил слабыми языками пламени, дождь почти прибил их. Огонь горел совсем недавно.

– В лоб или в жопу? – не удержался Финч от их коронной шутки. Слаповски туго соображал. Зубы, стук, дом, лоб. А, Финч спрашивает, откуда он пойдет. – Давай уже! Тут-там?

Скинулись на пальцах. Слаповски выпало давить с тыла.

– Иди через чердак, – инструктировал Финч. У него горели глаза, вонь изо рта оказалась почти кстати – мелкий падальщик в засаде. Финч излазил руины вдоль и поперек, когда фиксировал бульдозерное дело. – Крыша лежит на земле, поднимешься по скату, дальше в дыру, береги голову. С чердака вниз – лестница. Нескольких ступенек нет. Да, не натопчи там. Парни еще не закончили с вещичками.

– Вещички?

– Тебе не сказали? – хлопнул по плечу Финч. – В доме кто-то жил. И не один день.

Разбежались, как на учениях. Адреналин заткнул Слаповски пасть. Он спешил, отчаянно хлюпая размокшими туфлями, и невольно клацал челюстью, радуясь временному перемирию.

Крыша выкатила на землю длинный язык. Слаповски топнул по нему – надежно делали, рухнула, но держит, вскарабкался наверх, спотыкаясь и обдирая ногти, нырнул в дом. Дождь приглядывал за копом с опаской. Крючку в ладони категорически нравилось происходящее.

На чердаке пряталась тень.

Слаповски сперва опознал ее – человек, преступник, надо брать! – приготовился гаркнуть, сбить с толку, подсечь, навернуть об пол, одной рукой вкатать в наручники, другой – угрожать стволом… Пока не разглядел сквозь человека провал, в котором исчезали обглоданные ступени.

Зубы ударили ему в челюсть церковным органом.

«Мама, мне привет!» – оскалился Слаповски, пытаясь дышать сквозь зубы. Холодный воздух ненадолго остудил их агонию. Слаповски переступил туфлями, пытаясь не скользить. Он стоял в пяти, может быть, шести футах от прозрачного существа. Оно не походило на галлюцинацию. Слаповски видел перед собой женщину. По крайней мере, это носило платье. Она напряженно вслушивалась в грохот внизу. Ничто не выдало, что она заметила Слаповски.

Он шагнул вперед, половицы едва скрипнули, шепнули Слаповски, все о’кей, дружище, бери эту сучку! Дыхание съежилось глубоко в груди. Слаповски слышал, как хрустят его колени, закаменевшие от напряжения. Еще шаг. Он позволил себе вдох. Женщина почуяла недоброе, начала оборачиваться, и Слаповски прыгнул на нее.

Они столкнулись, как две газеты, несомые ветром. Слаповски ощутил что-то еще менее предметное, чем паутина, рвущаяся о лицо. Зато его «глок» собрал неожиданно щедрую жатву. Призрак напоролся на ствол, как рыцарь на турнире, который влетел шлемом прямиком в чужое копье. Женщина закричала, стекла на пол и начала биться в корчах. Слаповски включил фонарь. Тот вырывал из мрака дикие кадры. Слаповски видел, что у женщины всего одна рука, и ею она пытается заслониться. Но он же ничего не сделал? Чего она орет? Он ее пальцем не тронул.

– Тссссссссссссс, – правая рука Слаповски самовольно начала закрывать ему рот, подавая пример, что даме тоже стоит заткнуться. Голос ушел в сбивчивый шепот. – Я вас не трону. Кто вы? И что, черт подери, вы тут делаете?

С первого этажа доносились истошные крики. Женщина на полу взяла себя в руки. У нее действительно отсутствовала одна ладонь.

– Мое имя ничего вам не скажет. Я много лет мертва. – Спесь, с которой она декламировала, вызвала мгновенную неприязнь. Не зря Слаповски про себя звал ее сучкой. – Но если вы дорожите жизнью, немедленно убирайтесь отсюда.

– Дамочка, – распоясался внутренний хам Слаповски. Мало ему Доплера, наркомана из магазинчика Мо, Финча, в конце концов. Теперь еще эта долбанутая будет ему указывать. – Я из полиции. Представитель закона. В ваших интересах помогать мне и способствовать расследованию. Ваше имя, и кто орет там внизу?

– Меня зовут Мириам, – женщина поднялась с пола и смотрела на копа без тени уважения. – В мои времена ваша порода более почтительно относилась к юным леди.

– О’кей, Мириам, кто еще есть в доме?

– Живые – только вы и те двое, что пришли после заката.

– Двое?

– Мальчишка, наверняка не жилец. А вот семя Райта еще брыкается, – восхищение боролось в ее голосе с отвращением.

– Притормозите, прошу вас, – Слаповски приложил холодный металл пистолета к зубам. Стало только хуже. – Какие двое? Что за мальчишка? Почему живые?

– Этот дом завещан смерти, – привстала на цыпочки Мириам. Ее взгляд метался по лицу Слаповски, поминутно срываясь на стены, убегая ему за спину, точно она искала подтверждение своим словам. Чушь, которую она порола, явно доставляла ей большое удовольствие. – Здесь правит бал тлен и увядание. Стоит вам спуститься…

Тупой удар в основание черепа Слаповски притушил ему свет, чердак начал заваливаться куда-то вверх и налево.

– Не мог поспешить? – напустилась на кого-то призрачная сука, Слаповски увидел мужские сапоги, сквозь которые отчетливо проступали обои, он даже сумел различить рисунок… и обмяк.

В сознание его привел ветер и несколько мокрых оплеух дождя.

Слаповски лежал на животе, руки ему завернули за спину. Что-то держало его на полу, что-то реально тяжелое. Слаповски пошевелил пальцами и понял, что вдет в браслеты. «Ну и дела, – Слаповски хотел мужественно скрипнуть зубами и едва не заорал, предчувствуя боль, но она ушла. Он стиснул челюсти. Обычные зубы. Постучал ими друг о друга. Все прошло. Боль сбежала. Она сидела на корточках прямо у его лица – Слаповски без удивления понял, что видит ее, у боли есть тело, дерьмовый подросток, девчонка, она издевательски разинула пасть, боже, какие у нее страшные зубы! Боль курила, пускала в стропила пузыри дыма и поглядывала на Слаповски одним глазом, зубы ее больше не интересовали, вот запястья – это да. Слаповски дернул руками, и боль практически оторвала ему кисти. – Неужели все?»

– Тебе мало, что ли? – Слаповски не сразу понял, но вес, прижимавший его к полу, оказался живым и изрядно разговорчивым.

– Слезь с меня! – рявкнул Слаповски, но вышло крайне неубедительно.

– Не вопрос, только пусть этот уберет пушку.

Слаповски повернул голову набок. В затылке копошились огненные черви. Фонарик валялся на полу и светил в скат крыши, но Слаповски все равно разглядел темную фигуру, засевшую возле прохода вниз. Фигура никак не походила на призрака. Скорее уж на патрульного Финча.

– Друган, – удивился Слаповски. – Ты что творишь?

– Считай, ключевой вопрос философии, – обернулся Финч. Ровно половина его лица, четко, как по линейке, утонула в грязи. Даже сквозь темноту и дождь Слаповски видел, что Финча колотит нервная дрожь. – На кой черт я сковал тебя наручниками и заставил этого урода сесть сверху?

– Пфффффффффф, – фыркнул Слаповски, как лошадь. – Не дури. Хочешь домой, так бы и сказал. Ну его в задницу, этот дом! Приедем с утра. С собаками…

– Господи, – Финч подставил ладонь под дождь и стал стирать грязь с лица. – Может, ты ему скажешь, что ночь закончится в морге?

– Морг?! – они крикнули хором, Слаповски и тот, что ерзал сверху. Где-то он его слышал. Знакомый голос.

– Ну, печь, – пожал плечами Финч. – Могила. Хрен знает, как вас решат упокоить.

– Братан! – задохнулся Слаповски от искренней любви к Финчу. Он боготворил его. Чистое, неземное существо. Ему казалось, что у Финча изо рта плохо пахнет?! Да он целыми днями готов его нюхать. – Я все понял! Мне пробили голову. У меня глюки. Ты во всем прав. Уходим. Бери меня под руки – и погнали отсюда!

– Стоп! – встрял парень, который сидел на Слаповски. – Спасибо, что вытащил меня снизу. Но на этом – все! Я никуда не пойду. У меня там дело.

– Не думал, что твое дело – там! – может мешать моему?

– Ты тоже?

– А вот это видел?! – взрыв Финча ужасал своей искренностью. Он давно хотел этого. Отошел, задрал до локтя рукава, направил фонарь на свои предплечья, покрутил туда-сюда, чтобы уж точно увидели все. Слаповски так изумился, что забыл закрыть рот. Боль плюнула на запястья и вернулась в зубы. И все равно она проигрывала рукам Финча.

Ожоги ладоней смотрелись баловством, мелочью по сравнению с тем, что пряталось выше. Вываренное до кости мясо, глубочайшие, словно прорубленные долотом шрамы, но самое жуткое – зубы. Из кожи Финча торчали зубы, человеческие и звериные. Они росли прямо из плоти. Резцы, клыки и моляры, некоторые зубы блестели пломбами, другие принадлежали совсем уж экзотическим тварям.

– Да! Я – тоже!

– Матерь Божья, – не верил Слаповски. – Да ты – дерьмовый Антихрист. Я знаю твою семью, тетку – она торгует обувью в Таунчвилле, ты просил подвезти ее до автостанции. Не может такого быть! Ты придуриваешься. Эй! – Слаповски дернулся, подбрасывая свой балласт. – Ты кто? Решили меня разыграть? Парни! Вам удалось. Полные штаны дерьма!

– Берт Райт, сэр. Вы заезжали с мистером Финчем ко мне в больницу. Помните, парень с велосипедом. Меня нашли здесь в подвале.

– И мальчишка! – Слаповски замкнул длинную цепь совпадений. – Эй, Финч, говорил тебе, не зря мы лезем в этот дом. Всё тут.

– Знал бы ты, – опустил жуткие руки Финч, – насколько всё – поехал бы домой.

– Эй, чувак, да ты что?! – Слаповски заметно приободрился. Розыгрыш, конечно, дерьмо, но какое все-таки счастье, что он все понял. – Уф. Сейчас спустимся с холма, завалим втрояка в паб и накатим по двести – только в путь. За мой счет, угощаю!

– Друган, – сказал Финч, и Слаповски прочел в его голосе признание, так слепой узнает пальцами, кто убил Лору Палмер, – здесь нет убийцы. Вернее, он есть, но совсем не тот, кого можно укатать за решетку. Ты все правильно угадал. Я восхищаюсь ходом твоей мысли. Я так боялся, что ты сюда полезешь. Ты, мать твою, гений! Эркюль Пуаро. Так свести все линии в одну точку. Хотя о чем это я? Любой дебил нашел бы эти хвосты, если бы просто поверил, что за дерьмо здесь происходит. Этот дом – колыбель ночного кошмара. Эта тварь живет в подвале и жрет всякую сволочь и наследников фамилий, которые ее туда подселили. В том числе детишек. Я – не из их числа, но тоже кое-что значу. Мы заключили пакт. Я и она. Услуга за услугу. Сегодня вы двое пропадете здесь, потому что тварь, конечно, тупая, оставляет много следов, но я помогу, подотру за ней дерьмо.

– Ты служишь туману? – Слаповски прочел спиной, как напряглись мышцы на ногах Берта. «Давай, – дернул лопатками Слаповски, показывая, что тоже готов. – Давай вместе. Раз… два…»

Выстрел убрал с его спины вес. Слаповски подтянул колени, перевернулся на бок, сейчас! Ствол уперся ему в лоб, двинулся вниз, рисуя вертикаль от линии волос.

– Я не хотел, – сказал Финч. – В кино всегда так говорят. Я думал, какая дурость, дешевка, нельзя найти более подходящие слова? А их нет! Как сказать? Чувак, я тебя кинул? Я в дамки, а ты в могилу? Не прикольно. В участке поставят твой портрет. Будут говорить пафосные речи. И мне тоже придется что-то сказать. А у меня нет слов. Может, ты сам? А? Не хочешь сказать что-нибудь про себя? Ну, как будто ты – это я, и тебе надо меня кончить. Как будто плохой парень – это ты. А?

– Э-э-э, – в голове Слаповски крутилось идиотское: «В лоб или в жопу?» Он понимал, каждая секунда, глоток воздуха, капля дождя, слетевшая на лицо, – мгновения его жизни. Он растягивал их, как жевательную резинку в детстве, верил, если жевать медленно, вкус растянется надолго.

– Или вот так, – ствол Финча нашел его рот и скрежетнул по зубам. – Ты всегда нравился мне, друг. Не так, как этим, ну, ты понял, которые шпарят друг друга. Ты всегда был лучше меня, быстрее, надежней. Тебе нравилась служба. А я просто ненавидел это слово! Служить! Сука, да я лучше буду лизать дерьмо у гребаного монстра, чем искать проколотого в гниль педофила. И знаешь, тварь явила мне истину! – Квадратный «глок» погружался все глубже в горло Слаповски. Это было еще унизительней, чем умирать под словесный понос Финча. «Сейчас он кончит мне в рот!» – бесился Слаповски, и ствол неожиданно ударил его по зубам, воткнулся в самые гланды. Слаповски бешено мотал головой, и, наконец, у него получилось выплюнуть пистолет. Желудок попер наружу и извергся прямо на Финча. Тот свалился рядом.

– Ну и дела, – произнес мужской голос над ухом Слаповски, но как тот ни старался, узнать говорившего у него не получилось.

Богородица

Первые дни Рэндж не мог уснуть, так сильно болели руки, отвыкшие от труда. Он благодарил страдания, они позволяли не помнить. Забот прибавилось, но то были приятные хлопоты. Наконец-то Рэндж мог заботиться о собственном ребенке.

Стоило им покинуть дно высохшего озера, как Кэтрин очнулась, словно произошедшее оказалось душным дневным кошмаром, который можно стереть с лица, смыть прохладной водой, запить чаем, выполоскать, утрамбовать в самые глубокие чуланы и оставить там гнить на века.

Им помог бы разговор.

Ньютон отчаянно нуждался в нем, но Кэтрин приняла из рук отца его прежнее проклятие. Ее рот стал пуст и бессловесен, а руки болтались двумя безвольными плавниками.

Кэтрин это не печалило. В смерти она обрела благодать и – Ньютон старательно обходил в голове этот вопрос, точно тот был возом с чумными телами – какую-то особую нежную женственность. Теперь Кэтрин всегда улыбалась, не гримасой блаженной или оскалом душевнобольной, но теплой улыбкой матери.

Рэндж отказывался верить, даже специально замерял своим поясом ее растущий не по дням живот, но к концу первой недели пути правда стала вопиющей, отказывать ей в реальности мог только безумец. Кэтрин понесла.

С этого дня Ньютон утроил усилия, чтобы руки убивали в нем сон, но тщетно. Мышцы вернули силу, и сон окреп вместе с ними. Он подстерегал Рэнджа и возвращал в одно и то же место. В колыбель подвенечных вод.

Пустая змеиная шкура опутывает ноги Кэтрин, одновременно не давая ей брыкаться и заставляя не сводить ноги слишком тесно. Лопнувшая пасть твари находится прямо напротив лона Кэтрин. Рэндж отпускает голову монстра и ощупывает запястья дочери, ее шею в поисках бабочки пульса. Сердце отвечает. Рэндж кряхтит, подхватывая Кэтрин на руки. Вода стекает с ее коленей, обнажая место преступления. Кровь, залившая бедра с внутренней стороны, напоминает корни, пустившие побеги под кожу. Ньютон трет ее, лихорадочно, безумно, но кровь отказывается уходить. Это твой грех, отец! Очередной твой грех.

«Но ты жива! Жива!» – кричит Ньютон. Ему, как и прежде, никто не отвечает.

Рэндж не задумывался, куда они идут. Ноги выбирали сами.

Каждый вечер Рэндж разжигал костер. Кэтрин укладывала голову отцу на колени, и тот начинал бесконечную исповедь, не чураясь самых бесстыдных и кровавых подробностей своего пути на дно пересохшего озера. Огонь принимал все как есть. Кэтрин дожидалась, пока голос Ньютона начинал хрипеть с непривычки, поднималась и целовала его в щеку. Это ненадолго смягчало горечь высказанных слов.

Города встречали путников, как бродячих собак. Сытые воротили нос, голодные швырялись камнями и палками. Однако в каждом городе находились доброхоты, пускавшие на ночлег и делившие с ними трапезу. То были странные дома и нездешние люди. Чаще всего одинокие старики, узнававшие Кэтрин в толпе и звавшие за собою одним неприметным кивком головы или взмахом ладони. Они не подмигивали со значением и не предлагали испить крови черного козла, не просили денег, но каждый касался ее детоносного чрева. Кэтрин с нежностью принимала их подношения. Старики брали в свои огрубевшие руки ее маленькие ладошки и улыбались в ответ. Чаще всего они провожали их с крыльца и указывали, куда им следует двинуться дальше, но ноги Рэнджа безошибочно находили дорогу сами.

Дом на холме стоял в тени высокого дерева. Сначала Ньютон принял его за одного из стариков и даже снял шляпу, здороваясь. Но чем ближе они подходили, тем сильнее в Рэндже разгоралась уверенность, что это уже не человек, хотя и одного с ним корня.

Пустой дом.

Двери призывно распахнуты.

По коридорам бродит сквозняк, играет на клавесине дверных петель.

Кэтрин обернулась к Рэнджу, нашла его взгляд и не отпустила, шевельнула губами. Ему показалось, или он прочел быстрое «iloveyou»? Ни разу Кэтрин не попыталась заговорить с ним сходным образом. Без задержки и сомнений она двинулась к двери и шагнула внутрь. Ньютон поспешил следом.

Дом ждал хозяина. Все в нем указывало на крайнюю степень готовности и внимания, с которым обставили комнаты, развесили портьеры и пустые рамки для картин. Кэтрин ни секунды не колебалась, шагая в обход лестницы на второй этаж, миг – и она исчезла в неприметном коридоре. Шаги Кэтрин звучали глухо, она спускалась по невидимым ступеням. Рэндж едва поспевал за ней.

Сухой и гулкий подвал.

С одинаковым комфортом здесь могли разместиться винные погреба или тайная лаборатория вивисектора. Места хватило бы и на бочки с соленьями. В полу выдолбили продолговатую дыру, похожую на могилу. Предчувствия полоснули Рэнджа опасной бритвой. Он догнал Кэтрин и обнял сзади, оберегая от любой напасти. Рядом с могилой высился стол, накрытый чистой скатертью.

– Уйдем отсюда! – попросил Ньютон, хотя ноги со всей свинцовой определенностью утверждали – здесь конец их пути. Кэтрин бережно высвободилась из его объятий. Стены подвала, матовые, идеально ровные, едва заметно светились. Кэтрин встала напротив окна, вырубленного под самым потолком, поймала луч заходящего солнца, ее тень скользнула по полу. Благодарно поднялась в полный рост. Как и дерево во дворе, чем-то она напоминала стариков, помогавших им в дороге.

– Кто богородица? – спросила тень.

Сердце Ньютона сжалось от боли. Кэтрин смотрела на него, ожидая ответа. Рэндж пожал плечами, неуверенно указал на Кэтрин. Она лучилась смирением и нежностью.

– Она? – в голосе тени скользнуло презрение. Но затем тон ее смягчился, тень растолковала, как ребенку:

– Это сосуд. Скорлупа Бога, а не та, кто будет его кормить и воспитывать. Ты – богородица?

– Нет! – ужаснулся Рэндж. – Это моя дочь! Я не так… Нельзя!.. Уйдем!..

– Мне жаль, – равнодушие было природой тени, но она старалась, как могла, подражала людям. – Возможно, тебе удастся родить его и сохранить жизнь дочери.

– Родить? – слово «богородица» застряло в голове Рэнджа, шаталось и ныло, как гнилой зуб.

– Нельзя родить живое, не повредив скорлупы, – тень подвела Кэтрин к столу. Та нетерпеливо дернула головой. Рэндж не верил, что помог ей взобраться. Сам! Что он делает?

«Да!» – кивнула Кэтрин, отметая сомнения. На столе рядом с ней появился нож. От живота Кэтрин, белоснежного, идеальной сферической формы исходило сияние. Все они подчинялись ему. Сияние говорило: «Пора».

Нож врос в руку Рэнджа Ньютона.

– Это никогда не кончится?

– Нет, – покачала головой тень. – Даже когда ты его полюбишь.

Эффект Доплера

Доплер очнулся, кто-то ощупывал его щиколотку.

– Эй! – простонал он. – Меня достали? Я в больнице?

Лицо Доплера укутывала зеленая кусачая масса. Он не сразу понял, что это казенное одеяло сползло ему на голову и уберегло от рассечений.

Снаружи стучало и грохало. Доплер содрал с себя заботливое одеяло и мгновенно пожалел об этом. Темноту следственного изолятора разрывал электрический треск.

– Черт! – выругался кто-то ниже по коридору, не выпуская ноги Доплера из пальцев. – Отличная нога. Как бы мне вытащить тебя отсюда?

– Помогите! – захрипел Доплер и дернул ногой, привлекая внимание спасателя. Ведь это же он? Его нашли?

– Э, нет, приятель, – невидимке не нужен был весь Доплер, только его нога. – Даже не думай оживать. Дьявол! Как удачно все складывалось.

Сэм озверел от ужаса. Он рванул ногу к себе, и внезапно она оказалась на свободе. Доплер обрадовался ноге, как преступнице, приговоренной к смертной казни, но внезапно отпущенной на свободу. Доплер подтащил обе ноги к груди, свернулся эмбрионом и только тогда начал соображать.

Последний час его жизни раскроили на сотни мелких кадров, вслепую перемешали и смонтировали в мерзкий, кислотный трип. Сэм мог теперь видеть без света. Правый глаз жутко слезился, оплакивая свою судьбу, и различал только вспышки, левый научился узнавать очертания предметов в темноте и делал это настолько четко, что Доплер чуть не поверил, что ему засунули в голову прибор ночного видения.

Неприятности на этом только начинались.

Желудок скрестился со слухом. Любой шорох вызывал мгновенные рвотные позывы. Гнутые решетки скрипели без умолку. Сэм мечтал бы отключиться, но сознание упорно выдавливало его в реальность.

Потолок камеры обвалился. Кровать, все еще прикрученная к стене, висела, одним краем рухнув на пол. Это спасло Доплера. Он схоронился в треугольной норе между кроватью и стеной.

Совсем рядом захрустел битый кирпич. В футе от Сэма показалась рука, затем вторая с напильником. Решетка, перекрученная и выдранная из пола, но непреодолимая, все еще разделяла их с крючкоротым. Он звякнул напильником о решетку и кивнул Доплеру, как доброму знакомому.

– Передумал, – безумно улыбнулся он, скаля крючки. – Зачем мне твоя нога? Тут ее не приладишь как следует, да еще и этот может загнуться от шока. Маета!

– Нас сильно завалило? – Если психопат начнет рыпаться, ему даже ответить нечем.

– С чем сравнивать, – задумался крючкозубый. – С той стороны до тебя легче дотянуться, но дырка совсем крохотная, разве что кусок тебя пролезет.

– А другие?

– Доктора я не нашел. Дырявый совсем рядом. Только его стеной придавило.

– Уговор, – начал Доплер, не до конца понимая, о чем и как собирается договариваться с этим безумцем. – Помогаешь мне выбраться – я делаю, что скажешь. Я здесь работаю, могу замолвить словечко.

– Где это «здесь»? В тюрьме, что ли? – урод перевернулся на спину, закинул руки за голову и улегся, точно разговор доставлял ему истинное удовольствие.

– В полиции… Я – детектив… мы же… уже… с тобой… – Сэм хотел что-то доказать, в чем-то убедить эту жуткую, едва не напавшую на них с Барбарой образину, и понимал: не те слова, а нужных в пасть ему не загрузили. – Мы же встречались!

– Вот-вот, – покивал крючкоротый и принялся напильником счищать налет с зубов. – И?

– Вытащи меня!

– Лады, – мгновенно согласился он, упал на живот и с немыслимой скоростью зачиркал напильником. Доплер заткнул уши, но душераздирающий визг все равно сумел пробраться в его тело и вогнал раскаленные гвозди в виски.

События распались на несколько слоев.

На самом нижнем, где Доплер выживал, он не выпускал из виду рук страшного подельника и прикидывал, сможет ли в случае угрозы перехватить напильник и вырвать крючкоротому кадык или хотя бы ткнуть в глаз. Дальше двумя лифтами к более высоким целям лежали два тела: доктор и наркоман. Даже сквозь визг напильника Сэм слышал, как орет парень, придавленный стеной. Крики рвали по живому, но Доплер о нем пока не волновался: «Парень в ловушке, а вот доктор… Этот может удивить». Сэм чуял, что доктор – не менее важная часть головоломки, чем он сам или крючкоротый. Нельзя недооценивать кусочек пазла. Пусть жертвой внезапных открытий становится кто-нибудь другой, не детектив Доплер.

Крючкоротый добил решетку и дернул ее кусок на себя. Что-то сдвинулось, хрустнуло, посыпалось. Доплер слышал, как масса, придавившая его кровать к стене, заскрипела и поползла. Ноги первыми почувствовали, как их плющит об стену.

– Руку! – завопил крючкоротый. Куда только пропала шутовская расслабленность. Доплер рванулся ему навстречу. Пальцы вцепились друг в друга, крючкоротый перехватил Сэма за локоть, дернул на себя, схватил за рубашку и тащил-упирался-тащил, пока оба они не оказались в низком, чуть выше пояса проходе. Перекрытие продавило кровать и хлопнуло ею об пол, подняв тучу пыли. Сэм и его спаситель закашлялись и отползли подальше.

Обвал вызвал возмущение всего изолятора. Тут и там кряхтели, но пока держались решетки. Стены и рухнувший потолок напирали на них всей массой. Проход, в котором отсиживались Доплер и крючкоротый, шел вдоль несущей стены и был частью бывшего коридора. Одной стороной вверх уходила горка битого кирпича, другая упиралась в развороченный проем туалета. Десяток сравнительно безопасных ярдов.

– Круто нас, да? – обрадовался крючкоротый, но Доплер не смог разделить восхищения обвалом. Он испытывал неуместную гордость за свой участок. Неизвестно, почему все рухнуло, но заключенные живы! Ехидная извилина, не занятая паникой и спасением Доплеровой задницы, напомнила, что конь свинье не товарищ, а сам он очутился за решеткой за дело.

Доплер выдохнул и поежился, пора вытащить наркомана. Он что-то знает. Что-то важное. Доплер пополз в сторону криков, когда крючкоротый придержал его за плечо:

– У нас уговор, – и погрозил напильником, широко обнажав крючки, вблизи еще более выразительные.

– Скажешь – сделаю.

С дальней стороны завала послышался шорох. Сверху посыпались мелкие камни. Кирпичи на горке пришли в движение. Крючкоротый прижал напильник к губам, попросил Доплера держать язык за зубами. Тот и пикнуть не успел.

Звук двигался на них. Кто-то пробивал себе дорогу.

Крючкоротый подполз к самому завалу, спрятался в выемке под оборванной раковиной. Немыслимое Доплерово зрение позволяло ему видеть все в мельчайших, пугающих подробностях. Безумец подобрался, тело его дрожало, как хвост гремучей змеи. Еще несколько камней скатилось со склона, и вслед им съехал человек.

Они столкнулись нос к носу.

Крючкоротый сумел остановить руку, но не изумление:

– Вот так встреча! – и тут же нашелся: – Пожалуй, света здесь действительно недостает!

Лайт Филлсон стоял на четвереньках.

В одной руке он сжимал «ругер», отлично знакомый Доплеру по годам безотказной службы, другой тащил за собой смятый ком, показавшийся Сэму мешком мусора.

Игроки в загробный покер

Гарольд Холдсток основательно подготовился к смерти.

Загодя перебрал в уме коронные фразы, которыми встретит свой последний час, но так и не сумел отыскать лучше: «Доведись мне сдохнуть в другой день, я был бы рад!»

Чутье не оставило его даже в посмертии. Верткая призрачная рыба сновала в его душе, томила и ерзала, а уж он-то знал – такие очевидные знаки не к добру. Чиз бродила из угла в угол мрачнее тучи, все бормотала себе под нос. Бёрн где-то пропадал, как и мисс Дутль. Гарольд отчаялся найти их, хотя обошел все доступные комнаты и, содрогаясь, заглянул в дыру, ведущую в подвал.

Виски-Джек и Голос-из-Тени перестреливались в карты лицом к лицу. Их дуэль грозила затянуться. Старый спор или недавняя ссора – ответ отказывался предъявлять себя, но, судя по лицам, лорд Тангейзер терпел сокрушительный разгром, а Голос вскрывал одно Ватерлоо за другим. Посреди их ристалища дремали тараканы. Рассыпанная хитиновая ставка.

Второй этаж ударил в литавры. Так гремела кастрюля, сброшенная со стола в гневе или по случайности. Чиз замерла на полуслове, настороженно уставилась в потолок и ждала подвоха. Пару мгновений стояла тишина.

Банка, влетевшая в пролом в стене, прошла в нескольких дюймах от головы лорда Холдстока. Она сплющилась о стену и отлетела, вращаясь по полу, под стол картежников. Там она лопнула, обдав призраков и их насекомый дозор облаком едкой химии. Тараканы немедля затрясли лапами, затанцевали, опрокинувшись на спины, и скукожились в ломкие трупики. Виски-Джек открыл рот. Голос-из-Тени аккуратно придвинул к себе колоду, чтобы ненароком не уронить.

Еще одна банка застучала об пол на втором этаже.

– Не к добру, – на пороге гостиной стоял Гордон Бёрн и наблюдал, как Виски-Джек выковыривает из-под стола треснувшую банку, вертит в руках. – Он может подумать, это вы так обошлись с его друзьями.

По всей комнате тараканы спешили в ад. Один-единственный шпион, забравшийся на шнур от люстры, цеплялся еще лапками за жизнь, но отрава настигла его и там.

Призраки разобрались по окнам.

– Мальчишка! – по тону Чиз невозможно было понять, ликует она или в ужасе. Пацан явно для нее что-то значил.

– Уходит.

– Неужели?..

– Не приведи господь.

Если мальчишка пришел за реваншем, он выбрал скверный способ. Смерть доносчиков лишь разъярит туман. Не более.

Призраки настороженно изучали ночной пейзаж и не пропустили момента, когда к дому вышел парень, за которого отдала то немногое, чем владела, Леди Зеленое Солнце.

– А вот это уже интереснее, – оценил Гордон Бёрн канистры в его руках. Когда парень начал закидывать дом зажигательной смесью, Гарольд на миг обернулся, вырвался из власти танцующего огня и обнаружил, что остался в комнате один.

Тараканы хлестали изо всех щелей и тут же дохли. Тот, кто выбирал отраву, знал в ней толк.

