Среди врагов и друзей

ПРЫЖОК В НЕИЗВЕСТНОСТЬ

Тихим и мирным казался этот зимний вечер. На темно-синем безоблачном небе мерцали звезды, вокруг белел пушистый снег. В эту зиму он выпал особенно глубокий.

Легкий морозный ветерок едва шевелил ветви спящих деревьев, снег скрипел под ногами.

В далекий путь нас провожал начальник штаба партизанского движения 1-го Украинского фронта, Герой Советского Союза, подполковник И. М. Бовкун, офицеры штаба.

Как сейчас, помню те волнующие минуты, когда майор Суворов давал нам на аэродроме последние наставления, потом пожелал доброго пути, а вскорости мы уже сидели в самолете.

Загудели моторы, самолет побежал по стартовой площадке, и только тогда мы осознали, что расстаемся с родной землей покидаем ее надолго, а кое-кто, может, и навсегда.

Наш самолет вел опытный летчик авиации специального назначения — Виктор Филонов. Все партизаны-десантники хорошо знали его как смелого и опытного пилота. Мы спокойно сидели в быстроходной машине. Всего нас было одиннадцать партизан-парашютистов.

Еще на Большой земле мы хорошо узнали друг друга, успели подружиться: ведь нам всем вместе предстоит выполнять сложные боевые задания. Внешне люди мы были разные.

Смуглый, с большими залысинами, худощавый, всегда подтянутый и стройный Рудольф Стой был назначен комиссаром будущего партизанского отряда, а может быть, и бригады.

В первые дни знакомства он показался нам грубоватым и молчаливым человеком. По возрасту он был старше каждого из нас: ему было около тридцати лет. Но позже, когда мы узнали его поближе, первое впечатление рассеялось. Рудольф Стой умел шутить, сам охотно смеялся, все делал с увлечением, с юношеским задором.

К нам он был направлен из корпуса генерала Людвика Свободы. Вместе с ним прибыли худощавый, среднего роста, с каштановыми волосами Рудольф Янушек и полный, смуглый, чернявый Андрей Гронец.

Они, как и другие десантники, должны были занять командные должности в будущем партизанском отряде.

Круглолицая, полная Мария Дубинина и чернявый, среднего роста Иван Маслов были назначены радистами отряда. Они были молоды, но уже успели побывать в тылу гитлеровских войск на территории Польши.

Вместе с нами также летели высокий, стройный, темноволосый весельчак Григорий Мельник, худощавый блондин Николай Шеверев и десантники Анатолий Володин, Виктор Богданович, врач Вилл Поспелов.

Еще до вылета мы определили порядок выброски из самолета и теперь сидели все на своих местах. В иллюминаторах мелькало звездное небо, а внизу, будто в головокружительной пропасти, белела заснеженная земля.

О предстоящем прыжке мы старались не думать, но мысли невольно возвращались к нему.

Согласитесь, не особенно приятно прыгать в черную бездну ночи. Мы старались держать себя в руках, подавляя невольный страх перед неизвестностью.

О предстоящей выброске все думали по-разному, но сходились в одном: от благополучного приземления будет зависеть и наш дальнейший успех.

Летим уже почти четыре часа. Высота две с половиной тысячи метров.

— Все еще Польша! — кричит пилот Филонов. Но через пятнадцать минут мы уже перелетаем границу.

Я поднял планшет, всматриваясь в карту. Вот обведенный красным карандашом кружочек — место нашей десантировки. А внизу уже плыли Бескиды.

Внезапно почти рядом с самолетом стали появляться огневые вспышки. Они сверкали впереди, внизу и сбоку. По нас бьют вражеские зенитки. Виктор Филонов лавирует между ними, бросая самолет из стороны в сторону. Мы то проваливаемся вниз, то снова взлетаем.

Небо стригут лезвия прожекторов. Они, казалось пронзают нас насквозь, но машина упорно борется, стремительно уходя от смерти.

Нас то и дело прижимает к бортам, швыряет в разные стороны. Каждый думает о том, что сейчас многое зависит от пилотов. Собственно, теперь они решают все.

Филонов таки вывел самолет из опасной зоны и продолжал полет к заданной цели. Когда все успокоилось, он передал штурвал второму пилоту, сам вышел к нам.

— Летим над Словакией, — сообщил он как ни в чем не бывало.

Мы с гордостью смотрели на этого стройного, голубоглазого отважного пилота, и к сердцу теплой волной приливало чувство благодарности к нему.

— Пролетаем Яблунковские горы, — добавил он, возвращаясь в летную кабину.

Внизу маячили лесистые возвышенности, белели снежные поляны, сверкали огоньки городов и сел.

Теперь мы уже недалеко от цели.

Вдруг глухо застучали пулеметы, и мимо нас пронеслись вихри трассирующих пуль. Навстречу мчались огненные стрелы вражеского истребителя.

Стрелок-радист застрочил из турели по врагу из крупнокалиберных пулеметов. Филонов снова сел за штурвал, самолет начал маневрировать, уходя от огня. Наша машина наклонилась вперед и стремительно пошла вниз. «Конец!» — промелькнуло в сознании каждого из нас. В душе похолодело, на лбу выступил пот. Но проходит секунда, вторая — и самолет круто взмывает вверх. Обстрел прекратился.

Ко мне подошел озабоченный Филонов.

— Теперь нас в покое не оставят. Придется выброситься раньше намеченной цели.

Он ласково поглядел в большие серые глаза Маши Дубининой, сидевшей рядом со мной. Может быть, на миг он представил те трудности, которые предстояло перенести этой молодой девушке. Казалось, летчик готов был прыгать вместе с нами.

Я принял решение выбрасываться, подал знак рукой. Парашютисты поднялись, выстроившись у двери самолета.

По команде «пошел!» один за другим мы выпрыгнули в ночную тьму.

Струя холодного воздуха хлестнула в лицо, через мгновение раскрылся парашют. Я огляделся вокруг. Вниз плавно спускалось одиннадцать парашютистов. Спускались кучно, и я был рад, что выпрыгнули дружно, удачно.

Внизу угадывался по огням какой-то населенный пункт. Тусклые огоньки светились на улицах, в домах. Было тихо.

Легкий попутный ветерок нес всех на эти огоньки. Какой это был населенный пункт, мы пока не знали, но попасть на его освещенные улицы было опасно.

Я еще раз оглянулся по сторонам. Земля была уже близко. Огни стремительно неслись на нас, и вскоре стропы моего парашюта задели железную крышу дома. Ноги пружинисто коснулись чехословацкой земли.

Как-то сразу утих шум в ушах. Я почти физически ощутил лесную тишину окраины неизвестного городка. Безмолвие царило повсюду. Лишь изредка слышался слабый шорох срывающегося с веток снега.

Я оказался перед парадной дверью небольшого дома. Парашют лежал на крыше, с ним играл ветер.

В один миг я расстегнул грудную перемычку и ножные обхваты, достал автомат и приготовился к бою, не сводя глаз с дверей. Из дома доносились звуки музыки: там играло радио или патефон.

Прошло несколько мгновений, никто не показывался. Вокруг по-прежнему было тихо. Не было слышно и парашютистов, которые приземлились где-то невдалеке.

Я стянул с крыши парашют, наспех затолкал его в ранец и спрятал в куче еловых ветвей, лежавших около дома. Затем направился на небольшую возвышенность, где, по моим расчетам, должны были приземлиться остальные товарищи.

Внимание мое привлек шорох в ветвях высокой сосны. На верхушке ее я увидел парашют.

Коротким свистом я дал знать о себе. В ответ послышался сигнал комиссара — это он повис на дереве. Рудольф Стой понял меня и стал резать стропы парашюта, но, видимо, перестарался, перерезал сразу все и упал в снег.

Я услышал стон и подбежал к нему. Ушиб был сильный, однако ноги оказались целы.

Оставив комиссара под деревом, я пошел в сторону леса, еще раз подал сигнал. Отозвался Андрей Гронец, подошел ко мне.

Надо было думать о грузах. Их должны были выбросить с самолета на наш сигнал, но, попав в населенный пункт, подать сигнал мы не смогли. Тем не менее мы были уверены, что грузы Филонов сбросил.

Забот было здесь еще много, но мы помнили и другое — необходимо немедленно уходить от места десантировки. Таков закон десантников-партизан.

Вдвоем с Гронцем мы пошли дальше в лес. Стройные ели провожали нас таинственным молчанием, морозный ветерок шевелил их роскошные ветви. Ночь была полна опасностей. Мы спешили.

— Может быть, дадим сигнал выстрелом? — спросил Гронец.

— Опасно: дома совсем рядом. И все же собрать надо всех, — ответил я.

Вдруг мы услышали условный свист. Направились туда, отвечая таким же сигналом. Это оказался Григорий Мельник. Вещевой мешок у него был уже за спиной, в руках он держал на изготовку автомат.

— Свои, — сказал я Мельнику. — Где наши?

— Где-то недалеко, но я не слышал ни одного сигнала.

— Ну-ка, свистни.

И снова по лесу прозвучал легкий свист, наш сигнал сбора.

На этот раз отозвались Анатолий Володин и Виктор Богданович. Затем мы разошлись разыскивать остальных.

Вскоре встретили Вилла Поспелова, Рудольфа Янушека, Ивана Маслова, Николая Шеверева.

Все как будто идет хорошо. Но где же радистка? Ведь с ней наша рация. Не найдя Дубинину, мы не сможем связаться с Большой землей, а без связи грош цена всей нашей десантной группе.

Несколько минут мы стояли молча.

— Что будем делать, командир? — нарушил молчание комиссар.

— Без Маши уходить в лес нам нельзя, — ответил я.

— По-моему, надо искать ее вокруг крайних домов: она ведь выпрыгнула вслед за вами, — заметил комиссар.

Было уже за полночь, и нам надо было уходить, заметая следы. Но как уйти без радистки? Мы сложили вещевые мешки, парашюты и снова направились в населенный пункт.

В снегу пролегла первая тропинка, протоптанная нашими ногами на чехословацкой земле.

Вот и домик на окраине, тот самый, у которого я приземлился. Мы развернулись цепочкой и направились в глубь города. Рядом со мной, прихрамывая, шел комиссар Стой, за нами Григорий Мельник и остальные десантники.

Томительно ползли напряженные минуты поисков. Было тихо, нигде ни звука. Город спал.

Мы осторожно продвигались вперед, останавливаясь и прислушиваясь. Вдруг ветер донес до нас приглушенный стон.

— Вы слышите, командир? Или мне показалось? — прошептал комиссар.

— Нет, не показалось, — ответил я и подал звуковой сигнал.

Получив ответ, мы быстро направились в сторону сигнала.

Маша Дубинина лежала под белым парашютом, и ее почти не было видно на снегу.

— Я уж думала, что пропала. В ноге адская боль… Кажется, перелом, — виновато улыбнулась она сквозь слезы.

Григорий Мельник и врач Вилл Поспелов быстро освободили радистку от груза. Я распорядился отвести Машу к сложенным нами вещам, и мы пошли разыскивать грузы.

— Я еще в воздухе видел, что грузовые мешки летели в город, — сказал комиссар. — Мы должны непременно их найти.

Однако это оказалось делом нелегким: хотя город и спал мертвым сном (было уже около четырех часов утра), мы не могли безопасно ходить по дворам и огородам.

Первый грузовой мешок нашел радист Иван Маслов — он с ходу натолкнулся на него и сразу же передал о своей находке рядом идущему Янушеку. Я с комиссаром в это время находился на параллельной улице. Второй мешок был найден во дворе одного из домов Рудольфом Янушеком и Анатолием Володиным.

Один из найденных мешков был с оружием: автоматы, пулемет и патроны к ним. Второй — был с толом, бикфордовым шнуром, капсюлями и продуктами питания. Мы почувствовали себя увереннее.

Оба найденных мешка отнесли к одноэтажному дому, стоящему вблизи леса, и спрятали под большую кучу дров, набросанных за домом навалом. Все было сделано быстро. Шел снежок, и вскоре никто не смог бы и предположить, что под кучей дров лежит наше драгоценное оружие.

Было уже около пяти часов утра. Вдруг у парадного входа большого двухэтажного дома появилась фигура немецкого часового.

— Немец! И, кажется, заметил нас.

Автоматная очередь расколола предутреннюю тишину. Мы упали на землю и быстро поползли за дом.

— Отходить на исходный рубеж, к вещевым мешкам, к Дубининой!

Десантники начали поспешный отход. Автоматный огонь в нашу сторону усиливался. Отстреливаясь, мы перебегали от дома к дому и быстро достигли леса.

Врач Поспелов уже закончил перевязку Дубининой и подготовил ее к эвакуации в глубь леса. Мы надели вещевые мешки, Григорий Мельник и Рудольф Янушек взяли Машу под руки, и все двинулись вперед, в лес.

Начало светать. Передвигаться было очень трудно, да еще с грузом за спиной, к тому же гористая местность Маковских лесов была покрыта глубоким снегом.

Удалось ли нам оторваться от врага, запутать следы нашего пути в горы? Но не успели мы пройти и километра, как позади снова раздались автоматные и пулеметные очереди: немцы наткнулись на прикрывающий группу заслон. Стало ясно: за нами организовали погоню.

Под прикрытием нашего огня Григорий Мельник и Рудольф Янушек все дальше и дальше уводили Машу Дубинину. Шаг за шагом мы также отходили на новый рубеж. Так, чередуясь, наши группы вели по преследователям прицельный огонь. По-видимому, наши усилия оказались небезрезультатными: немцы преследовали нас километра три-четыре, а затем отстали.

Снова настала тревожная тишина.

Мы пролежали в засаде несколько минут и, убедившись, что немцы не возобновили преследования, решили двигаться дальше.

— Итак, первая наша задача — определить местонахождение, — сказал я товарищам. — А пока будем продвигаться в глубь леса.

Пройдя по лесной дороге еще три-четыре километра, мы заметили отдельный домик. Развернулись в боевой порядок и оцепили его.

Было уже утро. Хозяин сидел у стола еще не одетый, а молодая девушка (потом оказалось, что это дочь лесника) лежала в постели и при нашем появлении испуганно натянула одеяло до самого подбородка.

— Су в избе вояци?[1] — спросил комиссар по-словацки.

— Не су, — ответил хозяин. — Лем моя фамилия[2].

— Не убивайте нас! — вдруг взмолилась девушка.

Хозяин дома настороженно ждал, что мы будем делать.

— Значит, мы с вами земляки? — заговорил, обращаясь к хозяину, Андрей Гронец.

— Вы знаете словацкий?

— Да, я местный житель.

Я слушал словацкую речь, и мне приятно было, что почти все понимал: настолько язык оказался близким к украинскому.

— Мы советские и чехословацкие партизаны, — сказал я хозяину домика. — Вот высадились из самолета и не знаем, куда попали. Где мы сейчас находимся?

— Я рад видеть вас у себя, — ответил хозяин, выслушав перевод Гронца. — Я лесник, зовут меня Павел, фамилия Шептак. А вы сейчас в четырех километрах от города Маков.

Я отметил наше местонахождение на карте.

Склонившись над картой, мы не заметили, как дочь лесника встала с постели и исчезла в другой комнате. Лесник быстро указал точку нашего нахождения. «Грамотный дядька», — подумал я.

— Господа-товарищи партизаны могут мне верить. Я человек честный…

— Мы верим вам, товарищ лесник, — сказал комиссар. — Но предупреждаем: немцы не должны знать, куда мы идем.

— Мы запрещаем вам говорить и о том, что мы здесь были, — добавил я. — А о вашей преданности чехословацкому и русскому народам позже узнают. Спасибо, товарищ!

Я крепко пожал руку первому чехословацкому жителю, с которым нам привелось говорить…

— Товарищ командир, дочка лесника куда-то исчезла, — зашептал мне на ухо Андрей Гронец.

Но я не успел отдать какое-либо приказание: девушка вышла к нам и пригласила в другую комнату выпить по чашке горячего кофе.

Мы поблагодарили ее за гостеприимство и попросили спрятать подальше парашюты, оставшиеся у Григория Мельника и Вилла Поспелова.

Надо было уходить как можно поспешнее, скрывая следы своего местонахождения. Мы взяли курс на горную деревушку Семетеш. Повалил густой снег. Идти было тяжело, но мы с благодарностью встретили снегопад, потому что он прикрывал наши следы.

Километров восемь шли без передышки. Дальше двигаться уже не было сил, и я дал команду сделать привал.

Выставили часовых, вынули из мешков свиную тушенку, сухари и с жадностью принялись за еду. Отдохнув, продолжили свой путь через горный перевал.