Чистое, беспримесное изумление застало Холдстока врасплох.

Он слышал, как хрипят камни под ногами гостя, и дом вторил ему жадным шепотом, подзывая по имени: «Берт Райт… Берт Райт».

Лорд Холдсток попятился. Дом показался слишком уязвимым для тех объемистых сосудов с горючим, что нес парень. Гарольд еще помнил пламя, лизавшее ноги Гордона Бёрна над телом мальчишки. Огонь, с которым пришел Круел Райт полтора века назад, не угас еще в памяти лорда.

– Нет… – шептали беспомощно губы, на ум лезли вырезанные в памяти слова: «Сдохнуть… в другой день! Пусть это будет другой день! Не сегодня! Нет!»

Холдсток не понял, как оказался в норе, ведущей в подвал. Скособоченные ступени звали все ниже и ниже, он видел приоткрытую дверь. Но до нее было еще несколько ступеней. Туман поджидал. Первые завитки обвили стопы Холдстока, поднялись к коленям, но он не дрогнул – не этой смерти сегодня нужно страшиться. Гарольд спустился ниже и замер у двери, страх перед огнем оказался настолько силен, что пережал горло другому кошмару. Прошлое сломало хребет основному инстинкту. Картины адского пламени встали напротив стены тумана, в которой веками мучились грешники. Лорд Холдсток засунул голову в подвал и зашептал подобострастно, торопясь:

– Он там… Он пришел… Скорее…

Туман взорвался вокруг него вьюгой. Гарольд чувствовал, что злу не терпится вонзить в него когти и сейчас оно сдерживается, оттягивает момент, как кошка, играющая с мышью, но ничего не мог с собой поделать – трепетал от счастья: «Не сейчас! Не сегодня!» Гарольда Холдстока ослепило обещание жизни.

Но он не сдержал вопля, когда туман оплел его поперек туловища и потащил наверх.

Зло волокло лорда Холдстока, как собственный неуправляемый хвост. Имей призрак тело, он расколотил бы голову о ступени.

Обещаний Берт не сдержал.

Не успел он войти в дом, как бросил канистры – сознание отмело их, как сор, случайно прилипший к подошве, смятый фантик в кармане. Из инструмента угроз, настоящей бомбы на переговорах они превратились в чистой воды символ. Канистры мешали. Они стучали, воняли, вязали его по рукам и ногам. Берт откупорил одну и оставил посреди столовой, но даже не плеснул на пол. Дом принюхивался к запаху бензина и неодобрительно скрипел раненой кровлей.

Фонарик на лбу Берта бил стробоскопом. Тени обступили Берта и кривлялись за спиной. Он дрожал, руки его потели. Пока Берт крался к лестнице на второй этаж, туман струился из подвала, бесшумно заполняя собой одну комнату за другой. Наконец, он затопил столовую и тут же атаковал.

Зло ударило вслепую.

Его глаза усеяли пол и подоконники хрустящим ковром. Для наследника Райта зло припасло неприятный сюрприз – оно чуяло Берта.

Зло било надежно, с запасом: из двери, трещин в расколотых стенах, из щелей в полу по Берту ударили тугие, как кисель, струи тумана. Одна из них тащила за собой Гарольда Холдстока, однако при виде Берта отшвырнула призрака в сторону, но не выпустила. Плотной волной туман опрокинул Райта. Он вцепился в канистру, попытался открыть ее, выплеснуть, поджечь. Берт сопротивлялся что есть сил, жизнь перестала казаться пустым звуком. Он пришел в дом спасать девушку, но сейчас нуждался в первоочередном спасении. Берт прозрел: жизнь – отличная штука, ради нее стоит драться с любыми монстрами.

Берт катался по полу, бил ногами, силясь вырваться из хватки тумана. Зло накатывало и отступало, хлестало щупальцами. Канистра вылетела из рук Берта, откатилась в угол, рюкзак слетел со спины, пальцы нашарили молнию, и на туман посмотрел широкий раструб.

– Жри, падаль! – выплюнул Райт и вырвал чеку у огнетушителя. Тот запел, отплевываясь. Плотная химическая пена обрушилась на сверхъестественный туман. Давлением в огнетушителе рассекло туман в клочья. От изумления его напор захлебнулся. Призрак Холдстока шлепнулся на пол и в мгновение ока исчез в коридоре. Голос-из-Тени с уважением смотрел ему вслед.

Берт воспользовался заминкой, обернулся – в нескольких футах позади у самого носа вверх прыгали ступени. Берт вцепился в них руками и, не обращая внимания на слабые попытки тумана уцепиться, потащить, полез наверх. В глазах темнело, голова кружилась, легкие разрывали грудь колючей проволокой.

В фойе второго этажа Берт сумел перевести дух.

Судя по часам, Люк уже десять минут изучал подвал. По уговору оставалось еще столько же. Бегать. Рисковать. Водить туман за нос. На словах это выглядело намного проще. Берт окинул взглядом покосившийся второй этаж. Фонарь вспышками выхватывал детали из темноты. Стены лопнули, по полу змеились широкие трещины, показывали удобный путь для бегства, приглашали, манили. Фонарь сполз на ухо. Берт вернул его на место и сквозь дыры в потолке увидел еще одно помещение, видимо, чердак. В отверстии мелькнуло и пропало лицо. Вроде бы женское.

– Как мне туда залезть? – откашлялся Берт и онемел, услышав ответ.

– Нет, приятель, тебе туда не надо.

Петля стиснула горло Берта. Такое он видел в кино. «Легче легкого! – убеждал приятелей. – Резко согни колени, подбородок к груди прижми, а если не поможет – всем весом назад – раааз!» Куда-то потерялись верх и низ. Угольный мрак затопил вселенную, внутри глаз лопнули чернильные капсулы.

– Без обид, – враг даже не запыхался. – Ты прикольный. Бодрый такой. Просто сегодня не твой день.

Ступени показались Берту мягкими диванными валиками. Он скатился по ним ровно в то же место, откуда только что сбежал. Никто не позаботился о канистре. Так и валялась у стены, забытая, закрытая и злая. Случай подмигнул Райту, падая, он сбил канистру ногой, крышка зацепилась за дыру в камне и сорвалась с горлышка, выпуская арестантов. Бензин хлынул наружу. Дыра увела его вниз. В подвал. Увлеченные ходом событий зрители этого не заметили.

Берт сделал пару жадных вдохов, а потом удавка вновь обернулась вокруг его шеи. Его вздернули на ноги, Берт заспешил, поднялся на цыпочки, схватился руками за веревку – но там ничего не было. Никакой веревки. И все же что-то душило Берта совершенно по-настоящему.

– Не дергайся, – велел тот же голос. – Это займет немало времени. Вдруг твой дружок успеет?

Твердый предмет ударил Райта под колени. Берт рухнул на стул. Руки его просунули меж прутьев в спинке, грубо стянули через запястья. Берт пошевелился и закричал. Каждое движение отзывалось дикой болью от кончиков пальцев до плеча.

– Как насчет разговора, Берт Райт? Тебя сейчас сожрут.

– Кто ты, черт тебя дери?! – Берт крутил головой, но враг ходил среди теней, неразличимый, будто сам был тенью. Рывками, как дрянная икота, поднимался над полом туман. Ему нравилось унижение Берта. Он кивал призраку – продолжай.

– Что в имени моем? Тебя сейчас сожрут.

Берт разглядел руки. Теперь он не сомневался – это они подавали знаки у дома, заманивали. Так кто это? Строгий мужчина или отчаявшийся старик?

– Зачем ты звал меня?

– Я работал. Мое дело – охота. Загнать добычу. Тебя сейчас сожрут, помнишь?

– Не смешно, придурок! Чего надо?

– Не мне, юноша. Я лишь удочка, рыболов идет следом. Ты нужен ему. – Туман вздрагивал, рывками вытаскивая из глубин дома бьющееся тело. – Он сам тебя допросит.

В конце концов, все к этому шло.

Сбежать дальше комнаты прислуги, где некогда ютилась Чиз с ее ублюдком, у Гарольда не получилось. При жизни он ни разу не заглянул в каморку под лестницей у черного входа. Что лорду тут делать? Единственная ночь, которую они провели вместе, случилась на втором этаже, в спальне для гостей. Даже сейчас волна гнева и бесстыдного желания затопила Холдстока и заставила одновременно вожделеть Чиз и ненавидеть ее всем сердцем. Как тогда. Спрятанное в глубинные сундуки души воспоминание, покрытое коркой пыли, превращалось в тлен, пока его, облезлое, слепое, обнаженное, не выставили на всеобщий суд. Измена. Зачатие. Бастард. Смерть. Память Холдстока, похожая на острый нож, пронзила его под лопатку. Не смертельная рана, но любое движение, попытка прикоснуться или вырвать нож, приводили к еще большим мучениям.

Дверь в каморку осталась приоткрытой. Очевидно, забыли закрыть, когда показывали дом покупателям. В комнате сохранился чопорный порядок, которым так славилась Чиз. Гарольд скользнул внутрь и прикрыл дверь за собой. Темнота не являлась помехой для призрака. Последний век он видел куда больше чем стоило. С внезапной жадностью Гарольд изучал единственную комнату в своем доме, которую ни разу не посетил при жизни.

Вместо одной стены шла изнанка кухонной печи. «Наверное, в любую погоду здесь стояла жара, – подумал Холдсток и провел пальцами по выпирающим кирпичам кладки. – А как же летом? Умирали от духоты, должно быть, здесь нет ни единого оконца». Комната изгибалась, тянулась узким горлом, следуя линии, очерченной архитектором для лестницы прислуги на второй этаж. Вдоль стены стояли вереницей: кровать на гнутых ножках, сундук, в котором кухарка хранила свой немудрящий скарб, и коробка, набитая тряпьем.

«Где же кровать мальчишки? Не в сундуке же он спал?» Гарольд сделал вид, что присел на ложе Чиз. Человеческие привычки по-прежнему удерживали его от падения в черную дыру безумия. Виски-Джек давно уже там. Не сказать чтобы остальные не ходили по краю. Холдсток не чувствовал запахов, но знал, что в комнате густо пахнет полынью.

Тонкий матрас застелен цветастым покрывалом. Точно таким же леди Холдсток накрывала семейное ложе. «Что в коробке? – зудела мысль, не отпуская Гарольда. – Зачем она здесь?!» Для ребенка она великовата, да и тряпки выглядели грязными, чрезмерно липкими для ревнивой до чистоты кухарки. «Может, ее принесли потом? Во время ремонта», – пальцы Холдстока брезгливо погрузились в заскорузлую ткань, сваленную как попало. Слипшиеся комки, лоскуты, засохшие до деревянной твердости, обрывки жесткой парусины, натянутые на обломки каркаса. Чем больше мусора Гарольд вытаскивал наружу, тем сильнее жгло предчувствие. Надломленная душа не выдержит прободения еще одной тайны. Наконец содержимое коробки оказалось на полу. Оставался холщовый мешок из самого дальнего угла. Гарольд с радостью признал бы его еще одним комком дряни, если бы не стук внутри. В мешке что-то лежало.

Завязки окаменели и сопротивлялись. Холдсток огляделся и нашел острый угол доски, торчащий из ящика. Первый же удар распорол ткань на всю длину мешка. На пол посыпались кости.

Гарольд присел над ними.

Человеческие кости. Пальцы.

Одни фигурно подпилены, бороздки образуют сложный узор, опутывающий фаланги; другие – выкрашены в разные цвета, украшены стекляшками, перьями и бубенчиками. На самом дне лежал сверток. Холдсток вытряхнул его. Внутри плотно заштопанной тряпицы знакомо стучало. Еще кости. Гарольд не сразу сообразил, что держит в руках. Кукла! Два человечка, сцепившихся в узаконенном иглой объятии. Холдсток попытался разглядеть их лица и когда узнал…

Дверь виновато скрипнула. Гарольд обернулся на ее голос.

Он увидел силуэт, прорезанный тушью, на снежном фоне поднявшегося до потолка тумана. Чиз указала на лорда Холдстока пальцем и отдала его на заклание.

Петля ослабила хватку на горле Берта.

Он едва заметно покрутил головой, проверяя, сколько ему намерили свободы. Жизнь оставалась под вопросом, но дышать стало легче. Что с руками? Райт шевельнул пальцами, скривился от боли. Путы держали крепко.

Из недр тумана, неуклюжий, как только что выловленный из омута утопленник, всплыл старик. Ноги безвольно болтались под его шатающимся телом. Что с ним? Если бы Берт присмотрелся, он бы понял…

– Берт Райт, – раздалось змеиное шипение. Старик не раскрывал рта, но звук его голоса разнесся по всему дому, заставляя прочие звуки прижать хвост. – Ты пришел ко мне, Берт Райт, и теперь точно останешься на ужин.

Призрак поднял руку к лицу, и Берту показалось, что в его глазах блеснуло раздражение.

– Какое рыхлое, неудобное тело, – пожаловался призрак. – Где ты, мой верный Душекрад?! Ты был человеком бесконечного ума и остроумия и служил мне верой и правдой. Всегда, стоило попросить, катал меня на спине. А что теперь? – крик перешел в безумный стон, призрак рухнул на колени. – С чем я остаюсь? Вот с этим?! Остов человека, жалкие лохмотья, ими не прикрыть наготу, не утешить мятущийся дух. Так ведь, Берт Райт? Не хочешь занять его место? Оно вакантно. Мне надоели святоши и лицедеи, а ты молодой, энергичный парень, – глазницы призрака оказались напротив глаз Райта. – У тебя ведь никого не осталось?

Берт оцепенел. Чувство опасности, огромное и острое, как никогда, нависло над ним, забралось в кости, стиснуло яйца в ледяном кулаке. Берт слышал, как открывается его рот и наружу лезет сиплый писк:

– Никого?

– В этом городе? Ты здесь совсем один? Ты ведь сирота, Берт Райт?

– Мои родители погибли, – глиняный скос, полный рот крови, мишень расходящихся трещин на лобовом стекле и затухающий тик стоп-сигнала, – здесь живет дядя. Мой опекун.

– Чудно-чудно, – лицо призрака сдулось, как резиновая, некачественно отлитая маска.

Берт чуял его настоящий взгляд, он шел не из глаз, плавал внутри, смотрел призрачной, колышущейся кожей. В старике таилось другое существо, молочно-белое, заполняющее собой душу и тело призрака. – Ты уверен… – его голос перешел на едва различимый шепот… – что не обманываешь меня?

Удавка так сильно стянула шею, что Берт подпрыгнул вместе со стулом и рухнул на пол. Так же неожиданно петля пропала – воздух! – и тут же затянулась вновь, еще туже прежнего. Пульс лупил в грудь, как в барабан. Берт побагровел, невероятно, но у него получилось встать на колени. Стул болтался позади, спинка прижимала подбородок к груди, делая позу Берта еще более унизительной, подчиненной.

– Между нами нет секретов? – спросил призрак. Они поменялись местами. Теперь Берт стоял в позе кающегося грешника. Пастырь навис над ним и, судя по обнаженной угрозе в голосе, приготовился пытать ради нужных ответов.

– Нет… нет… пусти!.. – Жажда жизни взяла свое. Паника выдавила из Берта героя. Он слышал хруст, это левая рука ценой мизинца выскользнула из оков спинки стула. Плевать на Люка! К черту девку в зеленой вуали! Жить! Любой ценой! Берт яростно мотал головой. – Нет секретов! Никаких секретов!

Призрак чуть отступил. Показал рукой – ослабь! Петля на шее распустилась. Воздух пошел в легкие, как рабочие, вернувшиеся к станкам после забастовки. Берт захлебывался этой неожиданной, бесплатной, холодной свободой. Никогда еще он не понимал, насколько это великая ценность – дышать.

– Кто его привел? – призрак обратился к кому-то за спиной Райта. – Ты обещал позвать? Умник. А как? Он же не твоей крови.

– Заарканил уже здесь, – в голосе невидимого человека звучали самодовольные нотки.

– Сам пришел? – Лоб призрака пошел рябью, Берт ощутил, как его обожгло вниманием твари. – Или вы, мисс Чиз?

– Вот уж чужого дерьма мне не надо. Со своим бы разобраться! Изо всех щелей лезет.

– Быть может, мисс Дутль? Кстати, где она?

– Руки! – новый голос звенел от напряжения. Казалось, его обладатель сейчас лопнет по шву. – Руки за голову. На пол! Я сказал, на пол, живо!

Берт сумел развернуться на голос и чуть не закричал от удивления. Надежда вспыхнула неожиданно ярко. В разломе стены стоял полицейский Финч, знакомый Берту по больнице.

– На пол, я кому сказал? – Финч обращался к старику, но Берта осенило, что кроме них, в комнате находится еще несколько призраков, и Финч видит их всех! – Эй, тебя тоже касается! Куда?!

Пистолет рявкнул дважды. В воздух полетела штукатурка, похожая на ошметки вырванной пулями плоти. Дом загремел басом. И это дало новую точку, ось, на которой события сделали полный разворот и помчали вскачь.

Петля с хрустом сдавила горло Берта, он привстал и со всей силы обрушился спиной на пол. Стул дернул резко правую руку, едва не вырвав из плечевого сустава. Боль саданула в затылок, сознание моргнуло, но не выключилось. Берт скорее услышал, как дернулся призрак, недоуменно и испуганно разглядывая дырки на месте, где у людей обычно бывают колени. Туман хлынул наружу, как молоко из пробитого кувшина. Все это время призрак свистел, точно звал кого-то. Но туман о нем забыл. С ним происходило нечто зловещее, он заклубился, ушел в бешеный круговорот и исчез внутри дома.

– Эй! – встряхнул Финч Берта за плечо. – Очнись. Очнись же!

Пощечины летали у лица Берта, касались щек, но будто не находили цели. Зато запах бензина внезапно добрался до его ноздрей, и Берт вспомнил – проклятье! – зачем притащил сюда канистры. Берт слышал тоскливый вой призрака, и к нему добавились новые звуки: кости хрустели, как ветки под ногами, это Финч короткими сильными ударами отрубал ему руку. Берт совершенно не чувствовал боли. А когда все закончилось, он с удивлением обнаружил руку на месте.

– Порядок, – полицейский ногой отпихнул изуродованный стул и подхватил Берта под мышки. – Берем напарника и валим отсюда.

Он был хорошим копом, этот Финч. Про таких пишут в газетах, показывают в программе «Телефон спасения 911». Славный малый! – говорят о них и хлопают по плечу. А он отзывается немного растерянной белозубой улыбкой. Вся хорошесть Финча сломалась на верхней ступени лестницы на второй этаж, когда откуда-то из тени донеслось:

– У нас уговор, помнишь? – Финч обернулся, темнота прошуршала ему на ухо несколько поспешных слов. Задор Финча иссяк, плечи поникли, но руки – Берт почувствовал это особенно хорошо – руки налились особенной силой.

Удавка исчезла, однако новая угроза выглядела ничуть не менее опасной. Револьвер Финча смотрел Берту прямо в живот.

– Бам-бам, – предупредил Финч. – Спусковой механизм очень плавный. Дернешься, и я превращу твои кишки в кашу. Пару минут ты, наверное, протянешь. Очень неприятных минут. Покрути головой и отыщи лестницу на чердак. Похоже, мой любопытный друг еще там.

– Зачем? – других вопросов у Берта не осталось, да и этот не блистал оригинальностью. Ну, объяснит придурок ему свои мотивы, как это исправит ситуацию? Вера в чудо заткнула рот разуму. Оба жаждали ответов.

– Что за вопрос, мать твою? – разозлился Финч. – Наверное, я мистер заноза в заднице? Люблю по ночам ползать по дому с привидениями и спасать невинные души. Или я супергерой! Да, Бэт-сука-мен. Гражданский активист – соседи против сноса памятника истории. Или, может быть, я долбанутый? Пеку вафли для бездомных и по воскресеньям участвую в благотворительном заезде на тележках из супермаркета?

Дом вздрогнул, трещины еще глубже разодрали стены. Сквозь ярды битого камня и перекрытий до Берта докатился отчаянный вопль Люка. «Он схватил мальчишку!» – Берта ошпарило стыдом – его столб, невыносимо горячий, как гейзер, ударил из подвала еще одним криком, восстал до небес и раздавил все прочие чувства. Люк так боялся идти сюда. Во что бы то ни стало Берт должен вытащить его! Но револьвер напротив отказывался шутить.

– Отлично! – сказал Финч. – Пока у твари занят рот, дожмем наше дельце, – и потащил Берта дальше по коридору. Они нашли две лестницы, обе шли вниз, и ни одна – наверх.

– Здесь точно можно было подняться, – бормотал Финч, обшаривая фонариком щелястый потолок. Стропила издевались над ним, ворчливо принимая на себя чей-то вес. Труха сыпалась за шиворот и летела в глаза. С чердака донеслось эхо разговора. – Я же как-то спустился сюда.

Но копы обшаривали дом днем. Ночью здесь властвовала та сторона, бесшумная, непостижимая, она мчалась по обе стороны от Финча и Берта, похожая на два поезда с выключенными огнями и погашенными окнами. Берт коснулся стены, чтобы убедиться, что она никуда не движется, и с воплем отдернул руку. Стена стесала ему подушечки пальцев.

Лестница висела в паре футов над полом за поворотом каминной трубы. Память не подвела Финча: у лестницы не хватало двух нижних ступеней и еще пары, по одной выломанной перекладине, ближе к потолку.

– Протяни руку, – скомандовал Финч и встал так, чтобы видеть коридор и Берта одновременно. – Нащупай сбоку веревку. Есть? Тяни вниз. Спускай ее на пол.

– Не встает.

– Видишь дыру вместо ступеней? Так. Осторожней! Теперь лезь. Залезай, говорю! Да, с руками и ногами. Шустрее, шустрее! Или ты хочешь, чтобы тварь за тобой вернулась? – Крик Люка затерялся среди скрипов и стонов дома. Тело едва слушалось Райта. Ныл сломанный палец, дергало плечо, мышцы окаменели и не желали слушаться. Лестница раскачивалась, но потолок понемногу приближался. Берт пропустил момент, когда на чердаке что-то грохнуло. Финч отпрыгнул от лестницы, подобрался и взял дыру в потолке на прицел.

– Что там? – прошептал Берт, губы онемели, ступеньки лестницы скользили, из ободранных пальцев Берта сочилась кровь.

– Заткнись! – прошипел Финч, и оба пропустили момент, когда вниз метнулись размытые силуэты. Грохот выстрелов взорвал голову Берта. От неожиданности Финч вогнал в потолок всю обойму и тут же щелкнул новой. Дом гонял эхо стрельбы по второму этажу, но ниже спускать не решался.

– Чертовы призраки! – сплюнул Финч. – Дохлые ублюдки! – сомнения захватили его лицо. Щеки дергались, глаза безостановочно метались по коридору. – На чердак! – наконец решился он и в пару мгновений оказался прямо под Бертом.

– Шевелись, – приказал Финч. Берт полз и задницей чуял угрозу. Никогда еще фигура речи не была настолько буквальной. «Что с Люком?» – куда бы Берт ни шел, у него осталась одна дорога. Предатели пути не выбирают.

На полу чердака, глупо раскрыв рот, лежал Слаповски. Он еще дышал.

Гордон Бёрн и Виски-Джек прижали Гарольда Холдстока к стене. Мириам Дутль традиционно выглядывала из-за мужских спин. Вместо обыденного страха ее лицо источало злорадство. Чиз рассматривала канистру.

– Почему я? – кричал Холдсток. – Потому что я самый слабый? Легко же вы забываете данные клятвы, Гордон Бёрн!

– Нет, – тот стоял прямо, взгляда не отводил, Виски-Джек быстро кивал ему в тон. – Просто вам они поверят.

– Мне плохо, – ныл Холдсток, изображая крайнюю неуверенность, дыры в ногах выглядели скверно, но призраки не знали жалости. Никто из них не чувствовал боли и не нуждался больше в подпорках из костей и мышц. – Я… не хочу…

– Не стоило вообще идти на сделку с дьяволом! – визгливо ворвался Тангейзер, но на него привычно не обратили внимания.

– Если мы не скормим его твари, она придет за нами.

– Это неизбежно!

– Склонен согласиться, но лично мне важно как можно дальше отсрочить этот печальный миг.

– Голосуем! – потребовала Мириам Дутль, сверкая глазами. Ее переполняла жажда крови. Прежде она не могла сбросить с себя ярмо жертвы, и теперь, в минуту чужой слабости, ей представилась такая возможность. Передать «черную метку». Отречься. – Лорд Гарольд Холдсток.

– Мэр, – мрачно согласилась Чиз и отвернулась. Ее куда сильнее занимал бензин.

– За, – неожиданно веско подтвердил Виски-Джек, лорд Тангейзер.

Голос-из-Тени тасовал карты. Легким щелчком он послал одну в сторону Холдстока. Карта прошила его грудь и спланировала на пол. Валет пик. За!

– Вы идете, – подытожил Гордон Бёрн.

– Мстите за мальчишку? – процедил Холдсток, смиряясь. – Вы ведь не простили мне того публичного унижения, охотник.

Бёрн пожал плечами. Его лицо застыло покоем, как гипсовая маска.

– Вы обязаны привести вниз наследника Райта, – захлебываясь ничтожной, но такой живой властью, прокричала Мириам Дутль. – А если не совершите этого, следующим отправитесь на корм туману!

– Лучше бы я сдох в другой день, – прошептал Холдсток и начал подниматься по лестнице.

Королевский инспектор

Гарольд Холдсток прибыл в город один. Никто его не узнал.

Гарольд спрыгнул на перрон и потянулся, разминая затекшую от долгого перегона спину. Паровоз позади него дышал угольным духом и отфыркивался паром. Пассажиры разбредались по дощатой мостовой, кто-то шумно радовался встрече с родными, другие нервно всматривались вдаль, курили, торопились к выходу, перепаковывали багаж, рассыпавшийся в дороге, и только Холдсток с небольшим саквояжем, более приличествующим доктору или натуралисту, чем королевскому инспектору по особо важным вопросам, стоял и жмурился от блеска мартовских луж. На дворе пировала весна.

Солнце добивало последние островки снега. Сухопарая леди-зима вплетала в косы первые зеленые листья и поневоле молодела. Погода располагала к любви и глупостям.

Гарольд Холдсток выглядел крайне невзрачно.

Тусклые, потертое олово, глаза, унылая прическа, дорожный костюм цвета засохшей глины, ботинки на толстой подошве и вылинявшая шляпа. Удивительная неприметность. Холдсток не цеплял, не удивлял, не тревожил. Нельзя сказать, что он делал это нарочно, по натуре Гарольд был веткой, а не листвой. Сильней всего в жизни его интересовал не внешний блеск, но внутренние чудеса и знаки.

Семь жизней.

Детские неоперившиеся души.

Здесь орудовал матерый хищник. Возможно, он не осознал еще себя таковым, но Холдстока послали именно за тем, чтобы этого никогда не случилось.

Гарольд похлопал себя по карманам, нащупал фляжку и основательно приложился.

Ему не требовалась чистота и ясность мысли. Он нуждался во вдохновении, которое, в свою очередь, жаждало женщин и увеселений.

Последний ребенок пропал около девяти дней назад – именно столько потребовалось вестям, чтобы проделать длинный путь до королевского инспектора, а Холдстоку – бросить муторное расследование на западе и сорваться через два штата. Шериф утверждал, что между первыми исчезновениями прошло порядка двух месяцев, а последние три произошли с перерывом в две недели, что однозначно указывало на скверное – голод зверя рос.

Если верить расчетам шерифа, у Гарольда оставалось порядка пяти дней. Сущая безделица. Однако сейчас его настрой был далек от рабочего. Ищейка устала. Нюх притупился, живот урчал от голода.

Костюм Холдстока пропитался дорожной пылью, он не помнил, когда в последний раз ел не в седле. Сон приходилось воровать у себя, кусками отрывая от дела. А женщины? Похоть рисовала чудные картины послушных юных тел. И никаких разговоров о пропавших детях, пущенной крови и телах в дымоходе. Смерть подождет утра. Возможно, пару дней.

Гарольд сошел с перрона. Город лежал выше железнодорожной станции. От нее до океана было не больше мили. Порт – в донесении говорилось о подозрительной активности в доках. Нужно проверить их в первую очередь. И узнать, куда еще любят лазать местные детишки… От мыслей разнылась голова. Завтра, все завтра. Дело пустило глубокие корни в этот город. Зверь не уйдет. Холдсток чуял это своим особым, поджилочным чутьем. Бабы. Выпивка. Кусок мяса.

Следующим днем, глубоко пополудни, с трудом выпутавшись из смятых простыней и катая на языке шершавое имя ночной прелестницы, Гарольд получил оплеуху судьбы. Еще не поражение, но весьма хлесткий удар. Ночью в городе пропала девочка. Об этом шепталась вся гостиница и, не скрываясь, кричала улица. И наконец-то прибыл королевский инспектор Холдсток!

Окна Гарольда выходили на городскую площадь, он видел, как к мэрии подкатил современный экипаж. С лошадей хлопьями облетала пена. Судя по грязи, забрызгавшей повозку, они гнали что было сил. Хлопнула дверца. Показался господин королевский инспектор. Одним своим видом этот тип заставил зевак втянуть брюхо и верноподданно закатить глаза. Гарольд встретил его зевком и махнул рукой, благословляя. Первую партию они прозевали, но план, со скрипом и провисанием, начал втискиваться в колею.

Разматывая клубок любой сложной истории, первым делом Гарольд принимал всего одно решение: будет он его распутывать, идти вдоль нити и корпеть над каждым узелком – или разрубит одним ударом. Определившись со стратегией, Гарольд никогда уже от нее не отступал. В тактике же позволял себе все и с удовольствием: плевал на ограничения и логику, ошибался, бродил впотьмах и исступленно копал самые дикие догадки. Гарольд был готов на все, чтобы проснулась муза. На пару они взрывали горы.

Дело похитителя детей не выглядело сложным.

Однако чутье – ведущий калибр, которым орудовал Холдсток – требовало особых мер. Именно поэтому он принимал ледяной компресс, лежа в гостинице, и он же стучал кулаком по столу мэра, настаивая на безоговорочном сотрудничестве. Особый случай! Они припустят наперегонки, один будет распутывать и тянуть, другой – раздирать и резать. Кто придет к финишу первым, тот и… В конце концов, им обоим платят за это.

Мир скверных людей притягивал Гарольда Холдстока, будил его пороки, не позволял им прятаться в карманах души. Первым делом стоило изучить город. Гарольд предпочитал брать его с самого дна, собирать на кожу вместе с чадом и руганью на узких петляющих улочках, выслушивать сплетни и сочинять свои в ответ, хихикать сальным шуткам, отвешивать тумаки и зуботычины, проливать пиво на темные, сроду не мытые столы. Но это был длинный вход. В нынешней ситуации Гарольд нуждался в обрыве. Прыгнуть с большой высоты и разбиться о разгадку.