Очень трудным был этот переход. Мы выбивались из сил, преодолевая крутые подъемы, поросшие густым лесом и засыпанные глубоким снегом. Каждый из нас нес большой груз. Мы были очень тепло одеты, увешаны оружием и гранатами. Особенно тяжело было Анатолию Володину — у него открылась рана, да и сказывались семь тяжелых ранений, перенесенных ранее.

— Я больше не могу, — решительно заявил вдруг Володин.

— Надо идти, Анатолий! — убеждали мы его и по очереди помогали, хотя сами едва держались на ногах от усталости.

Неважно чувствовал себя и Андрей Гронец.

К тому же надо было еще скрывать свои следы. Хотя нам и помогал снегопад, но пришлось приложить немало усилий, чтобы даже опытный следопыт не обнаружил, что сквозь эту лесную глушь прошло более десятка человек, отнюдь не охотников за лесными козулями.

Поздно вечером мы подошли к лесу возле деревни Семетеш и здесь заночевали, не разводя костра. Вот когда пригодились нам валенки!

Дороже всего на свете сейчас был для нас сон, а его-то нам и не хватало: спать приходилось всего по три-четыре часа, сменяя друг друга. Но мы были довольны тем, что немецкие каратели потеряли нас из виду, а густой снегопад скрыл под покровом снега наши следы.

Мы чувствовали себя в относительной безопасности. Отсюда, из района деревни Семетеш, мы и начали наши разведывательные операции. Из этого леса Маша Дубинина передала свою первую радиограмму на Большую землю: приземлились благополучно (у Маши оказалось только сильное растяжение жил).

Мы радовались тому, что удалось определиться в этом густом лесу среди гор, что здесь десант наш никем не был замечен.

Однако это было не так.

ЖЕЛАННАЯ ВСТРЕЧА

О событиях, происшедших в квадрате нашего приземления, мы узнали несколько позже. В то время, когда мы были еще в воздухе, подпольщики населенных пунктов Высока и Маков собрались на совещание.

Хозяин дома Ян Чубон предусмотрительно не зажигал свет, хотя светло-синие шторы плотно закрывали широкие окна просторной, чистой комнаты. Только на одном окне, выходящем на улицу, штора была приоткрыта, и в эту щель пробивался в комнату тусклый ночной свет.

Ожидая опоздавших, Гаспар Имрих, Ян Хованец и хозяин дома вели неторопливый разговор.

— Все же мы с вами пока действуем плохо, — задумчиво произнес Ян Чубон. — Собираемся, говорим, а толку мало.

— Да, Ян прав, — поддержал Чубона Имрих. — Правда, решительности у нас достаточно, а вот оружия…

С улицы послышался гул моторов, и вскоре мимо дома прогромыхали тяжелые машины.

— Погляжу, что там фрицы везут, — сказал хозяин дома и вышел из дома.

Село Высока расположено на автомобильной магистрали между Маковом и Турзовкой. По обеим сторонам шоссе в два ряда выстроились крестьянские домики с различными пристройками, садами и участками плодородной земли. Жили здесь люди тихо и дружно. Обрабатывали отвоеванную у леса землю, разводили скот и птицу, варили крепкую сливовицу[3], а из лесных ягод — боровичку. Многие работали на лесоразработках, плотничали.

Деревенские парни и девушки по вечерам прохаживались по асфальту шоссе, водили на лесных полянах веселые хороводы.

А теперь ворвалась в эти тихие места война грохотом танков и автомашин, гортанными возгласами чужаков. Непрошеные гости в мундирах мышиного цвета и фуражках с высокими тульями хозяйничали как у себя дома, нисколько не заботясь о том, какое впечатление произведут их бесчинства на исконных хозяев этих земель — чехов и словаков.

Вот и сейчас их машины громыхали по селу, волоча за собой тлетворный воздух разрушений и смерти.

— Подтягивают к фронту артиллерию, — сообщил Чубон, возвратясь в комнату.

— Эх, была бы у нас радиостанция! — воскликнул Гаспар Имрих.

— Кому бы ты сообщил? — спросил Чубон. — Нам бы связаться с теми, кому надо знать о немцах.

— Хорошо, если они в нашем селе не остановятся, — сказал Имрих.

— Кажется, проехали мимо.

Раздался короткий стук в окно, и через минуту в комнату вошли Йошка Заяц и Милан Баричак.

— Задержались из-за этих проклятых фрицев, — проворчал Заяц, тщательно вытирая о коврик ноги. — Полчаса проторчали за сараями, пока они проехали.

Не явились Лойзь Бабчан и Рудольф Заяц из Великой Битчи. Степан Кристофик и Ян Додек из Турзовки предупредили, что сегодня не смогут прийти.

— Будем начинать?

— Больше ждать некого, — послышались голоса.

— Нам уже пора приступать к боевым операциям, содруги[4], — начал, собравшись с мыслями, Ян Чубон. — Но для этого надо прежде всего добыть оружие. Некоторые говорят, что добыть его трудно, — это правда. Но Стефану Кристофику и Яну Додеку немцы не дарили оружие: они сами сделали ножи, добыли винтовки с патронами.

— Молодцы турзовцы! — оживился Йошка Заяц. — Надо и нам последовать их примеру.

В это время раздался стук в дверь. Йошка так и умолк с раскрытым ртом. Снова послышался стук, теперь уже настойчивее.

Хозяин дома вышел. Подпольщики сидели, затаив дыхание.

— Кто там? — спросил Чубон.

— Это мы с Рудольфом.

— Ты, Лойзь? — переспросил Чубон.

— Я, скорее открывай!

— Что случилось?

— Русский самолет пролетел! — перебивая друг друга, сообщили Лойзь Бабчан и Рудольф Заяц.

— Подождите! Заходите в комнату, там все наши.

Немного успокоившись, парни начали свой рассказ.

— Мы видели, как немецкий истребитель настиг русский самолет, два раза обстрелял, а потом у него, видно, не хватило бензина или патронов, и он улетел.

— А почему вы думаете, что это русский самолет?

— Так он же отстреливался!

— А потом, когда немец улетел, русский самолет сделал круг, и с него посыпались парашютисты — снизу очень хорошо было видно. Ей-богу, это русские!

— Да, это, вероятно, десантники, — подумав, сказал Чубон. — Как вы думаете, товарищи?

— Не могли же немцы обстреливать свой самолет!

— Это русские, самолет их здорово отстреливался. А потом улетел.

— В каком месте, по-вашему, выбросились парашютисты?

— Да здесь же, недалеко от Макова!

Парни снова и снова возбужденно рассказывали о ночном происшествии. Все оживились, задвигались.

— Давайте, друзья, посоветуемся, что нам теперь делать, — предложил Ян Чубон.

— Я думаю, надо выйти на поиски, — сказал Гаспар Имрих. — Мы тут знаем все леса и найдем их.

Против такого предложения никто не возражал.

— Ну что ж, идем на поиски, — решил Ян Чубон. — Разделимся по два человека и хорошенько прочешем леса у города Маков. Пошли! Ты, Йошка, пойдешь на пару со мной.

До самого рассвета подпольщики ходили по лесу в разных направлениях, прислушивались к шорохам и внимательно осматривали чуть ли не каждое дерево.

Было около шести часов утра, когда на окраине Макова Ян Чубон и Йошка Заяц услышали стрельбу из автоматов.

— Они! — воскликнул Заяц.

— Не может быть, чтобы парашютисты выбросились в город, — с сомнением возразил Чубон. — А впрочем, кто знает… Вот снова стрельба!

Минут двадцать звучали в предутренней тишине автоматные очереди. Потом все затихло.

Когда рассвело, Ян Чубон и Йошка Заяц, выйдя из леса, шагали по шоссейной дороге в направлении Макова.

До города уже осталось километра два. Вдруг на шоссе вышли два вооруженных автоматами немца и остановились, ожидая ранних пешеходов.

— Хальт! — крикнув один из них, когда путники приблизились.

— Легитимация![5] — потребовал документы рыжий солдат.

Чубон и Заяц, не спеша, полезли в карманы и вытащили свои удостоверения.

— Я из Высокой, а он, — указал Чубон на товарища, — из деревни Шатина. Местные крестьяне, господин фельдфебель.

— Куда так рано? — подозрительно спросил рыжий.

— В город, на базар, — не задумываясь, ответил Чубон.

Солдаты вертели в руках документы, поглядывая на подпольщиков. Чубон спокойно вытащил из кармана большую резного дерева табакерку.

— Огонька не найдется, господин фельдфебель? — спросил он у немца. — Моя зажигалка без горючего, дома осталась. На базаре бензинчика достану, да и камушков тоже.

— Закурим? — вопросительно глянул рыжий на своего напарника. — Эти свиньи делают хороший табак.

Чубон и Заяц улыбнулись. Они хорошо поняли, что сказал немец, но вида не подали.

Когда в морозном воздухе поплыли струйки душистого дыма, рыжий немец спросил:

— В лесу никого не заметили?

— Да кому же там быть ночью? — с удивлением сказал Йошка Заяц.

— Мы вышли из дому — еще темно было, никого не видели, — подтвердил Чубон. — Пошли, Йошка.

Солдаты сошли с шоссе и скрылись за деревьями.

— Парашютистов ищут, собаки! — проворчал Чубон, прибавляя шагу.

Минут через сорок они вошли в Маков. Было еще рано. Редкие прохожие встречались на тихих улицах. Кое-кто из жителей вышел смести с тротуара выпавший за ночь снег.

— Зайдем, Йошка, к Павлу Подошве, — предложил Чубон, — может, он что-то новенькое знает.

Антифашистам села Высока было известно, что Подошва принимает активное участие в работе подпольной группы города Маков, поэтому он уже наверняка осведомлен о ночных событиях.

Подошва хозяйничал во дворе своего дома. Увидев подпольщиков, позвал их в дом.

— Вы уже, наверное, слыхали новости? — сразу же оживленно начал Подошва. — Вблизи Макова высадились русские парашютисты!

— Мы поэтому и зашли к тебе, Павел. Расскажи, что тебе известно, — попросил Чубон.

— Я, значит, проснулся, слышу — стрельба. Видно, немцы как раз заметили парашютистов и начали их обстреливать. Но чего они попали в город?

— Лойзь и Рудольф видели, как немецкий истребитель атаковал их самолет. Потом они заметили парашютистов над городом. Вот мы и пошли все искать их.

— Неудачно у них получилось, — с сожалением покачал головой Подошва. — Угодили в самый город.

— Но где же они могут быть? — волновался Йошка. — Надо продолжать поиски!

— Мы слышали перестрелку — они, видно, ушли на юго-запад.

— Пойдешь с нами на поиски, Павел, — обратился к нему Чубон.

Через несколько минут подпольщики снова разбрелись по лесу.

Более суток искали местные подпольщики парашютистов. Но поиски их были безрезультатными. Сразу же после того, как Йошка Заяц, Ян Чубон и Павел Подошва зашли в лес, снова начался густой снегопад, засыпавший все следы. Парашютисты точно сквозь землю провалились.

Тот, кто бывал в Маковских лесах, знает, что в их густых чащах не раз блуждали даже бывалые охотники. Виднеется впереди вершина горы, — кажется, рукой подать до нее. Идешь, идешь, вот уже и солнце клонится к закату, а вершина все еще на том же месте.

Йошка Заяц, опытный следопыт и хорошо натренированный ходок по лесным тропам, все чаще и чаще останавливался и вытирал взмокший лоб.

— Ай да лесочек! — восхищенно восклицал он про себя. — Тут немцу ни в жизнь не пройти.

Он вздохнул, сбил на затылок шапку и двинулся дальше. «Обойду еще вокруг Турковаи, Семетеша, а потом домой. Может, наши уже и нашли кого», — решил он.

Снегопад прекратился, и чистое небо огромным шатром нависло над величественной ширью горного леса.

Впереди открылась небольшая поляна, за ней — крутой склон. Дальше на несколько сотен метров подымалась стена высоких елей, достигающая самой вершины горы. Вдруг едва заметная струйка дыма показалась над деревьями и растаяла в зеленом мареве.

«Они! — радостно вскинулся Йошка и тут же сдержал себя. — А может, это немецкие ищейки? Надо посмотреть».

Йошка стал осторожно спускаться по склону. Минут через сорок он уже приближался к тому месту, над которым вился дымок.

— Стой! Руки вверх! — резко крикнул кто-то на чистом словацком языке.

У Йошки дрогнуло сердце, неприятный холодок пополз по спине. Он поспешно поднял руки.

Несколько секунд длилось томительное молчание. Лес по-прежнему стоял настороженный, суровый. Где-то невдалеке шипел огонь, и клубы пара подымались над вершинами деревьев: торопливо тушили костер.

Йошка Заяц стоял молча с поднятыми руками и ждал. Из-за деревьев вышел Рудольф Янушек с автоматом на изготовку.

Крестьянин с удивлением уставился на партизана: человек был одет в форму офицера чехословацкой армии, а на голове — русская шапка-ушанка с красной лентой наискосок.

— Что вы здесь делаете? — спросил Янушек, пытливо рассматривая незнакомца. Тот молчал.

— Кто еще с вами? — спросил Янушек.

— Никого, я один.

— Оружие есть?

— Нет.

Рудольф обыскал его, оружия действительно не оказалось.

— Что же вы здесь ищете? — строго спросил Янушек.

Крестьянин по-прежнему молчал.

— Пойдемте со мной, — приказал Янушек.

…И вот перед нами предстал еще один местный житель. Это был по внешности самый заурядный человек, среднего роста, худощавый и темноволосый. Он пытливо поглядывал то на офицерские погоны моего овчинного полушубка и красную ленту на шапке, то на стоящих рядом со мной партизан. На какой-то миг в его чуть косивших глазах вспыхивали радостные огоньки.

— Кто вы? — прервал наконец молчание крестьянин и еще раз посмотрел на мои погоны.

— Мы русские и чехословацкие парашютисты, — ответил я.

Он еще раз внимательно поглядел на меня, потом перевел свои умные с косинкой глаза на комиссара. Рудольф Стой улыбнулся и сказал по-чешски:

— Вот видите, мы уже сообщили о себе, а вы все отмалчиваетесь.

Крестьянин все еще колебался, присматривался.

— Скорее отвечайте! Не забудьте, что мы не в гостях у тещи, а на войне, — строже предупредил комиссар.

— Вы же видите, что перед вами русские и чехословацкие партизаны-парашютисты! — вмешался Андрей Гронец на словацком языке.

— Если так, то вас мы как раз и разыскиваем, — улыбнулся незнакомец и оживленно зачастил: — А я все побаивался вас, не поверил сразу. Ну, думаю, попался Йошка Заяц. Это я так прозываюсь. Из деревни Шатина я, около Макова. Все наши подпольщики ищут вас уже второй день. И я тоже искал, и вот нашел!

Последние слова он произнес с гордостью.

Мы внимательно слушали незнакомца, задавали ему множество вопросов и так же, как и он на нас, вначале смотрели на него с недоверием.

Йошка Заяц вытер рукавицей вспотевший лоб и продолжал подробно рассказывать обо всем, чем мы интересовались. А интересовались мы положительно всем: Йошка называл окрестные села, деревеньки, и мы тут же отыскивали их на карте. Глухой Маковский лес как бы оживал перед нами, раскрывал свои потаенные тропы и был уже не таким страшным и загадочным, как это нам казалось, когда мы только ушли от преследования врага и очутились в его нехоженых зарослях.

Нам было несказанно радостно слышать, что вокруг в больших и малых населенных пунктах живут люди, носящие в сердцах такую же ненависть к оккупантам, как и мы, как люди всех порабощенных фашизмом земель.

Затем в разговор с Йошкой Заяцем вступили Рудольф Янушек и Андрей Гронец. Необходимо было побольше узнать о нем.

А тем временем мы с комиссаром отошли в сторону.

— Ну, что вы советуете, комиссар?

— Этот человек как будто внушает доверие. Документы у него, по-видимому, настоящие, говорит он вроде правдиво. Но таков уж у нас, разведчиков, нерушимый закон: не поддаваться первым впечатлениям, трижды проверить перед тем, как поверить.

— Да, проверить его надо.

— Я советую, содруг велетель[6], послать с ним Янушека. Рудольф с помощью Заяца установит связь с местными подпольщиками-антифашистами и приведет к нам всех желающих в отряд.

Мы прекрасно знали, что такими же способами, как попал к нам Йошка Заяц, фашисты нередко засылали в партизанские отряды лазутчиков. Понимал это и Рудольф Янушек, которому было поручено отправиться вместе с Йошкой Заяцем.

Но другого пути у нас не было: достоверность рассказанного этим крестьянином можно было установить только проверкой.

Рудольф Янушек переоделся в штатское, надел пальто Гронца. Теперь его можно было принять и за городского служащего, и за деревенского жителя из зажиточной семьи.

Мой заместитель по разведке Виктор Богданович вручил Янушеку легитимацию, заготовленную нами для разведывательных целей.

— Запомните новое местонахождение отряда: южный склон высотки 215. Туда вы явитесь с пополнением. При благоприятных обстоятельствах заберите спрятанные нами грузы и доставьте в отряд.

Я предупредил Янушека о серьезности и опасности операции и, пожимая на прощание руку, пытливо поглядел ему в глаза. В ответ он кивнул головой, словно заверяя: «Все будет в порядке».

Часа через полтора Заяц и Янушек вышли из леса на центральную дорогу и направились в село Высока.

ФАМИЛИЯ ЕГО КУЧАВИК

Еще на Большой земле начальник штаба партизанского движения генерал-лейтенант Строкач указывал нам на большое военно-стратегическое значение станции Жилина.

— По этой железной дороге, — говорил он, — гитлеровцы перебрасывают в большом количестве свежие резервы на восточный фронт.

Помимо живой силы фашисты подвозили на фронт по этой дороге танки, автомашины и пушки, изготовленные на оккупированном ими чехословацком заводе «Шкода». На станции Жилина также сортировались военные грузы, поступающие из Венгрии, Румынии, Польши.

Гитлеровцы понимали значение железнодорожного узла и усиленно охраняли его от партизан, причинявших им так много хлопот.

— Начнем с Жилины, — объяснил я своим парашютистам.

Для подрыва железной дороги была выделена специальная группа: комиссар будущего партизанского соединения Рудольф Стой, парашютисты Григорий Мельник, Виктор Богданович, Андрей Гронец и Анатолий Володин.

На хозяйстве мы оставили радистов Дубинину, Маслова и парашютиста Шеверева. В этот же вечер мы вышли на задание. Холодный ветер дул нам в лицо, под ногами похрустывал скованный морозом снег.

Горные склоны, овраги и обрывы давно уже были заметены глубоким снегом. Ветви елей и сосен гнулись под тяжестью причудливых пуховых шапок. Воздух был свежий, бодрящий.

Пересекая лесистые склоны со снежными заносами, взбираясь на крутые подъемы, наша группа пробиралась к железнодорожному полотну.

В полночь, когда движение почти прекратилось, мы вышли на центральную дорогу. К этому времени все порядком устали, но путь по шоссе показался нам отдыхом.

— Перед нами город Жилина, — показал рукой Рудольф Стой. Ему были хорошо известны эти родные сердцу места. Здесь еще в 1936—1937 годах он подымал местных рабочих на забастовки. Здесь он вступил в члены Коммунистической партии Чехословакии, пропагандировал среди рабочих идеи марксизма-ленинизма. Еще перед вылетом Стой рассказывал нам о своем участии в рабочем движении. Тогда он был совсем юношей. Сколько трудностей и невзгод успел испытать этот скромный человек!

Комиссар, не отводя глаз, вглядывался в смутные очертания знакомого ему города. А город спал мертвым сном. Не было видно огней. Он словно спрятался от войны в заснеженном ущелье.

На небольшом мостике у въезда в город мы заметили двух вооруженных людей. Это были гитлеровские часовые. Съежившись от холода, они ходили взад и вперед, постукивая каблуками. Мы благополучно обошли их. Белые маскхалаты делали нас почти неразличимыми на фоне снежных сугробов.

На восточной окраине города виднелись черные полосы железной дороги. Она змеилась далеко на восток, К городу Кошице, а там дальше — к границам нашей Советской Родины.

Как приятно было хоть на миг подумать об этом — о Родине, о родном доме.

— Кажется, пришли к цели, — сказал я.

Здесь, на высотке, вблизи дороги мы залегли. Осталось самое главное — выполнить боевое задание, первое наше задание после приземления на чехословацкой земле.

Гитлеровцы действительно усиленно охраняли эту железнодорожную ветку. Нам было видно, как время от времени взад и вперед курсировала по рельсам небольшая вагонетка с вооруженными людьми. Только при появлении эшелона гитлеровские часовые спрыгивали с нее, убирали ее с рельсов, а после проезда поезда снова водворяли на место и продолжали свое дело.

Подложить мины под рельсы мною было поручено Анатолию Володину и Андрею Гронцу.

Не в первый раз приходилось подкладывать мины под вражеские эшелоны опытному подрывнику Анатолию Володину. Свой боевой путь он прошел в партизанских отрядах Белоруссии.

Выбрав удобный момент, оба подрывника поползли к железнодорожному полотну. Мы остались на высотке для прикрытия отхода минеров в случае их обнаружения противником. Пока минеры устанавливали мины, мы протягивали шнур от электрической машинки.

На помощь подрывникам был направлен Григорий Мельник. Он помог им разрыть промерзшую землю и вложить связки тола. Часовые не появлялись. Когда все было готово, мы залегли на возвышенности, ожидая появления вражеского эшелона. Но эшелон не появлялся.

Ночь была морозная, и чем дольше мы возились с установкой мин, тем больше, казалось, крепчал мороз. Леденящий ветер пронизывал насквозь, и, чтобы не замерзнуть, мы ползали, двигали ногами, толкали друг друга.

Мы могли только мечтать о теплой квартире, вкусной пище. Казалось, никогда больше не придется наслаждаться этими земными благами.

Возле электрической машинки лежал Андрей Гронец, напряженно всматриваясь в железнодорожное полотно. Он думал о том, что совсем близко отсюда Братислава, а там где-то его старики. Как это близко и вместе с тем как далеко!

На железнодорожном полотне появилась вагонетка с часовыми и помчалась в сторону станции.

Наконец мы услышали шум паровоза. Он двигался тяжело, с натугой выдыхая отработанный пар.

— Что-то тяжелое тащит, — прошептал Мельник.

Затаив дыхание, мы следили за железнодорожным полотном.

Поезд приближался. Уже можно было различить, что половину эшелона составляли пассажирские вагоны, а остальную часть — платформы с укрытыми брезентом пушками.

Едва только паровоз оказался напротив нас, я жестом руки подал команду, и Гронец резко крутнул ручку машинки.

Сильный взрыв до самых глубин потряс землю и все вокруг. Было видно, как, тяжело переворачиваясь, летели под откос вагоны.

Небо как будто потемнело. Мы повскакивали со своих насиженных мест и быстро направились к лесу. И только, когда оказались в его чаще, облегченно вздохнули. На душе было легко и радостно. Великаны-деревья кивали ветвями навстречу, будто приветствуя нас.

Мы шли в обратный путь по горным извилистым тропам. Здесь было красиво даже ночью. Небо чистое, как слеза. Звезды ярко сверкали в темно-синей бездне. Словно прямо в глаза нам смотрела Большая Медведица. Она была такой же светлой, кристально чистой, какой я видел ее в детстве. Но что ей до людских горестей и радостей? Видимо, она и знать не хотела о войне.

Луна, заливая все вокруг призрачным, голубоватым светом, ярко освещала нелегкий наш путь.

Под утро мы приближались к селению Сведерник. Вот уже показались в долине очертания домиков.

— А все-же здорово мы сработали, — нарушил тишину Григорий Мельник.

Действительно, операция по подрыву эшелона прошла как нельзя более удачно.

Эшелон был переполнен боеприпасами и гитлеровцами. «Сколько понадобилось бы времени и жертв нашим бойцам там, на фронте, — невольно подумал я, — чтобы уничтожить такое количество фашистов, как мы сейчас одним взрывом».

— Это лишь начало. А сколько нам еще предстоит сделать? — сказал я Мельнику.

— Сделаем, командир, — пробасил тот в ответ.

И я не сомневался в том, что этот коренастый молодой человек с черными усиками сделает все, чтобы выполнить любое боевое задание.

Перед рассветом вокруг потемнело. Небо, которое еще несколько минут тому назад было чистым, затянуло свинцовыми тучами. Повалил большими хлопьями снег.

Вдруг впереди, у поворота дороги, послышался громкий возглас:

— Хенде хох!

Мы увидели немцев.

То ли враг знал, что мы будем двигаться этой дорогой, то ли он обнаружил нас чисто случайно. Раздумывать было некогда.

— Огонь! — крикнул я, и партизаны пустили автоматные очереди по врагу.

Гитлеровцы на некоторое время умолкли. Тем временем мы метнулись в лесную чащу, находящуюся здесь же, рядом. Гитлеровцы снова открыли огонь. Увязая в сугробах, мы пробирались вперед. Каратели шли по пятам. Казалось, они настигали нас.

Дул холодный юго-восточный ветер, и мелкая снежная пыль серебристой пеленой плыла лесом. Она словно помогала нам уходить от преследователей.

Через несколько минут мы забрались на вершину высокой горы, поросшую толстыми деревьями и густым кустарником.

Руки и лица наши были исцарапаны колючими ветками. Выстрелы прекратились.

— Кажется, ушли, — сказал Рудольф Стой.

— Казак не без доли, — пошутил Мельник, и все облегченно вздохнули. Мы расположились на высотке.

Начинало светать. Сквозь деревья виднелся заснеженный ров, тянувшийся далеко вниз.

Но затишье царило недолго.

Не успели мы привести себя в порядок, как в нашу сторону вновь засвистели пули. Немцы пустили в ход пулеметы, и было видно, как они подтягивают вверх свои силы.

— Самое страшное — окружение, — сказал Мельник.

Рудольф Стой залег в удобном месте на возвышенности, стараясь разгадать, что думает предпринимать противник. Рядом с ним в обороне находились Андрей Гронец и Виктор Богданович.

— Нас обходят! — воскликнул кто-то из партизан. Под прикрытием пулеметного огня немцы окружали нас.

Тревожным эхом отражались их выстрелы в сердцах партизан. Ведь нас было мало, а гитлеровцев — несколько десятков.

Мы пока не стреляли, а, приготовив оружие к бою, настороженно наблюдали за врагом.

В верхушках высоких деревьев шумел ветер, порывы его становились все сильнее.

Я хорошо понимал, что держать оборону нам долго не придется. Боеприпасов было мало.

— Русь, партизан, сдавайсь! Вас мальо! — кричал один из гитлеровцев петушиным срывающимся голосом.

«Неужели конец? Ведь мы еще так мало сделали», — стучало в висках.

Как далеко еще мы были сейчас от той настоящей работы, о которой говорил нам перед вылетом начальник штаба партизанского движения Тимофей Амвросиевич Строкач. Мне показалось, что и сейчас на меня смотрят его мудрые, добрые и приветливые глаза. Такие глаза были у моего отца, который всегда верил мне и желал в жизни только хорошего.

Я вспомнил слова генерала: «Сейчас вас одиннадцать, а там должно быть шестьсот, а может быть, и больше. И если вы попадете даже в безвыходное положение, будьте решительны. Хорошо продумайте, взвесьте, а затем действуйте. Вы должны быть там и разведчиками, и мстителями, и агитаторами, организаторами партизанской войны против оккупантов. Условия у вас будут сложные. Враг всеми силами будет стремиться уничтожить вас».

Когда гитлеровцы подползли поближе, мы открыли огонь. Закипела тяжелая и неравная битва.

Временами она стихала, затем снова разгоралась. Особенно донимал нас, не давая поднять головы, станковой пулемет, установленный гитлеровцами внизу, возле толстого дерева.

— Григорий, попробуй пробраться к нему с гранатой, — обратился я к Мельнику.

— Есть, — ответил тот.

Он взял гранату и пополз вниз.

Вскоре мы услышали взрыв. Пулемет замолк. Над деревом тучей взвился дым.

Мельник полз обратно. Его отход мы прикрывали огнем. Оставаться на этом месте дальше было невозможно, и мы решили идти на прорыв.

Это была почти непосильная операция, но иного выхода не было.

Напрягая все силы, мы быстро поползли вниз по заснеженной канаве, бросив перед этим в обе стороны по противотанковой гранате.

Гитлеровцы, видимо, сразу не разгадали нашего маневра. Воспользовавшись временным затишьем, мы чуть ли не кубарем катились вниз.

И тут перед нами показался крутой обрыв. Времени на раздумывание не было, и мы один за другим свалились в эту пропасть.

Опомнились мы на небольшой равнине. Не чувствуя боли от ушибов, устремились дальше. Выстрелы гитлеровцев слышны были далеко позади. У каждого в сердце снова вспыхнул радостный огонек надежды.

Да, радость и грусть всегда ходят рядом.

Как будто в пуховые перины, проваливались мы в снежные сугробы до самого пояса. На всех нас осталось штук десять патронов. Надо было спешить, спешить и спешить.

Гитлеровцы, разобравшись в обстановке, не оставили нас в покое. Они продолжали преследование. Однако мы уже успели пройти до шести километров. Пули свистели высоко над головами.

Вдруг впереди показалась обширная поляна с несколькими домиками на ней. Гитлеровцы приближались. Мы все взмокли от пота, было трудно дышать. Угроза снова нависла над нами.

— Что будем делать? — тревожно спросил комиссар.

Я на минуту остановился. Решить этот вопрос в такой обстановке было нелегко.

Ветер по-прежнему раскачивал высокие деревья. Из труб небольших домиков струился дым, который сразу же подхватывал ветер и уносил вдаль.

«Люди готовят завтрак», — подумал я.

Пулеметная очередь заставила нас прижаться к земле. Деваться было некуда. Мы быстро подбежали к крайнему домику и постучали в дверь.

Открыл нам человек среднего роста. Он вопросительно смотрел на меня и моих товарищей.

— Мы советские партизаны, за нами погоня, — быстро сказал я.

Да и что еще я мог сказать? Все мы были в форме советских офицеров, а красные ленточки, сверкавшие у нас на шапках, подтверждали все это.

Стрельба перенеслась на опушку леса. Это услыхал и хозяин домика.

Слегка побледнев, он на мгновение задумался, потом решительным движением молча открыл дверь и показал рукой на лестницу.

Через несколько секунд мы очутились на чердаке.

— Попали в мышеловку, — тихо выругался Григорий Мельник.

— Может, и так, но если уж умирать, так прежде хоть по одному гитлеровцу хлопнуть надо, — сказал Рудольф Стой.

Я приказал быстро разделить поровну боеприпасы. Было решено беречь один патрон для уничтожения карателей, а второй для себя. Живыми не сдаваться.

— А как же мне? — спросил Анатолий Володин. У него был лишь один патрон.

— Казак без пули, зато казак не без доли, — снова пошутил Григорий Мельник. Даже в эту тяжелую минуту он старался подбодрить товарищей.

Во дворе послышался лай собак, а затем зазвучала немецкая речь. Мы разошлись по чердаку и все взгляды направили на чердачную дверь, в которой с минуты на минуту могли показаться каратели.

Ветер сердито свистел в щелястой крыше чердака, снежная пыль щекотала лицо.

Каждый из нас думал, как поведет себя хозяин дома, не выдаст ли он нас.

«Может, он просто заманил нас на чердак, чтобы отдать в руки фашистам?» — думал я.

В небольшую щель было видно, как гитлеровцы рассыпались по деревне. Их было около сотни.

Ледяной сквозняк пронизывал до костей, но мы не обращали внимания. «Значит, не заметили, что мы зашли в этот дом!» — снова затеплилась у меня надежда на спасение.

Во дворе стоял без фуражки хозяин дома, окруженный карателями, и что-то показывал рукой в сторону леса.

До нас донеслись слова гитлеровского фельдфебеля:

— Не врешь? Мы будем проверять!

Хозяин отрицательно покрутил головой и снова уверенно показал рукой в сторону леса.

Гитлеровцы, толпясь у калитки, вышли со двора. Будто тысячепудовый груз свалился с наших плеч. Мы облегченно вздохнули, не зная, как благодарить этого незнакомого нам простого человека.

И я снова невольно вспомнил мудрый взгляд и доброе лицо генерал-лейтенанта Строкача. Опять всплыли в памяти его слова:

— Будьте решительны, думайте трезво, действуйте смело — и удача будет сопутствовать вам.

Каратели уже оставили деревню, а мы все сидели молча на чердаке, не в силах пошевелиться после таких нечеловеческих усилий и переживаний.

Вскоре послышались шаги хозяина, поднимавшегося по лестнице.

— Содруги, пойдемте в комнату, они ушли, — улыбаясь, сказал он тихим и приятным голосом.