Выпроводив женщину, которая оценила свою искусность в доллар, а Гарольд в восхищении добавил четвертак, он взялся за местную газету. И не нашел там ни слова о похищении. Разумно. Особое внимание Гарольд уделил названиям судов, прибывших или отбывающих из порта. «Непременно посетить кладбище», – возникла несуразная мысль. Гарольд ухватил ее за хвост и начал разматывать. «Что хочешь там найти? Кенотафы? Родители вряд ли настолько отчаялись вернуть детей, чтобы оставить им пустые могилы. Проверить, не случалось ли прежде, десять, двадцать лет назад похожих случаев? Чем плох допрос старожила? Что там, на кладбище?» Внутренний голос перевернулся на другой бок и захрапел.

Среди необходимых вещей Гарольд затребовал карту города. Она датировалась позапрошлым годом. Вряд ли что-то значительно изменилось. Гарольд грыз ногти, намечая точки дневного рандеву: доки, кладбище и – внезапно! – железнодорожная станция. Он привык безоговорочно верить чутью, но выбор удивлял. Разум искал земные резоны, бормотал, приводил аргументы, пока Холдсток спускался по лестнице, но он уже себя не слушал. Гарольд Холдсток верил. «Прыгнуть и разбиться!»

Порт затянуло душной послеобеденной ленью. Работа едва двигалась.

Доки стояли пустые, рабочие дремали в тени, курили трубки и штопали ботинки.

Дорога досюда заняла у Гарольда не более часа, коляску он брать не стал и дошел пешком. Холдсток заслонился ладонью от солнца, изучил доки, оглянулся в сторону холмов, на которых лежал город. «Семь на пять миль, – прикинул он. – Тысячи три человек. И с каждым не выпьешь. Денег не хватит».

С чего-то нужно было начинать.

Холдсток присел рядом с парнишкой, латающим робу.

– Это маяк вон там?

Мальчишка едва дернул головой.

– Угу.

– Давно работаешь?

– Угу.

– Небось в матросы метишь?

– Дядя, – парень отложил иголку в сторону. – Чего надо?

– Ищу какую-нибудь, – замялся Гарольд, растирая большим пальцем щепоть, простаки отлично ему удавались, – эту… ну…

– Бабу? – озарился парень.

– Нет, – с сожалением отказался Гарольд. – Тайну. Такое… странное…

– Пфф, – шумно высморкался парнишка. – Этого дерьма навалом! – и протянул чумазую ладошку. Холдсток с пониманием полез за пазуху. Мальчишка не опускал глаз, пока в руке не звякнуло трижды. «А шлюхи не так уж дорого берут», – подумалось Холдстоку, воткнул иглу в подошву и старательно закрутил вокруг нитку. Пенсы беззвучно канули в огромных карманах.

– Что-то, дядя, похож ты на этих, – нахал смотрел с вызовом.

– Вынюхиваю? – прищурился Гарольд.

– Точно.

– Что думаешь делать?

Парнишка оглянулся на рабочих, те смотрели с интересом, но не встревали, пожал плечами.

– Пока ничего, – его ладонь приглашающе раскрылась. Холдсток нащупал монету пофасонистей и предъявил мальчишке.

– Дружим?

Парнишка облизнулся.

– Если нужны контрабандисты, загляни вечерком в «Соленый угол». Чужаков там не любят, но правильный звон уважают.

– Только глухие и дураки его не ценят.

– В заливе живет левиафан.

Гарольд скривился. Такая сплетня и соломы не стоит.

– У Джока-Половинки собака чует шторм… – Холдсток опять поморщился, и мальчишка заторопился, лихорадочно перебирая чушь, слухи и домыслы, в надежде нащупать блесну на этого богатея. – Здесь по берегу есть катакомбы, говорят, там видели дрянных людей, а еще там прятали рабов.

– Так, – Гарольд крутнул монету в пальцах. Чахоточная зацепка, вот-вот сдохнет. Но выкидывать такую рыбу не стоило. – Как думаешь, – наклонился он к парнишке, тот, широко раскрыв глаза, придвинулся поближе. – Пропавших детей могли туда утащить?

Мальчишка отшатнулся, в лицо ему будто кипятка плеснули.

– Ты точно из этих! – процедил он. – Держись-ка от меня подальше! – и быстрым шагом, едва не срываясь на бег, отскочил к мужчинам, которые уже не скрывали враждебности к Холдстоку.

– Эй! – крикнул один из них, коренастый и крепкий, что твой корень столетнего дуба. – Поди-ка сюда. С нами поболтай.

Гарольд хрустнул пальцами, зевнул… и согласился.

На лицах мужчин читалось невольное уважение. Вроде сопля, а не сбежал. Чем еще удивит? Но больше удивления в глазах кипела жажда. Они хотели его унизить.

– Давай так, – опередил Холдсток заводилу. – Я кладу тебя с одного удара, а вы все засовываете языки в задницу, шерудите там, пока не отпадет желание орать и скалиться. Потом говорим как джентльмены. Если это слово вам не знакомо, то перевожу – как добрые приятели.

– Годится! – расплылся крепыш в широченной ухмылке, прыгнул вперед и вынес Гарольда навзничь. Тот видел, как к его скуле летит кулак, и даже попытался увернуться, хоть на дюйм увести от лица удар, но сноровка подвела. Фрегат дал течь, развалился и пошел ко дну.

Гарольд не спешил подняться. Гордыня рвала на куски, а потому следовало свернуть ей голову. Тяжелая тень накрыла Холдстока. Он мог не поднимать глаз, чтобы узнать ее коренастый силуэт. Крепыш колебался, добавить выскочке или протянуть руку.

– Клоп! – раздалось из толпы. Голос отрезвил бойца. Все-таки руку. Гарольд с благодарностью принял мозолистую ладонь и еще раз подивился ее крепости. «Ты не вывозишь!» – правда горчила и вскрывала до дна, но от ее вкуса зависела жизнь Гарольда, и он давился, глотая большие куски. Привыкал.

– Вам бы холодное приложить, сэр, – пожилой мужчина с бледной, нездорового вида кожей опирался на плечо юного собеседника Гарольда. – А то будете сиять почище рождественского древа.

– Пустое, – отмахнулся Холдсток, с легкостью переходя от оскорблений к вежливости. – Глоточка не найдется?

– Для стоящего бойца отчего не поискать? – Глаза старика, удивительно неприятные, крохотные, стискивали переносицу так плотно, что казались единым оком, по недоразумению разлученным в детстве.

– Кит Джонсон, – представился Гарольд.

– Захария Тейт, – кивнул старик и скрепил знакомство рукопожатием. – Тот парень, что снес вас наземь – Джефф Липски, но мы зовем его Клопом. Ловко кусает, верно?

– Лучший удар из тех, что я пропускал за последние лет семь, – признал Холдсток, потирая скулу. «Купи их своей слабостью».

– Мало же вас били, мастер Джонсон, – старик почитал за благо говорить что думает. Скверный дар, особенно в умелых устах. – Парнишка – Тед Хофф. Сирота. Наша первейшая заноза и быстрый башмак. Чего стоишь, Тед? Разве не слыхал, я пообещал угостись сэра Джонсона выпивкой? А ну, марш ко мне, и сию же минуту обратно! Да не разбей бутылку. Живо-живо.

Стоило парнишке исчезнуть, обстановка мгновенно накалилась. Рабочие обступили Гарольда тесным полукругом, Клоп нахмурился, морщинки вокруг глаз Захарии перестали напоминать о добром дедушке.

– Не знаю, сэр, что вы там наплели мальчишке, но здесь работают простые честные люди. Нам проблем не надо. Катитесь со своими вопросами в «Соленый угол», или если уж так припекло, ищите прощелыгу Райта. В последнее время он совсем сбесился. Но если спутаетесь с ним, верное вам слово – не ждите ни пощады, ни совести. Встретимся на узкой дорожке, одной разбитой мордой не отделаетесь. Мы услышали друг друга?

– Вполне, – Холдсток знал этот тон. Рисковать с дальнейшими расспросами тут не стоило.

Застучали подошвы Теда. Он примчал, запыхавшийся и важный. Появление мальчишки полностью разрядило грозу. Рабочие заворчали, стукаясь мятыми жестяными кружками. Старик плеснул каждому по глотку, а сам приложился к бутыли. Холдсток осторожно пригубил. Дрянной виски ожег щеку изнутри, где удар ссадил ее о зубы.

– Благодарю, – кашлянул Гарольд и собрался отчалить, но Тед дернул его за подол.

– Что, малыш? – Холдсток притворился добряком. Тед стоял с протянутой рукой. Смотрел. Рабочие пялились тоже. Сцена напоминала вызов на дуэль. Клоп пожирал Холдстока глазами. Захария тихонько посмеивался. «Ах ты, свиненок!» – восхитился Гарольд и немыслимым усилием воли удержался от затрещины. – Вот увижу левиафана и отдам.

– Парни, а вы чего расслабились? – Захария потерял к нему всяческий интерес, но Гарольд заметил движение его кошмарных глаз, обращенное только ему – пошел отсюда! И не стал задерживаться.

Порт дал ему две наводки: «Соленый угол» и человека по имени Райт. Обе казались хвостом дохлой рыбины и пахли соответствующе.

– Станция или кладбище? – прикидывал Холдсток, мимо шаркала старуха и решила его дилемму:

– Кладбище вон там, наверху, берите коляску, нешто тащиться в такую даль пешком? А до станции и так дотопаете, вооооооон той дорогой, все время вдоль нее, никуда не сворачивая.

Здание вокзала запирал огромный, разбойного вида подвесной замок.

– Поезда жди только послезавтра, – заскрипел пропитой голос из-под крыши террасы, что заменяла перрон. Гарольд отправился на этот звук, предвкушая встречу с очередным недоразумением в человеческом теле. В дряхлом, как грех, кресле-качалке, укутанный по уши цветастым пледом, сидел индеец и смолил невероятно длинную трубку.

– Чего вылупился, будто в штаны наделал и всему кварталу растрепал?

– Нездешний, вот и думаю, с какого похмелья ты спустился со своих гор и смолишь тут?

– Какой я тебе индеец? – со вкусом рассмеялся старик, не выпуская трубки изо рта и пыхая огромными ароматными кольцами. – Просто дубленая-моченая старая обезьяна.

– Слыхал, в заливе водится морское чудовище? – Холдсток проклял себя за скудость и фальшь темы, но хорошие мысли сбежали, оставив на перроне высохшее гуано.

– Брешут, – рассмеялся старик. – Хотя мне доводилось встречать морских гадов. Мой совет прост: идешь охотиться на монстров, бери гарпун – прямейшее орудие мести.

– На кой черт им мстить? Мне монстры ничего не сделали.

– А ты? Разве твои обиды не стоят хорошего удара? За себя, мужик, бей за себя.

Гарольд опешил.

Чем больше вглядывался в этого фальшивого индейца, тем подозрительней он ему казался. Слишком белые руки, чересчур богатая речь. Даже его безумие, и то читалось показным. В этом городе все чуточку более догадливы и умны, чем устраивало Холдстока.

– Сторожишь? – Гарольд кивнул на вокзал за спиной.

– Присматриваю.

– Много к вам народу приезжает?

– Один-два чужака в неделю. На этой – только ты пожаловал. А-а, нет, еще тот пузырь в карете – королевский инспектор.

Холдсток переступил с ноги на ногу, бессильный подвязать нить беседы.

– Отчего не спрашиваешь про гарпун? – удивился старик. – Я бы спросил.

– Валяй, – согласился Гарольд. Если не оседлал разговор, иди рядом и держись за подпругу.

– Посреди залива есть мель. Лоцманы зовут ее Плешью Дьявола. Лет пятнадцать назад сел на нее бриг «Королевская милость» да так и не сполз, не помогли ни отлив, ни ветер. Пришел шторм. Такое в наших широтах вообще-то редкость. Но тут набросился, как псина на кусок мяса. Паруса зарифили, и тут налетел первый шквал. Капитан волну увидал и прокричал: «Я не отступлю!» Боцман почуял неладное, приказал грузиться в шлюпки и отваливать к берегу. Но не успели. Никто не выплыл. Ни один. Конец «Королевской милости». Шторм здорово ее потрепал. Бриг повалило на борт, мачты вдрызг, корпус лопнул. Но вот что странно. Через год случился диковинный прилив, вода в заливе поднялась на три фута. И «Королевская милость» встала с борта, показала огрызки мачт, но с мели ни-ни. Вроде и балласт ушел, и осадка выровнялась, но дьяволу посудина пришлась, видать, по вкусу, и он решил оставить ее себе. Отлив оголил то, что осталось от «Королевской милости». Жалкое, доложу тебе, зрелище. Не бриг – одна скорлупа, и та дырявая. Вот только мачты как будто подросли, как деревья, смекаешь? И пробоины вроде как поменьше стали. Неужто дьявол по ночам чинил свою посудину? Спросишь, откуда знаю? Ходил на том судне. Хотя история не о нем. Не вороти нос! Я бил китов, когда ты у мамки в животе ерзал. Подставил ухо – слушай до конца. Капитан наш был лучшим в своем деле, да вот беда – сбрендил. Я ходил с ним и верил, пока он стоит за моей спиной – я не узнаю промаха. Капитан сменял нас на белого кита. Существо из ледяных вод самого ада, оно стало капитану дьявольским искусом. «Праотец-кит!» – звалось безумие капитана. Оно заставило нас проделать путь от мыса Горн до Лабрадора, где мы его наконец-то настигли! Мы загнали кита к самой границе вечных льдов в Баффиновом море. Я лично вогнал в него шесть гарпунов! И добил! Тросы рвались, мачты трещали, лебедки разлетались вдребезги, не в силах даже приподнять этакую тушу над водой. Всей командой мы выволокли его на лед, но только частью. Десятифутовый пак не держал полный вес чертова отродья! Капитан вконец сбрендил: рычал и рвался к киту, как мальчишка к первой возлюбленной, никак не мог позволить ему утонуть. Капитан заставил нас закрепить тросы на льду. Мы сняли крепкие семифутовые реи, выдержавшие с нами не один шторм, и вбили их глубоко в пак. Раскрепили между ними тросы, вбили крюки в китовью тушу. Мы колотили, тянули, вбивали, и черные мысли драли мне кишки. Кит лежал единой глыбой, вырубленной из ледяного мяса, ни ворвани, ничего такого, понимаешь? Меня не покидало дурное предчувствие. Наконец капитан вышел к киту. «Кем бы ты ни был, – говорил он, и губы его тряслись, но не от холода, капитан не боялся мороза, – но ты лежишь, а я стою над тобою!» После чего взошел на голову киту, точно хотел своими ногами попрать тело павшего гиганта. В тот же миг лед разошелся, точно малый вес капитана доделал то, чего не сумела адова туша, и черные воды поглотили обоих без следа. Ни нас, ни корабль пучина не тронула. Не наша то была судьба. Не помню, как мы вернулись. Вот только причалив в порту, разбрелись мы по другим судам, бросили, не могли больше терпеть компанию друг друга. Слишком долго была у нас одна крыша, и когда ураганом ее сорвало, ни у кого не осталось сил чинить – только найти другой дом. Один лишь боцман – Герман его звали, а фамилии не помню, как в песок ушла – боцман остался, набрал новую команду. Очень он был верный, этот Герман. Я много ходил под разными парусами. По большей части в теплых морях. Люблю тепло, а ты? Ну да, воевал, топил, грабил, чего скрывать? Чудом спасся от отправки прямиком к Судному дню, и так десятки раз. Но китов больше не бил. Но и гарпун, которым орудовал, не выбросил, все с собой таскал. А потом встретил этого самого Германа далеко за морем. Сперва не хотел подходить. Больно погано он выглядел: глаза безумные, волосы торчком. Но что-то дернуло меня, бывало с тобой такое: как крючком рыболовным за губу тянет, и сам не хочешь, а разговор затеваешь? Сидел Герман и на листках что-то черкал, целая кипа у него там была. Подсаживаюсь я за его стол, и рукой по листкам этим – хлоп! «Что, – говорю, – друг сердечный, не признал?» А он голову поднимает и очень спокойно говорит: «Тебя-то я и ищу». Волосы пригладил, и глаза совсем вроде нормальные. Вышло так, что собрал Герман почти всю нашу старую команду. И бриг у него новенький – «Королевская милость». Слово за слово, купил меня Герман, купил с потрохами, славно кошель его звенел, душа радовалась. И был он теперь не боцман, а целый капитан. Стали мы моря бороздить, и ничего странного в нашей жизни не было. Хотя вру. Было. Никогда не вспоминали мы старика-капитана и его белого кита. Никто из нас не умел толком объяснить, что случилось, но чувствовали все одинаково, точно сделали мы что-то запретное, заглянули под юбку божьей матери. А потом села «Королевская милость», как есть села на брюхо в этом поганом заливе! Вот же дьявол! Отнял мой любимый гарпун. Да и как я его заберу? Шторм был дикий, волны до небес, на части людей волнами разрывало. Клянусь, сам видел! Эх, гарпун, гниешь в местной лохани вместо честного моря. Лучше бы остался ты в туше белого кита. Так честней. Каждый день спрашиваю себя: неужто так и должно умирать убийце – забытым, брошенным? И сам всегда отвечаю: пожуй дерьма, старик. Каждому убийце – своя судьба. Кто-то сдохнет в тепле, окруженный заботой и скорбящими родственниками, кому-то гнить в руднике, покуда ребра не прорвут кожу, а сам – не подавишься своими же легкими. Я же отпущу душу в этом кресле, хорошо, если пьяный и в душевной компании.

– Присмотрел себе местечко получше? – Гарольд изнемог от брехни фальшивого индейца, но кивал с уважением.

– В аду? – рассмеялся старик. – Мне там гамак держат, не изволь беспокоиться. Почитай, вся компания в сборе. Только меня и ждут.

Он был мастак трепаться, не в пример утренним дурням. «Но я, пожалуй, предпочту ему общество двух Клопов, даже если они разделают меня под орех». Гарольду не нравилось снисходительное всеведение, которым светились глаза старика, кроме того, он вчистую обыгрывал Холдстока в разговоре. «Сегодня разве что камни не ставят меня на место», – скривился Гарольд.

– От тебя плохо пахнет, мужик, – так же внезапно, как и началась, тема опрокинулась на борт. – Ванилью и обманом. Может, выпьем?

Второй раз за день пришлось давиться грошовым виски. Все время, что Гарольд пил, старик напряженно принюхивался. После третьего-пятого глотка одобрительно кивнул, точно запах спиртного перебил миазмы предательства.

– Зачем ты здесь?

– Задаю глупые вопросы. Ищу приключений, – честность не раз выручала Гарольда.

– Шакалишь на крупную шишку? На выскочку, что приехал поутру?

«Непостижимо! – закипел Гарольд. Это он здесь самый ловкий. Его голова соображает на три хода вперед. Какого черта каждый встречный-поперечный с полшага угадывает, кому он сват и кто ему рад? – Это как посмотреть, кто на кого шакалит!»

– Мой тебе совет, просто пей. Когда спросят, что нашел, делай глупые глаза и разводи руками. Даже притворяться особо не придется.

– А что с детьми? – Если тебя раскрыли, это не повод признаваться и уж тем более не причина бросать расследование.

– Нам-то какая беда? Ну, продали их, убили. Скажи честно, ты о каждом проглоченном куске молишься? Вот и тут – сгинули они. Либо за упокой молись, либо за память дерись.

– К чему была вся эта исповедь про гарпун? – совершенно искренне возмутился Гарольд.

– Жалею, что не забрал с собой. Штучный товар.

Трубка потухла.

Старик заглянул в нее, опрокинул и выколотил о свой башмак, потянулся за трутом и начал раздувать на нем яркий малиновый уголек.

– Засуетились. Ищете, – сказал он между пыхами, раскуривая трубку. – Лучше бы кто выпить поставил. Дырявые времена… – Гарольд покинул его, бубнящего себе под нос. Для некоторых историй слушатель не нужен.

День, такой длинный, что Холдсток устал его терпеть, наконец закончился.

Гарольд сбросил ботинки и прислушался, как стонут и жалуются ноги. С полевой работой пора было завязывать. Что он станет делать, уйдя на покой? Купит плантацию и утонет в виски? Засядет в контору и бумажные хлопоты отрастят ему горб? Заведет румяных детишек и жену с косой до пояса? Воображение пасовало, опыт отказывался рисовать картины реальной старости и покоя. Гарольд пошевелил пальцами ног, протяжно выдохнул и приценился к початой бутылке. Ему предстояло еще одно дело. Самое важное.

Кратко, но обстоятельно описав свои успехи, Холдсток скрепил письмо инспекторской печатью, спустился по лестнице, стараясь не привлекать внимания, и вышел в ночь. Скользнул меж пальцев города, чтобы тот не успел сжать кулак и поймать его. В условленном месте было пусто. Гарольд несколько разочарованно втянул воздух сквозь зубы и проверил еще раз, на всякий случай. Свое письмо тщательно упаковал в промасленную бумагу и проследил, чтобы конверт не заметили с улицы случайные прохожие. После чего отправился в номер, попрощался с бутылкой и с чистой совестью отошел ко сну.

Тревога, безотчетная, колючая, разбудила Гарольда посреди ночи. Он ворочался меж холодных простыней и не находил, что могло его так растревожить. Какой-то разговор, деталь, скрипучая, жизненно важная. Он заметил ее, даже отложил в сторону, как надкушенное яблоко, но сейчас упускал из виду. Гарольд протянул руку за бутылкой, она покатилась по полу, громыхая и дразня. Сон пришел к нему перед самым рассветом. Гарольд сидел на высокой скале, спустив ноги в бездну кипящего прибоя. Гарольду снились чайки.

Его разбудил мальчишка, он стучал в номер до тех пор, пока Холдсток, проклиная весь его род песьими кличками, не добрел до двери.

– Изволите отобедать, сэр?

– Позже, – отрезал Гарольд, хотел вернуться в постель, которую бездонно делил с Морфеем, но часы на ратуше отбили положенную дюжину, пришлось вспомнить о делах.

– Кладбище, – со стоном вспомнил Гарольд, размял дряблое спросонья лицо, но в зеркало решил не заглядывать.

Пошевеливайся, Гарольд Холдсток, пошевеливайся. Тебя ждет письмо.

Щель в кладке, похожая на щербатую улыбку тролля, за ночь собрала росу, и только.

Гарольд подумал, что ошибся местом на стене, проверил соседние складки камня, но и в них было пусто. Гарольд присел на корточки и изучил брусчатку. Изорванное в мелкую труху, здесь лежало его письмо. Крошки воска, которым он запечатал послание. Обрывок с характерной s. Адресат прочел письмо, но решил не оставлять своего взамен.

– Пусть так! – решил Холдсток. Все указывало, что тень отыскала еще меньше следов, чем оригинал. Обычное дело. Но это не повод пренебрегать правилами.

На кладбище провожали старуху.

Совершенно белая, точно вылепленная из соли, безумно старая, она лежала с огромным достоинством. Только волосы, неистово-рыжие, как у десятка детей и внуков, обступивших тело, полыхали из гроба.

«Зачем я здесь? Что ищу?» – с утра мучился Гарольд. Его взгляд блуждал от группы скорбящих к заросшим мхом крышам мавзолеев, но ни за что не цеплялся. Солнце засахарилось в зените. Длинная изогнутая тень падала на кладбище через весь склон. Холдсток задрал голову и посмотрел на кривое дерево, выросшее на вершине холма. Рядом с ним темнел окнами дом. «Кто согласится жить в такой глуши? Еще и с видом на кладбище?»

Гарольду показалось, в окне что-то мелькнуло. Рука, зовущая на чай? Или наоборот – предупреждение? Беги отсюда? Вязкая меланхолия, привкус неудачи, Гарольд ненавидел такие дни. Ничего не получалось, все выходило криво, точно день припадал на одну ногу. Гарольд постоял еще немного, присматриваясь, не появится ли рука снова, но темноту внутри дома никто не потревожил.

– Вылитый ангел смерти, – Гарольд вздрогнул. Абсолютно седой мальчишка стоял за его спиной. Он отделился от толпы скорбящих совершенно незаметно, дрожал и беспрестанно трогал лицо тонкими паучьими пальцами. Гарольд невольно отступил, продолжая изучать внезапного собеседника. Непристойно было рассматривать его вот так, в упор, но Гарольд ничего не мог с собой поделать, так же он изучал даму, кожу которой пожар сплавил с ночной сорочкой. Издали мальчишка походил на обычного подростка, но с расстояния в пару ярдов выглядел как старик, едва ли не старше, чем женщина, что лежала в гробу. Ветка-альбинос, выброшенная морем на берег, согнешь такую, и она с хрустом переломится пополам.

– Едва ли, – не поддержал Гарольд, с его губ сорвалось странное, он сам не понял, почему говорит это. – Скорее уж Снежная королева.

– Вы – как ангел смерти, – поправился мальчишка и, увидев некое приглашение в глазах собеседника, заспешил, продолжил. – Стоите здесь, с высокой стороны холма, следите свысока, все подмечаете, за всем наблюдаете, жертву выбираете. У вас есть оружие? Револьвер?

– Был, – ответил Гарольд уклончиво. Зачем ответил? Чертовщина! Всем своим видом Гарольд давал понять, что не ищет разговора. Но сам же продолжал. Мальчишка оказался настырным.

– Вот бы мне револьвер, – мечтательно сказал он. – Целых шесть пуль на благое дело, боженька бы меня простил.

– Родственники?

– Я сам, – признался мальчишка и почесал нос. Руки перестали дрожать. – Самоубийц хоронят за оградой, но мой случай – особенный. Никто не будет дразнить меня выскочкой, лишать сна и подбрасывать в суп живых еще тараканов.

– Не хочу так, – продолжил, взяв глубокую паузу. Гарольд пытался уйти, но не мог. Ноги не пускали, приросли к холму. Ждали чего-то.

– Они мне никто! – рука мальчишки широко обвела могилы, зачерпывая ковшом ладони залив. – Но тянет. Вот эта старуха, зачем она на мне повисла? – только теперь Гарольд заметил, что шею мальчишки захлестывает петля, ее хвост волочился за ним по земле. – Я тебя не воровал, чего вцепилась?! – неожиданно мальчишка упал перед Холдстоком на колени и зарыдал так искренне и жутко, что огневолосые потомки усопшей гневно обернулись к Гарольду и зашикали.

«Безумие! – в изумлении смотрел он на вздрагивающий затылок мальчишки. – Этот город болен. Земля заражена им до самых корней».

Мальчишка рыдал, он вцепился в веревку и начал наматывать ее на локоть. Веревка ползла к нему рывками, точно тащила тяжелый невидимый груз. Гарольд посмотрел на погребальную процессию. Глаза отказались верить увиденному. Волосы старухи. Они стали густого молочного цвета. Точно как у мальчишки.

Немота поразила кладбище.

А после все начали кричать.

Мальчишка вцепился Гарольду в колени, и тот с немалым усилием оторвал его от себя. «Бежать! – надрывалось чутье. – Это не ты! Беги!» Гарольд Холдсток праздновал труса, он мчал вниз с холма, не разбирая дороги. И вокруг него, позади, вслед, вместе и порознь, безобразным пятном из рук и ног, бросив гроб и истошно вопя, бежали рыжие наследники мертвой старухи. Гарольд мчался, молясь изо всех сил, чтобы не упасть. В голове его билась одна только мысль: «Как? Как он это сделал?!»

Осталась еще одна нить в никуда – «Соленый угол».

Однако посещать господ контрабандистов следовало, основательно подготовившись.

День катился к вечеру, а Гарольд никак не мог собрать осколки настроения. Такое случилось не впервые. Его учили строго, никакие душевные раны не смеют мешать делу. Чутье, которым Гарольд так гордился, скулило и пряталось в темный угол, отказывалось есть и выползать на свет. Обычно помогал виски и подушка, под которой Гарольд прятал голову, душил мысли, лишал панику воздуха.

– Из всех дурных вещей, что ты можешь представить, – разговаривал он с собою вслух, – какую считаешь самой мерзкой? – и отвечал: – Глупая смерть, вроде утонуть в нужнике или задохнуться под снежной лавиной. Слепой случай. Невозможность повлиять, отболтаться.

Безвестность. Беспомощность. Нелепая суета. Честолюбивая его натура требовала публичной кончины, с судом и фанфарами, раскатистым приговором и последним звонким словом, пусть завязаны глаза, но он плюнет в сторону своих палачей и убийц, Или гибель в бою, глаза в глаза с врагом.

– Или свихнуться, – Гарольд вспомнил мальчишку на кладбище, – утратить нюх, перестать различать оттенки Истины. – Гарольд помнил, есть вещи похуже смерти, те несколько дел, что привели его в обители душевной скорби. Там, среди живых теней, в густом мареве безумия, задыхаясь от запаха мочи и рвоты, Гарольд видел ад и увязших в нем грешников. Закончить вот так, погаснуть, исчахнуть и сидеть, скорчившись в углу, бормоча тарабарские заклинания.

Впервые за неделю Гарольд сменил костюм. Узкий черный плащ и высокие штиблеты с серебряными набойками. Шею стянул платок, тускло-багряный, как дымное пламя. Неизвестно, откуда Гарольд взял, что крутые парни одеваются именно так, но никто не сумел бы его убедить в обратном. Этот костюм, как и все прочие, имел одно неоспоримое достоинство – был удобен, как вторая кожа.

Горизонт захлебнулся закатом. На центральном проспекте зажгли газовые фонари. Они давали мало света, но делали вечер теплым, населяли город уютом. Кого бы Гарольд ни спрашивал, как пройти к «Соленому углу», этот вопрос вызывал лишь недоумение. Женщины делали постные лица и скорбно мотали головой, мужчины каменели на миг, а после несли околесицу. Дети разбежались по домам. Еще немного, и Гарольд рисковал остаться на улице один. Ноги повели в сторону порта, логика подсказывала, что притон контрабандистов должен прятаться где-то у залива.

День выдохся и смежил веки. Луна огромным фосфорным шаром выкатилась на небосклон. Гарольд никогда не видел ее настолько близко. «Приглядись и увидишь лунные замки. Слышишь? Это звучит музыка селенитов. Доверься ей. Откройся». Гарольд прислонился к стене и спрятал лицо в ладонях. Спокойней. Тише. Нет никаких селенитов. Дыши. Когда он оторвал руки от лица, наваждение ушло, луна спряталась за тучей, но отзвуки ее песни, едва слышимый шелест двигался за ним.

Переулки становились все уже. Гарольд углубился в эти городские расщелины, лунного света теперь едва хватало, чтобы различать дорогу. Гарольд мучительно вслушивался в ночь и вдруг понял, что это не музыка луны звучит ему вслед. Кто-то шел за ним по пятам. Крался, но неумело или нарочно давал понять, что Гарольд здесь не один. Это его от души порадовало. Он на верном пути. Никто не станет выслеживать человека, который никому не нужен. Чей-то хвост Гарольд все-таки прищемил.