Мы спустились вниз и зашли в маленькую теплую комнату. Один стол, три стула и две кровати — вот и вся ее скромная обстановка. В комнате стоял запах вареной картошки.

— Моя фамилия Кучавик, а зовут меня Йозеф, — представился хозяин, глядя на нас добрыми глазами с лучиками морщинок.

Все мы по очереди крепко пожали маленькую теплую руку Йозефа, не в состоянии произнести ни слова от переполнявшей сердца благодарности.

От хозяина мы узнали, что находимся в деревне Магале.

Давно уже не приходилось нам быть в тепле, и эта скромная, убогая комнатушка показалась всем удивительно уютной и приветливой.

Мы были голодны. Кучавик видел это и первым делом высыпал на тарелку вареный картофель, пригласив нас к столу.

Какими же вкусными показались нам эти «земяки»[7], почти без всякого жира! Подумав немного, хозяин бережно положил на стол еще кусок хлеба, горсть сухарей и, наконец, чай. Завтрак показался нам совсем роскошным.

— А где же ваша семья? — спросил я Кучавика.

— Когда вы полезли на чердак, я отправил жену и ребенка к соседям. Знаете, дети из любопытства могут проболтаться…

Чем дольше беседовали мы с хозяином, тем больше убеждались в том, что это честный, хороший труженик, по-настоящему любящий свой край и поэтому пошедший из-за нас на такой риск.

Мы успели здесь просушить обувь, подремонтировать одежду, а главное — набраться сил.

С большим интересом слушали мы рассказ Кучавика.

— Это вы не первые у меня, содруги, — сообщил он, стеснительно улыбаясь. Видно, этот человек не привык хвастаться.

Еще осенью 1943 года он приютил у себя трех беженцев из концлагеря. В тот вечер на дворе стояла осенняя погода. Земля, напитанная до пределов дождями, дышала туманами. Вечер был темный, мрачный. Вдруг в квартиру Кучавика кто-то постучал.

— Откройте, — умоляюще просил кто-то по-русски.

— А кто вы? — спросил Кучавик.

— Мы из концлагеря.

Кучавик открыл дверь. У порога стояли трое сгорбившихся и до костей промокших людей. Кучавик пропустил их в дом.

Узники были в лагерной одежде, на куртках и пиджаках виднелись номера.

Хозяин накормил беглецов, приютил их. Сердце его сжималось при виде этих худых, изможденных людей. Когда они, поспав до утра, немного набрались сил, один из них, видимо старший по званию, сказал:

— А теперь, дорогой Йозеф, пожелай нам доброго пути.

Все они были русскими офицерами.

Отпустить их в таком виде было невозможно: в лагерной одежде их бы сразу обнаружили. Кучавик вытащил из комода последнюю одежонку и переодел их.

Утром выглянуло солнце. Оно было хотя и осеннее, но приветливое, теплое, как материнская рука, как мысль о Родине. Уходя, товарищи крепко обняли Кучавика и сказали, что когда придет Советская Армия, все узнают, какой он.

— А как их фамилии? — спросил Рудольф Стой.

— Я… забыл, но знаю, что они русские, — ответил Кучавик. — А в 1944 году ко мне тоже пришел один, этого фамилию я помню — Моцнешин Григорий. Он долго жил у меня.

Кучавик рассказал, что Григорий также бежал из концлагеря. До Отечественной войны он работал инженером на одном из заводов Харькова, затем был призван в армию. Получив ранение, отстал от своих и попал в плен.

Однажды Моцнешина вместе с другими военнопленными гитлеровцы гнали на полевые работы. Григорий и еще двое решили бежать. Они отделились от основной колонны и побежали в сторону поля. Охрана открыла огонь. Два товарища Моцнешина были убиты, а ему удалось забежать в густые хлеба. Едва переводя дух, он бежал среди высокой ржи. Лай собак и глухие выстрелы слышались все ближе и ближе. А сил бежать у Моцнешина больше не было. Изнеможенный и обессиленный, он упал. Небо казалось ему безбрежным океаном с разыгравшимся штормом. Огромные волны как будто захлестывали его. В глазах потемнело.

Собаки набросились на лежавшего и начали рвать в клочья. Сквозь собственный крик от нечеловеческой боли он слышал хохот гитлеровцев. Искусанный и избитый до беспамятства, он был брошен в концлагерь. Наступили самые тяжелые для него времена. На его глазах жгли людей, травили их газом, производили над ними всяческие эксперименты.

В первую очередь подлежали варварскому уничтожению те, кто не мог работать. Подходила очередь и к Моцнешину. Словно окаменев, смотрел он на колонны смертников, которых направляли в крематорий. И все же счастье улыбнулось ему.

Вместе с другими военнопленными Моцнешина перевозили в другой концлагерь. Гитлеровцы не успевали сжигать свои жертвы: слишком много они согнали их в концлагерь, крематорий не был рассчитан на такое количество живого материала.

В дороге мысли Моцнешина были заняты одним: или бежать, или же покончить с собой. Переносить издевательства и пытки не было больше сил.

Поезд проезжал по чехословацкой территории. Он мчался через высокий мост. Внизу блестела небольшая речушка. Моцнешин так и не узнал ее названия. Воспользовавшись тем, что конвоиры приоткрыли дверь, Моцнешин выпрыгнул из вагона.

«Теперь все», — мелькнуло в сознании. Чистая случайность спасла ему жизнь. Он повис на ветках большого дерева, росшего над обрывом у моста. Конвоиры открыли огонь в ночную темень, но вскоре прекратили стрельбу, и поезд умчался.

«Что ж, надо бороться, коль остался жив», — подумал Моцнешин, сползая с дерева.

Всю ночь пробирался он лесом. А под утро увидел раскинувшиеся на лесной полянке домики. Голод брал свое. Моцнешин подошел к крайнему домику и встретил хозяина, фамилия которого была Кучавик…

Ровно два месяца находился Моцнешин у Кучавика. А когда узнал, что вблизи действует партизанский отряд, ушел к ним.

Много интересного рассказал нам Йозеф Кучавик. Мы внимательно слушали этого чудесного, душевного человека, и в его лице нам представились многие чехословацкие патриоты, с которыми в это время мы еще не были знакомы.

Наступил вечер. Снег и ветер утихли. За окном синели причудливой формы сугробы, наметенные за день.

Мы попрощались с Кучавиком и двинулись в путь.

* * *

Дом Йозефа Кучавика стал для нас желанным и близким убежищем. Сюда партизанские группы заходили обогреться и поесть, выполнив очередную боевую операцию. От Кучавика мы получали ценные разведывательные данные.

Всего в деревне Магале было шесть домиков. Жители их следовали примеру своего соседа. Они охотно принимали партизан, стирали им белье, готовили пищу. Мы назвали Магале партизанской деревней.

Однако длилось это недолго. Об этом позже рассказал нам сам Кучавик.

Метель буйствовала три дня подряд. Казалось, ветер дул одновременно во всех направлениях, бросал из стороны в сторону тучи взвихренного снега. Деревья скрипели и стонали, ветер взвизгивал и завывал в их ветвях, рвал крыши домиков. Ночью этот неуемный шум наводил ужас на карателей. Ведь они знали о том, что вблизи города Маков приземлилась группа партизан-парашютистов.

— Доннерветтер! — в который уже раз ругался майор гестапо Гольф Курт, получивший специальное задание найти и уничтожить парашютистов. И было непонятно, к чему относилось его ругательство: к погоде или к партизанам, которые будто сквозь землю провалились.

Телефонная связь с городом Чадца была перерезана, и майор испытывал такое чувство, будто он и его солдаты находятся где-то на краю света. Опасаясь, что в такую погоду партизаны могут напасть на гестапо, майор Гольф лично занялся проверкой постов. Днем и ночью по улицам сновали облепленные снегом патрули. Майор вновь проанализировал последнюю операцию против партизан, вспомнил сообщение агента о появлении партизан вблизи деревни Сведерник. «Как могло получиться, что опытный разведчик упустил их? — раздраженно подумал он. — Неужели жители села Магале спрятали их?» Эти мысли не давали ему покоя.

И гестаповец решил направить в село Магале лучшего своего агента.

Лазутчик появился в селе под видом русского военнопленного. Местные жители отнеслись к нему с большим сочувствием, внимательно выслушали его рассказ о скитаниях по лагерям, о побеге.

В дом Йозефа Кучавика лазутчик зашел поздно вечером. Не задумываясь, повторил он, как и почему очутился он в этом месте.

Кучавик, как всегда, в первую очередь пригласил гостя к столу, продолжая за ужином беседу.

— А к вам часто заходят такие, как я? — спросил как бы между прочим гость.

— Да, бывает. Куда же им, бедным, деваться? — ответил тот.

Кучавик положил на стол сухари, вскипятил чай.

Гость принялся за еду, но хозяин заметил, что тот ест без особого аппетита.

— Ешьте, ешьте, вы ведь целый день ничего не ели! — заметил Кучавик.

Гость, будто не расслышав его слов, стал с жадностью грызть сухари, запивая их чаем.

Но через некоторое время Кучавик заметил, что гость снова ест будто по необходимости.

— Может, вам земяки сварить? — засуетился он. — Я сейчас…

— Нет, нет, спасибо, я уже наелся, — ответил тот.

«Что-то он мне не нравится», — подумал Кучавик и вспомнил слова комиссара Рудольфа Стоя о возможности засылки провокатора.

Лазутчик тоже понял свою оплошность, заметив, как изменилось к нему отношение хозяина после того, как он отказался от картофеля. И в самом деле, кто же может поверить, что голодный человек, не евший целый день, откажется от еды. И все же провокатор продолжал играть свою роль.

— А партизаны были у вас? — спросил он.

Кучавик насторожился.

— Нет, партизан я не встречал.

— Как жалко, а я ведь хочу попасть к ним.

— Если вы этого хотите, то ищите их в лесу, а не здесь, — ответил Кучавик.

Несмотря на это, лазутчику все же удалось кое о чем разнюхать. Правда, он узнал о посещении деревни партизанами не от Кучавика, а от других местных жителей, но в общем это положения не меняло.

С этими данными на второй день лазутчик спешил к Гольфу Курту. Тот ожидал агента с нетерпением, куря сигарету за сигаретой. Он очень волновался: ведь от успеха операции зависела его карьера. Гольф хорошо понимал слова шефа, что только после уничтожения советских парашютистов будет решен столь затянувшийся вопрос о продвижении его по должности. Он уже представил себя в чине подполковника, и не просто сотрудника гестапо, а начальника.

— Где вы бродите так долго? — набросился он с ругательствами на вошедшего. Тот, словно не замечая ярости своего шефа, стал докладывать. Гольф замолк, с интересом прислушиваясь к каждому слову лазутчика.

Когда тот закончил, глаза гестаповца снова начали наливаться кровью, и вдруг он истерически закричал:

— Но где же, где парашютисты?

На этот вопрос лазутчик ему ответить не смог.

Гольф разразился еще более отборной руганью, стал стучать по столу и наконец хлестнул несколько раз агента по щекам.

«Вот и служи им», — думал про себя лазутчик.

На следующий день в Магале был направлен отряд карателей.

Ворвавшись в дом Кучавика, они долго пытали его, после чего связали и отправили к Гольфу Курту. По дороге Кучавик видел подожженные дома и толпы бредущих жителей — стариков, женщин с детьми. В гестапо от него и позже ничего не добились и, продержав три дня, выпустили. После этого мы потеряли с ним связь. Но до сих пор все из нас, кто остался жить, с большой теплотой вспоминают об этом скромном, простом словаке, человеке большой души и горячего сердца, фамилия которого Кучавик.

НАРОДНЫЕ МСТИТЕЛИ

Над заснеженным лесом в разрывах серых туч медленно плыла яркая полная луна. Сказочно искрились разукрашенные снегом ветви деревьев.

Войдя в селение, Йошка Заяц свернул с дороги и направился к одному из домов. Рудольф Янушек следовал за ним.

Заяц зашел во двор и постучал в окно.

— Кто там? — послышался женский голос.

— Открой, Анна, это я, — ответил Йошка. — Ян дома?

— С той ночи, как вы разошлись, не приходил, — взволнованно ответила женщина, открывая.

— Это жена нашего товарища Чубона, о котором я вам рассказывал, — сказал Заяц.

— Я сейчас зажгу огонь, — засуетилась молодая хозяйка.

— Не надо, Анна, не то время. Мы очень устали. Может, чем-нибудь накормишь нас?

Анна Чубон провела гостей на кухню, поставила на стол кувшин с молоком и хлеб.

После того как гости насытились, Анна провела их в отдельную комнату и указала, где можно отдохнуть.

«Похоже на то, что я попал к друзьям», — подумал Янушек. С минуту он посидел, потом подошел к двери и запер ее на ключ. Снял сапоги и, не раздеваясь, прилег на кровать.

Под утро пришел усталый Ян Чубон.

— У нас гости, — шепнула ему Анна. — Йошка с каким-то незнакомым человеком. Огня не велел зажигать, и я его не рассмотрела. Говорит по-нашему.

Чубон сразу же направился в горницу, где спал Йошка, и разбудил его.

— Это ты, Ян? — поднялся Йошка. — Вот хорошо, что ты пришел. Я нашел их, Ян. Один из них отдыхает там, в комнате.

И Заяц взволнованно рассказал Чубону о том, как он нашел парашютистов.

— Вот, посмотри! — торжествующе вытащил он из кармана коробку московских папирос. — Мне подарили. Возьми одну, а эти будем своим показывать.

— Так говоришь, закрылся в комнате на ключ?

— Да, запер дверь.

— Значит, не доверяет нам еще, — задумчиво проговорил Чубон. — А теперь спать — пару часиков можно еще отдохнуть.

…Янушек проснулся от отчаянного лая собаки. Потом послышался громкий и настойчивый стук в дверь. Грубый голос на немецком языке требовал открыть дверь.

«Предатель!» — мелькнула у Янушека мысль. Он молниеносно натянул сапоги, оделся и приготовился к самому худшему.

Немцы продолжали стучать. Анна металась по комнате, не зная, что делать. Проснулись дети.

Услышав плач ребенка, немцы перестали стучать.

— Бегите через окно в кухне, — прошептал Йошке Чубон.

Йошка бросился к комнате, где находился Янушек.

— Откройте, это я.

Он прислушался и потянул к себе ручку. Дверь оказалась незапертой. В комнате было пусто.

Йошка шмыгнул под кровать. Напротив лежал с гранатой и пистолетом в руках Янушек. Глаза их встретились.

Анна, дрожа от страха, открывала непослушными руками дверь. За ее спиной стоял муж в одном белье, с ребенком на руках.

— Почему так долго не открывали?

— Засиделись с вечера, уснули крепко, — пролепетала Анна.

— Показывай дом!

Солдат оттолкнул хозяев и прошел в помещение. За ним последовал и его спутник.

Не слушая хозяина, они зашли в комнату, осмотрелись, не подозревая того, что за каждым шагом их кованных сапог зорко следят две пары невидимых глаз.

— Пошли, для офицеров эта квартира не годится, — сказал солдат, обращаясь к другому, и направился к выходу.

На воротах солдаты мелом написали «6 человек» и добавили еще какой-то условный значок.

Когда немцы ушли и обеспокоенные хозяева вернулись в комнату, Йошка Заяц и Янушек вылезли из-под кроватей.

От удивления хозяева открыли рты.

Теперь уже Янушек не сомневался, что попал к верным друзьям.

— Здравствуйте, дорогой товарищ! — протянул ему руку хозяин. — Меня зовут Ян Чубон. Извините за то, что знакомство получилось такое… беспокойное.

— Сам черт принес этих швабов! — выругался Заяц. — Я было уже подумал, что это облава.

— После того, как мы на виду у немцев свалились сюда с неба, всякого можно ожидать, — улыбнулся Янушек. — Так что за беспокойство это вы нас должны извинить.

Пока Анна готовила завтрак, Ян Чубон начал рассказывать о местных подпольных организациях.

— В каждом селении почти все ненавидят фашистов, и очень многие готовы взяться за оружие, — говорил он. — Ну, а пока мы их лишь изредка пощипываем.

— А сколько вы можете собрать нам на помощь из Высокой?

— Желающих найдется очень много. Но пока можем порекомендовать человек пятнадцать. Крепкие и надежные парни.

— Где нам лучше всего собраться?

— Я думаю, в деревне Вгрека, у Имриха Слезника. После завтрака ты, Йошка, предупреди Гаспара Имриха, Густава Мичика, Яна Хованца и других — ты знаешь кого. А мы сразу же отправимся к Слезнику.

После завтрака Йошка ушел выполнять задание, а Чубон с Янушеком ушли в деревню Вгрека. Шел снег, небо затянуло сплошной пеленой туч. Намело свежие сугробы. Дорога оказалась утомительной и длинной, хотя до деревни было недалеко.

Имрих Слезник встретил Чубона и Янушека радушно. Он молча пожал гостям руки и, когда все уселись, вытащил из кармана огромную курительную трубку с железной крышкой, старательно набил ее табаком и положил табакерку перед гостями, приглашая закурить.

Чиркнула зажигалка, по комнате поплыл душистый дымок крепкого табака.

— Ну, как поживаешь, Имрих? — нарушил молчание Чубон.

— Все так же. Кручусь да нож вострю: авось пригодится.

— В наших лесных чащах острый нож — первое дело, — улыбнувшись, сказал Чубон. — Ты, Имрих, пойди и передай своим: как стемнеет, чтобы к тебе сошлись. Поговорить надо. Да ты не поглядывай так, это наш содруг. Потом все узнаешь.

Слезник ушел.

На первый взгляд Имрих казался молчаливым и как будто ко всему безразличным. Но как только разговор заходил о фашистах, глаза его начинали гневно посверкивать, а густые брови угрожающе змеились. Вот когда у него появлялась тема для разговора! Он говорил быстро, взахлеб, глотая слова. Фашистов Имрих ненавидел до смерти.

Через некоторое время без стука зашел в дом Слезника Гаспар Имрих. Потом появились Густав Мичик, Лойзь Бабчан и другие. Всего собралось пятнадцать человек.

Янушек молча сидел на табуретке, внимательно рассматривая каждого пришельца. Когда все были в сборе, Чубон, обращаясь ко всем, сказал:

— А теперь, содруги, послушаем нашего гостя.

Янушек поднялся и почти физически ощутил на себе внимательные взгляды пятнадцати пар ожидающих глаз. Не раз приходилось ему выступать перед значительно большими аудиториями. Много раз вел он словесные бои с противником на массовых митингах. Но никогда еще он не волновался так, как сейчас, перед тем как сказать первые слова этим незнакомым людям.

— Товарищи, — тихо произнес Янушек, — я прилетел к вам вместе с русскими друзьями, чтобы помочь бороться против гитлеровских захватчиков.

Янушек на секунду передохнул и в пляшущих отсветах открытой печки увидел, как всколыхнулись молчаливые люди и каждый всем телом подался вперед, ближе к нему. Люди словно замерли, не слышно было ни шороха.

— Прежде всего я хочу вам передать, дорогие товарищи, горячий боевой привет от солдат и офицеров Чехословацкого корпуса, который вместе с советскими войсками успешно громит фашистов и движется вперед, к границам нашей республики. От всего сердца приветствую вас также от лица партизан-парашютистов нашей группы.

— Спасибо, содруг, за хорошие слова! — сказал за всех Ян Чубон. — Мы тоже приветствуем вас с благополучным прибытием.

Гул одобрения послышался после этих слов.

— Вас интересует прежде всего положение на фронтах, — продолжал Янушек. — Наши войска совместно с вооруженными силами Советского Союза успешно продвигаются вперед на всех фронтах. Вот сводка Совинформбюро, которую мы приняли вчера по радио.

Янушек вынул из кармана листок бумаги, исписанный рукой Маши Дубининой, и, присев к дверцам печки, стал читать…

О многом говорили в эту ночь чехословацкие патриоты, собравшиеся у гостеприимного Имриха Слезника. Выслушав Рудольфа Янушека, они единодушно выразили желание пойти в партизанский отряд и дали клятву бороться с гитлеровскими оккупантами до последней капли крови.

— Зачем же, содруги, до последней капли крови? — сказал Янушек. — Будем бороться до полной победы над фашизмом!

— Вот это правильно! — воскликнул Густав Мичик.

— Значит, договорились?

— Мы свое слово сказали и не станем его ломать, — ответил Янушеку за всех Ян Чубон.

— Кто из вас имеет оружие?

Подняло руки семь человек.

— Для начала и это неплохо, — одобрительно потер руки Янушек. — А сейчас вы смогли бы выполнить одно задание? Дело в том, что вместе с нами с самолета были выброшены мешки с грузами. Часть из них мы подобрали и спрятали. Их надо забрать и доставить в отряд. Как вы на это смотрите?

— Мы готовы, — сказал Чубон. — Никто не возражает?

— Да кто же будет возражать?

— Это дело откладывать нельзя.

— Хорошо. Тогда слушайте приказ: сегодня же к часу ночи всем здесь присутствующим собраться в Макове у…

— У Павла Подошвы, — подсказал Чубон.

— Правильно, у Павла Подошвы. Взять с собой оружие и харчи. Старшим группы назначается Ян Чубон. Сейчас у нас времени достаточно, чтобы добраться отсюда до города?

— Вполне достаточно, — ответил Ян Чубон. — А теперь по домам и в путь.

Когда все разошлись, Чубон похлопал Слезника по плечу и, улыбаясь, сказал:

— Вот ты, Имрих, и познакомился с нашим гостем.

— Все ясно, — пробасил Слезник. — Пошли, хозяйка там приготовила добрый ужин.

— Давай сюда, на кухню.

Имрих Слезник укоризненно посмотрел на Чубона.

— Такого гостя да принимать на кухне?

— Ничего, тут будет спокойнее. Вы не обидитесь, содруг велетель?

— Ну что вы! Это правильно: надо быть осторожнее. А вы, хозяин, не беспокойтесь — мы люди не гордые, к тому же свои.

После ужина Имрих Слезник попросил взять и его с собой.

— Не обижайтесь, — ответил ему Янушек, — но на этот раз вам надо остаться дома. Мы будем встречаться еще не один раз. Постарайтесь не иметь никаких дел с теми семьями, из которых парни ушли к партизанам или собираются к ним. Вы нам здесь нужнее.

Имрих Слезник развел руками, вздохнул и согласился с предложением Рудольфа Янушека.

— До скорой встречи, содруг! — попрощался с ним Янушек.

* * *

К вечеру снегопад прекратился, небо прояснилось. На востоке ярко светила луна. Деревья стояли молчаливые, спокойные.

Янушек с Чубоном направлялись в Маков. Вот уже показались первые дома. По дороге изредка проезжали автомашины, и яркие полосы света автомобильных фар выхватывали из темноты спящие деревья, а затем снова все исчезало во мраке.

Путники вышли на центральную дорогу. Вдруг из-за поворота тьму перерезали автомобильные фары. Прятаться было уже поздно, и партизаны продолжали идти.

— Хальт! — рявкнули с машины.

Янушек и Чубон остановились.

— Ком гер! Пошел сюда! — крикнул тот же голос.

Партизаны подошли к автомашине.

— Документы!

Янушек достал из кармана легитимацию. Немец в чине младшего командира, рассмотрев документ, хрипло спросил:

— Почему так поздно?

— Дело есть, — ответил Янушек.

— Какое может быть дело в ночное время! Арестовать их! — послышался сердитый голос из машины.

— Айн момент, — сказал Янушек и, вынув синюю книжечку, протянул немцу.

— Гардист[8] из Чадцы! — крикнул немец сидевшим в машине.

— Гардист! — заговорили в автомашине.

— Что же ты сразу не предъявил этот документ? — недовольно проворчал один из них.

— Я думал, для вас достаточно будет и легитимации, — спокойно ответил Янушек улыбаясь. — По срочному делу спешим в гестапо.

— А этот? — указал немец на Чубона.

— Это мой дружок из Вгрека.

— Где гестапо, знаете?

— Знаем, знаем.

— Можете быть свободны, — бросил гитлеровец, и автомобильные фары погасли.

— А вы, видно, стреляный воробей, — облегченно вздохнув, сказал Чубон, когда патрульная группа осталась позади. — Мне бы одному пришлось туго. По крайней мере, продержали бы до утра.

— Радоваться пока рановато, — ответил Янушек. — Далеко еще идти?

— Да нет, метров сто. Постойте, кажется, еще кто-то идет.

— Давайте спрячемся.

Молча прошел по улице парный патруль. Когда шаги затихли, партизаны вышли из-за укрытия и продолжали свой путь.

— Раньше они не рыскали так по ночам, — заметил Чубон, внимательно посматривая по сторонам. — Ну, вот и дом Подошвы.

В условленном месте стоял в дозоре Густав Мичик. Он сообщил, что все уже собрались и обеспокоены их опозданием.

Партизаны быстро вошли в дом.

— А мы уже тревожимся — в городе полно карателей, — сказал хозяин, пожимая руку гостям.

Павел Подошва уже знал, кто пришел вместе с Яном Чубоном. Он лишь дольше продержал руку Янушека, крепко пожал ее несколько раз.

— Ну, а где же остальные? — спросил Павла Чубон.

— Сейчас, — ответил тот. Он проворно вышел в коридор и что-то сказал. Один за другим с чердака начали спускаться подпольщики — Янушек насчитал их четырнадцать человек. Люди молча смотрели на Янушека, ожидая приказа.

В городе давно уже были подняты на ноги все воинские части и полиция, и действовать надо было без промедлений. Янушек оглядел собравшихся и сквозь открытую дверь соседней комнаты заметил кровать с лежащим на ней человеком.

— А это кто?

— Это мой сосед, Миро, — ответил Подошва. — Он тоже хочет пойти к партизанам.

— Почему пойти? — раздался с кровати недовольный голос. — Я хочу вернуться к ним!

— Да, я забыл сказать: Миро уже был в партизанском отряде, который действовал в районе Турчанского Святого Мартина — есть у нас такая местность. Отряд был небольшой, плохо вооружен, к тому же у них не было опытного командира. Вот их и разбили фашисты. Миро был контужен и пришел домой подлечиться.

— Я уже здоров и могу выполнять задания, — сказал Миро.

— Хорошо, представим тебя командиру, а сейчас быстренько собирайся.

Янушек подошел к кровати и похлопал парня по плечу. Просияв, тот, будто подброшенный пружиной, вскочил и стал одеваться. Из-под матраца он вытащил пистолет и доложил:

— Миро Грушпер готов к выполнению боевого задания!

Янушек провел с партизанами короткий инструктаж.

— Для выполнения нашего задания людей у нас даже многовато, но раз собрались, то пойдем все. Разделимся на три группы. В первой группе разведки старшим назначается Ян Чубон. Ваша задача — обеспечить безопасность операции. Дом, возле которого спрятаны наши грузы, вам известен?

— Все знаем, — ответил Чубон.

— Так вот, вы незаметно подойдете к этому дому, а потом от него веером отойдете на такое расстояние, чтобы видно было, что возле него делается. Как только мы начнем брать грузы, вашей группе поручается охрана, а в случае чего — и прикрытие нашего отряда. Вторую группу вы, Миро, расположите на опушке леса, сразу же за этим домом. Учтите, что немцы непременно будут патрулировать все окраины, примыкающие к лесу. С третьей группой вслед за разведкой отправляюсь я сам. Все ясно, товарищи?

— Ясно.

— Выполняйте задание, Чубон. А вы, Миро, подумайте, как лучше добраться вашей группе на опушку леса.

Через двадцать минут по дворам и улицам, прижимаясь поближе к стенам, пошли партизаны группы Янушека.

Навстречу вышел посыльный Чубона Ян Хованец.

— Наша группа заняла свои места. Но возле дома ходят два патруля.

Янушек заметно волновался. Не слишком ли сложное на первый раз он поставил задание Чубону и его группе? Люди еще не обучены военному делу. У Чубона и Бабчана только финские ножи…

— Мичик! Пойдете со мной, — обратился он к Густаву, и оба они направились к тому месту, где находился с группой Ян Чубон.

— Свои, свои, — тихо проговорил Мичик, увидев, как тревожно оглянулся Чубон. Из-за дома было видно двух немецких патрулей, которые, о чем-то разговаривая, прохаживались по дороге.

Янушек дополнительно объяснил план действия, и партизаны засели по обе стороны дороги.

Мичик вышел на дорогу и медленным шагом направился к патрулям. Заметив неизвестного, те сняли винтовки и клацнули затворами.

— Хенде хох!

Мичик покорно поднял обе руки вверх, остановился.

— Документ! — окликнул один из них, приближаясь к Мичику.

— Есть, есть, — ответил Мичик. Оба солдата подошли к нему.

— Оружие есть?

— Не имею.

Обыскав его, гитлеровец снова потребовал документ, зажег фонарик и стал рассматривать вместе с напарником.

В это время на них обоих мгновенно набросились партизаны. Чубон, подскочив к одному патрулю, ударил его по голове железным прутом, а Гаспар и Хованец повалили второго немца, зажав ему рот. Немец вздрогнул и сразу же затих. Имрих Гаспар вытер полой его шинели свой нож.

Пока Янушек удовлетворенно отряхивал с пальто снег, Мичик уже держал в руке трофейную винтовку и расстегивал пояс с патронами у одного из убитых немцев.

Устранив патрулей, все направились к дому, где были спрятаны грузы. Работа была закончена быстро и без шума.

Вскрыли мешок с автоматами. Янушек раздал оружие подпольщикам.

— Пользоваться автоматами умеете?

— Немецкие немного знаем, — сказал Чубон, — а таких еще не видели. Русские?

— Да, такими вооружены русские солдаты и наша чехословацкая бригада.

Янушек показал, как надо заряжать и стрелять из автомата. Затем три человека были высланы в головной дозор, трое — в группу прикрытия и по два человека — в боковые заставы. Остальные взяли грузы и во главе с Рудольфом Янушеком направились к лесу. У каждого за плечами, кроме автомата, были тяжелые сумки с заряженными дисками.

На опушке к Янушеку присоединилась группа Миро Грушпера, и вскоре лес скрыл отважных сынов чехословацкого народа.

— С этого похода, товарищи, начинается ваша партизанская жизнь, — сказал Янушек во время первого привала.

— Мы уже партизаны! — взволнованно произнес Чубон.

— Нет, товарищ Чубон, партизанами вы станете после того, как примете нашу партизанскую присягу. Это будет скоро. Может быть, кто из вас передумал, решил вернуться домой? Мы никого не задерживаем!

— Ну, что вы, товарищ командир! — послышались обиженные голоса.

— Тогда пошли дальше.

Янушек посмотрел на карту, и подпольщики двинулись по направлению к горной деревне Бахроня.

Идти было не так далеко, но очень трудно. Заросли и глубокий снег, крутые подъемы и спуски изматывали силы, но люди шли и шли вперед по стопам Рудольфа Янушека — след в след, пока не услышали окрик:

— Стой! Янушек, подойди ко мне один.

И окрик на русском языке, и неожиданное появление человека в белом халате взволновало подпольщиков и обрадовало их.

Григорий Мельник и Андрей Гронец перед рассветом пришли на смену Анатолию Володину и залегли за деревьями недалеко друг от друга. Как только они заметили движение по лесу неизвестных людей, Мельник послал Гронца сообщить мне об этом.

Наш небольшой отряд был поднят по тревоге и занял оборону. Однако предосторожности оказались излишними: за Рудольфом Янушеком двигались люди с мешками на плечах и автоматами за спиной. Их сопровождал Андрей Гронец.

Григорий Мельник остался на своем посту.

Мы с комиссаром приветливо встретили подпольщиков, познакомились с ними. Я слушал информацию Янушека, а Рудольф Стой вел оживленную беседу с земляками.

Все радовались первому пополнению. Особенно было приятно от того, что мы встретили горячую поддержку местного населения и установили связь с подпольной организацией Макова и окрестных сел.

Теперь у нас в отряде уже насчитывалось двадцать шесть хорошо вооруженных бойцов. В распоряжении нашем было два ручных пулемета и двадцать четыре запасных автомата. Не так уж плохо для начала!

Начинался новый день нашей боевой жизни в тылу врага.

После завтрака мы собрали отряд и рассказали о нашей ближайшей задаче.

— О своем доме пока придется забыть. Теперь вашим домом и крепостью будет лес со всеми своими неудобствами и трудностями, — говорил я новичкам. — Вокруг нас много врагов, на каждом шагу подстерегает опасность, а быть может, и смерть. Но еще больше у нас друзей — среди рабочих и крестьян, в городах и селах вашей страны: Мы взяли в руки оружие для того, чтобы помочь Советской Армии и вооруженным силам вашей республики изгнать фашистских оккупантов с их пособниками — гардистами, и навсегда уничтожить гитлеризм. Если вы готовы к этому, товарищи, то будем сражаться вместе.