Переулок внезапно вывел его на террасу с видом на спящее море. Маяк вспарывал ночь острым лучом. Отсюда был только один путь – вдоль скалы направо и вниз, в темноту уходили широкие ступени. Шаги за спиной стихли, но стоило Гарольду двинуться дальше, зашуршали позади. Гарольд пошел быстрее, преследователь перешел на бег. Теперь он не скрывался. Гарольд искренне наслаждался игрой. Он слышал, как пыхтит его хвост. Сейчас он окончательно утратит бдительность… Гарольд перепрыгнул последние ступени и спрятался в тени парапета. Спустя несколько мгновений мимо промчался небольшой силуэт и пропал бы в ночи, если бы Гарольд не поймал его за большую, не по росту, моряцкую робу.

– Мистер Хофф, – делано удивился Гарольд, не выпуская из рук ворот портового мальчишки Теда. – Какими судьбами?

Тот никак не мог отдышаться, его глаза бегали, рот подрагивал, точно хранил в себе сотню верных слов, которые никак не складывались в убедительную ложь.

– Я искал вас, сэр, – наконец выдавил он. – Мы все вас искали.

– Зачем же?

– Мастер Захария, сэр. У него есть кое-что для вас.

– Подозреваю, нечто ценное, что-то из ряда вон, раз он послал тебя шпионить за мною ночью.

– Мастер просил передать вам, сэр, что сегодня не лучшее время для посещения «Угла». Он беспокоится о вас, – речь Теда обрела уверенность. – Вы мне верите?

– Верю ли я маленькому лжецу, который дурил меня вчера утром, а после был приставлен следить? Какой любопытный вопрос! А ну, вставай, отведешь меня в этот ваш «Угол». Ты уж точно знаешь, где он находится.

– Я? – взгляд Теда вспыхнул ужасом. Но в то же время в нем горело и вожделение. Похоже, он сам мечтал о посещении притона, но был слишком молод для него. – Мастер Тейт…

– Ничего не говорил, что делать, как вести себя, если я захвачу тебя в плен?

– Вы серьезно, сэр?

– Куда уж более! Вчера вы твердили мне – иди в «Соленый угол», сегодня ты играешь мою тень и требуешь, чтобы я и думать не смел там объявиться. А на вопрос: «Почему?» – есть у тебя ответ?

– Там… – Тед замялся, собираясь с мыслями. – Там сегодня неподходящие люди.

– Значит, нам тем более будут рады. Шевелись, или мне придется сделать тебе больно, а я страсть как не люблю детских слез.

Тед смирился с новой ролью на удивление быстро. Он шмыгал носом и косился по сторонам, но шаг не сдерживал и на вопросы Гарольда, по каким улицам они идут и куда сворачивают, отвечал сбивчиво, но подробно. С залива клочьями шел туман. Море накатывало на пирс и шлепало мокрыми ладонями о сваи причала. Звезды качались в волнах прибоя, немые соучастники. Гарольд и Тед пробирались портовыми закоулками, и каждый хранил свои мысли при себе, для вида обмениваясь малозначительными фразами.

Порт остался за спиной.

Они начали подниматься на холм, и Гарольду пришлось признать, что без помощи Теда он нипочем не нашел бы «Соленый угол». По шаткой деревянной лестнице, часть ступеней которой сгнила и трещала под ногами, они выбрались к знакомому Гарольду торговому кварталу. Проклятый мальчишка водил их кругами! Гарольд едва удержался, чтобы не залепить Теду затрещину. Тот крутил головой и будто бы искал, куда им идти дальше. На крохотном пятачке между бакалейными лавками Тед оглянулся на Гарольда.

– Ей-богу, сэр, не стоит ходить туда сегодня, – сказал он, и кадык на его тощей шее дернулся, как поплавок.

– Куда дальше? – Гарольд дрожал, азарт наполнил его до краев, робость мальчишки только добавляла огня.

Тед отодвинул лодку, которая стояла у стены плетельщика канатов, из темной щели донесся голос ветра. Он скрипел, заманивал. Тед полез в дыру первым, Гарольд проверил, что готов к любым сюрпризам, и нырнул следом. Они углубились в петляющую кишку проулка. Вдоль стен лежали мешки с мусором, битая мебель и лопнувшие корзины. Белье, развешанное на веревках поперек улицы, влажно касалось лица. Проулок становился все уже. Рухлядь, подпиравшая стены, достигла человеческого роста и грозила обрушиться от любого неосторожного движения.

– Ловушка! Берегись! – вопило, не умолкая, чутье Гарольда с того мига, как они отодвинули лодку. Гарольд нашел плечо Теда и крепко сжал.

– Мы почти пришли, – заспешил Тед. От фальши в его голосе у Гарольда заныли зубы.

– Тсссссс, – шорох мокрого белья выдал людей в засаде ничуть не хуже, чем скрип обуви или позвякивание кобур. – Захария, вы тут?

Гарольд прижал к себе Теда, захватив локтем его цыплячью шею. Сейчас не утро, и Гарольд не собирался драться.

– Тед? – спросил туман, пробираясь сквозь лес простыней и наволочек. – Ты в порядке?

– Да, дедушка! – сипло, со слезой в голосе прокричал маленький иуда.

– Хороший вечер для морской прогулки, мастер Джонсон?

– Вообще-то, у меня планы.

– Они не вписываются в наши, поэтому забудьте о них. Может, вам уехать?

– Сбегает тот, кто чувствует себя виноватым.

– Разве вам нечего скрывать?

Гарольд рассмеялся. Он нащупал лопатками твердые доски стены, оперся на нее и дал ногам отдых. Ветер говорил с его кожей, донося до ушей самые незначительные звуки. Судя по стуку, шороху одежды и сопению его осадили пятеро, максимум шестеро. Старик вряд ли боец. Хотя никого нельзя снимать со счета. Гарольд хорошо выучил вчерашний урок.

– Дело ведь не в детях?

– Да кому они нужны?

– Копни глубже, и полезет? Вы ведь этого боитесь, мистер Тейт? – Гарольд не зря потратил три часа, готовясь к ночной вылазке. Ремни подтянуты, все, что нужно, смазано и под рукой. – Нет никакого «Соленого угла». Это вы – контрабандисты. У вас это такой пароль? Проверка «свой – чужой»?

– Здесь порт, мастер Джонсон. Мы привыкли быстро и глубоко топить свои проблемы.

– Чего же не утопили меня?

– Показалось, что вы умнее.

– Что же я успел натворить за один день?

– У вас быстрые ноги, мастер Джонсон, и слишком длинный язык. Вам стоит укоротить или то, или другое…

Движение справа началось мигом раньше. Гарольд заметил удар, что взорвался в его сторону, и восхитился его скоростью и силой. Он не мог увернуться. Да и не пытался. Чай, теперь не кулаки.

Выстрел ударил Клопа в грудь, отшвырнул его, как куклу. Он запутался в простынях и рухнул на деревянную мостовую. Веревки рвались со стоном, как струны. Тед закричал и вцепился зубами в руку Гарольда. Тот двинул ему по шее, но не отпустил.

– Ах, беда, – в голосе старика Захарии звучала искренняя досада. – Никогда меня не слушал. Глупый-глупый Клоп.

– У меня есть вопросы. У вас – ответы, – Гарольд взвел курок и приставил дуло к виску Теда. Тот заткнулся, притих, лишь всхрипывал, как зверек, с таким звуком каталась пара кофейных зерен в жестяной банке матери Холдстока. В детстве он тряс эту банку и представлял, что это лесной черт крадется за его обидчиками.

– Мастер как бы Джонсон, – сказал Захария Тейт. Скверный у него выдался денек, судя по усталости в голосе. Простыни ничего больше не скрывали. Гарольд видел его и подручных. Луна пролила ведро света на сцену. Двое стояли по бокам от старика, еще один склонился над Клопом. – Неужели вы думаете, что взрослые люди пришли на встречу без оружия?

– Ваш внук, – предупредил Гарольд и сам поверил звуку своего голоса.

– Досадно, – еле слышно пробормотал Тейт и точно так же, не повышая голоса, спустил псов с цепи. – Давайте, ребята!

Гарольд оттолкнул Теда и сдержал слово. Пуля вспорола мальчишке висок. Тед споткнулся о ноги Клопа и распластался поверх его тела. Наперебой грянули револьверы.

Грохот выстрелов разрывал барабанные перепонки. Гарольд мгновенно оглох. Он бросился назад и едва не расшиб лоб о стену, его загнали в тупик – деревянную коробку едва ли дюжину ярдов в длину. Гарольд ударил плечом в стену, расшатал доску и протиснулся в узкую нору размером со стенной шкаф, присел, скрючился так, чтобы видеть проулок, но самому остаться под защитой стены. Его загнали в ловушку, но он все еще дышал.

Гарольд спешно набил барабан патронами. Противники, судя по всему, занимались тем же. Секундная пауза исцелила Гарольда Холдстока. Он сбросил балласт последних пяти скучных лет. Грудь распирала настоящая радость, соленая правда из прокушенной губы обжигала рот, радость рвала жилы. Сомнения ушли. Цель горела на кончиках пальцев.

Он в тупике. Смерть подбиралась все ближе. Гарольд скалился ей, как старой знакомой. На его удачу, враги оказались дерьмовыми стрелками. Он слышал, как Захария проклинал одного из подельников, тот случайно подстрелил своего. Звуки гулко отдавались в черепе, Гарольд слышал, как сквозь толщу воды. Трое на одного. Шансы все больше в пользу Холдстока. Выждав несколько вдохов, он выбрался из своего убежища и пополз к выходу из проулка. Нужно выбираться отсюда.

Стоило ему высунуться, доски вокруг ощетинились пулевой щепой. Его держали на мушке. Гарольд присел и потянул Клопа за ногу. Тело оказалось неожиданно тяжелым. Все потому, что на трупе Клопа лежал другой мертвец – Тед Хофф. Гарольд отбросил сантименты и перевалил тело Клопа на бок. Тед кулем сполз наземь. Его голова запуталась в кипе смятого белья. Ткань мгновенно пропиталась кровью. «Черная, как кофе мамаши Холдсток».

– Сдавайтесь, мастер Джонсон, – попытался Захария. – Мы отпустим вас. Клянусь!

– Нелепо звучит, мистер Тейт. Хотят отпустить – не спускают курок.

– Согласен, – Захария прочистил горло. – Неуклюже вышло. Берем минуту на разговор?

– Премного благодарен, – только и сумел прокряхтеть Гарольд, подтаскивая мускулистое тело Клопа и вскидывая его себе на плечо, как щит. – Однако… сам…

«Не зевай!»

Жизнь приучила Гарольда хватать и рвать. «Проверим, насколько они сообразительны». Он должен ударить на опережение. В углу, где Гарольд прятался и перезаряжался, он обречен. Гарольд сделал вид, что отступает, прячется в своей норе, несколько раз ударил револьвером по доскам, швырнул камень за спину, а сам не сдвинулся с места.

Подручные Захарии Тейта двигались вдоль стен, выставив руки с револьверами, будто рога. «Лови!» – парень увидел Гарольда, когда тот швырнул в него бездыханного Клопа. В этот момент второй подручный как раз наводил на Гарольда ствол. Они сцепились. Гарольд рвал руку с револьвером и пытался отвести его от себя, второй подручный орал и силился сбросить с себя мертвое тело.

– Убейте его! – кричал Захария и надрывался от кашля. – Убе… йхе-йхе… те его!

Гарольд ударил подручного рукоятью револьвера в лоб – «Почему ты не стреляешь?!» – и спустил курок в лицо второму. Его голова лопнула, как перезрелая тыква. От грохота опять заложило уши. Гарольд вывернулся, сбил подручного с ног. Несколько раз выпалил в его сторону, не целясь. И побежал.

В спину ему неслись крики и проклятия. На миг гордыня потребовала принять бой, но тут пуля, пущенная вслед, пробила штанину и обожгла Гарольду ногу.

Деревянный тротуар стрелял под ногами, Гарольд бежал и пригибался, доски пружинили, каждый шаг подбрасывал его вверх. Рана в ноге нарывала, жгучая магма. Гарольд хромал, но боль лишь подстегивала его. Опыт кричал: отступи и бей. Гарольд запомнил лица подручных. В крайнем случае, надавит на тень, и та их разыщет, используя положение и связи.

Отдышаться он сумел лишь в квартале от гостиницы.

Здесь же, под слабым светом газового фонаря, он набросал события ночи, в нескольких строчках пытаясь передать словесные портреты и имена подозреваемых. «Крайне важно, чтобы ты сохранял нейтралитет и никоим образом не демонстрировал сопричастность моей персоне, однако в любую секунду готов был действовать. Похоже, мы разворошили осиное гнездо!» – писал королевский инспектор Гарольд Холдсток. Он тщательно проверил все ориентиры: фонтан, крыша желтой черепицы, сутулая церковь в отдалении, мостик через едва журчащий ручей. Ошибиться мог только слепой.

Гостиница спала нервно.

Хозяин, заперший за Гарольдом дверь на засов, походил на нетопыря. Казалось, его огромные, пронизанные черными выпуклыми жилками уши следили за Холдстоком. Поднимаясь по лестнице, он понял, что от хозяина не укрылась ни кровь на штанине, ни револьвер, оттопыривший плащ на боку.

Ступени скрипели не со злости, больше для порядка, доносили хозяину, что постоялец возвращается в свою комнату. Коридор второго этажа пропах гарью. Гарольд представил, как из дальнего номера выбегает человек, объятый пламенем, мчится к лестнице, кубарем скатывается в холл и распластывается там, обугленный, неожиданно холодный. Хозяин, сгорбившись, замахивается кочергой и раскалывает ею труп на части, выковыривает из спекшейся массы монеты и золотые часы, собирает останки в мешок и вытаскивает на задний двор, где высыпает в выгребную яму. Хозяин скалится. Оплавленные центы и доллары блестят в его пасти вместо зубов.

Гарольд очнулся, когда пол шлепнул его по щеке. Он уснул или потерял сознание? Гарольд лежал посреди коридора, его ноги свисали с верхней ступени лестницы. Он поднялся, опираясь рукой о стену. Рана на ноге закрылась, штанина присохла к коже.

Из номера напротив донесся жуткий рык. Гарольд не сразу сообразил, что это храп, и целое мгновение боролся с желанием выхватить револьвер и изрешетить дверь.

Фигура появилась бесшумно. Гарольд не успел даже вздрогнуть. Они застыли в нескольких ярдах друг от друга. Внезапно Гарольд понял, что незнакомец выскользнул из его комнаты. Запах гари усилился. Из неплотно притворенной двери повалил дым.

Они дернулись одновременно: Холдсток рванул револьвер, фигура развернулась и припустила по коридору. Пожар гудел, набирая силу. Из двери вырывались клубы пламени. Воздух обжигал, силуэт дрожал в нем, точно поджигатель был призраком. Гарольд обезумел от злости. Он тщательно прицелился и послал пулю точно под левую лопатку мерзавца. Незнакомец упал.

– Пожар! – донеслось с улицы. – Пожар!

Гостиница будто ждала этих криков. Захлопали двери, этажи наполнились воплями ужаса. Постояльцы вывалились в коридор в одном исподнем, кто-то тащил вещи, кто-то пытался тушить. От неразберихи, тесноты и стенаний голова шла кругом. Гарольд сбежал на первый этаж и попал в человеческое море, здесь никто не знал жалости, и все локтями пробивали себе дорогу к выходу. Гарольд задыхался, удача, только что казавшаяся союзницей, сдала его с потрохами.

Хозяин гостиницы не открывал засов, криком пытаясь дознаться, в чьей комнате вспыхнул пожар. Гарольд увидел его запрокинутое лицо, хозяин узнал Холдстока, заорал, обвиняя, тыкал пальцем и явно тянулся за оружием, но его смяли, дверь сорвало с петель многоруким штормом, и толпа с воем выкатилась наружу.

Несмотря на поздний час, улица кишела зеваками. «Где вы были, когда на меня охотились?» Пожар разошелся вовсю, никто его не тушил. Кое-кто сжимал топоры и лопаты, у ног стояли ведра с водой, но жар был настолько силен, что к дому никто и не подумал приближаться. Окно спальни Гарольда напоминало адову пасть. Пламя языками в несколько ярдов рвалось к небу. Стены еще держались, но огонь пожирал гостиницу с неистовой злобой. Ожили жуткие фантазии Гарольда: из дверей выбегали горящие люди, их сбивали наземь и принимались сбивать пламя ударами. На большее человеческое благородство сегодня не распространялось.

Хозяин гостиницы стоял на коленях и бился лбом о землю.

– Он пришел последним!.. – повторял он. – Последним!..

– Смотрите-смотрите! – Из окна вывалился пылающий голем. Он лишь отдаленно напоминал человека, жизнь, жалкий огарок, еще питала его изнутри. Кожа пузырилась, беспалые руки продолжали двигаться. Он сумел отползти от дома, но только чтобы продлить агонию. Тело билось в грязи, пока какой-то добряк не обрушил ему на голову топор, окончив мучения. На убийцу посмотрели с одобрением.

– Никогда такого не видал! – шептались в толпе. Гарольд пошел прочь. Пожар стрелял в спину искрами. Сегодня все хотели его убить. Гарольд не оборачивался.

Гарольд рычал и плевался, его разум – глупый светлячок над бездной темных вод – не находил ответов, только бесконечные тоннели стволов, целящих в него из каждого угла. «Что ты собрался здесь найти? Тебя раскрыли! Но кто? Как?»

Гарольд задыхался от досады. Разве об этом он мечтал, бесподобным своим чутьем обнаружив настоящий вызов? Этот город – сокровищница, ловушка, могила. Теперь он был в этом абсолютно уверен. «Да, все здесь. Все спрятано!» Зачем ему приключения, которые ведут в могилу? «Ты немолод». Годы давно срослись с историей, а опыт отслоился и загустел. «Просто признай, бросишь ловить гадов – сдохнешь!» Не в перестрелке, так от морфия.

Ноги несли Гарольда к мосту. Казалось, что последнего часа, за который он потерял все: деньги, одежду, верительные грамоты, не было. Огонь превратил его в бродягу. Хуже того – в подозреваемого!

Пальцы нащупали секретную выемку. Бумага! Гарольд торопливо, точно мог обнаружить внутри не письмо, а пустые листы, вскрыл конверт и погрузился в знакомый с детства почерк, находя в его твердой логичности успокоение и силы. Сейчас он нуждался в уверенности. Ее Гарольду мог дать только он сам. Меньше пяти минут ему потребовалось, чтобы собраться. «Это не совпадение. Заметают следы! – встав на рельсы, мысль уже никуда не сворачивала, лишь набирала скорость. – Меня должны были выманить подальше и убить, тело спрятать, комнату в гостинице сжечь». Слишком сложно. Но поверить в череду роковых случайностей Гарольд не мог.

Он спрятал конверт прежде, чем появились они.

Старик не скрывался. Захария Тейт вышел из-за фонтана и встал, согнутый жизнью, усталый человек. В одной руке он держал фонарь, другую кутал тенью. Света хватило набросать его силуэт густой тушью, остальное Гарольд додумал сам. Злость еще бурлила в нем. Револьвер лег в руку, соглашаясь. Курок был покладист и тверд. Гарольд видел за спиной Захарии приближающиеся тени, поэтому не стал медлить.

Боек сухо ударил пустоту.

Гарольд немедленно взвел курок. Давай! Еще!

«Сколько раз ты выстрелил, Гар? А перезарядил после этого?»

– Мы передумали, сэр, – сплюнул Тейт. – Вы нужны нам живым.

Мысли Гарольда рванули стремительно, как никогда. Нужен! Рука упала в карман, забренчала мелочью, метнулась в другой. Дьявол! Тени приближались. Не время для патронов! Семифутовый бугай вынырнул из темноты и попытался схватить Гарольда за руки. Холдсток съездил ему рукоятью по шее, бугай упал, но зацепился Гарольду за ногу. Подскочили еще четверо. Пыхтели, мешали друг другу. Гарольд отбивался молча, берег дыхание, один из нападавших споткнулся, рухнул в канаву, вцепился Холдстоку в полу плаща, потянул за собой. Вцепившись друг в друга, они полетели в ручей. Холодная вода ударила Гарольда в живот, запустила в тело ледяные пальцы, он не сразу сообразил, что под ним барахтается человек. Брыкнул ногами, сбил нападавшего и понял, что ручей, доверху полный ледяной водой и почерневшими с осени ветками, уносит его прочь. Над головой проплыл горбатый мост. Захария кричал издалека. Прогремели выстрелы. Каменная шкура моста прикрыла Гарольда от пуль. Течением его вынесло на берег, Гарольд увидел фонари, они приближались. Ноги сводило от холода, нужно было перейти ручей и спасаться на другом берегу. Гарольд рухнул в черную утробу потока, пошлепал вперед, по колено утопая в грязи. Мир съежился в крохотное оконце, гулкий тоннель перед глазами, огни фонарей мчали навстречу, а он тщетно пытался скрыться.

Мост был от силы пяти ярдов в ширину. Один из громил Тейта догадался взобраться наверх и выцелил Гарольда оттуда. Пуля оцарапала локоть. В который уже раз боль вернула Холдстоку ясность мысли. «Плыви прочь!» Гарольд упал в ручей, нащупал дно руками, шагнул, грязь и камни мешали идти, еще шаг. Тут он почти по горло провалился в яму на дне ручья. Течение, внезапное, властное, подхватило его и понесло. Мусор царапал лицо, ветви пытались содрать одежду. Гарольд с головой ушел под воду, а когда вынырнул, оказалось, что по краям потока выросли десятифутовые стены, а ручей превратился в полноценную реку. Поверху метались огни и эхо грязной ругани. Все силы Гарольд тратил, чтобы удержать голову над поверхностью воды. Он пытался вспомнить карту, куда несет его течением, но перед глазами всплывала одна картина: обугленный труп, голову которого с нутряным хаканьем разбивает добрый самаритянин.

Из бокового канала Холдстока вынесло в центральное русло. Теперь он не сомневался – река впадала в залив.

Гарольд почувствовал, что течение становится все более напористым и злым. Ложе реки неожиданно сузилось. Водовороты хватали за ноги и тащили на глубину. Он греб изо всех сил. Стены впереди почти сомкнулись, заставляя воду бурлить. «Шлюз? Плотина? Решетка?» – мысль отражалась от угольно-черных, блестящих разводами тины стен. Река подтащила Гарольда совсем близко к ним, и он увидел: весенним потоком размыло старую кладку. Блоки, державшие стены, не выдержали и сползли в воду. Русло больше не лежало в коридоре, созданном человеком, вода хлестала сквозь чернильную пасть, полную обломанных зубов, и в эту дыру со скоростью почтового поезда несло королевского инспектора Холдстока.

«Что я делаю? – Гарольда разрывало какое-то дикое, несовместимое с жизнью веселье. – Убиваю себя? Сам!» – Но другой Гарольд, из тех, что на спор стреляют себе в висок в «русской рулетке», выходят в саванну с одним ножом, фаталист, спорщик, удачник, неожиданно трезво сказал: «Чтобы выжить, иногда нужно убить себя».

Течение влекло Гарольда все ближе к ревущей пасти тоннеля. Оттуда несло гнилыми зубами моря. «Тебя сейчас на части порвет». В безумной попытке сохранить руки и ноги Гарольд скрутился в комок.

– Живым!.. – было последнее, что он услышал, низвергаясь в Мальстрём, но ничего не мог с этим поделать. Гарольд Холдсток набрал в легкие воздуха, сколько сумел, и вверил себя в руки судьбы. Каменный зев сомкнулся над ним. Поток ударил в литавры.

Верх и низ слиплись в бурлящий ком.

Сознание распалось на части, взорвалось от удара головой о камни и вдруг свернулось, загустело, как кровь на солнцепеке, заполнило всю голову изнутри. Гарольд обнаружил, что неистово молотит по воде руками. Из горла рвался хрип. Легкие полыхали адским пламенем.

Луна извергала потоки живого серебра. Волны перебрасывались им и наряжались в сверкающие одежды. В сотне ярдов позади – в первый момент Холдстоку показалось, что его вынесло в открытое море и все напрасно, боль от ран и смертельная усталость вот-вот доделают то, на что не хватило рук Захарии и его подельников – бугрились доки. В миле-полутора справа работал маяк.

– Мистер! – ветер прижал брюхо к пирсу, и Гарольд узнал голос. – Эй, мистер, сэр! Эй! – кричал мальчишка Тед Хофф. Гарольд признал бы его своим Хароном, но не увидел лодки, да и тело слишком болело для мертвого. Гарольд перевернулся на спину и отдышался. Тело окоченело и едва слушалось. Затем он попробовал плыть. С каждым надсадным гребком берег становился все ближе.

– Мистер! – крик раздался совсем рядом. Гарольд нащупал ногами дно и попробовал встать. С пятой попытки ему удалось. Тед стоял на пирсе совершенно один. В его задранной руке качался фонарь, бросая сигнальные тени на пятно на щеке. Засохшая кровь заливала половину лица. Бурая корка растрескалась, торчала струпьями и напоминала лопнувшую кожуру каштана. Пуля пропахала висок, но не задела кость. Везунчик!

– Вот вы где, мистер! – возликовал Тед.

– Ну? – Изо рта Холдстока толчками выплескивалась вода. Прибой налегал сзади, не давал упасть. Рука нащупала причальный трос, надежда, что он не утонет, начала превращаться в слабую веру.

– Оставьте себе те десять центов, – Гарольд поймал взгляд Теда и хотел развернуться, понять, на кого он так смотрит. Что-то гибкое захлестнуло шею Гарольда, и тут же длинные крепкие пальцы вцепились в его лодыжки.

– Где он?! – неслись с берега крики. Тед Хофф стоял, восхищенно разинув рот. Гарольд чувствовал пальцы, заползающие под одежду. Кривые, обломанные когти раздирали его кожу.

– Твоя взяла… – кивнул Гарольд Холдсток, и левиафан утащил его в бездну.

Christian song

– Тебе не нравится? – В глазах Барбары стояли непритворные слезы. – Тебе хочется как-то по-другому? – И Кристина, переполнившись ужасом, как сосуд, содержимое которого выплеснулось через край, поняла вдруг, что миссис Доплер обращается не к ней, а к кому-то еще. Свидетелю. Зрителю, что все время бестелесно присутствовал рядом. Соучастнику с той минуты, как они попали в парк через дыру в заборе.

Барбара не спешила.

Времени было в избытке. Канализация работала с перебоями, Барбара терпеливо набирала ванну. Сколько ни пропускай воду, густо-кирпичная, холодная, как ад, она текла тонкой струйкой. Барбара вскипятила несколько ведер на колонке, вспоминая, как это делали нянечки. Барбара не могла поверить своему везению и нет-нет да оглядывалась на мумию девочки, туго спеленатую полотенцами.

Куколка еще не проклюнулась.

Те несколько часов, что прошли с момента прохождения Кристиной сквозь стену, вылились в страдание. Сколько ни убеждала себя Барбара, каких бы баррикад ни строила в душе, эти залы, гулкие, визгливые, насмешливо пустые, вызывали из прошлого чересчур самостоятельных призраков. На словах, Барбара давно сжилась с ними, но любое прикосновение памяти к коже вызывало дикое отвращение, желание отдернуть руку, а еще лучше подобрать юбки, вжаться в угол, дождаться, пока мимо пройдут санитары, скользнуть за их спинами; мягкие подошвы не выдадут; проскочить общий зал с озабоченным, немного глупым видом, будто остро прихватило живот и каморка в дальнем углу, возле лестницы вниз, на второй этаж, единственное место на свете, где обмякнут черты лица и придет облегчение, а пока ни-ни, мотать головой, спешить, объявляя всей позой крайнюю занятость и слабость; за поворотом выдохнуть, собраться, перехватить запястье доктора Литтла, только оно появится в проеме двери, вложить вес в разворот на пятках так, чтобы доктор надежно впечатался в стену…

Барбара пришла в себя, разбивая голыми руками облезлую штукатурку.

Тогда ее загнали назад, в спальню. Девочки визжали. Дороти обмочилась и сидела в луже, тявкая, как испуганный щенок. Дальше Барбара увидела кровать, выломанный прут, вопли со всех сторон и много крови. Ее так и не сумели окончательно отмыть. Барбара видела темные пятнышки высоко над дверью. Видимо, здесь она вырвала свое оружие из тела, и брызги разлетелись по всей комнате. Доктор Литтл, зря вы сумели подняться.

Несмотря на жуткую влажность, плесень играла в пятнашки на полу, танцевала узорами по стенам и потолку, каждый шаг походил на мокрую рану, воздух в больнице оставался невероятно сухим.

Барбара слышала крики. Девочек убивали. Прямо сейчас! Но она не смогла заставить себя спуститься к печи – слезы юного доктора Глотвика, склонившегося над окоченевшей Сарой, прожигали щеки. Барбара не сомневалась, печь холодна, прах Сары смешался с мусором, налип копотью на стенках трубы, развеян по ветру. Но сердце твердило, Сара ждет ее там, эта встреча могла многое изменить, но… Кристина была еще не готова.

О корнях безумия Барбара старалась не думать. Она сумела вытащить оттуда Кристину и не сойти с ума. Ей предстоит вернуться, но пока…

Не разматывая полотенец, Барбара переложила Кристину со стола в ванну. Девочка оказалась тяжелой, Барбара едва не выронила сверток с нею на пол. Бурая жидкость с благодарностью приняла подношение. Кристина дернулась, ощутив, как забирается в ее кокон теплая вода. Жуткие судороги дробили ее тело.

У Барбары тряслись руки, она не могла отвести взгляд, смотрела и смаргивала слезы, так жутко оживала Кристина, так странно билась о стенки облупленной купели, танцевала с неземной грацией, захлебывалась и стонала, прорываясь из одного круга ада в другой. Так мог двигаться червь, но не человек. Ветхие полотенца колыхались в ржавой воде пустыми рукавами. Призраки провожали Кристину в последний путь. Или приветствовали в своем царстве?

Барбара ощущала больницу как рот, источенный язвами. Не хочешь, но станешь назойливо ощупывать их языком, случайно задевать зубами, надеясь, что они пропали, заросли.

Душевая на первом этаже, здесь нашли посиневшего ребенка. Кто-то заткнул горло восьмилетней Дебры резиновой пробкой от сливного отверстия.

Личная комната кастелянши под самой крышей. Взрослая девочка сидела на стуле, обхватив ногами спинку, гордая тринадцатилетняя всадница, ей вырвали лопатки, не оставив ни капли крови ни на полу, ни на лестнице.

Флигель с заколоченными окнами, там складировали поломанную мебель. Фабию никогда не нашли бы, но Барбара впала в неистовство. Она пыталась откусить себе руки, раздирала ногтями кожу на ногах, пока ее не усмирили рубашкой. В конце концов, директор сдался. Он уже принял и понес свой крест, признав Барбару предтечей Апокалипсиса. Фабия умирала долго. Ее порезали на куски и набили ими подушки старого дивана. Смерть не тронула ее плоть. Когда останки нашли, они походили на пластиковые муляжи и пахли лавандой.

Бассейн, ныне пересохший, уже тогда казался зловещим местом. Гортензию подвесили на вышке для прыжков в воду. Ее щиколотки проткнули крюками, на которые в спортзале подвешивали канаты. Рыжие пряди Гортензии красиво развевались в голубой воде. Причина смерти осталась загадкой. В легких Гортензии не нашли воды, ни единый сосуд в ее голове не лопнул. Лицо сияло чистотой и безмятежностью. Уходя, Гортензия улыбалась.

Кабинет рентгенографии с хороводом белых скелетов по стенам пользовался дурной славой. Он оправдал ее сполна. Девочку сумели опознать, сверив списки и карту зубов. Амалия, девять лет. Обугленное тело сидело в окружении снимков, растянутых на стальные каркасы. Их подбирали специально для ежегодного рождественского карнавала. Волшебные зайцы и медведи должны были поздравить со святым праздником детей, скорбных духом. Вместо них тени на снимках обнимали Амалию за плечи и махали руками. Были счастливы.

Закуток рядом с дверью в карцер. Укутанное в шторы тело висело вниз головой, обескровленное и печальное, порезы на бедрах и запястьях кричали: ищите следы, но их никто так и не нашел. Как у остальных жертв с открытыми ранами. Ни капли крови. Ни намека. Ни следа.

Барбара пережила последнее видение, точно оно приключилось с ней только что.

Она идет темным коридором, поднимается из приемного покоя по пандусу для колясок. За окнами сонное утро. На подоконнике сидит незнакомая Барби рябая птица и дергает головой, точно подсказывает: «Обернись. Обернись скорей!» Барби знает, что лежит в общей спальне. Ее нога высунулась из-под одеяла и зябнет. Щекой Барби чувствует, как строчка на наволочке натирает кожу. Барби мечтает проснуться, но не здесь, а там, в коридоре. Тогда уж она нипочем не обернется, шмыгнет назад, начнет колотить в двери приемного покоя, и, может быть, ей откроют. А если нет, то закроет глаза и примется кричать, пока кто-нибудь из санитаров не заберет ее из этого жуткого сна, в котором Барби оборачивается и видит перед собой тушу директора. Когда-то он был тощим, а теперь сдувшийся морщинистый кашалот. Барби видит, что одна штанина у него сбилась, а другая собралась у колена гармошкой. Директор надел разные носки. Один черный, другой оранжевый. Барби хихикает, и этот звук, не меняя тона, превращается сначала в писк и почти мгновенно рушится до рева. Голая девочка сидит у ног директора. Она подняла голову и смотрит на портрет строгой женщины. Это хозяйка пансионата. Барби видит девочку одновременно сбоку и со спины, точно смотрит и своими глазами, и директора тоже. Правая рука девочки завернута за спину, прибита трехдюймовым гвоздем к левой лопатке, левая лежит на колене ладонью вверх, точно молит, если не о милостыне, то о снисхождении. У девочки нет лица. Снятое наспех, оно грубо накрывает собой голову основательницы на портрете. Директор оборачивается на вой Барби и затыкает себе рот руками. Даже во сне Барбара знает, сегодня все закончится. Директор пробит навылет. Он бежит звонить в полицию. «Не плачьте, – хочет утешить его Барбара. – Сегодня вы умрете», – и просыпается от дикого, ставшего уже привычкой крика.

Больница умерла от метастаз невскрытых убийств. Люди покинули это место, но зло бродит пустыми коридорами, невозбранное, скучающее, голодное. Очаг безумия остыл в каморке за гимнастическим залом. Барбара изнывала от желания войти туда еще раз и… будь что будет! Но сначала надо было подготовить Кристину.

Кристина в ванне выташнивала из себя бездну.

Верные подданные: мокрицы, черви, жуки и тараканы шли на дно и всплывали кверху лапами, покидая свою Королеву. Разум тлел в ее глазах, огни бесконечно далекого поезда, мчащего навстречу по бесконечному тоннелю.

Барбара скрипнула зубами. Жалость, доброта, сомнения спрятались по норам. Барбара выдернула пробку, вода заспешила прочь, подхватив шлейф дохлых насекомых. Кристина вздрогнула, ударилась ногой о стенку ванны и начала колотиться, точно хотела пробить ее, вырваться. Зрение до сих пор не вернулось к ней. Барбара подхватила Кристину за руки и потянула на себя. Она забилась, вода плеснула через край, окатив ноги Барбары, Кристина неожиданно крепко боднула ее лбом в живот. Барбара поскользнулась и упала, но не выпустила Кристининых рук. Они покатились по полу, царапая друг друга и рыча. У Барбары никак не получалось взять верх, ее пальцы бессильно скользили по мокрой коже Кристины. Безумие придало ей сил. Кристина вырвалась и поползла. На счастье, Барбара закрыла дверь в душевую, тело Кристины забыло, что умеет ходить. Барбара бросила попытки схватить этого угря, отступила и молча наблюдала, как он бьется о стены, пытаясь выползти из комнаты.

– Ммма-ммма! – выгибаясь, кричала Кристина. Комната была ей слишком велика. Кристина подползла к стене, твердое сбоку ее немного успокоило. – Мыааа-мыааа! – жаловалась она. Кристина мечтала забиться в нору. Руки привычно отправились на разведку. Левый локоть все время проваливался в пустоту, она душила, рвала спазмами живот. Во тьме не было пустоты. Свобода – это ложь! Пальцы нащупали щель под дверью. Кристина начала обшаривать ее так жадно, точно надеялась проскользнуть под ней и продолжить свое паломничество.

– Куда ты собралась, милая? – Кристина обернулась на звук человеческой речи. Ее лицо, только что перекошенное, разбитое отчаянием и злобой, осветилось такой надеждой, что Барбара поморщилась. Стыд бил в самое сердце. Нижняя губа Кристины оттопырилась и дрожала. Барбара боролась с собой изо всех сил, но признала, что должна воспользоваться этим голым доверием. Она подошла ближе и присела на корточки.

– Кристина, – позвала она. Кристина вздохнула и закивала головой, как дельфин, подкидывающий на носу мяч. – Кристина, ты помнишь меня?

Барбара не пыталась к ней прикоснуться. Следы ржавчины засохли на коже Кристины рыжими узорами. Она все чаще щурилась. Зрение понемногу возвращалось.

– Ты жива, – настолько мягко и убедительно, как могла, повторяла Барбара. – Все позади. Мы скоро пойдем домой.

– Мыа-мыа? – надрывалась Кристина.

– Нет, я не мама, – пришлось признаться Барбаре.

– Жвы-швы-швы-шва?

– Я не понимаю тебя, девочка, – Барбара сделала шаг. – Можно, я сяду рядом?

– Иии-ээт! Иии-ээт! – Кристина заухала, как сова. Она растопырила пальцы, точно предупреждала: не лезь – глаза вырву!

– Хорошо-хорошо, – заспешила Барбара. – Я тебя не трону.

Кристина выгнулась дугой. Из глаз ручьями текли черные слезы. Руки ощупывали пустоту, точно не могли поверить, что коридора шириной в фут больше нет, кончился, остался под землей, где ему и место. Выбросил ее? Предал? Но Кристина здесь. Она смогла. Выбралась.

Миры, воздух, капли воды, холод и боль сталкивались в ее теле, рвали кожу и слух, резали глаза и разлетались, как бильярдные шары, взрывая голову.

Кристина помнила маму. Почему-то отдельно всплыл ее голос, он требовал чего-то ужасного. Обижал? Проклинал? Слезы жгли глаза, и тут Кристина вспомнила темный парк. Кто-то преследовал ее.

– Я помогу тебе, – шептала Барбара, придвигаясь ближе. Теплый знакомый голос. Кристина хотела закутаться в него, заткнуть уши и посидеть так, сгребая уют внутри себя в большущую кучу и строя из него шалаш, волшебное убежище, которое обнимет ее. Как мама. Мама? Где ты?

Тьма, что клубилась в голове у Кристины, понемногу рассеивалась, оседала, пряталась меж корней ее сознания, отползала в черную дыру. Кристина вспомнила, как нырнула в нее. Кто позвал ее оттуда? Она хотела кого-то спасти?

– Нам нужно идти, – Барбара оказалась настолько близко, что Кристина чувствовала ее дыхание на своей шее. – Можно, я тебя обниму?

Барбара касалась ее легко, едва ощутимо, подкрадывалась, делала все, чтобы не спугнуть. Кристину била крупная дрожь. Прикосновения мучили и ласкали одновременно. Кожа Кристины стонала. Барбара заключила ее в клетку объятий, Кристина расплакалась, но не сопротивлялась. Память швыряла в лицо рваные кадры: автобус… разоренная клумба… детская кроватка… проволока! Тусклый свет резал глаза. Кристина видела одни только тени.

Мрак внутри отступал, скрывался, не прощаясь, затягивал узелки на памяти, метил и оставлял под кожей воспоминания о траурных и торжественных прикосновениях свиты. Кристина уже скучала по ним. Мокрицы и тараканы никогда не оставляли ее одну. От рук Барбары исходил жар. Кристина вспомнила ее голос: «Стой! Дура! Стой! Что ты творишь?» Смысл слов еще ускользал, но настроение, удар читался явно. Кристина попыталась освободиться. Барбара держала крепко.

Сознание – дом на множестве опор – дало трещину, покосилось. Сквозь дыры в фундаменте оскалились химеры. Кристина закричала, и голос порвал наваждение Барбары, пол под ними рухнул, и они повисли над бездной. Но Барбара продолжала сжимать ее в капкане рук и шептала, уговаривала, врала дальше и дальше, как паук, заматывая Кристину в паутину лжи.

Пансионат испортил Кристину под себя. Сюда не привозили по ошибке, только по правде, сговору или роковому стечению обстоятельств. Приют брал лишь по-настоящему больных детей. Заглянувших за край. Отпивших из ладони лесного эльфа. Сдвинутых, как посуда, из разных, не всегда человеческих, сервизов, одновременно выставленных на стол.

– Нам нужно идти, – повторяла Барбара, прижимая к груди бьющееся тело. Ей всего-то нужно набросить петлю. – Не противься, милая, пожалуйста! Поверь мне. Здесь плохо! Очень плохо. Нам надо идти. Идти. Там станет… хорошо. Лучше!

Кристина сжалась, обмякла и вдруг рванулась всем телом. Запястья, которые Барбара протолкнула сквозь резиновую скакалку, выскользнули. Кристина села и почти членораздельно зачастила, вываливая изо рта огрызки слов.

– Иее ада! Иее ада! Иаа ама айю! Ама айю! – взгляд метался по комнате, пытаясь нащупать Барбару. – Ама фойду! Самма! Самма!

Барбара спрятала скакалку и отступила к двери. Скрип сорвался с петель и полетел по больнице предупреждать – идут! Пустые комнаты, палаты и залы насторожились, затаили дыхание и приготовились к приему гостей. Зло нетерпеливо ерзало в могиле.

Пансионат держался изо всех сил.

Ему хотелось спустить с цепи всю свору, наброситься тысячей шепелявых теней, разыграть новую драму, еще более кровавую и жестокую, залить ступени и ворчащий паркет видениями и пророчествами, таиться за каждым углом, выть и выскакивать, но время баловства вышло. Карнавал закончился. Глупцы сами шли куда нужно.

Кристину хватило на несколько сбивчивых шагов вдоль стены. Силы покинули ее, пришлось опереться на руку Барбары. Она закрыла глаза и проделала весь путь по памяти. Сейчас это была вовсе не та дорога, которой она принесла Кристину в душевую. Мир сдвинулся. Ночь перетасовала времена и маски. Пустая каморка за гимнастическим залом могла превратиться во что угодно. Барбара увидела пасть, закованную вентиляционной решеткой. Наваждение встало стеной, Барбара зажмурилась, но образы продолжали мельтешить перед внутренним взором, один другого ужасней, безумие достигло апогея, когда обнажило перед ней кости того, что сгнило в больничной земле. Барбара упала, видения накрыли ее с головой и ушли так же резко, как нахлынули. Кристина сидела у ее тела и молча гладила Барбару по голове.

Тело помнило каждый поворот, за годы здесь ничего не изменилось, разве что тысячи прикосновений вылущили перила и глубоко стерли ступени. Барбара раздувала ноздри, невольно пытаясь уловить тончайший, присущий только этому месту запах. Она не сумела бы назвать его. Однако нащупав, плыла следом, как рыба, послушная приманке.

Из комнаты охраны звучал джаз. Он сбежал из-под плотно притворенной двери и разлился по коридору, как лужа воды. Пластинка гуляла, голос заикался и тянул гласные.

Тот самый день.

Барби улыбнулась, сгорая от счастья, и открыла глаза. В окна бил рассвет. Больница спала и видела исчезающие сны. На Барби серый мальчишеский костюм. Он ей откровенно не по росту. Брюкам не хватает длины, ноги торчат едва ли не по середину голени. Морковные гольфы. Только один мальчик носит такие. Краем глаза Барби видит, что ее руки сплошь усеяны мелкими бородавками. Барби морщится. Она помнит бархатистую гладкость этой кожи цвета зрелых каштанов. Что с ним стало?! Несмотря на тепло, идущее от батарей, спина покрыта мурашками. Левая ладонь, вот куда не сумел пробраться озноб. Сара идет с ней, рука в руке. Спустя двадцать с лишним лет они встретились.

– Куда?.. – начинает Барби. Но Сара – тсссссссс! – шагает вперед и накрывает ее губы тонкими пальцами. Запах. Барби слышит его необычайно сильно. Погружение в миг настолько глубокое, что голова идет кругом. Барби знает, что ведет Кристину по коридорам брошенной больницы и в то же время буквально через пару минут разденет Сару, та не станет перечить, уложит ее на бок, лицом к стене, стянет щиколотки полотенцем, ляжет позади нее, упрется коленями в спину и натянет удавку. Сара захрипит, лицо нальется кровью и почти мгновенно отдаст краску. Тишина лопнет и залепит уши. Руки Барби задрожат. Она усомнится и ослабит хватку. Сара закашляется, хватая ртом воздух. Удавка сползет на грудь, но Сара решительно вернет ее на место и даже обернется. Барби обожжет стыдом. Они договорились сделать это вместе. «В конце концов, – потребует взгляд Сары, – мы все решили! Любовь – самому провожать в ад того, кто тебе дорог!» – звон разговора повиснет в воздухе. Барби стиснет зубы и продолжит. Ей потребуются все силы, чтобы довершить начатое. Она сдастся еще три раза. И с каждым вдохом разочарование Сары, невзаимность ее чувства будет расти, пока не заполнит комнату до предела. Из ушей Барби хлынет кровь. Она пропустит момент, когда скрипнет решетка вентиляции. Чужие руки оттолкнут Барби, и она с благодарностью отползет в сторону. Пришедший не станет мешкать. Он сделает все по-своему: обхватит тело Сары шоколадными ногами, упрется лопатками в стену, Сару развернет в сторону Барби, и они встретятся глазами. Морковные гольфы, сбившиеся, но по-праздничному яркие, перекрестятся на груди девочки, и Барби найдет себя лишней. Во взгляде Сары она прочтет маршрут, куда, на самом деле, уходят после. Чтобы избежать этого знания, Барби попятится, шум из коридора застигнет ее врасплох. Тогда она сдвинет решетку вентиляции и растворится в подземных ходах. Мальчик прикончит начатое, коснется губами холодной щеки Сары, поправит гольфы и побежит на завтрак, пытаясь уловить в шуме просыпающегося улья далекий вопль: «Сара! Сара!» – и тяжелые удары металлическим прутом.

Час отказывался назвать себя. Он заблудился в бесконечном вечере.

Стены гимнастического зала блуждали впотьмах. Барбара не пыталась их разглядеть. Клубок событий стремительно катился к развязке. Теперь уже Кристина вела Барбару за собой. Инстинкт гнал червя к норе.

Каморка за гимнастическим залом стеснялась пустоты и убогости.

Под потолком щурилась подслеповатая лампочка. Барбара вспомнила, где видела точно такую же. В подвале дома на холме. В своих снах.

– Девочки, – зачем-то позвала или обвинила Барбара. В отчаянии она смотрела на лампу и никак не могла утолить жажду ее тусклым светом. «В ту ночь лампа едва горела, и Шейла не сразу сообразила, что плафон заляпан кровью». На миг ее коснулось будущее Шейлы, и Барбара сбила шаг. Душа еще теплилась в кукле. Прозрение, неуклюжее, громоздкое, широкополая шляпа медиума, зацепило полями ее мужа, Сэма Доплера. Он дышал где-то рядом. Сэм был жив.

Кристина замерла на пороге и тихонько заныла.

Что чувствует агнец, обреченный на заклание? Готов ли он сопротивляться? Или примет удар? Барбара схватила ее за локти и втолкнула в комнату.

Обыденность происходящего сбила с толку. Исчезли зловещие звуки. Растворилась и исчахла атмосфера таинства и казни. Небольшая пыльная комната в здании брошенной больницы. Следы-свидетели: здесь Барбара вытащила Кристину из стены. Одинокий гимнастический мат. Консервная банка с трупами окурков. Следы замазки на стенах. Затвердевшая малярная кисть.

Оглушительный реализм.

Барбара поняла, что ничего не происходит уже несколько минут. Кристина шагнула в центр комнаты и осела там, понурый пригорок, серые тряпки, смирившиеся со своей незавидной долей. Барбара застыла в дверях. Из ступора ее вывел звук скакалки, упавшей на пол.

Барбара стащила с Кристины полотенце, скрывавшее ее наготу, вспоминая видение, подвела ее к стене и уложила на пол. Кожу на спине порвали мурашки. Полотенцем Барбара стянула Кристине руки и поняла, что забыла остальные в ванной. Пришлось оторвать рукава платья и ими скрутить ноги Кристины. Она безропотно принимала все, простуженно шмыгая носом. Казалось, ход, забранный решеткой, ее ничуть не интересует. Барбара легла на пол позади нее. Доски оказались ледяными. Они прожигали холодом даже сквозь одежду. Кристине это было нипочем.

Барбара отошла за матом и не сдержалась, подергала решетку вентиляционной шахты. Ту заклинило намертво. Видения предупреждали на этот счет.

Она улеглась на бок, чувствуя неистребимый запах пота, исходивший от мата, коленями уперлась в спину девочки, суставы хрустнули, запротестовали, лакированные ручки скакалки скользили в ладонях. С четвертого раза Барбаре удалось затянуть удавку. Кристина не сопротивлялась. Барбара намотала свободные концы резинки на пальцы и изо всех тянула на себя. Кристина хрипела.

Опомнившись, Барбара перестала ее душить.

– Я знаю, ты здесь, – заговорила она с пустотой, отирая ледяной пот со лба. – Я сделала, как ты велел. Ответь на мой вопрос.

Больница молчала. Ветви скреблись снаружи о ставни, молили о снисхождении, Кристина рвала зубами тугой горький воздух. Барбара не дала ей насладиться дыханием и опять затянула петлю. Пот катил градом. Инстинкт ударил Кристину под дых, она начала вырываться. Все силы Барбары уходили на то, чтобы душить и удерживать ее у решетки.

– Что я делаю не так? – закричала Барбара, с трудом переводя дыхание. Она перевернула Кристину на живот и уселась ей на спину. Скакалка, слишком длинная и мокрая, чтобы служить удобным орудием для убийства, резала ей пальцы и норовила выскользнуть из рук. Лицо Кристины побурело, сосуды в глазах лопнули, изо рта несся хриплый свист, а пальцы, вырывая ногти, раздирали пол.

Ничего не менялось. Барбара рычала от злости, Кристина дышала и харкала, пользуясь минутной заминкой. Больница безучастно смотрела, как в ее недрах готовится очередное убийство.

– Что?! – завопила Барбара. Чем яснее она слышала свою внутреннюю глухоту, тем громче звучал ужас. Что-то случилось с ее даром. Где-то нарушила правила.

– Тебе не нравится? – В глазах Барбары стояли непритворные слезы. – Тебе хочется как-то по-другому? – И в этот миг сознание, расплесканное, треснутое, вернулось к Кристине и принесло с собой Истину: они здесь не одни. Кто-то стоит совсем рядом, буквально за дверью. Но разговаривать он будет только с Кристиной.

– Меня, – прозрела Барбара. – Ты должна сделать это со мной.

Волна предельного ужаса захлестнула ее с головой. Прежде она изнемогала от желания гореть, давиться, вживе испытать все мучения, которым подверглась Сара. Что ж, Господь щедр. Почувствуй все на собственной шкуре!

Барбара вскочила, скакалка полетела в сторону. Противоречия, зубастые, как никогда, рвали ее в клочья. Судьба замкнулась в кольцо. Сердце пело. Химия пошла вразнос, волосы встали дыбом, сознание яростно молило рептильный мозг о пощаде. Тело отказывалось повиноваться. Самоубийство никак не вписывалось в планы животной Барбары, но ее духовная сестра-наездник решила все за них обоих. Не приходя в сознание, рассудок издох.

Кристина перестала притворяться. Она отползла к стене с решеткой и дергала ее, заклиная своим тарабарским напевом впустить Королеву обратно. Одним прыжком Барбара оказалась рядом и вцепилась ей в волосы.

– Мы пришли за ответами! – крикнула она в лицо Кристине, та спиной чуяла дыхание из глубин вентиляционной шахты. – Хочешь или нет, но свой ответ я получу.

Барбара сорвала с себя одежду, не заботясь о ее сохранности и приличном виде. Годы заточения отложились на боках женщины холмами и пригорками. Дыхание из-за решетки становилось все более близким, согревало Кристину.

– Подними, – приказала Барбара, и Кристина нашарила резиновую петлю. Безумие захватило Кристину, защелкнуло на ее запястьях браслеты Рока. Она опять потеряла свободу. В Кристину вошел ритуал.

– Я доверюсь тебе, я доверюсь тебе, я доверюсь тебе, – заклинала Барбара, опускаясь на пол. Ей удалось зачаровать себя. Холод больше не тревожил ее тела. Говорящему нужны уста. Кристина не умела быть ими.

– Барби, – жалобно позвала миссис Доплер. – Не уходи.

Все это время она продолжала держать Кристину взглядом. Та косилась на решетку, губы ее шептали. Скакалка неведомым образом приковывала Кристину к месту. Тело Барбары скрыло собой вентиляционное отверстие. Кристина услышала, как скрипят болты, отпуская решетку. Удавка дернула за собой руку Кристины. Она поддалась. У Барбары была морщинистая, совершенно беззащитная шея. Скакалка легла вокруг нее страшным ожерельем, заставила Кристину подтянуть петлю. Сонная артерия билась в панике. Глаза Барбары метались. Разум всплыл на поверхность в самый неподходящий момент. Лицо исказилось неподдельным ужасом. Только теперь Барбара поняла, что всю жизнь готовилась именно к этому моменту. Разве могла она представить более грязное, противоестественное предназначение. Барбара забилась, точно у нее выдирали позвоночник. Кристина упала на лопатки и вцепилась в скакалку, как в вожжи. У Барбары порвался рот, она пыталась вдохнуть, не могла вымолвить ни звука. Никогда еще в нее так не вторгался ужасный дух. Он просто не помещался в ее теле! Грудь Барбары раздулась втрое, живот набух огромным пузырем, кровь хлынула из ушей, воздух свистел, вырываясь изо рта. Но Барбара все равно не дышала. Кристина слышала, как дребезжит решетка, точно выпускала длинное, битое на сегменты и сочленения тело. Барбара раскинула ноги, приглашая Кристину разделить это невозможное соитие. Кристина закричала. Она уперла пятки в живот миссис Доплер и натянула что было сил скакалку. Кристина практически повисла параллельно полу. Сосуды на висках Барбары лопнули. Кровь мгновенно свернулась, застыв безобразными волдырями. Тело Кристины вибрировало от натуги.

– Вы хотели о чем-то спросить? – Кристина не сразу разобрала слова, ее горло надрывалось от крика. Мужской голос, хрустящий, как галька, шуршащий, как шины по асфальту. Услышав его, Кристина замолчала.

– Вы отвечаете – я плачу, – Барбара говорила своим обычным голосом, для этого ей не нужен был воздух.

– Вы невероятная женщина, Барбара Комптон.

– Не нуждаюсь в ваших комплиментах. Почему я ношу это имя? – сухо ответила Барбара, ее деловой тон никак не вязался с грудой пузырящейся плоти. Кристина ослабила петлю и обмочилась от гневного вопля Барбары:

– НЕ СМЕЙ!!!

– Проще задать этот вопрос вашей прапрабабке Фионе, – как ни в чем не бывало продолжил голос. – Хотите, позовем ее вместе?

– Оставьте игривость. Мне…

– Вам, сударыня, – мужской голос разбух гневом, как опухолью, – стоит вернее формулировать вопросы! Продолжим?

– Мириам хотела забрать этого ребенка.

– Потомков осталось лишь четверо.

– Имена! – отрывисто потребовала Барбара и не выдержала – застонала.

– Да. Если дадите клятву.

– Два имени, и я решаю.

– Берт Райт и Кристина Холдсток, – голос откровенно издевался. Он поймал Барбару на слове.

– Мне потребуется…

– Вам потребуется выжить, чтобы исполнить клятву, поэтому прекращайте этот салонный диспут и требуйте уже наконец.

– Я готова исполнить деяние в вашу честь, в чем присягаю и клянусь в присутствии лица первой крови.

– Два других имени: Саймон Глотвик и Барбара Бёрн.

– Вы солгали?!

– Отнюдь! – торжество горело в голосе настолько сильно, что казалось, разгоняло полумрак в комнате. Шея Барбары раздулась, жилы грозили вот-вот лопнуть. Но ее воля продолжала натягивать Кристину, как лук, заставляя выгибаться все сильнее и душить, душить смерть все сильней. – Семя двух родов проросло самым причудливым образом. Даже вам не под силу провидеть такое. Вот мой приказ: отправляйтесь к моему брату и разыщите то, во что он вырос. Как и суждено, Кристина станет невестой, но не ему, а мне.

Буря плоти

Гарольд пришел в себя, когда тварь принялась сдирать с него одежду.

Тело, окоченевшее до полного бесчувствия, наполовину лежало в воде. Нижнюю часть словно ампутировали. Темнота, окружавшая Гарольда, полнилась звуками. Тут и там пробивали сумрак твердые, будто отлитые из стекла, лучи лунного света. Тварь щелкала и скрежетала, ее руки находились в постоянном движении, вспенивали воду и поворачивали Гарольда, как грудного младенца во время пеленания.

Гарольд не слышал боли. Когти твари снимали кожу лоскутами, обдирали ее вместе с одеждой. Гарольду было все равно. С огромным трудом он не давал векам сомкнуться. Упрямство еще держало на плаву, но с каждым мгновением Гарольд все глубже погружался в смертный сон, и только настырный свет луны, капающий сквозь дыры в крыше, не давал оборвать последние нити, связующие душу с телом.

Крыша?

Интерес, такой случайный, нелепый, вспыхнул столь внезапно и так же быстро угас, заставил оглядеть склеп, в который притащила его тварь. Свет отражался от воды и немного рассеивал тьму. Вокруг Гарольда торчали ребра шпангоута, похожие на раздавленную корзину великана. Он лежал на помосте, уходящем под воду. Футах в десяти сверху скалилась разодранными досками дыра. За пределами нескольких островков света тьма становилась настолько плотной, что оглушала. Горькая слизь забила нос Гарольда, в ушах шумел прибой. Они не различали плеск и клекот, с которым левиафан его потрошил, и скрипы стен, жалующихся на свою гнилую судьбу.

Последние обрывки одежды исчезли в воде. Руки твари подняли Холдстока, перевернули, как мясник тушу, прежде чем приступить к разделке. Гарольд почувствовал рывок. Что-то сильно дернуло его за ногу. Щегольские штиблеты разбухли и не желали слезать. Чудовище выпустило Гарольда, он рухнул на помост, в голове зазвенело, простреленный локоть отозвался резкой болью. Второй раз за день она играла ему на руку.

Пусть Гарольд и потерял надежду, но тело продолжало цепляться за жизнь. Кровь рвала жилы, пробиваясь в омертвевшие ноги. Гарольд слышал, как бунтует сердце, расшибаясь о ребра, как о тюремную решетку.

Скрежет, издаваемый тварью, сменился чавканьем. Темнота мешала Гарольду рассмотреть подробности, но он не сомневался, монстр тянет к нему пульсирующую пасть, похожую на кольцо с тремя рядами зубов, и в этот миг одна только мысль всерьез занимала Гарольда: чем занята тень и почему, дьявол ее задери, она ни разу не ответила на его письма?

Последний их разговор прошел без толики душевности и взаимопонимания, которая сама собой могла родиться за годы их теснейшего союза. О встрече попросила тень, Гарольд, сатанея от скуки, согласился.

– Почему на мне всегда эта повязка? – прежде королевский инспектор Холдсток не соизволил исчерпывающе раскрыть этот вопрос, не собирался и теперь, в чем, не сдерживая раздражения, признался.

– На что вам глаза? Вам мало платят? Вы носите мое имя, как парадный мундир, чаще, чем я. Разве не вкушаете вы плодов власти, что реально принадлежат мне? Разве я хоть в чем-то отказал вам?

– Да! – воскликнула тень, шея побагровела, освободи она руки, наверняка попыталась бы скинуть повязку с лица и… Чем ужасным грозило это Гарольду, объяснить он не мог, затвердив: «Доска остается под контролем, пока игра на ней идет по твоим правилам». – Да! Во взаимности! Вы украли мою жизнь, имя, вы подменили его своим. Каким я был глупцом! Никогда не иди на сделку с Дьяволом, потерять душу еще при жизни…

– Однако Нечистый милостив и готов дать вам вольную, – искренность тени забавляла. Свет не знал человека, познавшего его глубже, чем тень. Дюжина лет бок о бок, теснейшее кровавое кружево, плоть и намеки, путевые могильные камни, дело ободранных ладоней, призрачный рудник. Стоило возникнуть казусу, объяснение которого пряталось в тени суеверий и домыслов, всплывала фамилия Холдсток. Ловкач и проныра. Гений полевого сыска. Королевская заноза. Они работали парой: тень прибывала публично, с максимальным шумом и помпой, ворошила угли, как делал бы на ее месте реальный королевский инспектор. Подлинный Гарольд Холдсток являлся следом или чуть раньше – здесь он безраздельно принадлежал чутью, – шел тайными тропами, пил без продыху с червивым людом, задирал самые сомнительные юбки, не чурался подкупа и кабацкой драки. Гарольд лукавил, утверждая, что не создан для сыскной работы. Ему нравилась живая, потная, кусачая слежка. Он не мыслил себя без запаха опасности.