Комиссар переводил мои слова.

— Итак, кто желает вступить в партизанский отряд?

Все подпольщики подняли руки.

Комиссар раздал всем текст партизанской присяги, составил список.

— Для принятия партизанской присяги становись! — подал я команду.

Будущие партизаны выстроились и застыли в торжественном ожидании. Первым принимал присягу Ян Чубон.

— …За сожженные города и села, за смерть отцов, матерей и детей… Я клянусь… — звучало в лесной тишине.

Принял присягу Гаспар Имрих, за ним все остальные.

Белые снежинки кружились в своем извечном хороводе и падали, падали на землю, ставшую нам такой же дорогой, как и далекая советская земля.

— С этого момента вы являетесь бойцами партизанского отряда «Родина», — сказал я нашим боевым товарищам. — От всей души поздравляем вас, дорогие друзья, с принятием на себя почетного звания партизана!

Мы с комиссаром крепко пожали всем руки и, как братьев, расцеловали их. Новых друзей целовали все десантники, вкладывая в этот поцелуй извечное дружественное чувство к своим соседям — чехам и словакам.

У нас не было ни времени, ни возможностей, чтобы продлить эти волнующие минуты: слишком много опасностей ожидало впереди на дорогах партизанской борьбы с врагами.

— А теперь, товарищи, отдыхайте, — сказал я партизанам. — Уже сегодня нам предстоит серьезная работа.

Григорий Мельник указал новичкам, где им расположиться на отдых. Началось сооружение новых жилищ: рубили ветки, молодые ели.

Радистка Маша Дубинина передала по рации о том, что наша десантная группа пополнилась пятнадцатью чехословацкими патриотами.

* * *

Как только стемнело, партизанские группы вышли на задание.

Первой отправилась группа из пяти человек во главе с комиссаром Стоем. За ней ушла группа Мельника — на новую базу в Маковские леса. Через час после ухода комиссара и Мельника повел свою группу из семи человек и я. Населенный пункт Сташков, куда мы направились, находился в пятнадцати километрах от места нашего первоначального расположения. Дорога к Сташкову оказалась тяжелой: мы то взбирались на крутые, поросшие лесом возвышенности, то сползали в глубокие впадины. Непрерывно шел снег, и мы буквально барахтались в его глубоких наносах. Очень пригодились белые маскировочные халаты, которые мы вынули из парашютного мешка, — даже на близком расстоянии в лесных сумерках нельзя было заметить наше движение. Только позади оставалась глубокая борозда, так как шли мы все след в след за Чубоном и Имрихом, которые хорошо знали эти места.

Подальше обходя селения, чтобы нас никто не заметил, мы через четыре с лишним часа приблизились к местечку Сташков, в котором находился мост, намеченный нами для подрыва.

Местечко Сташков лежало в ложбине, и нам с возвышенности было видно все как на ладони. Снегопад прекратился. В разрывах туч время от времени появлялась луна. Потом небо совсем очистилось, и луна засветила вовсю. Она назойливо висела над Сташковым и работала явно не на нас.

— Торчит, как фашистский часовой! — выругался в сердцах Ян Чубон в адрес ночного светила.

Для меня местечко Сташков было совершенно неизвестным, и, глядя на него, я ничего не мог придумать, как бы незаметно подобраться к мосту. Помогли Ян Чубон, Имрих Гаспар и Ян Хованец: они показывали улицы, называли отдельные дома, рассказывали о расположении моста и подходах к нему.

— Пять дней тому назад, — сказал Чубон, — я был в Сташкове и видел, что мост охраняют двое часовых. Укрытия возле моста, кажется, нет.

Я посмотрел в бинокль и действительно увидел часовых, но сколько их там было, рассмотреть не удалось.

— В какое время вы были там?

— Примерно часов в одиннадцать утра.

— В ночное время немцы, как правило, выставляют дополнительные посты, — заметил я. — Кроме того, я вижу траншеи, ведущие, очевидно, к укрытию. А этот домик, метрах в ста пятидесяти от моста, — должно быть, их караульное помещение. Посмотрите, Чубон.

Партизан долго рассматривал в бинокль местечко и наконец сказал:

— Да, вы правы, командир: у них, должно быть, там есть укрытие.

— Еще одно важное обстоятельство нам не известно: есть ли в Сташкове немцы и сколько их? Надо произвести разведку. Кто пойдет?

Пойти вызвались Чубон и Имрих. Было около двух часов ночи. В раздумье я подзавел часы. Опасно было посылать в разведку малоопытных людей, но иного выхода не было, и я обстоятельно рассказал Чубону и Имриху, что надо делать.

Вскоре они вошли в селение Сташков. Зайдя в один из дворов, осторожно пробрались к противоположному забору, перелезли через него и очутились на параллельной улице. На ней в два ряда стояли укрытые брезентами самоходные пушки. Двое часовых прохаживались вдоль улицы.

Осторожно, подлаживаясь под скрип снега под сапогами часовых, разведчики пошли обратно на центральную улицу. Пройдя два квартала, партизаны снова заметили часовых.

Дорога, ведущая к мосту, была заставлена автомашинами.

— К мосту нам не пройти, — прошептал Имрих.

— Пошли обратно, может, где-то найдем лазейку, — сказал Чубон и крадучись двинулся по улице, прижимаясь к заборам.

Вдруг послышался скрип снега, и впереди показался парный патруль. Партизаны юркнули во двор, присели под высоким крыльцом и затаили дыхание.

— Давай снова на параллельную улицу, здесь полно немцев.

— Думаешь, там их меньше? — прошептал Имрих.

«Вроде в мышеловку попали, — подумал Чубон. — По улицам маршируют часовые, а мы сидим во дворе какого-то дома и ждем, пока оттуда…»

Не успел Чубон закончить свою мысль, как в доме заскрипела дверь. Какой-то солдат в накинутой на плечи шинели вышел на крыльцо, под которым притаились партизаны, и стал справлять свою малую надобность.

Ян Чубон сидел под «душем» и от злости скрипел зубами. Гаспар Имрих чуть не нажал на спусковой крючок, чтобы всадить в брюхо фашисту автоматную очередь. Но Чубон так глянул на него, что у Имриха невольно обмякла рука.

— Могло быть хуже, — сдерживая смех, тихо сказал Чубон, когда немец ушел.

— Да, если бы не капюшон маскхалата, — согласился Имрих, по-своему поняв приятеля.

— Надо побыстрее уходить, а то время подошло такое, что немцы начнут выходить на свежий воздух один за другим.

— А куда? — спросил Имрих.

— Видишь калитку по ту сторону двора?

— Вижу.

— Вот туда и пойдем.

Партизаны, прижимаясь к забору, направились к калитке — она была открыта и точно манила к себе. Чубон неслышно скользнул сквозь нее на улицу и… чуть не свалил сидящего на скамье немецкого солдата.

Дула автоматов в одно мгновение были направлены на немца, но он продолжал спать, склонясь к своей винтовке.

Чубон дернул Имриха за рукав и кивнул головой на угол дома.

— Может, допросим?

— Командир нам этого не поручал, — прошептал Имрих.

— Но если мы его не расспросим, мы не будем знать, куда немцы передвигают войска.

— Ну, что ж… давай.

Партизаны подкрались к немцу, и в тот самый момент, когда Чубон вырвал у спящего винтовку, Имрих воткнул в рот носовой платок.

— Тихо! Если хочешь жить, делай все, что мы тебе прикажем, — сказал над самым его ухом по-немецки Чубон.

Немецкий солдат, мыча, пытался вырвать свои руки, но пальцы Имриха, точно клещи, сжимали его кисти, а холодное лезвие ножа коснулось горла.

— Иди во двор! — приказал немцу Чубон.

В углу виднелась какая-то постройка и стог сена. Туда и повели захваченного солдата партизаны.

— Кто вы? — спросил немец, стуча зубами, когда у него изо рта вытащили кляп.

— Мы партизаны. Выполняй все, что прикажем, иначе смерть!

И Гаспар Имрих слегка уколол острием кинжала горло немца. Тот в ужасе отклонил голову и наткнулся на острие ножа Чубона.

— Я все скажу, господа партизаны, только не убивайте, — леденея от ужаса, пролепетал он.

— Как называется твоя часть?

— 255-й полк самоходной артиллерии.

— Много вас в этом местечке? И откуда прибыли?

— Два батальона самоходных пушек и один батальон полевой артиллерии. Прибыли из Франции. Я вижу, вы мне не верите… Но я говорю правду! А вслед за нами движется еще несколько полков артиллерии и много танков…

Вдруг на улице мерно заскрипели шаги патрулей. Немец судорожно открыл рот и хотел крикнуть, но Чубон ударом автомата проломил ему череп, и он свалился под ноги. Для верности Имрих тоже приложил свою руку.

Когда утихли шаги патрулей, партизаны забрали винтовку и боеприпасы убитого солдата.

— Хорошенько обшарь его карманы, — сказал Имриху Чубон.

— Зачем? Мы же не грабители.

— Твой котелок долго закипает, — многозначительно постучал по лбу Чубон. — Документы надо забрать. Все забрать до последней табачной крошки! А еще разведчиком вызвался быть…

Имрих стал молча копаться в карманах убитого.

— А эти дрянные сигареты брать?

— Обязательно! По ним тоже многое можно узнать.

— Ладно! Может, и парочку самоходок захватить?

— Ну, ты брось шутки, я старший разведки, — прошипел уже со злостью Чубон.

— Ну, пошли, Шерлок Холмс, — миролюбиво сказал Имрих.

Чубон улыбнулся и молча похлопал друга по плечу. Труп солдата бросили за стогом сена.

— В этом доме живет гардист, паршивая собака. Пусть он и расхлебывается за этого вояку.

На улице было тихо. Партизаны осторожно пробрались к переулку и пошли вниз к реке Кисуце.

По льду они перешли на противоположный берег и направились к условленному месту встречи. Мы издали узнали партизан, заметив высокую фигуру Чубона.

Разведчики подробно доложили о виденном в местечке Сташков.

— Вот документы того солдата, — протянул мне Гаспар завернутые в грязный носовой платок бумаги и карманные вещи.

Документы подтверждали принадлежность солдата к 255-му полку. Большой интерес представляли письма, полученные им из Германии.

— Задания о захвате «языка» вы не получали, и то, что вы сделали, является самоуправством и нарушением присяги, — строго сказал я молодым партизанам. — Чтобы это было в последний раз. Наша задача — взорвать мост через Кисуцу. Эта дорога имеет большое стратегическое значение: по ней каждый день немецкое командование подбрасывает подкрепление на фронт. Сегодня вы сами в этом убедились.

Имрих и Чубон были смущены и дали слово никогда больше не нарушать боевого приказа. Постигшая их неудача и мои слова произвели на них угнетающее впечатление. А это никак не способствовало сплочению людей и подъему их боевого духа.

Я решил провести операцию лично во главе небольшой группы.

— Собрать заряды, — приказал я партизанам.

Подрывник Андрей Гронец взял куски тола и сложил их в два заряда.

На эту боевую операцию я взял Гронца не случайно. Он был искусным минером и отважным воином. Гронец попал в словацкую армию еще до нападения фашистской Германии на Советский Союз. Предательское правительство Бенеша склонило свои колени перед гитлеровскими захватчиками, и воинская часть, в которой служил Гронец, была передана вооруженным силам рейха и подчинена его командованию. Однако Гронец не пожелал быть предателем и сразу же перешел на сторону Красной Армии. Весь 1942 и 1943 годы он сражался в ее рядах против фашистов.

Солдаты саперного подразделения, в котором служил Гронец, любили этого коренастого кареглазого парня. И когда в одном из боев на Московском направлении он был тяжело ранен, все жалели о том, что ему не удастся, как он говорил, «по разминированной от фашизма дороге добраться до Златой Праги».

За время службы в Советской Армии Андрей Гронец отлично овладел искусством минера, и когда ему в 1944 году было предложено десантироваться в Чехословакию в составе партизанского отряда, он с радостью согласился.

Немало совершил Гронец боевых подвигов. Скромный и требовательный к себе и другим, смелый и отважный в любой обстановке, он никогда не терял присутствия духа. Презирая опасность, он в то же время не проявлял безрассудства. Это был умный воин и горячий патриот своей родины.

Когда мины были подготовлены, я показал Гронцу небольшую каменистую возвышенность невдалеке от моста.

— На склоне этой высотки займите оборону. Если охрана моста заметит партизан, подкладывающих мины, прикроете наш отход огнем. Чубон и Хованец, пойдете со мной к мосту. Будьте внимательны и осторожны. Закрепите мины за плечами.

Я незаметно наблюдал за этими двумя партизанами. Они шли на это опасное дело спокойно, будто уходили в горы на рубку леса или отправлялись с косой за плечами на сенокос.

— Красавица наконец спряталась за тучи, — заметил Чубон. — Решила все-таки нам помочь.

Мы поползли к мосту. Вслед за нами полз Гронец, а за ним остальные партизаны его группы. Гронцу было тяжелее, чем другим, — мешал ручной пулемет, который он держал на весу, боясь стукнуть о камни. А их было много на нашем пути!

Вот и возвышенность, на которой должна залечь группа Гронца. Я остановился и молча указал рукой Гронцу на кучу камней. Андрей понимающе кивнул и пополз занимать оборону.

Моя тройка поползла к мосту. Метрах в пятнадцати мы остановились и замерли, втиснувшись в снег. По мосту медленным шагом шли двое часовых. Пока охрана проходила на противоположную сторону, я выбрал наиболее удобное место для минирования.

Самым надежным было бы заминировать мост посередине, но такой возможности не было, и я решил заложить мины у самого конца.

Мы снова поползли, сантиметр за сантиметром продвигаясь вперед. Вот уже и бровка моста. Взмахом ладони я передал Чубону сигнал прижаться к земле. Мы были так близко от часовых, что, остановись на минуту, они бы услышали наше сдерживаемое дыхание.

Но белые маскировочные халаты надежно прикрывали нас.

Гитлеровцы прошли, потолкались несколько минут на одном месте и снова потопали в противоположный конец.

Я показал Чубону место закладки мин, и он бесшумно скользнув под мост, уложил заряд. Когда Чубон отполз назад, вперед выдвинулся Ян Хованец. Он уложил к толу мину и вставил капсюли бикфордова шнура.

Чубон и Хованец начали спускаться с насыпи, а я разматывал бикфордов шнур. Снег под Хованцем не выдержал и пополз вместе с ним по крутому откосу. Диск автомата застучал по камням.

— Хальт! — испуганно закричал часовой и направил луч электрического фонарика в сторону Чубона и Хованца.

Положение было критическим: я находился с бикфордовым шнуром возле самого моста, вблизи часовых. Чубон и Хованец замерли где-то внизу откоса, и луч фонарика нащупывал их, шаря по снегу. Недолго думая, одиночным выстрелом из автомата я уложил немецкого часового. В это же время с другого конца моста загрохотали пулеметы по направлению Чубона и Хованца. Немцы там, по-видимому, меня не заметили, приняв мой выстрел за выстрел своего часового.

Надо было действовать молниеносно. Я приложил несколько спичек к концу бикфордова шнура и, прикрыв собой, чиркнул по головкам спичечной коробкой. Воспламенитель вспыхнул. Шипя и извиваясь, под мост побежала искра. Я скользнул вниз на животе с крутой насыпи.

Андрей Гронец и его группа открыли с высотки по охране моста шквальный огонь. За это время мы с Чубоном и Хованцем поспешно отползли за их высотку.

Раздался оглушительный взрыв, и растерявшиеся немцы прекратили огонь. Это дало нам возможность перебежать по льду реку Кисуцу и приблизиться к лесу. За нами по пятам бежала группа Гронца.

Мы уже были в лесу, когда вдруг опушку, которую мы только что покинули, потрясли взрывы артиллерийских снарядов и мин. Искореженный сосняк запылал, но мы уже карабкались по снежным сугробам между деревьями все выше и выше, пока не перевалили горный хребет. Только здесь мы сели передохнуть.

Удачный подрыв моста радовал меня вдвойне: во-первых, на несколько дней, а может быть, и на целую неделю была перерезана единственная в этой местности дорога, по которой шли подкрепления на фронт; придется ждать и артиллерийским частям, ночевавшим в Сташкове до исправления моста. Во-вторых, первое наше пополнение прошло боевое крещение без всяких потерь, и, стало быть, молодые партизаны станут действовать увереннее, сразу же поднимется их боевой дух.

Но самое главное — повсюду прокатится весть о появлении партизан, и многие патриоты потянутся в горы, а фашистские оккупанты вынуждены будут усилить охрану своих коммуникаций. Не одна сотня солдат из резерва фашистской армии окажется здесь скованной.

Мы отдыхали, подкреплялись сухарями и сахаром. Чубон и Хованец обучали меня словацкому языку, а неугомонный Гронец, похрустывая сухарями, прыгал вокруг оживленно беседующих партизан. И вдруг он провалился в какую-то яму.

— Допрыгался, — засмеялся я.

— Товарищ командир! — крикнул из ямы Андрей Гронец. — Да здесь, оказывается, — дзоты.

Мы подошли. Действительно, яма, в которую он провалился, была ходом сообщения. На этом высоком гребне оказался опорный пункт, состоящий из трех дзотов. Я нанес их на карту.

— Надо хорошенько обследовать это место, — сказал я Гронцу.

— Сталь и бетон не выдерживают продвижения советских войск, а они думают остановить нас этими деревяшками! — презрительно сплюнул Гронец в сторону дзотов.

Остаток ночи прошел в походе. Уже перед самым рассветом мы почувствовали усталость, и я решил сделать передышку. Не доходя до деревни Юрик, на опушке леса, мы расположились на отдых. Партизаны наломали еловых веток и устроили постели. Выставили часовых и моментально уснули.

Трехчасовой отдых восстановил наши силы. Было совсем светло, когда мы принялись за свой завтрак. Ян Хованец разделил поровну сухари и дал по кусочку сахара.

— Рад бы угостить побогаче дорогих друзей, да «склады» мои опустели.

— А хорошо бы сейчас добрую рюмку сливовицы выпить да закусить ее, ну, скажем, яичницей с колбасой, — мечтательно сказал Гаспар Имрих, бросая в рот последние крохи сухаря.

— Может быть, ты и от поросенка с хреном не отказался бы? — поддел друга Ян Хованец. — Знаешь, такого, не слишком жирного, с румяной, хрустящей шкуркой.

— И с яблочком моченым!

Аппетиты разгорались. Съеденная пара сухарей только разожгла аппетит, а тут еще эти разговоры, даже слюнки потекли.

— Командир, а может быть, и в самом деле мы бы покушали поплотнее? — обратился ко мне Ян Чубон. — Рядом в деревне Юрик есть хорошая гостиница. Зайдем позавтракаем, а?

— И немцев здесь не бывает, — добавил уверенно Гаспар Имрих.

— Поглядите, командир, какая деревушка хорошая! — просительно произнес Хованец, не найдя более убедительного довода.

С опушки леса, где мы заканчивали свой отдых, была видна деревня Юрик. С десяток домиков действительно картинно разместились под вековыми елями, так и маня к себе.

— А тот большой дом, — показал рукой Чубон, — и есть горная гостиница.

Я вопросительно глянул на Гронца. Тот опустил глаза и стал сосредоточенно ковырять носком валенка снег.

— Красна девица застыдилася, не посмела поднять глаза ясные, — похлопал я по плечу Гронца. — Ну, что ж, пошли!

Вслед за Чубоном мы оживленно направились к деревне Юрик. По пути Хованец собирал у партизан деньги.

— Э, да у нас хватит на целый пир! — воскликнул он, подсчитывая собранное.

Полагаясь на осведомленность местных товарищей, я не выслал разведки — деревушка имела такой мирный вид!

До гостиницы оставалось уже метров с полсотни, как вдруг с окон ее высунулись дула двух ручных пулеметов и с десяток винтовок и автоматов.

— Развернись! — крикнул я и бросился за корни ели. Партизаны рассыпались в стороны и залегли. Щелкнули затворы, и наступила настороженная тишина.

— Без команды не стрелять! — повторил мое приказание по-словацки Гронец.

Но почему никто из гостиницы не стреляет? Кто эти вооруженные люди, неожиданно взявшие нашу маленькую группу на прицел? Ведь они могли перестрелять нас, как цыплят!

И как бы в ответ на мои тревожные мысли из гостиницы вышло двое вооруженных автоматами, и один из них громко крикнул по-русски: «Кто такие?»

Немного спокойнее стало на душе. Я поднялся во весь рост и тоже спросил:

— А вы кто?

— Мы партизаны, — ответил тот же человек.

— Если партизаны, выходи один ко мне навстречу.

— А все-таки, кто же вы?

— Мы тоже партизаны, — ответил я и, полуобернувшись, тихо бросил назад: — В случае чего, оставляю за себя Гронца.

Я пошел навстречу молодому худощавому парню. Одет он был довольно легко для зимнего времени. Старенькая фетровая шляпа плотно сидела на его голове, и острые серые глаза ощупывали меня цепким взглядом.

— Кузнецов Дмитрий, — сказал он, когда мы вплотную подошли друг к другу.

— Что это значит — Кузнецов Дмитрий?

— Командир группы партизан, — повторил парень. — А вы?

— Я командир парашютно-десантного партизанского отряда «Родина».

— Я тоже парашютист, из отряда Савельева.

— Прикажите убрать оружие, тогда будем продолжать разговор.

Кузнецов опустил свой автомат, повернулся к гостинице и крикнул: «Отбой, товарищи, на своих напали!»

Оружие из окон было убрано, окна закрылись, и на крыльцо гостиницы вышла группа вооруженных людей. Я махнул рукой Гронцу, и тот поднял наших партизан из-за укрытий, но продолжал оставаться на месте, не опуская оружия.

— Какие вы можете предъявить документы, подтверждающие принадлежность к парашютному десанту Савельева? — спросил я у Кузнецова.

— Документов у меня никаких нет, но я могу рассказать, когда и откуда мы вылетели.

И Кузнецов начал мне подробно рассказывать об отряде Савельева, называя фамилии штабных офицеров и прочие детали, которые могли быть известны только человеку из этого отряда.

— Почему вы без красных ленточек на головных уборах и где Савельев?

— Это у меня на шляпе нет, а вот у ребят есть, — кивнул Кузнецов в сторону гостиницы. — А о Савельеве мы поговорим.

У меня не было сомнений в доподлинности сказанного Кузнецовым, и я предъявил ему кусочек шелка, на котором было написано:

«Удостоверение. Выдано Горницкому Анатолию Акимовичу в том, что он состоит на службе в партизанском движении на должности командира партизанского отряда «Родина».

— Так вы Горницкий! — радостно воскликнул Кузнецов. — Вы же со своим отрядом должны были десантироваться на нашу базу!

— Совершенно верно.

— Вот это встреча!

Я поманил к себе Гронца с остальными товарищами, и мы все вместе зашли в гостиницу.

— Посты у вас выставлены? — спросил я Кузнецова.

— Дежурят по два человека.

Партизаны моей группы зашли в буфетную и заказали обед. Я с Кузнецовым сел за столик в отдельной комнате.

Внимательно слушал рассказ Дмитрия Кузнецова о партизанском отряде, которым командовал Михаил Савельев.

* * *

Рудольфу Янушеку долго засиживаться в лагере не пришлось. Вместе с врачом Поспеловым он был направлен для установления связи с подпольщиками села Копаница.

О старике Павелло из селения Копаница мне рассказывал наш партизан Мирослав Грушпер. Он сообщил, что Павелло служит в гостинице и не вызывает у фашистов подозрений. Однако старик ненавидит оккупантов и несомненно будет оказывать содействие партизанам. Такие люди нам были нужны, поэтому я и поручил Янушеку установить с Павелло связь.

Янушек подошел к домику Павелло и осторожно постучал в дверь. Прошла минута, две, а на стук никто не откликался. Тогда Янушек постучал сильнее. Поспелов подошел к окну и тоже постучал.

Через некоторое время за дверью послышались шаги, и недовольный голос спросил:

— Что надо? Кто вы такие?

— Откройте, Павелло, — сказал Янушек.

— Нет, не открою. Я не знаю вас.

— Мы партизаны и требуем, чтобы вы открыли дверь.

— Бог вас знает, кто вы такие, — заворчал старик за дверью. — Мне все равно, кто вы. Но зачем мешать людям спать?

Щелкнул ключ в замке, потом загрохотал засов, и дверь приоткрылась.

— Заходите, если так, — буркнул старик.

— Немцы в доме есть? — спросил Янушек, приоткрыв дверь и задвинув засов.

— Никого у меня нет, — хмуро ответил Павелло.

— А в гостинице?

— И в гостинице нет. Да и какое мне до этого дело!

— Ваша фамилия Павелло?

— Ну, Павелло.

— Нам надо с вами поговорить.

Старик угрюмо поглядел на партизан и пригласил их в комнату. Вынув зажигалку, он хотел зажечь лампу.

— Не нужно зажигать, на дворе уже светло.

Павелло пожал плечами и спрятал зажигалку в карман. С угрюмым безразличием он уставился в пол. Несколько минут длилось неловкое молчание. Потом Янушек сказал:

— Мы партизаны и пришли к вам не случайно. Нам необходимо с вами установить контакт.

— Я с политикой ничего общего не имею и иметь не хочу. К тому же я уже старик, и пора подумать о своей душе.

— Но вы же не любите фашистов — это нам хорошо известно, — убеждал старика Янушек.

— А мне безразлично, какой власти служить. Я доволен всеми, кто дает мне кусок хлеба.

— На дворе уже совсем рассвело, — будто между прочим сказал Янушек.

— Ну, и что из этого? — вызывающе спросил старик.

— А то, что мы отсюда никуда не уйдем!

Павелло насторожился.

— Да, не уйдем до самого вечера!

— Но в этой гостинице бывают немцы, — предостерег Павелло.

— Если вы им не сообщите о нас, то они не будут знать, — сказал Янушек, испытующе посмотрев на старика. — К тому же вы со своей женой никуда не будете выходить, пока мы не уйдем отсюда.

Павелло на минуту задумался, потом сказал:

— Я служащий гостиницы и должен там быть. Если я не приду, они войдут ко мне в дом, и тогда…

— Не беспокойтесь, если будет крайняя необходимость, вы пойдете в гостиницу, а сейчас будете с нами.

Павелло развел руками и пошел в комнату. За ним молча последовали Янушек и Поспелов.

Некоторое время они сидели молча, со злостью посматривая на Павелло. Им хотелось спать, они очень устали за прошлую ночь.

— Нет ли у вас закурить? — встряхнув головой, спросил Янушек.

— Я некурящий, и табак в доме не водится, — буркнул Павелло. — Да вы ложитесь отдыхать.

Партизаны вопросительно посмотрели друг на друга.

— Может, в самом деле вздремнем по очереди? Ложись на диванчик, а я посторожу, — предложил Поспелов.

Русская речь вывела старика из его угрюмого оцепенения, и он с любопытством посмотрел на Поспелова.

— Вы русский?

Не успел Поспелов ответить, как раздался громкий стук в дверь и послышалась немецкая речь. Старик встрепенулся и шагнул к выходу в коридор. Янушек преградил ему дорогу.

— Если вы посмеете нас предать, то дальше того света не уйдете, — угрожающе зашептал он. — И жену вашу не пощадим!

— Спрячьтесь в той комнате, — ткнул Павелло пальцем в сторону закрытой двери. — Быстрее!

Партизаны медлили. Тогда хозяин схватил за руку, Янушека и потащил в указанную им комнату. Поспелов молча последовал за ним. В коридоре уже раздавался веселый возглас Павелло:

— Иду, иду, господа хорошие!

Каморка, в которую втолкнул партизан Павелло, была вся заставлена старой мебелью и разными вещами.

— В музей попали, — шепнул Янушек.

— Точнее, влипли!

Янушек приложил палец к губам и прислушался. На дворе было тихо. В кухне кто-то позвякивал посудой.

— Посматривай в окно, а я узнаю, что там делается, — кивнул Янушек на кухню и направился к хозяйке.

— Где Павелло?

— Пошел в гостиницу определять гостей, — ответила женщина, не отрываясь от своего дела.

— Заприте входную дверь.

— Сейчас, — тихо проговорила она и пошла к двери.

«Возьмет, старая ведьма, да и выскочит на улицу!» — подумал Янушек и пошел вслед за женщиной.

Жена Павелло неторопливо повернула в замке ключ и потянула к себе дверь — она не открывалась. Старуха еще раз повернула ключ, постояла немного, прислушиваясь, и решительным движением задвинула засов. Потом повернулась, сделала несколько шагов от двери и остановилась в раздумье.

Янушек стоял с автоматом на изготовку и внимательно следил за старухой. Та стояла, словно не замечая партизана, погрузившись в свои мысли.

Затем она повернулась к нему спиной и прикрыла вторую входную дверь. И снова глухо стукнул задвинутый засов.

Когда Янушек возвратился в комнату, Вилл Поспелов вертел в руках пачку немецких сигарет.

— Где ты их нашел? — обрадованно спросил Янушек.

— Не спеши радоваться. Старик ведь сказал, что в доме никто не курит.

— Подозрительный тип. Но давай все-таки закурим, — раскрыл пачку Янушек. Чиркнула зажигалка, и ароматный дымок заструился по комнате. Поспелов тоже закурил.

— Неужели Грушпер и Шептак ошиблись? — в раздумье проговорил Янушек. — С этим свиданием мы, кажется, совершили глупость. Ты, Вилл, посматривай в окно, а я поговорю с хозяйкой.

Жена Павелло чистила картофель. Она даже не взглянула в сторону вошедшего.

— Скажите, ваш хозяин курит? — спросил Янушек.

— Нет, он никогда не курил.

— А кто-нибудь другой в вашем доме курит?

— В нашем доме курящих нет.

— Тогда скажите, чьи это сигареты?

Старуха вздрогнула и быстро посмотрела на протянутую Янушеком пачку сигарет.

Послышался громкий стук в дверь.

— Открой, Луиза! — кричал Павелло. — Я к тебе в гости с господином комендантом! И чего ты заперлась? Это я, Штефан!

Павелло так грохотал, что можно было услышать на соседней улице.

— Иду, Штефане, иду! — закричала вдруг во все горло старуха и вдруг шепотом добавила: — Скорее лезьте на чердак и не бойтесь его, он вас не выдаст.

С чердака партизаны увидели с десяток автомашин. Солдаты весело гоготали — они уже обогрелись в гостинице и, видно, позавтракали, а теперь дымили сигаретами и трубками, ожидая команды к отъезду.

— Вот бы хлестнуть отсюда, ни один бы не ушел!

— Ты с ума спятил! — зашипел на Поспелова Янушек.

— Да это я так — прикидываю, как бы оно получилось, — улыбнулся Поспелов, поглаживая автомат.

— Ты лучше погляди на этот чердак, — посоветовал Янушек.

Половина чердачного помещения была заполнена сеном, а дальше виднелась какая-то перегородка. Янушек взял вилы, торчавшие в сене, и начал быстро расчищать проход к перегородке.

— Да в ней дверь! Посмотрим?

Янушек потянул к себе ручку, и партизаны очутились в небольшой комнатушке. В ней было светло от окошка, выходившего на другой конец дома. Слева стояла кровать, и на ней лежал какой-то человек, с головой укрытый одеялом. Янушек приоткрыл одеяло, и из-под него сверкнули усталые глаза юноши. Безнадежность и безразличие ко всему окружающему видны были в этих глубоко запавших глазах. С минуту юноша смотрел на незнакомцев, потом веки его устало сомкнулись. И чуть-чуть задрожали. Опытным глазом врача Поспелов определил, что человек тяжело больной.

— Кто вы? — спросил он тихо юношу, привычными движениями нащупывая пульс.

Тот снова открыл глаза, но ничего не ответил.

— Он спрашивает, кто вы такой, — повторил Янушек вопрос Поспелова по-словацки.

— Я Павелло. Йозеф Павелло, сын хозяина этого дома, — ответил, помолчав, юноша. На лбу у него выступили капельки пота.

— Чего же вы сюда забрались?

— Я очень болен, а в квартиру часто приходят люди, шумят… Вот меня и поместили на чердак. Подальше от шума… А вы кто?

— Мы партизаны. А сюда залезли потому, что в квартире вашего отца немцы, — ответил Янушек.

— Что же у вас болит? Вы меня понимаете? — спросил Поспелов.

— Да, понимаю. У меня высокая температура. Говорят, грипп.

— Сейчас посмотрим, — сказал Поспелов, вынимая из кармана термометр.

Больной вцепился в одеяло и натянул его под самый подбородок.

Внизу заурчали моторы. Янушек вышел из каморки и посмотрел в окошко: солдаты уже сидели в машинах, а старик Павелло угодливо открывал перед офицером дверцу кабины.