– Вы бросаете меня? – ярость тени сменилась паникой. Гарольд нашел ее среди человеческих отбросов, снял шелуху забитости и страха, научил бриться, стрелять и читать газеты. Гарольд пестовал тень лично и с помощью лучших уличных практиков. Но ни разу не показывал своего лица. Схожим образом поступил бы Дориан Грей.

– Я обещал расплатиться с вами той монетой и в тот час, когда вы потребуете от меня этого. Хотите лицезреть Гарольда Холдстока – посмотритесь в зеркало. Настало время выйти из кабалы? Так вы принимаете наш договор?

– Я… я… – Тень набрала воздуха, но мешкала с окончательным решением. Вердикт жег ее изнутри. Про себя она все уже решила, но страх ошибки – самый дрянной, коварный – не давал порвать оковы, пусть даже ценой нынешней поддельной жизни.

– Нет нужды знать в лицо того, кого нет, – в сотый раз припечатал тень Гарольд Холдсток. – Вы – единственный королевский инспектор моего имени и всегда работаете в одиночку. Что же касается нашего союза, ваше лицо я изучил до мельчайших подробностей, мое вам знать совершенно ни к чему.

Тварь вырвала Гарольда из мыслей, приблизив клацающую пасть к самому его лицу. Даже сквозь глухой насморк Гарольда окатило зловоние, волнами расходившееся от монстра. Так могли пахнуть крики. Гарольд слышал агонию тысячи существ. «Безумие! Перестань! Не верь! Не слушай!» – Они надрывались, проклинали свой конец в этом аду из кошмарных челюстей. Голова чудовища попала в поток лунного света. Гарольд не сдержал стона благоговения.

Над ним склонился Бог.

Вне всяких сомнений, Гарольд Холдсток встретил Мадонну чудовищ. Существо невероятной грации.

Голова, обрамленная короной мелких щупалец, держалась на тонкой лебяжьей шее. Огромная воронкообразная пасть ничуть не портила ее образа. Раскрываясь костяными лепестками, она достигала не менее фута в самом обширном диаметре, стягиваясь в клюв, превращалась в острую свирель не толще дюйма. Подлинным чудом сияла кожа. Белоснежная, тончайшая, ювелирно выточенная из тысячи чешуек, она переливалась в ледяном лунном свете, совершенная алмазная пыль. Безупречный храм ее плоти венчали глаза, похожие на пару огромных гранатов.

До Гарольда не сразу дошло, что кожа твари, напитавшись сиянием луны, начала светиться сама. Бог монстров, готовясь к трапезе, осветил собой склеп.

Только теперь Гарольд разглядел, что у твари множество рук. Они змеились, перевивались, хлестали во все стороны и казались клубком растревоженных червей. Каждая оканчивалась крупной, почти человеческой ладонью. Хвост твари терялся во мраке, тогда как большая часть туловища выползла на свет. Грудина монстра напоминала бочку, перевитую ажурными ребрами. В ее прозрачной сердцевине бурлили органы, вылепленные будто бы из кипящего воска. Это зрелище отрезвило Гарольда. Чудеса противны ученым и скептикам, а королевский инспектор Холдсток был скептиком до мозга костей. Сил противиться чуду у него не осталось, и Гарольд решил разглядеть существо в мельчайших деталях, уступив любопытству ищейки. Он рассматривал тварь, препарировал ее взглядом, но не делал попыток освободиться. «Сейчас меня сожрут. Да. Пускай».

Тварь подхватила Гарольда и вознесла к потолку. Так отец похваляется первенцем, а победитель поднимает чашу триумфа. Гарольд следил, как пронзают его бессильную плоть когти монстра. Укусы боли лишь оттеняли конец, стирали сомнения. В глазах Гарольда двоилось, дыхание вырывалось с чудовищным хрипом. Ноги рвала судорога, раскаленные иглы пронзали их, ворочались в ранах. «Неужели вот так, без боя?» Он бы обрадовался воплю, вцепиться зубами, рвать, сопротивляться. Кричать было лень.

Буквально в футе от потолка тварь остановилась, разжала когти и перевернула Гарольда с живота на спину. Она баюкала его, добрая матушка, поддерживала под бока и за плечи. Что-то происходило там, внизу. Бессильный бороться, Гарольд все равно хотел видеть. Свидетельствовать своему падению. Он оглянулся через плечо, рискуя сорваться в кишащее переплетение рук монстра. Наконец все брюхо твари показалось из-под воды. Нижняя часть туловища, в противовес божественному верху, была дьявольски безобразной. Монстр оканчивался чешуйчатым панцирем, похожим на громадный чертополох. Именно его тварь разворачивала теперь кверху короной. Костяной гребень разошелся в стороны трехфутовыми пиками, и Холдсток вновь восхитился замыслом, породившим такое.

Рот на голове чудовища, что напугал Гарольда своими футовыми зубами, казался щелью по сравнению с пастью, что открылась у подножия твари. Из центра чертополоха торчал зазубренный шип, под которым сновали жвала, видимо, ими монстр проталкивал пищу в свою нижнюю глотку.

Гарольд почувствовал дрожь, она передалась его телу через руки твари. Она хотела поднять его выше. «Так она рассекает добычу – насаживает на шип!» Гарольд Холдсток оказался слишком крупной дичью, поэтому верхняя пасть не сожрала его, пока он лежал в воде. Она позвала свою нижнюю половину, и та явилась, огромная, неповоротливая, смертоносная. Ночной кошмар Господа готовился убить Гарольда Холдстока.

«Она сбросит меня! Сейчас!»

Ужас разорвал сердце Гарольда, кровь молотом ударила в лицо. Слабость оставила тело, звенящее от желания жить. Даже ноги, деревянные, непослушные, горящие искрами где-то ниже живота, начали брыкаться.

Потолок неожиданно твердо съездил Гарольду по лбу. Он не успел закрыться. Сырое дерево прилипло к коже, точно взяло его лицо в гнилые ладони. О, боже, сейчас!.. Руки скользили по доскам, обдирая ногти. Пожалуйста!.. Правая рука провалилась в щель, но дерево прогнило, крошилось под пальцами, Гарольд никак не мог зацепиться. Он закричал от бессилия, царапал доски в тщетной попытке найти отверстие, трос, скобу. Что угодно! Его рывки насторожили тварь. Она выдернула из-под Гарольда руки, и он полетел вниз.

Отчаяние вернуло ему силы. Немыслимо, но Гарольд сумел схватиться за одну из рук твари и скользнул по ней, нет, не на фут, но хотя бы на пару дюймов в сторону! Костяной шип пронесся мимо лица, вырвал клок кожи и пук волос. Гарольд висел, цепляясь за отростки твари. Почуяв неладное, она сомкнула зубья вокруг распорочного шипа. Дикая боль пронзили левую икру Гарольда. Он не удержался и упал. Каким-то чудом Гарольд не наделся на костяную корону чудовища, рухнул снаружи, но нога осталась внутри нижней пасти, угодив точно меж зубьев. Жвала вцепились в штиблет и сорвали его, едва не вырвав ступню из сустава. Гарольд брыкался, изо всех сил пытаясь освободить ступню из хватки твари, голова то и дело уходила под воду, но здесь было мелко, и все внимание Гарольда ушло в ногу. К несчастью, каждое движение загоняло ее все глубже в пасть монстра. Руки твари тянули, дергали, раскачивали Гарольда из стороны в сторону, невольно заклинивая щиколотку в нижней пасти. Добыча уже попала твари в рот, но застряла между зубов. Чудовище кричало, и Гарольд вторил, срывая голос. Кровь хлестала из открытой раны, опьяненный ею монстр еще плотнее сомкнул челюсти. Одного штиблета ему было мало. Руки чудовища нащупали Гарольда и потянули вверх. Он рыдал, слыша хруст своей плоти. Голова монстра издавала тонкие просящие звуки откуда-то сверху, точно звала выводок присоединиться к трапезе. Костяные створки откусили ногу Гарольда выше щиколотки. Он слышал, как трещат, переламываясь, кости, и молил Бога, чтобы тот убил его быстро, но у Всевышнего нашлись дела поважнее. Обрубок выскользнул из сомкнувшейся короны. Тварь подхватила Гарольда на руки и вознесла под потолок. Он был там не один. Телом Гарольда Холдстока завладел Его Величество шок.

Присутствие высочайшей пробы, чистое и холодное, как хрусталь, злое, точно нож, вышибло лишние мысли из головы. Боль сдохла. Ноги еще не отошли от ледяной воды. Сосуды не успели расшириться. Несмотря на всю чудовищность, рана кропила тварь кровью, но не заливала дождем.

«Минута, может, две!» – вспомнил Гарольд. На войне он видел, как умирают люди с оторванными конечностями. Удар. Крик. Мгновенное опьянение, иногда – заторможенность. Всплеск активности, если повезет. Редко – эйфория. Чаще – угасание. Дикая потеря крови. Не успеешь перетянуть – конец! Вестники Апокалипсиса: бледность, поверхностное дыхание, трупные пятна, смерть.

«Кровь! Остановить!» – звенело в голове. Тварь подбросила Гарольда под потолок, на сей раз ему повезло. Луна вынырнула сквозь крупную дыру. Гарольд вцепился в доски что было сил. Дерево выдержало. Монстр не стал медлить и резко отдернул руки. Гарольд болтался над распахнутой пастью и слышал, как шипит и волнуется тварь, заталкивая в себя его откушенную ногу.

– Давай! – завопил Холдсток. Крик подстегнул оцепеневшую боль, и та набросилась на него, свежуя заживо. Кровь хлынула потоком. Счет пошел на секунды. Тварь внизу зашлась воплем разочарования и гнева. Добыча сбежала! Гарольд слышал, как стучат о дерево рядом ее многочисленные руки, хватают его, но не могут зацепиться за скользкую голую кожу. Он протиснулся сквозь дыру, чувствуя, как с каждым рывком слабеют, сдаются руки. Дыхание мерцало в горле, отказывалось идти ниже. Крики твари хватали Гарольда за ноги, целую и укороченную, но он полз, забрасывал стоны вперед себя, цеплялся за невыносимую боль, как за крючья, и, наконец, оказался на второй палубе.

«Веревка! Жгут!» Гарольд попытался встать на колени и тут же рухнул. Луна шла за ним следом, пятнами ложилась на лабиринт из бочек, пряталась за ящиками, обещала помочь, но Гарольд слишком ослаб, чтобы искать дальше, чем могли дотянуться руки. Парусина расползалась под пальцами, как пленка грязи. Веревки рвались от любого прикосновения. Гарольд перевернул сундук, от усилия едва не лишился сознания, лежал и слушал, как утекает жизнь из оторванной ноги. Он нашарил бутылку в куче мусора, который вывалился из сундука. Она прыгнула прямо в руки, но не далась – отскочила и укатилась во тьму. Огненные круги сжигали глаза, и только пальцы, неугомонные, слабые, продолжали перебирать, потрошить, тянуть. Бечевка! Холдсток для верности стиснул моток зубами – не дай бог, убежит! – намотал кусок на пальцы и дернул. Годится.

Гарольд заставил себя сесть. Спасти его могла только удача. Кровавые лохмотья ниже колена мозжили так сильно. «Держись! Держись, сука!» – заклинал сознание Гарольд, и оно мерцало, но не сдавалось. Он сумел перетянуть артерию, лег на бок, глотая комкастый, слежавшийся воздух, и повторял: «Нельзя медлить. Нельзя медлить. Нужно замотать рану».

В сундуке Гарольд нашел мешок, в таких матросы носят свои пожитки. Промасленный, надежный товарищ. Минута жизни давно перевалила за полночь. Терять было нечего. Наперекор боли, проклиная последними словами тварь и всю ее родню, королевский инспектор Холдсток нахлобучил мешок на культю, крепко обмотал бечевой. И пропал.

Гарольд пришел в себя без четверти смерть.

Он открыл глаза, и боль тут же напомнила все, о чем он мечтал забыть. Кричать Гарольд уже не мог, но все равно стал. Горло до отказа забило песком, голову протыкали тупые ножи. Гарольд висел на краю жизни, когда он разожмет пальцы – всего лишь вопрос везения. Первым делом он ощупал повязку. Она держалась крепко и временно остановила кровь. Ему нужна была вода.

«Поите их, даже если они не хотят. Вливайте силой, только если кишки не выпущены наружу! – образ штабного хирурга, уляпанного решимостью и кровью с головы до ног, неожиданно ярко предстал перед глазами Гарольда. Он, еще совсем мальчишка, четырнадцати лет от роду, славен тем, что быстрее прочих носит донесения даже под канонадой. – Чего застыл, сынок? Оглох? Тащи сюда флягу! А то безрукая команда поляжет тут, несмотря на все мои труды!»

Не позднее часа рану нужно промыть и вычистить. Сам он с таким не справится. Гарольд соображал туго, но надежно. Если он не доберется до берега – Гарольд не сомневался, ирония судьбы занесла его на «Королевскую милость», или лучше сказать – Плешь Дьявола? – корабль-призрак пополнится новым членом команды.

Огромная дыра в верхней палубе почти не давала света. Вызволив Гарольда из трюма, луна ушла на покой. Небо затянули плотные тучи. Даже отсюда Гарольд слышал: ветер усилился, волны, точно задавшись целью опрокинуть проклятое судно, бодают борта.

Гарольд продолжил труд Робинзона Крузо, разбирающего обломки кораблекрушения. Пятнадцать лет обошлись с «Королевской милостью» без пощады. Одежда, гамаки, бегучий такелаж – все обратилось в прах, сгнило и прокисло. Жидкость в бочках, судя по запаху, превратилась в мерзкую бурду.

Холод терзал обнаженное тело Гарольда. Кожу стянуло, следы от когтей выглядели скверно, но едва кровоточили.

«Что ищешь? – Гарольд отсрочил свою кончину, но та все еще маячила за его плечом. – Не трать время!» Он нашел пару бутылок. Их содержимое, судя по этикеткам, не могло разочаровать. «Три глотка», – одернул себя Гарольд и отбил горлышко о кованый край сундука.

Из пожара боль превратилась в гвоздь, воткнутый в ногу. Гарольд изо всех сил оберегал ее, но нет-нет да задевал обрубок и сходил с ума от острой муки. Он поджег лужицу рома, высекая искру ножом о найденное огниво. Низкое пламя едва осветило вторую палубу. Скрученные коконы указывали места, где когда-то болтались спальные гамаки. Сундуки нужно было искать где-то рядом. Пятнадцать лет, десятки штормов, море, гниль сделали свое дело, но кое-какие вещи моряков могли спасти Гарольда. Немногие целые сундуки запирали висячие замки, они проржавели насквозь и без труда поддались голым рукам Холдстока. Наконец ему повезло, он нашел почти целую робу. Куском кожи, в которой безымянный матрос хранил свои сбережения, перепоясал бедра. Монеты обиженно застучали об пол. Весь улов Гарольда состоял из котомки, ржавого ножа, мотка бечевы, огнива и пары лоскутов кожи. Одет, вооружен и даже пьян. Сил хватило на подобие ухмылки.

Гарольд копался в тряпках, мысленно примеряясь к отверстию в верхней палубе, когда с ужасом услышал знакомые звуки. Тварь поднималась к нему из трюма.

До этой минуты Гарольд не знал, что такое Ужас. Ледяной, сдирающий кожу заживо, он захватил всего Холдстока. Никогда прежде он не слышал походки монстра, сбитой, непривычной к тверди, но узнал ее по первым звукам. Десятки шорохов и стуков – тварь хваталась за доски руками. Ей приходилось нелегко – нижняя пасть, волочась позади, цеплялась и мешала. Чудовище знало, где искать Гарольда, и намеревалось завершить трапезу.

Гарольд запаниковал. «Оно настигнет меня! Неизбежно! Нужна опора. Костыль».

Суматошные поиски обрели цель.

Гарольд полз в сторону лестницы, он надеялся, что верно определил положение бака и юта, двигался строго к корме, попутно шаря вокруг в поисках длинной доски, обломка рея, чего угодно, пригодного для опоры. Чем выше он поднимется, тем меньше шансов, что адово отродье его настигнет. Палуба трещала под его весом, угрожала вернуть в трюм. Сгорая от любопытства, луна высунулась из-за туч, настал час ее любимой игры – и Гарольд засомневался, уж не в родстве ли она с тварью, так театрально совпадали их выходы на сцену. Теперь он видел другие сундуки и веревки, прежде скрытые от него тенью. Гарольд досадовал, что не проверил их, как вдруг настил позади Холдстока ярдов в десяти левее от дыры, через которую он поднялся из трюма, взорвался скрежетом и треском. Темнота обросла гибкими руками, сияющими в лунном свете. Они метались и разбрасывали бочонки и мусор, как делал Гарольд совсем недавно. Он пополз быстрее, чувствуя, как нога в мешке открывает шлюзы.

Тварь увидела Холдстока и издала короткий вопль. Он услышал в нем гнев и вопросительные ноты. Она говорила с ним. «Вернись! Умри!» Охотничий этот крик прямой наводкой ударил в душу Гарольда, на миг парализовал его, заставил усомниться. Тогда он задел культей пол. Боль все расставила по местам. Гарольд стиснул зубы и постарался не стонать. Он искал подъем на полуют, оттуда – дверь на верхнюю палубу. Гарольд дополз до баррикады из корзин, сундуков, сгнившей ткани и водорослей высотой по колено, в его положении такая преграда была поистине непреодолимой. Слабость накатила лавиной и погребла под собой волю Холдстока.

Он слышал, как содрогаются доски, по которым ползла к нему многорукая погибель. Гарольд попробовал взломать пол. Провалиться в трюм, вода смягчит падение, обойти тварь с тыла, как-то же она поднялась сюда? Жалкие чахоточные мысли. У него не осталось решимости даже воткнуть нож себе в горло. Любая участь лучше, чем чуять, как заживо высасывают мозг из твоих костей. Не бежать. Не пытаться. Сдаться! Отчаяние ломало хребет души.

Пол хрустнул под ногами Гарольда, на спину ему обрушился кусок бортовой обшивки. Холдсток ворочался и никак не мог сбросить его с себя. Монстр приближался, расшвыривая все на своем пути. Шипы нижней пасти цеплялись за сундуки и выброшенный из них мусор, тварь принимала его за пищу, тащила в пасть, давилась и глухо отрыгивала. Только это задерживало ее продвижение вперед. Чудовище жалобно кричало, точно надеялось, что Гарольд ответит и оно сумеет отыскать его по звуку.

Холдстоку мерещилось дикое: бесы, похожие на матросов, огромной двуручной пилой кромсали его злосчастную ногу, работали нерадиво, поминутно останавливались смахнуть пот со лба и опрокинуть стаканчик-другой. «Будешь?» – рогатый, похожий на Клопа, протянул Гарольду кружку, тот отмахнулся и не выдержал – завыл от боли. Тварь тут же откликнулась, пол задрожал от ее неумолимого приближения. Злость вернула силы. Их хватило на пару судорожных ярдов. Гарольд отполз к самому борту. Кого он надеется обмануть? Рано или поздно тварь найдет его. Пальцы нащупали рукоять, перевитую тонким тросом. Весло!

Бутылка оказалась крепче Гарольда. Он стиснул пробку зубами, чувствуя, как те крошатся от усилия. Ром хлынул на грудь, разъедая открытые раны. Гарольд плеснул перед собой, проводя черту, отрекаясь от проклятого корабля, и швырнул бутылку в сторону твари. Теперь огонь. Искры не стали артачиться, хлынули кучно. Ром отдал честь и восстал пламенем. Хлам, годами ждавший своего часа в сундуках мертвых людей, зачадил и неохотно занялся. Сырость, въедливая, ревнивая, не дала пожару развернуться во всю силу.

Гарольд увидел монстра. Тот замер на границе огня, закинув бесподобную голову под самую палубу. В его глазах читалось ошеломление. Он никогда не видел пламени.

Только теперь Гарольд понял, что подобрал у борта. Такую удобную рукоять не стали бы переводить на весло. Он держал орудие убийства – гарпун.

– Три вдоха, – прошептал Гарольд, безуспешно пытаясь подняться. – Дай мне три вдоха.

Здоровая нога скользила, опереться на гарпун не получалось. Гарольд елозил по полу, откуда не мог даже ранить монстра. Тот восстал в полный рост, руки прекратили свой танец и застыли, напряженные крылья, готовые обнять Холдстока и вознести на костяной крест, водрузить на шипастую Голгофу и медленно переварить в часть себя.

До твари остались считаные ярды, когда Гарольд сумел подняться, припал к ребру шпангоута и выпрямился на здоровой ноге. Он вскинул гарпун и увидел, как к нему несется сразу десяток рук. Гарольд понял, что не дышал, боясь спугнуть миг случайной храбрости, но теперь ему нужен был рот.

– Сдохни, белый кит! – выдохнул он и пробил навылет божественную шею твари.

Дверь на палубу висела, разбитая в щепки, точно кто-то пытался ею отгородиться, забил гвоздями, чтобы зло не вырвалось наружу, но удержать его не удалось. Гарольд не помнил, как одолел эти несколько футов. Забыл он и про кровь, она бежала по груди, но новых ран вроде не было. Из ладоней торчали дюймовые занозы. Гарольд не понимал, какими молитвами до сих пор жив. Нога окаменела и торчала, как палка. Язык, непомерно огромный, сухой, закупорил рот. Гарольд умирал от жажды. Стоило ему выбраться на палубу, он приник к дождевой луже и не отполз, пока не вылакал досуха.

На нижней палубе стихала агония твари. Гарольд слышал, как монстр расшвыривает все вокруг в тщетной попытке достать гарпун. Он уже не звал Гарольда, но от каждого его крика Холдстока передергивало, будто рядом с ним умирал ребенок.

Свежий воздух пьянил почище бутылки виски.

Гарольд рыдал, но слезы не шли. Ему удалось встать на колени, вцепившись в продавленный планшир. Не было речи, чтобы доплыть до берега. Порт сиял огнями едва ли не в миле. Ближайшей землей виднелся мыс, который возвышался над морем на добрых триста футов. Свет маяка с него равнодушно гладил залив.

Море шептало и хмурилось. Луна засеяла его блестками и чешуей. Ветер дергал подол робы Холдстока и норовил забраться ледяными пальцами в мешок на культе. Море издевалось над Гарольдом, зазывало в темные пучины. «Все равно ты не жилец», – убеждал ветер и толкал в спину.

От палубы остались руины. Огромные дыры в настиле чернели разрытыми могилами. Гарольд видел, как в них умирала тварь. Луна заразила ее своим семенем. Огненное брюхо монстра раздулось и пульсировало. Света стало так много, что Гарольд видел мельчайшие подробности происходящего. Он перегнулся через край пролома и не мог оторвать взгляд. С тварью творилось что-то жуткое.

Она пыталась обломить гарпун, выдавить из себя, но его сработали для убийства, и он не собирался просто так покидать тело жертвы. Руки твари сошли с ума, они хватали все, до чего могли дотянуться, швыряли по сторонам, отламывали огромные куски и раздирали друг друга. Кровь, струившаяся из ран твари, слабо светилась.

Голова чудовища повисла. Верхняя пасть собралась в клюв, один глаз утонул в складках кожи, другой выкатился из орбиты и слабо пульсировал. Гарпун торчал из раны, сверкающий рог, орудие, которым монстр грозил всему миру. Тварь умирала. Хоровод ее конвульсий присягал в этом.

Холдсток не сразу понял, чем занята нижняя пасть, а когда сообразил, едва не задохнулся от изумления. Она пыталась откусить от себя остальное тело! Шип-секач мешал ей. Длинные лепестки костяного чертополоха царапали плоть гадины, не в силах навредить ей сильнее, чем неуклюжие удары о сундуки и стены. Но и этих ран оказалось довольно.

Глаз твари задвигался неожиданно и осмысленно. Взгляд потек в сторону Гарольда, так встает на горизонт дуло мортиры. Гарольд оцепенел. Догадка, невозможная в своей правдивости, душила и не давала отодвинуться от края. «Мне не уйти! Это судьба!» – уверился Гарольд, глядя, как напрягаются мышцы пробитой шеи, дрожит, не сдаваясь, гарпун, распахивается верхний рот, оглашая ночь охотничьим криком. Нижняя пасть на миг прекратила свою каннибальскую тризну, но быстро опомнилась. Монстр жрал собственное тело. Сквозь раны, нанесенные костяной короной, пузырились внутренности. Тварь рвала себя хищно, не зная сомнений. Гарпун колотился о стены, отмеряя рывки и укусы. «Не верю, что Каинов грех был страшнее того, что я видел в трюме „Королевской милости“».

Нижняя пасть свалилась набок. Грудина твари распалась на несколько частей. Бурлящая лава органов расплескалась по черной воде трюма. Изножие существа поползло в сторону, за ним тянулся след из пылающих кишок. При дележке ему достались две пары рук, и те едва шевелились. Адский лебедь вскинул голову и нашел Гарольда взглядом. Без всякого сомнения, они узнали друг друга. Сразу несколько рук зацепились за края верхней палубы. Гарольд почуял, как кровь в его жилах застывает свинцом, а мышцы превращаются в камень. Тварь повисла. Последние жилы, соединявшие ее со второй половиной, лопнули. Монстр поставил свою погибель против смерти Гарольда Холдстока и начал карабкаться вверх.

Дальнейшее вылилось в стремительное и текучее движение без склеек и пауз.

Тварь выбирается на палубу, ни на миг не прекращая вопить. Она ищет человека, но глаз, лопнувшее, стекленеющее бельмом, око – дрянной помощник. Тварь отрекается от зрения и превращается в слух. Гарольда спасает лишь то, что он онемел от ужаса. Монстр надрывается криком. Эхо несется над волнами, пробуждая в темных глубинах ответные рыдания. Краем глаза Гарольд видит восхождение медуз. Он не выдерживает и оборачивается. Семя твари поднимается из бездны. Их десятки. Тела еще не вошли в рост. Они не крупнее собаки, но наполнены той же дьявольской магмой жизни, что и прародительница. Их руки жаждут. Они сияют. Взрослая, ополовиненная особь вторит им, озаряя палубу мерцающим светом, точно десятифутовый светильник. Ей отвечает маяк. Луч, прежде бесцельно тревоживший залив, находит тварь и накалывает ее на свет, как жука на булавку. Посреди ночного моря горит живая звезда. Коридор от маяка к судну крайне широк. Смотритель открыл путь лучом. Гарольд слышит далекий плеск весел. Голоса! Надежда бьет под дых. Стрелка на карте наливается кровью. «Захария? Тень?!» Перст, указующий стае добычу. Гарольд хрипит. Тварь замирает и ловит исчезающий звук.

Гарольд остолбенел. Изумление сковало его. Разум скулит в клетке плоти, но Гарольд не может пошевелить даже пальцем. Глухие углы сознания, одним им ведомым чутьем, шепчут, что нижняя пасть жива и бьется в трюме, неуклюжая и слепая. Гарольд подмечает, как гаснут, вымирая вокруг нее, внутренности твари, покрываются плесенью и тленом, но все меркнет перед погребальным танцем монстра на палубе. Он хлещет руками во все стороны, пытаясь на ощупь зацепить Гарольда. На его счастье, тварь движется в другую сторону. Ей остались считаные мгновения. По снежной коже расползаются угольные пятна. Так метит одна хозяйка. Гарольд слышит глухой удар о борт. Они с монстром вздрагивают одновременно. Тварь бросается на звук и летит вниз сквозь дыру в палубе. Ее вой пронизан отчаянием. Жестокая игра судьбы: монстр напоролся на свой охотничий шип! Нижняя пасть смыкает челюсти. Гарольда мутит от звуков, которые наполняют трюм. Он слышит близкий скрежет. Дети монстра карабкаются на палубу. Новый страх вышибает старый выстрелом в лицо. «Прыгай!» – орет человек настолько яростно, что Гарольд не мешкает ни секунды. Он не спрашивает, откуда тот взялся. Боль от удара об воду взрывает ногу ярче тысячи солнц. Море раздирает рот Холдстока. Он не чувствует, как сильная рука вытаскивает его за волосы. Незнакомец швыряет тело королевского инспектора Холдстока на дно лодки, поднимает с банки ружье и начинает хладнокровно выцеливать многоруких бестий. Охота – его призвание.

От костра несло горелыми тряпками.

Гарольд поморщился и хотел перевернуться на другой бок, но не сумел. Он лежал, укутанный толстыми одеялами. Во рту ночевала рота солдат, мылась, стирала портянки и выгуливала полковую скотину, невесть откуда взявшуюся на марше.

– На твоем месте я бы даже глаза не открывал, – гулко посоветовал потолок. Судя по отблескам костра, Гарольд находился в пещере. Взрослый человек не встал бы здесь в полный рост. Гарольд послушно смежил веки и начал придумывать вопрос. Тот никак не шел. Гарольд открыл глаза и вновь попытался перевернуться на бок. Опять не вышло. Наконец он заметил ремни, стянувшие его поперек груди и ниже живота. Надежный способ удержать от глупостей.

– Чем воняет? – сумел выдавить Гарольд.

– Хотел сохранить одежку? – удивился потолок. – Она же вся в дерьме! Да и не твоя вовсе.

– Где?..

– В каменоломнях. В город тебе нельзя. Слишком заметный.

– Нет. Где она?

– Забрали, – голос потяжелел. – Зато ее родня пошла на корм рыбам.

– Кто?.. Кому?!

– Думаешь, ты один такой? Ил-Шрайн умеет заводить друзей везде, куда пришел погостить.

– Я не… Не!..

– Знаю, знаю, – в подбородок Гарольда ткнулась кружка. Теплые капли смочили губы, полились на грудь. Холдсток глотал и не чувствовал вкуса. Ничто не могло перебить той мерзости, что поселилась у него во рту.

– Как зовут?..

– Ил-Шрайн, – кружка исчезла, и ее место заняло лицо. – Ты пришел за ним?

– Нет… – несколько мгновений Гарольд колебался, затем открыл руку. – Пропавшие дети.

– А-а, – поморщился мужчина. – Поэтому за тебя так взялись.

– Знаешь?!

– Ты по адресу, счастливчик! – Незнакомец легонько потрепал Гарольда по плечу. – Их сожрал Ил-Шрайн.

– Там?! – Память вспыхнула жуткими образами: монстр освещает собой гнилой рангоут, потрошит одежду Холдстока; шея твари изгибается, и она отгрызает собственный хвост; выкаченный глаз безошибочно находит лицо Гарольда среди теней.

– Нет. Это щенок по сравнению со взрослой особью. Поверь мне.

– Много?..

– Достаточно. Но Ил-Шрайн один.

– В море? На «Милости»?

– Если бы. – Мужчина пропал из поля зрения Холдстока. Голос звучал глухо, безутешно.

От рождения он носил имя Гордон Бёрн.

– Гори-Не-Сгорай прозвали меня другие охотники. Нас было полтора десятка. Все разного возраста. Родственники. Соседи. Случайные люди. Жили в рыбацкой деревне на побережье. Мы поделили север на ровные ленты, шли по карте строго вверх, стараясь не перебегать дорогу друг дружке. Раз в год встречались в условленном месте. Спустя пять лет после клятвы на встречу пришел я один. Почему север? Теплый климат твари почему-то не по нраву. Но и мороз не любят. Много их? Даже сейчас не смогу ответить. Вот скажи, откуда берутся новые виды животных? Волк не может сойтись с черепахой и дать щенков. Господь не дурак. Но Ил-Шрайн милостив и может благословить такой союз. Байки? Сельские страшилки? Да не у меня в голове. Я по уши нырнул в трухлявые легенды, они у меня из задницы лезут. Никто не выбирал свою дрянную долю, но с каждым охотником приключилась похожая напасть. Со всеми. Исключение – один я. Мою семью перебили вурдалаки. Не те, из сказок, настоящие монстры. Перегрызли глотки, пока я, пятнадцатилетний, выл в грязи под окном, силясь встать на перебитые ноги. Я все слышал. Хруст костей, свист воздуха из прокушенного горла матери, всхлипы и отчаянный визг сестер. Шесть и девять им было. Твари убили всех. Каждую родную мне душу. И еще человек двадцать во всей деревне. Звучит пресно. Не хватает слов, да и я уже все забыл. Что теперь до моих соплей двадцать лет назад?

Бёрн потер переносицу, точно сверялся – все верно, не вру? Откинулся на стену пещеры и продолжил, глядя в потолок.

– Два дня мужчины от шести до шестидесяти копали могилы. Мы делали это молча. Даже дети не нарушали траура плачем. Не в каждую семью пришла смерть, но пережить резню и остаться человеком – совсем разные игры. Шли дожди. Могилы казались скорее лужами, чем дырами в земле. Я сидел возле четырех размытых холмиков и жалел, что не лежу в пятом. Одежда промокла насквозь. Куртка тяжело легла на плечи. Не сразу сообразил, что это ладони прижимают меня к земле. «Ты – последний из рода?» – спросил человек из-за спины. Не хотел отвечать, но кивнул. «Чего хочешь, отомстить или умереть?» – «Умереть», – всхлипнул я, хотя отец нипочем не оценил бы таких слов и не позволил матери меня жалеть. «Значит, свернуть тебе шею, а орудие мести отдать другому?» Я хотел обернуться, но руки держали крепко. «Отвечай!» – Он не повысил голоса, но я понял, смолчать. «Нет», – помотал я головой. «Думаешь, Иисусу понравился крест или гвозди?» Я подумал, наверное, кто-то послал за проповедником, и тот приехал из города отпевать покойников. «Иисус боялся, но иначе было нельзя». Я не понимал, к чему он клонит. «Вот», – рука убралась с плеча и тут уже уронила мне на колени склизскую мерзость размером с небольшую тыкву. Она шевелила лапками, и когда я взял ее в руки, оказалась человеческим черепом. Я заорал и отшвырнул его от себя. Череп упал на дорогу, размешанную десятком ног, и начал тонуть в грязи. Рука отвесила оплеуху, от которой у меня зазвенело в ушах. Забыл, во что был одет в тот день, какого цвета у матери глаза, а этот звон слышу, как сейчас. «Подбери!» – прорычал человек, и я не посмел ослушаться. Мокрая земля забила глазницы черепа. Он не дышал, в том не было нужды. Но щупальца двигались. «Я отдам тебе все, что осталось». – Мужчина предстал перед моими глазами. Признаться, он меня разочаровал. Невысокий, остроносый, от меня не укрылась его болезненная худоба и горб. Длинные волосы лежали по плечам вдовьим покрывалом. У ног незнакомца ерзала котомка. Внутри нее перекатывались и кряхтели какие-то животные. «Здесь дюжина», – продолжил горбун, не спуская с меня глаз. Я заметил, что он странно произносит слова, будто не хочет широко открывать рот. «Зачем они?» – Я догадался, что прячется внутри мешка. «Это твоя месть. Выкопаешь гробы, достанешь оттуда тела, и я научу тебя оживлять мертвых». «Я не смогу! Может, кто-то другой?! Мне пятнадцать!» – «Ты – последний из рода?» – терпеливо повторил мужчина, его рот раскрылся шире обычного, и я увидел – вместо зубов торчало кривое железо. Да – кивнул я. «Месть или смерть?» – надвинулся горбун, я оступился и сел прямо в лужу. «Месть», – пролепетал я, чувствуя, как грязь течет мне в сапоги. «Каждый сам воскрешает своих мертвецов», – сказал он и отошел в сторону.

Гордон изучал лезвие ножа, точно видел его впервые, потом принялся ковыряться им в зубах. Гарольд слушал, невольно затаив дыхание. Пауза затягивалась. Бёрн кривился.

– Конечно, я напорол дури! Горбун не вмешивался, позволяя мне творить свои ошибки. Он рычал от досады, когда я прикладывал черепа к развороченным телам близких, но и пальцем не пошевелил, чтобы оспорить мой выбор. Я знал, что делаю. Горбун подробно посвятил меня в свою сатанинскую мессу. Черепа должны вкусить мертвой плоти, чтобы воскресить ее. Взамен они дают крючья вместо зубов и превращают трупы в охотников. Когда прошел черед моей семьи, горбун хлестнул меня по лицу. «Молодые! – орал он, живое воплощение гнева. – Мужчины! Способные! Убивать!» Мы обошли оставшиеся могилы и выбрали подходящие тела. Я плохо соображал. Волдыри на ладонях лопнули, любое прикосновение к лопате отзывалось болью. Горбун отказался помогать. Я управился ближе к утру. Тела, сваленные в кучу, лежали и тоскливо мычали. Горбун посмотрел на меня. Лишенный опоры и сил, я ревел, глядя, как трясутся руки матери, когда она пыталась прижать к груди дергающиеся головы моих сестер. Лицо горбуна исказилось бешенством, он замахнулся на меня, но что толку? Спихивать гробы в могилы и закапывать их ему пришлось в одиночку.

Гарольд неожиданно бурно закашлялся. Рот наполнился слизью. Пришлось повернуть голову набок, чтобы сплюнуть. Грудь ходила ходуном. Кашель терзал грудь, а та – все остальное тело. Неожиданно остро свело откушенную ногу. Только теперь Гарольд вспомнил о ней, попытался разглядеть, выпростать обрубок из-под одеяла, но у него ничего не вышло. Бёрн молчал, дожидаясь, когда сможет продолжить рассказ.

– Следующие два дня горбун отсыпался в сарае и пил кровь. Думали, обойдется свиньей, но третьей ночью он приволок старого Дональдсона и растянул его на пару дней. Звали убийцу Хелтон. «Те, что выпили вас, – наставлял он мою воскресшую семью, они с жадностью смотрели на его окровавленные губы, – такие же, как вы. Только они предали завет, а вы еще не приняли его. Мы – внебрачные дети Ил-Шрайна, выродки, чистильщики, его гончая стая. Наше призвание – служить. Наш путь – убивать чудовищ и пожирать их тела. Обычные люди не должны видеть монстров. Даже дети знают – чудовищ не существует. Пока мы справляемся, в нас живет разум. Стоит уйти с пути, и мы сами превратимся в тех, на кого охотимся. Кровь на время способна поддержать в нас огонь разумности, но стоит увлечься ею, и путь во тьму предрешен!» Отец обнимал мать за плечи. Сестры дружно кивали. Прочие соседи обдирали с лиц корку грязи.

Кашель никак не унимался. Тело Гарольда горело, платило по счетам. Бёрн склонился над ним, отер мокрой тряпицей лоб, пожевал губами, щелкнул пряжками, освобождая тело от ремней, и сбросил на пол одеяла.

– Пришлось отрезать почти под колено. Скверная рана. Грязи набилось слишком много. Не переживай, доводилось кромсать людей. Некоторые выжили. Красавчиком тебе не быть, но на деревянной ноге еще попрыгаешь.

Гарольд сумел приподняться на локтях. Ниже колена белел кокон из бинтов. Вторая нога лежала рядом и была длиннее едва ли не на фут. Гарольд рухнул на одеяла и разрыдался. Он не понимал, слезы облегчения то или обиды.

– Пришлось оставить деревню. Никто не хотел жрать соседей и друзей. Долг крови гнал вперед. Хелтон прочел нам завет. Вот уж дрянная штука этот культ рыболюдей! Три часа литаний и пророчеств, написанных корявым языком. Я ни черта не понял, да и потом, весь первый год, по уши в крови и слизи, выслеживая, догоняя, раз за разом втыкая нож, сжигая и расчленяя нечисть, никак не мог взять в толк, к чему все эти слова? Понимание, как седина, пришло с опытом. Этот ублюдок Хелтон многое утаил. Не мне его винить. Для них я был чужак. Без железа во рту и жажды в груди. Хелтон поделился объедками правды, только когда я распял его на полу, рядом с обугленным Ил-Шрайном. Мне почти стукнуло тридцать. Пара дней до юбилея. Хелтон оказался крепким орешком. Но я не торопился. И теперь слушал внимательно. Ил-Шрайн не отсюда. Его споры приходят со звездопадом, откуда-то сверху, из-за небесной сферы. Те, что попадают на землю, гибнут. Или обращаются в червей, живущих падалью в скалистых норах. Эти почти неопасны, их век короток и лишен мысли. Чаще зародыши падают в океан. Они рыщут в поисках стража. Завет именует его пророком. Тот первым встречает Ил-Шрайна и вытаскивает на берег. Споры, что не нашли стража, дичают и превращаются в монстров, подобных твоему левиафану. Они необычайно сильны и способны давать свое потомство. К этим вернемся чуть позже. Ил-Шрайн ищет невесту. Тело, спустившееся с небес, лишь конверт. Послание должно вызреть в земной женщине. Она даст новую жизнь, и пророк засеет им почву. Зверь пустит корни. И превратится в растение. Годы спустя, изучая натурфилософию за океаном, я пытался познать высший замысел в отношениях Ил-Шрайна и человека. Обладая изрядным набором практических наблюдений и выводов, я не находил в этом замысле пробелов и противоречий, однако, чем больше погружался в него, тем сильнее ненавидел Бога, который дал этому жизнь.

Гарольд пялился на Бёрна, не скрывая отвращения. События на «Королевской милости» подернулись дымкой, превратились в горячечный бред. Без сомнения, у него галлюцинации. Он подхватил лихорадку. Может, и нога у него на месте?! Гарольд попытался сесть, но боль с такой силой рванула колено, что опрокинула Холдстока затылком об скалу.

– Один за другим охотники превращались в нежить. С содроганием я ждал минуты, когда мне придется свернуть с дороги и выследить одержимую сестру или мать, вернуть родных в могилу. На сей раз окончательно. Они поедали своих невольных родичей, чтобы выжить и сохранить человеческий облик, понимаешь? Не у всех такое получается. Откуда взялись черепа? Из могил пророков. Колесо жизни Ил-Шрайна – о нем мне рассказал один парнишка, я выдирал крючки из его пасти и штопал ими селян во время тифа. Они все выжили, а вот парнишка заживо сгнил, когда я достал из него последний крючок. Он писал книгу собственной кровью. «Святилище угря», так вроде. Божественная триада спора-зародыш-растение. Ублюдочный Ил-Шрайн породил вокруг себя множество уродств и ужасов. Едва ли не с каждым мне довелось схлестнуться. И вот, убив очередного монстра накануне своего семнадцатилетия, я понял, что не знаю о них ни черта! И тогда я начал охоту на Хелтона.

Бёрн умолк и беззвучно шевелил губами, точно молился. Гарольд дрожал. Жар схлынул, уступив место ознобу. Зубы стучали, кожа покрылась ледяным потом.

– Одеяла, – прохрипел Холдсток, бессильно скребя пальцами по полу. – Одеяла.

Бёрн посмотрел на него, не узнавая, набросил одеяла на ноги и продолжил так же внезапно, как начал исповедь.

– Теперь к главному. Мне нужно уйти. Меня не было больше суток. Они могли что-то заподозрить. Больше мы не увидимся. Разве что ты собственноручно закроешь кандалы на этих ублюдках. Да-да, я знаю, где их найти. Дом на вершине Кривого Носа. Прежде в нем находилась опиумокурильня. Совсем не случайное место. Первые годы Ил-Шрайн проводит в забытьи, поглощая людские грезы. От рождения в нем цветет лишь зерно разума. Оно должно окрепнуть, пустить побеги. Взломать пол, под которым его поселили. Когда это произойдет, зверь очнется голодным. В городке не получилось утаить пропажу десятка курильщиков. Люди пытались взять притон штурмом. Думали, там случалась резня, и кто-то позарился на их гроши. Хе-хе, трусишки. Атака захлебнулась кровью. Мы отстояли притон, но курильню пришлось бросить. Пару лет дом стоял пуст и заброшен. Никому не было до него дела, но Ил-Шрайн требовал плоти. У него нашелся новый кормилец. Никто не заподозрил, что дети пропадают там же.

Теперь Бёрн не смотрел Гарольду в глаза.

– Я оставлю денег. – Он положил рядом с Гарольдом увесисто звякнувший кошель. – Купишь лошадь, наймешь повозку, ни в коем случае не суйся на станцию. Никто не верит, что ты выжил, но за чужаками пригляд верный, не успеешь свистнуть, отрежут голову. Ты изрядно наследил. Из катакомб уйдешь по меловым вешкам. Я оставлю костыль. Не сумеешь выбраться, не моя забота. Я и так дал сверх того, что обычно себе позволяю. И главное – не оборачивайся! Беги. Приведи войска, федерального маршала, его королевское величество, кого угодно! И разнесите дом на холме на мелкие куски, выройте яму, засыпьте солью на шесть футов вглубь, а округу залейте керосином футов на двести.

Бёрн коротко вздохнул и нахлобучил шляпу. Решимость боролась на его лице с недосказанностью. Он торопливо натягивал перчатки, всей позой выражая сомнения, они раздирали его, в конце концов, он решился и, наклонясь к самому лицу Гарольда, прошептал:

– Не верьте никому. В особенности себе.

Человек по имени Свет

На Винни можно было ставить крест.

Стена плотно придавила его ногу.

– Дрянь-дрянь-дрянь, – звонко отряхивал ладони крючкоротый, искоса поглядывая на Лайта. Хлопки разлетались по трехфутовой норе глухими аплодисментами.

– Я живой… – кряхтел Винни. Глаза горели невиданной страстью. У него получилось! Он проснулся! Выжил!

– Только нам от этого сплошное расстройство, – крючкоротый комично поднял брови. Лайт и доктор молчали. Доплер забрал у Лайта револьвер и сторожил выход.

Несущая стена остановила обвал. Перекрытия обрушились на нее с обеих сторон, сложились двускатной крышей. Клетка пушера стояла почти нетронутой. Большая часть Винни торчала из-под завала. За годы работы с недвижимостью Лайт прилично разобрался в строительстве, проектировании, сопротивлении материалов. Масштаб разрушений не умещался в его голове. Можно подумать, Лайт не пробил бульдозером стену, а спикировал сюда на десятитонной бомбе.

– Так надо, так надо, – напевал безумец, скаля крючки, и нет-нет да поглядывал на картонную куклу, которую Филлсон таскал с собой. – Где ваши ключи? – неожиданно спросил крючкоротый.

– Что? – Лайт растерялся, потом вспомнил про уговор с Шейлой и высыпал в нервную ладонь подельника бренчащую связку и еще пару ключей.

– Это не все, – облизнулся крючкоротый. Теперь он не сводил глаз с разодранного короба, некогда бывшего девочкой.

– Что вы на нее так уставились?

– Она их глотала? – Глотвик смотрел на них во все глаза, но не вмешивался. Происходящее дополнялось для него особым, одному ему видимым смыслом.

– О чем вы?! – возмутился Лайт и попытался защитить мертвую куклу. – Уберите руки! Вы обещали!

– Вам! – крючкоротый нелюдь придвинулся к самому лицу Филлсона. – Мое слово у вас. Но я ничего не говорил про девочку! – Он вырвал картонный торс из рук Лайта, перевернул и начал трясти. По бетону раскатились пуговицы и булавки, вылетел моток тонкого скотча. Крючкоротый зашипел на Глотвика и Лайта, те отпрянули, а он начал потрошить бывшую девочку без малейшего стеснения и жалости. Лайт побелел от гнева. С ним вечно поступали так же. Все, даже Мириам! Об пол звякнули ключи. Еще пара, но крючкоротого они не интересовали. Он искал нечто более интимное.

– Есть! – вскричал он и засунул голову глубоко внутрь разорванного тела. Через секунду вынырнул, держа в крючках слабо светящуюся тряпку. В каменном мешке ее сияние стало заметно угасать. Ненормальный вырвал ее из своих страшных зубов, не заботясь о клочках, застрявших в металле. – Мешкать нельзя! – объявил он, задыхаясь. – Уф! Нам повезло! – крючкоротый махал руками, будто все присутствующие одинаково понимали, что происходит и какую дрянь он выкопал внутри картонного трупа.

– Эй! – крючкоротый мгновенно пришел в ярость, когда остальные не отозвались. – Я плохо объясняю?! Нам нужно попасть туда, к нему. Сейчас!

– Решетка! Ваш напильник, – начал Глотвик, разглядывая тускнеющие лохмотья в руках крючкоротого. Скрытое приняло истинную форму. Глотвик внутренне восхищался дерзости замысла, но сам, даже имея подходящие инструменты, нипочем не рискнул бы. Или все-таки рискнул? Жизнь на кону…

– Не успеем. Ключи, кретины! Скорей!

Лайт с Глотвиком кинулись подбирать ключи к решетке. Удивительно, как она выстояла. Крючкоротый зудел без умолку.

– Что вы возитесь? Скорее! Не дайте сдохнуть этой гниде! Я с ним еще не поквитался!

Пятый или шестой ключ открыл замок. Он щелкнул, но дверь и не подумала открываться. Решетку перекосило. Лайт дернул – намертво!

– Я… – сглотнул он, и тут крючкоротый метнулся на пол и ногами выбил дверь внутрь. Все-таки железо его боялось.

– Доктор! – рявкнул он, перекатываясь к Винни. – Мне нужен ассистент!

– Знаете, – пролепетал Саймон Глотвик, – у меня очень грязные руки.

– Знаю-знаю, – отмахнулся безумец, скрипя крючками. – Просто скажите, что мне делать?!

– Глубокий ожог гортани, – зачастил Глотвик. – Вырвана существенная часть… э… не знаю… чего…

– Доктор! Он уже почти сдох!

– Просто засуньте глубже, насколько хватит руки! – завопил Глотвик, поневоле перенимая истеричную манеру крючкоротого. Перед глазами Саймона творилась самая немыслимая трансплантация, какую только мог представить себе человек. Дипломированный хирург, он видел скомканный, лишенный нижней половины туловища силуэт девочки. С каждым мгновением, проведенным вне тела картонной куклы, он все сильней распадался на тонкие, затухающие светом волокна. В глотке Винни бушевал пожар. Связь со злом не ограничивалась домом, в котором оба жили. Туман разделил с Винни тело. Не каждый брак способен похвастаться такой близостью. Бёрн знал свое дело, когда калечил Винни. Гордону не нужны были свидетели. И вот теперь крючкоротый занимался откровенно не своим делом – тушил агонию Винни, подселяя ему кусок души мертвой девочки.

– Левее, – командовал доктор Глотвик, невольно входя во вкус. – Покрутите рукой, точно ершиком для бутылок…

– Вы в своем уме?! – не удержался Лайт, заглядывая между их склоненных голов. – Вы же его душите!

Крючкоротый, не оборачиваясь, лягнул его под колено. Не суйся! Лайт пребольно ударился головой о вывороченную спинку кровати. Винни хрипел с благодарностью. Он чувствовал мяту и лед. Они пускали корни в его гортани, и те прорастали в рот, распускались в нёбо, через ноздри проникали в глубь головы, открывали потаенные сундуки и карманы, ворошили карты памяти, переставляли мебель в дворцах и каминных залах, роняли, двигали, перекрашивали. Благодарность постепенно сменилась ужасом. В спальне черепной коробки поселился кто-то еще.

– Ххааа! – выдохнул чужак совершенно по-своему, и Винни увидел, как его родная левая рука начала двигаться без всякой на то его воли.

– Нога, – напомнил Лайт с пола. Глотвик и крючкоротый вели себя как лучшие друзья, улыбались, хлопали друг друга по плечам, чумазые, громкие, вымазанные в пыли и слюне Винни. Но, услышав слова Лайта, Глотвик помрачнел. Крючкоротый обернулся к агенту.

– Хотите что-то предложить, друг мой?

– Сомневаюсь, что примете к сведению, – язвительно, насколько мог, ответил Филлсон. Безумие накатило и ушло. Крючкоротый больше не правил ситуацией. Она обрела безжалостные земные черты.

– Плохо дело, – Глотвик ощупал голень Винни, пока тот таращился и пытался справиться с бунтующим телом. – Колено цело. Ниже беда. Даже если сумеем поднять стену, почти гарантированно ампутация. Синдром Байуотерса.

– Что за прелесть? – облизнулся крючкоротый. Дикое зрелище. Как он не надевается губами на крючки?

– Краш-синдром. Длительное раздавливание. Снимем с ноги стену, шок, токсикоз, смерть. Хотя… Давно он так?

– Мы с вами в одной лодке, док, – развел руками крючкоротый. Лайт пожал плечами.

– Сколько он в таком состоянии? Час? Два? – допытывался Глотвик. – До четырех часов включительно – легкая форма.

– Едва ли больше часа, – вспомнил Лайт. – Я въехал в участок около пяти утра. Мои часы показывают пять минут седьмого.

– Около часа, – покивал Саймон и хрустнул пальцами. – Будем резать или у кого-нибудь припасено очередное чудо?

– Можно я? – спросил Винни девичьим голосом. Отлично знакомым Лайту голосом. Его ноги подкосились, и он снова плюхнулся на задницу. По лицу Винни прошла судорога, кривая, как кардиограмма. Он изо всех сил сражался за свое тело, но проигрывал каждый синапс. Винни сел, упер обычные с виду руки локтями в бедра, пальцы стиснули край стены. Из-под ногтей брызнула кровь. Глотвик увидел, как изо рта Винни поднимается светящийся пар. Перекрытие хрустнуло.

– Тяни! – прохрипела Шейла, и Глотвик с крючкоротым успели выдернуть из-под завала ногу Винни.

– Женские штучки, – проворчал крючкоротый, перелез через Лайта и исчез в проходе, ведущем в коридор.

Основатель города

День подкупал безмятежной свежестью.

Пустая штанина болталась у стремени, и Гарольд не слышал иной боли, кроме протяжного стона души. Под копыта невысокой лошади Холдстока послушно ложилась дорога прочь из города. Он смотрел на ее изгиб, теряющийся среди холмов, они стояли, затянутые дымкой, звали королевского инспектора, но он чувствовал, как в спину ему глазеет город, непокоренный, растоптавший его и выплюнувший. Это было больше чем досада. Поражение. Капитуляция. Гарольд отлично изучил себя. Даже перед лицом твари из ада, пожирающей его ногу, он знал, что не сыграет труса и будет драться до конца.

– Быть может, – заговорил он вслух, надеясь отогнать прилив внезапной лихости, – это и есть мое главное испытание? Должен же я когда-то повзрослеть? Или одной ноги, отданной за беспечную старость, мало?

В конце концов, королевский инспектор Холдсток прибыл сюда не один. Тень облечена всеми мыслимыми и законными регалиями, чтобы расследовать и вершить суд именем монарха. Тень! Гарольд обязан проверить тайник. Если тень жива, там непременно ждет письмо. Холдсток понимал, что оправдывает себя, но не мог устоять перед зовом опасности и мести. Никто не смотрел так, как они, в спину Гарольду Холдстоку. Среди вещей, оставленных Бёрном, лежал стальной половник. Шесть раз уверься. Не мешкай! Целься.

Рука нащупала конверт. Гарольд преисполнился уныния, обнаружив письмо, что спрятал в ночь пожара, однако на обороте плясали поспешно нацарапанные буквы: «Я в беде! Не мешкайте. Дом на холме Кривой Нос. Дети там!» Почерк принадлежал тени. Судя по кляксам и кривым строчкам, она торопилась. Ранена? За ней следили? Жива ли тень? Или пошла на корм очередной твари?

– Я не могу! – застонал Холдсток от лютой, кромсающей на части муки. По сравнению с нею боль в отрезанной ноге была комариным укусом. – Я не в силах помочь ей! Шесть пуль. С этим я выйду против всего города?!

Гарольд убедил себя прийти на Кривой Нос ночью.

Если тень мертва, порыв Холдстока не сделает ее счастливей.

И все равно Гарольд подготовился из рук вон плохо. Револьвер норовил вывалиться из-за пояса, приходилось постоянно его поправлять. Даже внезапность отказывалась сражаться на его стороне. Она презирала калек. Гарольд передвигался с великим трудом, опираясь на палку, принесенную Бёрном вместо костыля. Каждое движение отрывало больную ногу. И все же он пришел. Атака, даже такая, чрезмерно внезапная, глупая, требовала почтительности.

Гарольду мерещился свет в окнах первого этажа. Должно быть, там горела свеча. Оглядка погнала Холдстока вокруг дома. Азарт не отпускал поджилки Гарольда, будто не было этих дней: Клопа, контрабандистов, Плеши Дьявола.

Дверь черного хода оказалась не заперта. Прежде чем войти, Гарольд накрутил тряпку вокруг основания своей палки. «С богом!» – поздоровался он с револьвером и вошел внутрь.

Коридор пропах табаком и пылью.

Гарольд слышал густой, пронзительно знакомый кашель, и в тон ему звучали ноты позднего разговора. Звуки неслись из комнаты дальше по коридору. «Благодарю тебя, Боже, что не второй этаж!» – искренне перекрестился стволом Гарольд и ковылял вперед, стараясь не шуметь. Излишние предосторожности. В столовой при свете единственной свечи творился шумный пир.

– …мой любимый!.. – захлебывался ликованием и кашлем фальшивый индеец. – Не знаю, из чего был слеплен тот молодчик, но он сумел то, на что у нашего капитана кишка оказалась тонка!

– Тебе вернули гарпун? – Гарольд с содроганием узнал детский голос. – Можно подержать?

– Осторожней, сынок! Целых двух белых дьяволов сразил этот гарпун! И тебе достанется, если не станешь его уважать.

– Дедушка, дедушка, – Холдсток похолодел, пытаясь представить, кого еще прячет в своих стенах темная комната. – Можно я стану китобоем, когда вырасту?

– Не слушай этого дряхлого засранца, никаких китов он не бил. Я вообще не помню, чтобы он уезжал из города.

– Вот и нет, Захария, старый ты черт. Нечего мне завидовать! Чей, скажешь, это гарпун? То-то же. Жри свою ложь, паучье семя. Первого кита убил я. Вторая тварь сдохла от моего орудия.

– Мне довольно того, что мы скормили ее… – Гарольд прислонился к стене и налег плечом на костыль, затем толкнул дверь. Она скрипнула, отворяясь. Три лица, совершенно белых в окружающем мраке, невольно обернулись на звук. Не мешкая, Холдсток спустил курок. Грохот заставил дом содрогнуться до основания. Тела упали на пол. Одно из них рукавом смахнуло свечу. Та опрокинулась на ковер. Пламя лениво вскарабкалось по длинной скатерти.

В свете разгорающегося пожара Гарольд проковылял к Теду. Тот еще шевелился. На губах лопались кровавые пузыри, пальцы скребли по полу. С внезапной ненавистью Гарольд вспомнил, как точно так же ворочался в трюме, поджидая многорукую смерть. Концом палки он наступил на ладонь мальчишки и раздавил ее.

– Тебе казалось, что ты победил, – Гарольд хотел быть сдержанным и строгим, как подобает вести себя с врагом. Но слова вырывались с рыданием и всхлипами. Гарольд оплакивал себя. Он хотел сдавить мальчишкину шею, лично увидеть, как смерть омоет глаза тьмой. Пуля – слишком дорогой подарок. – Я принес тебе кое-что.

Гарольд положил револьвер на пол и встал рядом с Тедом на колено. Он хотел, но не мог отказать себе в мести. Когда он забренчал мелочью в кармане, зрачки Теда расширились узнаванием. Спину Гарольда опалил пожар. Огонь перекинулся со стола на стену, пополз по ковру в сторону гостиной. Гарольд перебрал в ладони монеты, выбрал пару нужных, впечатал их в глаза Теда, чувствуя, как те поддаются, бегут слезами, и до хруста сжал тонкую шею.

– Я же просил, – в голосе Бёрна не было злости, одна сухая досада. На затылок Гарольда обрушился потолок и погреб его под собой.

Глаза Холдстока плотно завязали, руки стянули за спиной. Он не сразу узнал голос.

– Всякая тварь бережется попасть в капкан и лезет туда лишь от великого голода, он притупляет ее инстинкт, делает животное глупым, и только человек сознательно пихает в опасную дыру свою руку. Человеком руководит мозг – отличное от чутья начало, любопытное и дерзкое. Разум уверен, что его посадили на царство за великие заслуги. Колесо! Порох! Письменность!

Гарольд вздрогнул. Тень жива! Сейчас он закричит, она узнает его голос и немедленно освободит! Или тень кинули в соседнюю с ним камеру?

– Где мы? – завопил Холдсток, горло исторгло слабый хрип. – Вы целы? Что с вами?

Он пытался назвать тень по имени, но, к стыду, не мог его вспомнить.

– Не кричите, верный мой брат. К чему истерика? Однако скажите, это ничего вам не напоминает?

– Вас пытали? – не унимался Гарольд. – Вы успели отправить письмо? Что вы сообщили?

– Пожалуй, лишения притупили ваши блестящие способности. Какая потеря для всех нас, – сокрушенно произнесла тень, но Холдстоку в ее тоне послышались издевательские нотки. Подозрения закрались в душу и начали ее подтачивать.

– Вам не показалось, что нас должны ждать? Ко мне пришли вечером первого дня. И я поверил. Наверное, вам скучно без моих писем, вы так к ним привыкли…

Гарольд взял паузу, лихорадочно соображая, как построить разговор. Догадки все глубже погружали когти в его сердце.

– Почему на мне повязка? – наконец решился он.

– В самом деле! – воскликнула тень. Гарольд изо всех сил пытался припомнить ее имя. Это сейчас казалось таким важным. – Зачем вам видеть мое лицо, Гарольд Холдсток? Вы и так наблюдаете его каждый день. В зеркале!

– К чему эта месть?

– Признайтесь, – продолжала тень, заводясь все сильнее. – Вы же не помните, как меня зовут? Это так просто. Имя. Назовите меня по имени, и я вас отпущу. Клянусь! Пусть это будет стоить мне виселицы, чего угодно. Я отпущу вас, если вы вспомните мое имя.

Холдсток дышал, как собака после долгого бега.

– Не помните, – голос тени дрожал от обиды. – Тогда я напомню вам. Нет нужды знать в лицо того, кого нет. Меня зовут Гарольд Холдсток, и я – единственный королевский инспектор этого имени. Что же касается нашего – бывшего! – союза, ваше лицо всегда было мне незнакомо и теперь знать его мне совершенно ни к чему.

– Я же хотел… – такой беспомощности Гарольд не испытывал с раннего детства, – спасти вас…

– А я выдам вас местным властям.

– И что с того? – через силу усмехнулся Гарольд. – Что они мне сделают?

– Вас осудят за убийство восьмерых детей. Вашу ногу найдут в подвале этого дома рядом с их обезображенными останками. Но им сложно будет вас наказать…

– Глупости, – рассмеялся Холдсток. – Ни один идиот не поверит такой истории. Я же пришлый. Чужак! Как я мог убивать детей? Они исчезают уже несколько месяцев. Бред!

– О да, – даже сквозь ткань Гарольд услышал, как улыбается тень. – Вы не просто убили, вы организовали все это. Должно быть, ради справления богомерзких ритуалов. У вас были подельники – те трое, которых вы расстреляли. Они орудовали в городе, дожидаясь вас. Вы что-то не поделили. Они пытались вас остановить. В сущности, недурные, но запутавшиеся, ступившие на путь порока люди. Вас схватил Гордон Бёрн. Он давно присматривает за этим домом. Дьявольские метки, странное свечение по ночам. Все, как мы любим, милейшая тень!

– Сэр, – охотник тоже находился в комнате.

– Ничего, Гордон, ничего.

– Я приберусь в гостиной.

– Сделайте милость. И, кстати, где петля и Душекрад?

– Вот она. Мальчишку я сейчас позову.

– Петля?! – Гарольду казалось, что он кричит, но едва слышно прошептал это слово.

– Мы настигли вас в доме, вы пытались его поджечь, чтобы замести следы. Вы повесились в подвале. Там, где мучили этих крошек. Следы ваших ритуалов ужасают!

– Но это бессмыслица! – отчаяние вернулось к Гарольду. – Меня будут искать!

– Кто? Королевская служба? Так я жив. И более того, как обычно, блестяще справился с заданием.

– Меня знают в лицо.

– Мгновение… Душекрад, мне нужно, чтобы ты забрал его душу, после того… как… ну… сам понимаешь.

– Сэр, мы обещали оставить мальчишку в покое.

– Вы клялись! – перед мысленным взором Гарольда мелькнуло смазанное пятно седых волос. Парнишка с кладбища. Какое странное имя. Мысли, раздувшиеся, как утопленники, заполнили голову Холдстока. Он никак не мог отделаться от глупой уверенности, что удача в последний миг сверкнет во тьме спасительной улыбкой. – Вы обещали, что мне не придется больше этого делать!

– Сэр, пощадите мальчишку, ему только тринадцать.

– А вас, Гордон, кто-нибудь щадил? Отчего вы такой щедрый?

– Может быть, именно поэтому? Иди, сынок, хватит глупостей, ступай, поспи.

– Нет, останься! – повысила голос тень. – Ты сделаешь это в последний раз.

– Слово?

– Слово Гарольда Холдстока!

– Мы обещали, что снесем кладбище у подножия холма, – Бёрн твердо стоял на своем.

– Все на благо завета.

– Я запомнил. – Шею Гарольда плотно обняла веревка. Сильные руки подхватили его под мышки и потащили, не считаясь с болью в изувеченной ноге, вниз по ступеням. Гарольд едва не лишился чувств. Повязка глушила крики, но Гарольду казалось, что стены дрожат от его воплей.

– Перестаньте! – брюзгливо потребовала тень. Маска королевского инспектора настолько приросла к ней, что заменила настоящую кожу. – В конце концов, примите этот дар с честью.

– У вас не получится, – беспомощно проклял Холдсток свою тень и все ее замыслы. Слезы текли по щекам, капали с носа и скапливались в уголках губ. Они были сладкие, эти глупые последние слезы. – Меня знают в лицо. Вас казнят.

– Это не важно, – проникновенно сказала тень, приблизив свое лицо столь близко, что Гарольд почувствовал сквозь ткань ее дыхание. – Суматохи будет так много, что никто не станет разбираться.

– Боже мой, почему?! – Петля любовно сжала горло, выпуская последние слова.

– Мы подожжем город.

Велосипедист

Парня было жалко до слез.

Пуля вырвала половину лица. Он рухнул без единого звука. Второй стоял ни жив ни мертв в нескольких футах поодаль. На нем не было ни царапины. Брызги крови, сползавшие по лицу, казались холодной, отстраненной субстанцией. Парень только что хромал рядом, и вот его не стало.

Слаповски уговаривал Берта смыться.

– Не глупи! – хватал за грудки и выкручивал руки. Берт легко уворачивался, едва удерживаясь от удара в ответ. – Здесь все!.. Нужна винтовка… Сжечь!.. Ребята… Подкрепление!.. Вот сууууууу…

Берт принужденно кивал, но мыслями весь утек в сторону подвала и внезапно установившейся тишины, в которой, ему казалось, слышал детские всхлипы.

– Вам нет нужды бежать! – прошипел из душного сумрака призрак. Расплывчатая, больная испугом тень. Сперва оба вытаращились на него, но быстро забыли. Они уже встречали здесь похожих. Этот предстал стариком, благообразным, но от того не менее опасным или предсказуемым. Минута, как бритва, неосторожное движение, и вместо гладкой шеи получишь Ниагару ниже подбородка. – Туман бежал! Он слаб! Если атаковать, то сейчас!

«Вспомни, – шептал разум Берту, отвергая доводы Слаповски, – туману нужен только ты. Он звал тебя».

Само собой выходило, что смельчаки, которые бросят вызов твари, – Слаповски и Берт. Он хотел помочь Люку, но никак не мог собраться с мыслями. Вот он спустится – и? Долг тащил, не имея ответов, проматывал события вперед до места, когда Берт вынесет из подвала тело Люка. Мысль спотыкалась о корни ненужных деталей. Что делать, если он ранен? Снова в больницу? А девушка? Берт с усилием возвращал себя к главной теме: как вытащить Люка и не попасться? Но сознание обтекало ее и струилось куда-то вбок.

Они прятались под скатом крыши на втором этаже. Отсюда было рукой подать до дыры наружу, Слаповски чуть ли не силой тянул Берта в ту сторону, но он упирался. Ветер шаркал по просевшему этажу, и звук его шагов маскировал яростный шепот, которым люди обменивались с призраком.

Старик врал.

Он столь ненатурально тряс головой, изображая крайнюю степень возбуждения и готовности мстить туману, что сомнения, и так весьма рослые, вставали до небес. Берт не верил ни единому слову, потому что хорошо запомнил предыдущую роль призрака. Футляр для твари. Именно старикашка в роли кофра, куклы, надетой на руку тумана, допрашивал Берта и явно собирался убить, когда бенефис Финча спас его шкуру. С другой стороны, не выручи их призрак на чердаке, отправив второго копа в нокаут, как бы они выкрутились?

– Ты на чьей стороне? – в лоб спросил Берт старика, и тот умолк. Слаповски прекратил дергаться и тоже уставился на него.

– На вашей, – развел руками призрак. – На чьей еще?! Разве я бы полез на чердак, если не хотел помочь? Сомневаетесь? Ладно. Все верно. Я бы тоже сомневался. Но смотрите сами, что мне в том выгоды?

– Он был в тебе.

– Дряяяяянь! – Призрак затрясся вполне натурально. Теперь его гримасы не казались театральной игрой. Он искренне переживал те мгновения.

– Как мне достать мальчишку? – Берт стряхнул Слаповски, который опять завел свою шарманку. Вот репей!

– В подвал только два хода.

– Я знаю.

– Туман сейчас там, мальчишку не спасти, если не выманить тварь наружу.

– Как это сделать?

– Есть только один верный способ, – глаза призрака зажглись неприятным огнем. Чего бы он ни хотел, сейчас он говорил правду. – Нужно убить его слуг. Таких, как я.

– Расстрелять? – догадался Берт. Он видел, как сбежал туман после выстрелов Финча. Но вот же он, тот самый призрак, его прошило минимум двумя пулями.

– Нет! – отмахнулся старик. – Вы должны найти их портреты и сжечь.

Картины.

Берт смутно припомнил. Они падали со стен, когда он первый раз пробрался в дом. Потом Берт подрался с тем бродягой. Туман схватил его и потащил в логово. Если бы не девушка…

– Как я узнаю, что нашел нужный?

– Ты уже видел старое лицо одного из нас.

– Офицер? – Монстр с задней стороны портрета всплыл перед внутренним взором Берта и занял все мысли. Предчувствие, гадкое, как изжога, охватило Берта.

– Когда-то его звали Гарольд Холдсток, – усмехнулся призрак. – Ваш покорный слуга.

– Кто остальные?

– Чернокожая служанка; юная леди с цветком в руках; охотник, свежующий оленя; мужчина со шрамом на щеке.

– Это все?

– К сожалению, нет, но на большее рассчитывать не приходится.

– Картины висят в коридоре?

– Нет. Каждая – в своей комнате.

– Хватит бредить! – Слаповски ворвался в диалог и с неожиданной силой прижал Берта к стене. – Ты понимаешь, что это верная смерть? Кому и как ты тут поможешь?

– А там? – Безрассудство спорило с долгом. Последнее ныло, как гнилой зуб. Берт прекрасно помнил бессилие и стыд, пытавшие его в больнице. Снова бросить того, кто рискнул жизнью ради тебя. – Меня уже выносили отсюда.

– Значит, теперь сгниешь здесь наверняка! – Слаповски не сдержал крика. Ветер замер с занесенной ногой, звук голоса разнесся по дому как пророчество, все, кто нужно, навострили уши и подняли глаза к потолку.

– Уходи, – попросил Берт. Слаповски открыл рот, глубоко вздохнул и решился.

– Удачи, чувак, – развел руками и ушел. – Я вернусь через час!

Берт Райт сидел вдвоем с Гарольдом Холдстоком.

Призрак не выказывал нетерпения. Напротив. Берт не мог раскусить, блефует старик или говорит правду. Сомнения спорили с разумом, уверяя, что их провели, вытащили за стол, сдали слабую руку и вынудили сделать слишком высокую ставку. Разум не слушал, тайтовый игрок, он всегда играл от надежной карты. Их у него была пара. Две канистры с бензином.

– Где ближайшая картина?

– Я не знаю, каждый спрятал свою подальше, но когда-то они висели на видном месте.

– Висели?

– Посмотри, что стало с домом.

– Черт, – Берт потуже зашнуровал ботинки и хрустнул пальцами. – Кого мне бояться в первую очередь?

– Охотника, – без запинки сказал старик. – Или тень? Не знаю, не знаю! Все жаждут твоей крови! Загляни в мой кабинет, там мог висеть чей-то портрет. Мне пора.

– Куда?! – Берт дернулся остановить призрака. Тот отпрянул, точно живые руки могли его удержать.

– Меня не было слишком долго, они могут что-то заподозрить.

– Что делать, если один из ваших нападет?

– Не стой на месте. Будь неожиданным.

В следующий миг Берт остался один.

Разумеется, он не верил призраку. Оставалось расколоть блеф: в чем старик лгал, повинуясь сговору или собственной корысти, а где говорил правду. Посмертный облик Гарольда Холдстока ничуть не походил на изображение чопорного офицера с вытянутым, немного лошадиным лицом и образцовой выправкой. Да и с чего Берт взял, что портреты вообще имеют значение? Старик его заманивал, хотел, чтобы Берт пошел в кабинет.

Берт изучил содержимое карманов.

Негусто. Хотя что там говорил старик? Двигаться и удивлять? Берт проверил легкость спуска, несколько раз щелкнул кнопкой. Неимоверная глупость! Другого оружия у него не было.

Кабинет. Берт еще раз тщательно все взвесил. В доме нет безопасных уголков. Призраки что-то скрывают. Что ж, начнем с кабинета.

Если опустить детали рухнувшей стены, комната неплохо сохранилась. Ее порвало пополам, как раз по шахте винтовой лестницы. Небо смотрело сквозь черепичный разлом клином облаков, угрожавших луне перистым острием. Ночь перестала быть плотной, как обморок, но слишком походила на саван. «Дерьмовое сравнение», – сплюнул Берт и наступил на край расщепленной доски, придавил ее всем весом, не отпуская дверного косяка. Половица держала. Берт оттолкнулся и прыгнул в глубь комнаты, в любую секунду готовый к треску, грохоту и сокрушительному падению, но пол принял его, хотя и разразился обиженным скрипом.

– Не знаю, зачем он послал вас, – Берт крутил головой, но не видел никого по ту сторону пролома, – но здесь вы явно не обретете искомого.

Мужской голос, лишенный эмоций.

Берт слышал о портретах двух мужчин: охотник и человек со шрамом, портрет офицера побывал в его руках. Кто же ты?

– Отчего бы вам не последовать за своим компаньоном? Из всех вас он проявил наибольшую благоразумность.

Берт вынул из кармана игрушки. Неожиданно холодные, они приятно легли в потные ладони. Голос приближался, Берт никак не мог разглядеть его обладателя. С каждым мгновением вторая половина комнаты все сильнее погружалась во тьму.

– Вам стоит уйти. Я не испытываю неприязни, но вы опасны. Признаю это.

Берт не отвечал, до рези в глазах всматриваясь в подступающую тень. Она затапливала кабинет, дюйм за дюймом приближаясь к краю разлома.

– Покиньте нас, – просил мрак. – Нам крайне трудно справляться самим, а вы несете в себе слишком большой искус.

Темнота рухнула сквозь дыру водопадом чернил, и Берт увидел, что не ошибся. Это было что угодно, но только не обман зрения. Мрак имел цвет и объем, он колыхался, угольно-тяжелый занавес траурного бархата. Ворсистые частицы тьмы заплетали собой воздух. Иногда сквозь ее поверхность пробивали отдельные части тела, ладони, ступни, Берту показалось, что он увидел лицо. Тот, кто гнал на него тень, жил внутри.

– Пожалуйста! – в голосе тьмы звучала искренняя мольба. – Вы заставляете меня делать это. Прошу вас, бегите!

– Бог мой, вы так лиричны, – услышал Берт у самого уха. Кто-то подкрался к нему сзади! Нервы сорвались с предела, Берт швырнул тело назад, не заботясь, куда упадет спиной. Страх сработал, как спусковой крючок. Руки вытянулись вперед, левая до упора вдавила колпачок аэрозоля, правая лязгнула зажигалкой.

Струя пламени в фут длиной расплескалась об изумленное лицо призрака. От неожиданности он отпрянул и исчез в дыре в полу. Сбежал!

Не думая об ушибах и ссадинах, Берт вскочил и обернулся. Как вовремя! Темнота нахлынула, густая и вязкая, как поток нефти. Она спутала ноги Райта, опрокинула на пол, дернула за руки, он закричал, ударил по ней детским своим огнеметом. Тень вздрогнула, закрылась руками, Берт видел, как мечется огонек, пытаясь пробиться внутрь колпачка, баллон в его руках нагрелся, и ничего не оставалось, кроме как метнуть это последнее оружие в лицо врагу, а свое спрятать в ладонях.

Тьму разметало взрывом. Осколки баллона вонзились в руки Берта. Боль напомнила, что он все еще жив. Берт полз от края, когда сдались доски. Справедливо, ведь они играли на стороне дома.

Берт не знал обморока мучительней и дольше.

Все время, что он находился в забытьи, тело ломало и корежило самым чудовищным образом, так что, когда Берт открыл глаза, те распахнулись створками в вопящий и шатающийся ад. Время застыло. Никто не шевелился.

Призраки обступили Берта разомкнутой цепью. Каждый принес собственный ужас.

Молодая женщина торчала поодаль, статуя с отломленной рукой. Ее поза говорила о неистовом ожидании, она вытянулась, как стрела, в сторону прочь от Берта. Казалось, она подслушивала стоны, что неслись из подвала, становились все громче. Охотник – Берт опознал его по взгляду убийцы – присел рядом с Бертом и касался его волос осторожными пальцами. Старик Холдсток прятался за охотником. Он следил за сценой, поднявшись на цыпочки, Берт смотрел сквозь его распахнутый, лишенный большинства зубов рот. «Они выпали, когда ты уже стал призраком?» – поразился Берт, и эта мысль запустила время, заставила его самого захлопнуть пасть и перестать кричать. Берт понял, что кто-то копошится у его лодыжек, приподнял голову и увидел круглую негритянку, она стягивала ноги его же шнурками. Берт вскрикнул и лягнул призрака. С ноги сорвался ботинок и угодил в лицо тому, что болтался напротив. То был крайне пугливый призрак, мужчина с пропитым нервным лицом. Он пискнул и отскочил, ботинок пролетел сквозь его голову и ударил о стену. Она загудела басовито, как гонг. Долгое эхо прокатилось по этажам изуродованного дома.

Беда надвигалась из подвала, заполняла дыры, штопала рты, ползла, встревоженная, гулкая, звучащая литанией мертвых голосов. Они переливались в ней, копошились под кожей, пили кровь и ели душу, норовя продавить, хлынуть наружу, затопить весь дом. Призраки беззвучно разевали рты. Тишина убила все звуки. Об нее можно было порезаться.

– Отвали! – крикнул Берт и сломал безумие момента. Негритянка отпрянула от него. Однорукая вжала голову в плечи и метнулась вбок, потерялась в тенях. Охотник вонзил большие пальцы под ключицы Берта. Словно вогнал два раскаленных гвоздя.

– Эй, педики! – с таким звоном разлетается витрина, в которую запустили кирпичом. – А ну, назад! Отпустил парня, урод!

Стенной пролом незаметно захватило утро. Оно лезло в дом, похмельное и слепое. Рассвет не отличался достоинством и тактом. Туман цвета грязной ваты шел с ним рука об руку. Но света хватало, чтобы ночь со всеми ее тенями заскулила и спряталась в норы.

Слаповски держал перед собой картину, прикрывался ею как щитом. Берт кожей ощутил, как наэлектризовался воздух в комнате. Портрет. Призраки сделали стойку.

– Тихо! – голос Слаповски заполнил всю комнату и приковал героев по их местам на сцене. – Замерли, суки, и не дышим!

Он щелкнул зажигалкой, и пламя нервно ощупало картину.

Человек без сил. Волосы в возмутительном беспорядке. Рот приоткрыт, и зубы, кривые арестанты, смотрят наружу безо всякой надежды на побег. На мужчине расстегнутый мундир. Человек облокотился о стол, уронил голову. Одна рука свисает до пола. Из кулака торчит уголок письма. У ног битая бутыль и расплесканные щупальца алой жидкости.

Детали танцевали за огнем, мелкие хищники, почуявшие запах падали, свет обгрыз портрет до полной ясности, но не узнавания.

– Это один из вас, – приговорил Слаповски, не отпуская призраков взглядом. – Дернетесь – подпалю, видит Бог!

– Туда ему и дорога! – выплюнула негритянка и уставилась на Слаповски с вызовом. Лицо на портрете трепетало, пыталось принять живейшее участие в своей судьбе. Притворялось? Подслушивало? Звало хозяина?

– Его… уже нет с нами… – пролепетал неудачник, поймавший от Берта ботинок в лицо. – Он уже… почил.

– Где вы откопали эту дрянь? – Охотник держался в стороне, но от тела Берта далеко не отходил. – Я не видел его больше сотни лет.

– Хороший слух и быстрые ноги решают больше, чем длинный язык. Задняя дверь, чулан… Ничего не говорит?

– Чиз?! – Двое призраков обернулись к негритянке.

– Этот засранец лжет! – вскинула она пухлые руки.

– Думаешь? – Краска лопнула и побежала по углу портрета безобразными кратерами. Берт пытался примерить это лицо на кого-то из призраков, но сходство – несомненное, карающее! – ускользало, делало пируэты и скрывалось во мраке. Призраки отступали от Слаповски. Он держал картину на вытянутой руке. Пальцы дрожали. Жилы на шее вздулись. Пот заливал глаза.

– Бросай! – выстрел обогнал крик. Пуля пропахала доски пола и ушла в стену. Слаповски присел и сжался, прячась за портретом. Как по команде, все задрали головы, силясь найти стрелка.

Финч был плох.

Кровавые рельсы разбегались по его лицу во все стороны, точно оно не выдержало удара и треснуло, как арбуз. У Финча не осталось другого выбора, кроме мести – с такой рожей о бабах можно забыть.

Финч стоял на коленях, едва не вываливаясь в дыру со второго этажа, рукой упирался в разодранные доски пола. «Глок» рыскал от одного призрака к другому, не мог решить, какая дичь ему наиболее по вкусу. К Слаповски ствол был равнодушен. На Берта смотрел косо.

– Убери это дерьмо, друг, – шмыгая разбитым носом, попросил Финч. Слаповски высунулся из-за портрета и смешно, как краб, зашустрил в сторону, надеясь уйти в мертвую зону. – Ты глухой?! – изо рта Финча полетели пунцовые брызги. Рассвет надел их в воздухе, как гранатовое ожерелье. – Просто брось! Вышвырни на улицу! Давай. Ну?! Покажи мне руки! Руки, я сказал! И зажигалку!

– Ага! – отчаянно побагровел в ответ Слаповски и прыгнул вперед, перекатился к самому пролому. Выстрел! Финч дернулся и чуть не рухнул в комнату. Отчего-то он не торопился спускаться. Позы призраков не сулили ничего хорошего.

– На что вы рассчитываете? – Охотник встал в дверном проеме, ведущем в бывший коридор, и прицельно изучал расклад. – Вы оба?

– Пошел в жопу! – рявкнул Слаповски и замахал свободной рукой, подзывая Берта. Тот замер. Часы тикали в обратном направлении. Скоро стрелка утонет в нуле, и кто-нибудь умрет. – О чем ты?! Я здесь чуть не сдох! Кроме шуток! Я валю!

– Уйдем вместе, – пообещал Финч. – Я и мой напарник. Нам здесь ловить нечего. Помнишь, я вообще был против этой затеи!

– Отсоси, слышь! – Слаповски изумился настолько искренне, что выронил зажигалку. – Ты совсем долбанулся?! Ты меня чуть не завалил. Дважды! О чем я вообще с тобой разговариваю?! Эй! Чувак! Берт! Пошли!

Берт заторможенно повернул к нему голову и только теперь увидел, что из глаз Слаповски беспрерывно текут слезы. «Кого вы оплакиваете?!» – всплыла отдельная от его тела мысль, и Берт увидел, как оно, нашпигованное особым железом, штопаное-перештопаное, неожиданно вздергивается на ноги, делая это вопреки всяческому тяготению, как марионетка, которую мастер ведет за руку, та тянет за собой неуклюжее, но послушное тело, ноги, заплетаясь, строят шаг, и вдруг кукла обретает божественную грацию, не один крючок, вбитый в ладонь копа-неудачника, говорит подобрать зажигалку и мазнуть колеблющимся жалом по лицу, отраженному маслом, а целый десяток наживок и снастей, умело и со смыслом вколоченных под кожу, заставляют наследника из Райтов подпрыгнуть и закрыть неумеху телом, пока тот поджигает портрет, крючки безжалостны, им плевать на пулю, а та, в свою очередь, неделикатна к крючкам, плоть стерпит, пока не сузились сосуды, четырехкамерный мотор гонит поток по магистралям, и зеркало сцены разлетается самым причудливым образом.

Тень взяла Финча из воздуха и швырнула о стену. Позвонки копа встретились с бильярдным стуком.

Гарольд Холдсток безумно кричал.

Его плоть, мантия эфирного тела, облезала лоскутами, точно настоящее пламя глодало его с той же жадностью, как корчился в огне безымянный портрет.

«Не офицер, – без удивления признал Берт. – Врал». Он слышал крики и даже сумел удивиться несомненному сходству, которым смерть наделила призрака, сроднив его с изображением, но тело Берта продолжало танцевать.

Слаповски полз и зачем-то истошно втягивая воздух сквозь зубы. Берт срубил его коленом в лицо и вынул из обмякших пальцев зажигалку.

Развернулся на носках.

Призраки стояли цепью. Не побежал никто.

– Это дурно, – быстро-быстро моргая, пожаловалась леди без одной руки.

– Это занавес, – кивнул Берт, и зажигалка, раскрываясь в финальном объятии, упала позади опрокинутой канистры.

Ноктюрн «Жертвы»

Дом горел.

Агония, длившаяся последние сто лет, пришла к финальной точке. Все должно было случиться здесь и сейчас. Навсегда.

Щурясь от мокрых вспышек камер, детектив Сэм Доплер лепил что-то и комкал, давал показания и врал напропалую. Другие полицейские кивали и вроде даже верили. Все было, как в кино: Доплера усадили в открытую «Скорую», закутали в плед и дали чашку какао. Он с детства ненавидел эту бурду. Скажи ему утром, что он любому задницу надерет за глоток какао, плюнул бы шутнику в морду. Голову занимали странные мысли: куда делись сокамерники и почему ушли без него?

Гарольд Холдсток дотлел.

Мириам Дутль скрылась.

Тень прижала лоб к стене и растеклась по ней неровными, нервными чертежами.

Чиз хохотала откуда-то из задних комнат.

У Кристины отрывались руки. Она несла Барбару, которая уменьшилась до размеров младенца, ревущую, пачкающую простыню, и отказывалась – режьте мне руки, срубайте шею! – признавать те слова, что услышала в больнице последними. Кристина несколько раз хотела бросить кричащий комок, положить на лавку, оставить на крыльце магазина. Но тугая материнская мышеловка, взведенная в душе даже самой черствой девчонки, запрещала ей это. «Я не такая, как ты!» – хрипела Кристина и тащила Барбару дальше. Та знала будущее и рыдала все горше.

Берт не мог пошевелиться.

Огонь шел сквозь него, доделывая то, что не сумел бульдозер.

Слаповски подполз сзади, полез по Берту вверх, цепляясь за штанину, повис на поясе, все бормотал что-то, тормошил, тащил. Берт не мог поверить, что у людей бывают такие горячие руки.

Линк взвалил Винни на плечо, напевал себе под нос, спорил, танцевал, оглядывался, смешно приседал, якобы чуя угрозу, говорил: «Тшшшшшш!» – и оглушительно чихал. Ему нравилось хватать Глотвика за рукав, так он проверял, что доктор не потерялся. Саймона это ужасно бесило. Он подозревал, что крючкоротый затеял маскарад для одного лишь зрителя – бывшего агента по недвижимости Лайта Филлсона. Тот едва переставлял ноги и веселиться отказывался наотрез. Линк двигался проверенным маршрутом – они шли к Лайту домой.

Финч ворочался среди обломков мебели.

Он и не думал умирать.

Гордон Бёрн стоял у его тела и задумчиво шевелил пальцами, точно прикидывал, не расколоть ли то, что из прихоти судьбы или по недосмотру тени все еще дышит. Костяк Финча собирался с громким треском, как составная игрушка. Финч присягнул крутому дьяволу, тот обещал ему особую телесную крепость и слово свое держал.

Все, о чем мог думать Слаповски, – как спасти Берта. Почему-то зациклился на нем, толкал его спиной вперед, вел, как в вальсе, к пролому в стене. Финч вскинул руку, Бёрн подставил открытую ладонь и принял на нее ствол «глока». Тот перестал дрожать.

– На три, – мягко предупредил бывалый охотник Гордон Бёрн и проводил взглядом директрису выстрела. – Раз… два…

Парня было жалко до слез. Рассвет принимал его в скауты, одевал в лучшие одежды.

Доплер вполуха слушал рассуждения криминалистов. Все сходились на одном. Здесь поработали взрывчаткой. Да, бульдозер. Но еще пластид. Нужны записи изъятых улик. Сэм не помнит, кого они оформили на ночь? «Это не мое дежурство», – признался Доплер, но кивал, переспрашивал, морщил умное лицо. Какао во рту отдавало ацетоном. Новая мысль ворочала в голове дрелью: «Где Барбара?»

Линк споткнулся и уронил Винни. О его ноги запнулся доктор Глотвик и тоже растянулся на мостовой. Лайт услышал крики и припустил вверх по улице. Он нашел их лежащими на спине, дико, беспробудно пьяными свободой и облегчением. Линк и Саймон хрюкали от смеха. Ноги устали держать Лайта. Он упал рядом и присоединился к тупому, дерущему глотку хохоту.

– Три, – отдернул руку Бёрн, и пуля вышла на аплодисменты. Слаповски рухнул без единого звука. Берт сделал пару шагов и застыл, не дойдя до свободы буквально фута. На нем не было ни царапины. Брызги крови, сползавшие по лицу, казались холодной, отстраненной субстанцией.

Финч врезал рукоятью «глока» об пол и простонал:

– Придурок!

Из-под тела Слаповски выбежал таракан. Он вел себя, как отравленный, метался кругами, скрежетал, точно хотел что-то сказать, пока с разбегу не угодил в стену огня. Огромная, поглотившая весь дом, она не трогала призраков и людей, точно давала каждому место для последнего слова.

Дом полыхал чисто, совершенно без дыма. От жара трескалась кожа. Финч обтер «глок» о свитер на животе, точно орудовал пистолетом в грязной рукопашной схватке. Гордон Бёрн следил за ним с большим интересом.

– Черт! – пришел в себя Линк, вскочил и принялся изучать небо на западе, он слушал ветер, пришедший с холма Кривой Нос, и выражение его лица менялось: настороженность, восторг, грусть. Линк пожал плечами, подхватил Винни и кивнул Лайту:

– Надеюсь, вы не потеряли ключи?

В подвале дома на холме Душекрад не верил своим глазам, он ловил пустыми ладонями первые искры, и те загорались у него в руках. Фан-Дер-Глотт прикрыл веки, чтобы никто не видел его страданий. Но рядом лежала душа, которая нуждалась в нем. Нельзя было сдаваться. Даже если они проиграли.

Люк скорчился по ту сторону стены рядом с Фан-Дер-Глоттом и слушал, как тот погибает. Люк был не здесь.

Финч подошел к Берту, который так и застыл истуканом, примерился, ткнул рукоятью ниже уха. Но Бёрн его остановил.

– Почему нет? – решился охотник. – Давай сделаем, была не была.

Финч оглянулся на ту, с которой имел договоренности, уложил тело Берта на пол и пошире раздвинул ему челюсти.

Конец второго тома

Content

Юрий Александрович Некрасов
Осень призраков

Пятьдесят слов от автора

Что произошло в «Призраках осени»

Кто есть кто в романе

Песок

Christian song

Человек по имени Свет

Верить ногами

Велосипедист

Стены из детских криков

Moriens Deus

Стены из детских криков

Half-boiled

Богородица

Эффект Доплера

Игроки в загробный покер

Королевский инспектор

Christian song

Буря плоти

Человек по имени Свет

Основатель города

Велосипедист

Ноктюрн «Жертвы»