Офицер что-то крикнул, машины двинулись, и вскоре в селении все затихло.

Когда Янушек возвратился, Вилл Поспелов сидел на табуретке рядом с постелью больного. Одеяло было приоткрыто, и на груди Йозефа Павелло виднелись окровавленные бинты.

— Вам необходимо сделать перевязку. И как можно поскорее!

— В нашем селении врача нет.

— Не волнуйтесь, я врач партизанского отряда и все, что необходимо, сделаю. Только бинта у меня маловато. Да и спирта не мешало бы иметь побольше этого.

Поспелов вынул из кармана пузырек и взболтнул его.

— Бинты и спирт у меня есть. Они под кроватью, в ящике, — сказал юноша.

— Т-с-с! — приложил палец к губам Янушек. — Кажется, к нам кто-то поднимается. Наверное, старик.

Когда Штефан Павелло поднялся на чердак, он увидел возле кровати сына обоих партизан, уже раздетых. Поспелов держал в руках термометр, и Йозеф с надеждой смотрел на этого чудом появившегося русского врача.

— Боже мой! — воскликнул старик. — А я-то принимал вас за бандитов. Дети мои!

— Ладно, ладно, потом. А сейчас мне нужна горячая вода, чистое полотенце и простынь.

Старик поспешно заковылял с чердака.

— Не вздумайте притащить сюда хозяйку! — крикнул ему вдогонку Поспелов.

Над спиртовкой в никелированной коробке уже кипела вода, и Поспелов осторожно укладывал в нее хирургические инструменты.

— Да у тебя, как в хорошей операционной, — удивился Янушек, разглядывая инструменты.

— А как же, ношу с собой. Я ведь слуга Эскулапа.

Йозеф Павелло с восхищением смотрел на партизан. Всего несколько минут назад он боялся этих людей, а сейчас они стали такими родными и близкими!

Старик притащил на чердак горячую воду, и перевязка началась.

У молодого человека была осколочная рана в груди. Осколок, перебив ребро, глубоко впился выше сердца. Умелыми руками Поспелов вскрыл рану и вынул осколок. Выше правого колена пулей навылет была пробита нога.

Раны были не очень опасны, но Йозеф, видно, потерял много крови и очень ослабел. Перевязка была закончена, и Поспелов позвал старика, который со страхом ожидал, прислонившись плечом к двери чердака.

— Заходите, отец, все в порядке.

Бледный и дрожащий Павелло-старший вошел к сыну и молча сел к нему поближе.

— Кто же это тебя так угостил, Йозеф? — спросил Поспелов.

— В районе Банской-Бистрицы… на нас напали фашисты. Там меня и стукнули. Наши принесли меня к отцу, вот я и лежу… уже с неделю.

— А оружие есть? — спросил Янушек.

Йозеф полез под подушку и вытащил русский пистолет ТТ.

— Вот, ребята оставили на всякий случай.

— Ну, хорошо, — остановил его Поспелов. — Тебе надо отдыхать. Здесь как будто удобно. И тепло, — добавил врач.

— Я дымоход перенес в эту сторону чердака, — сказал старик, с любовью глядя на сына.

— Отец, — прервал старика Йозеф, — а ты покормил наших гостей?

— Я сейчас, сынок, — смутился старик. — Мы с матерью в один миг все устроим.

— Немцы все убрались отсюда? — поинтересовался Янушек.

— Уехали, будь они прокляты, — сплюнул Штефан Павелло, уходя.

— Нас-то ваш папаша не очень любезно встретил, — сказал Поспелов. — Думали, на предателя нарвались.

— Не поверил он вам сразу. Да и за меня боялся. А вообще он хороший старик.

— Собственно, виноваты мы сами, Рудольф, — упрекнул Янушека Поспелов. — Надо было сразу сказать, что мы пришли от Шептака.

Заскрипела лестница, и на чердак взошли отец и мать Йозефа.

— Ну, как тебе, сыночек? — спросила взволнованно старушка.

— Теперь хорошо, мама. Совсем хорошо…

— Вы не гневайтесь на меня, старика, — сказал Штефан Павелло. — У нас тут, бывает, всякие шляются под видом партизан, вот я и того…

— Правильно вели себя, папаша, — успокоил старика Янушек.

— Прошу, угощайтесь, чем бог послал, — пригласила партизан старуха. — А ты что будешь кушать, сынок?

— Все будет кушать, — сказал за Йозефа Поспелов. — И побольше!

— Немцы рассказывали, что этой ночью на Маковском шоссе партизаны убили офицера и двух солдат, — сообщил Павелло-старший.

— Значит, мы неплохо сработали, Рудольф, — лукаво подмигнул Поспелов Янушеку.

— Я так и думал, что это ваша работа. Может, еще будете кушать? — спросил старик, увидя, что партизаны собираются закурить.

— А с этой пачкой сигарет у вас вышла неувязка, — улыбнулся Поспелов.

— Да, сплоховал я. Может, молока еще выпьете? А потом спать.

— От молока не откажемся, — сказал Янушек, подставляя кружку.

— Вы где будете отдыхать? — захлопотала старуха. — Я вам внизу приготовлю постели.

— Э, нет, мамаша, — возразил Янушек. — Мы здесь прямо на сене завалимся.

— Тогда я принесу постели сюда.

До самого вечера проспали Янушек и Поспелов на чердаке. Несколько раз, осторожно ступая по лестнице, поднималась к сыну старая мать, Йозеф впервые за много дней уснул спокойным, освежающим сном. Щеки его порозовели, и ровное, глубокое дыхание ритмично поколебливало одеяло.

Старуха с любовью и тревогой смотрела на спящего сына и все думала, думала свою горькую женскую думу.

…Партизаны проснулись от шуршания сена под осторожными шагами старика Павелло. Он аккуратно прикрыл чердачное окошко, потом тихо прошел в клетушку сына и то же самое сделал со вторым окошком.

— Это ты, отец? — послышался голос Йозефа.

— Тише! Еще спят.

— Да нет, папаша, мы уже выспались, — поднялся с постели Янушек. — Ого, долго мы дрыхнули, как на курорте!

— Сон освежает человека и восстанавливает его силы, — толкнул Янушека Поспелов, и оба повалились в душистое сено.

— Дети, ну чисто дети, — шептал про себя Штефан Павелло, зажигая фонарь.

И снова пришла старуха с разной едой. Пока она накрывала столик, старый Павелло рассказывал о моравской границе и ее охране. Янушек нанес на карту местонахождение постов пограничной стражи…

— Что еще вас интересует?

— Пока сын не встанет на ноги, соберите подробные сведения о пограничной охране. А потом наш командир поставит более конкретные задачи, — сказал Янушек. — Будьте очень осторожны, дядюшка Штефан.

— О здоровье Йозефа не тревожьтесь, мамаша, — сказал старухе Поспелов. — Получше его кормите. А спирта я у тебя отолью немного, Йозеф.

— Берите всю бутылку, я еще достану! — засуетилась старуха.

Партизаны плотно поужинали, попрощались с семейством Павелло и ушли.

Поздно ночью Янушек и Поспелов благополучно прибыли на квартиру Шептака, где их ожидал Йошка Заяц.

— Продукты заготовлены, а вам записка от командира, — сказал он Поспелову.

В записке я вызывал Поспелова в отряд, который пополнился новыми партизанами. Надо было срочно организовать санитарную часть и научить людей оказывать первую медицинскую помощь.

К утру Янушек и Поспелов прибыли в отряд с хорошими вестями и изрядным количеством продуктов питания.

— Йошка Заяц провожал нас до перевала, а потом я его отправил выполнять ваше задание, — доложил Рудольф Янушек.

ЛЕСНИК АЛОЙЗО ВОЙТИЛО

Была темная вьюжная ночь. Небо заволокло сплошной пеленой серых туч, резкий ветер крутил в воздухе вихри колючего снега, бешено раскачивал верхушки сосен и елей.

Наши жилища, сооруженные из тонких бревен и еловых веток, так замело снегом, что никому и в голову бы не пришло, что здесь, под этими белыми буграми, находится партизанский лагерь.

Жизнь отряда шла своим чередом. Каждый день прибывали связные, члены подпольных организаций, новое пополнение. Строились дополнительные жилища, к ним протаптывались новые тропинки.

Вблизи жилищ, в густом хвойном лесу, была расположена хозяйственная часть отряда. Днем и ночью над головами шумели высокие сосны и стройные красавицы ели. Вились и таяли среди них серые дымки.

Несколько в стороне от жилищ стоял заброшенный домик лесника. В нем разместились радисты и штаб отряда.

У дорог и тропинок партизанского селения скрывались часовые и партизанские секреты. Жизнь шла вперед, борьба продолжалась.

Было примерно два часа ночи, когда меня разбудили голоса.

— Командир, к нам прибыл человек, — услышал я сквозь сон голос часового.

Мне доложили о задержании неизвестного человеке, пробиравшегося на лыжах к расположению отряда. Я разбудил комиссара, приказал пригласить неизвестного в домик лесника.

В комнату вошел коренастый, среднего роста парень, лет двадцати трех, в короткой меховой куртке, с вещевым мешком за спиной.

— Здравствуйте, — приветствовал он нас по-словацки.

Мы поздоровались с незнакомцем и предложили ему присесть.

— Моя фамилия Войтило, а звать меня Алойзо, — сказал он, глядя своими большими круглыми глазами то на меня, то на комиссара Стоя. Он отрекомендовал себя членом местной подпольной организации, изъявил желание перейти к партизанам, а также сообщил много новостей о подпольщиках, друзьях и врагах.

Правду ли он говорит, ни я, ни Рудольф Стой не знали. Появление неизвестного в такую ненастную погоду ночью вызывало у нас законные подозрения.

Я обратил внимание, как обеспокоен был этим визитом комиссар. Его карие глаза будто ощупывали ночного гостя, холодно поблескивая из-под сведенных бровей, а пальцы нервно отбивали по столу тревожную дробь.

Комиссар выпрямился, подошел к гостю и, хитро прищурясь, спросил:

— Как же все-таки вы нашли нас?

— Я уже говорил, что ищу вас уже десять дней, и только сегодня, случайно… Объездил все свои урочища, — ведь я лесник, — и вот здесь нашел…

Мы продолжали задавать неизвестному вопросы. Однако вскоре наши сомнения рассеялись.

— Кого вы еще знаете из подпольщиков? — спросил я.

— Кроме тех, о которых я говорил, знаю еще из Макова Яна Чубона, из Шатины — Йозефа Заяца.

Мы молча переглянулись.

— А недавно ушел к вам в отряд Франтишек Немчак. Это мой товарищ.

В штабной домик сейчас же был вызван Франтишек Немчак. Его несколько дней тому назад привел к нам в отряд Рудольф Янушек.

Как родные братья, обнялись Франтишек с Алойзо.

— Это наш, наш! — смеясь, повторил Франтишек, похлопывая Войтила по плечу.

Это же подтвердил Ян Чубон. А позже, когда из партизанского секрета прибыл Йозеф Заяц, он тепло и радушно встретил своего друга.

Много интересного и тревожного рассказал в ту ночь нам Алойзо Войтило.

Подходило утро, но усталости не чувствовалось. С радостным возбуждением слушали мы о все новых и новых действиях словацких подпольщиков.

Большие серые глаза Алойзо спокойно смотрели на нас. Они казались теперь такими же близкими и родными, как и глаза остальных боевых товарищей.

Я внимательно слушал молодого словака и невольно вспомнил 1942 год. Тогда я руководил одной из подпольных групп в Черкасской области. Будто на экране, вспыхивали в памяти образы моих друзей-подпольщиков — Бориса Богатырева, Николая Ромащенко, Виктора Харченко, Алексея Дзюбина и многих других.

Все они были так же молоды и энергичны, как и Алойзо Войтило, и так же ненавидели фашистов. Вместе со своими боевыми друзьями распространяли антифашистские листовки, занимались диверсией, вредили гитлеровцам всем, чем могли.

Позже, добыв оружие, мы организовали группу для партизанской борьбы и все вместе ушли в лес.

Нас принял тогда в свой партизанский отряд Сергей Наумович Палеха. Исключительно преданный Советской власти, волевой и отважный коммунист, он по заданию коммунистической партии остался руководить подпольным райкомом на Черкащине. Руководил он и нашей подпольной организацией, а после того как мы пришли в партизанский отряд, стал нашим непосредственным командиром.

И вот теперь, смотря в глаза Алойзо, я невольно вспомнил светлые и добрые глаза нашего первого организатора подполья, а затем командира Сергея Наумовича Палехи. Все-таки правильно говорят, что глаза — зеркало человеческой души.

Было пять часов утра. Днем нам предстояло многое сделать. Алойзо Войтило мы временно определили во взвод Яна Чубона, и он пошел вместе с ним на отдых.

* * *

Наступило хмурое зимнее утро. Все четче вырисовывались в утренней мгле лесные великаны-деревья, покрытые тяжелыми снежными шапками. Все вокруг выглядело нарядно и мирно, будто на новогодних открытках. И не верилось, что за всем этим кроются смерть, разрушения и муки, принесенные сюда фашистами.

Я вызвал к себе Войтила, Немчака, Чубона и Шурляка.

— Подрывать эшелоны умеете?

— Нет, этому еще не научились, — ответил Чубон за всех.

— В таком случае, начнем с учебы.

Более четырех часов мы с Анатолием Володиным и комиссаром обучали новичков минному делу. Несколько раз провели учебные занятия, во время которых каждый в отдельности самостоятельно производил установку мин. Не проводили, конечно, только взрывов, но это не помешало учащимся неплохо овладеть минным искусством. Уже во второй половине дня мы дали новичкам Алойзо Войтиле и Франтишеку Немчаку первое боевое задание. Старшим группы был Чубон, а четвертым подрывником — Шурляк. Войтиле было поручено, кроме этого, связаться с подпольщиками и привести желающих в партизанский отряд.

Вечером группа вышла на задание. Было уже темно. В небе застыли серые тучи, серебрящиеся в лунном свете.

Между высокими елями лежали черные тени. В настороженной тишине партизаны один за другим молча двигались к городу Жилина. Железная дорога в этом месте уже давно была нами взята под контроль.

Приходилось обходить населенные пункты. Дорога была утомительна, идти, пришлось целую ночь.

Серое утро застало партизан в поле. Впереди показалось село. Вдруг они заметили движущуюся по дороге колонну гитлеровцев.

— Каратели! — воскликнул Войтило.

Партизаны спустились в небольшой овраг. Снега здесь было по пояс.

— Ложись! — скомандовал Чубон. Люди повалились прямо в снег.

— Надо пробираться к лесу, — сказал кто-то.

— Переждем здесь, — тоном приказа ответил Чубон.

— Так ведь найдут! Кругом чистое поле…

— Следы замело. Ну, а если найдут, будем обороняться, — спокойно произнес Чубон.

И в самом деле, ветер, поднявшийся утром, замел наши следы, и немцы ничего не заметили. Войтило внимательно наблюдал в бинокль за колонной гитлеровцев. Они двигались в сторону другого леса.

Переждав, пока колонна скрылась из виду, партизаны двинулись по направлению к железной дороге, где тоже чернели леса. Выглянуло бледное, словно бескровное, солнце.

В лесу было тепло и тихо, а главное — спокойнее. Все почувствовали себя будто ближе к родному дому.

Перед сумерками дошли к цели. На опушке леса сделали привал. Войтило достал из вещевого мешка кусок хлеба, шпика и разделил поровну. Казалось, никогда еще еда не была так вкусна, как сейчас.

Когда стемнело, партизаны в белых маскхалатах подкрались к железной дороге. Царила мертвая тишина. Даже ближний разъезд не проявлял никаких признаков жизни.

Немчак и Войтило заложили под рельсы две большие связки тола, провели провода к электрической машинке, маскируя их в снегу.

Франтишек Немчак скрылся за молодыми посадками, вырыл в снегу глубокую яму и залег в ней. На опушке леса, на возвышенности, залегли остальные подрывники. Они должны были в случае необходимости прикрывать отход Немчака.

Вскоре вдали замаячили человеческие фигуры. Они шли по насыпи, проверяя железнодорожное полотно. Вот уже можно различить семерых гитлеровцев. Немчак прижался к заснеженной земле. Часовые шли медленно. Карбидными фонарями они освещали рельсы, осматривая их.

Сердце Немчака сжалось. «Вдруг обнаружат!» — холодея, думал он. Непроизвольно он сжал в руке ручку электромашинки, словно кто-то собирался у него ее вырвать.

Вдруг часовые остановились в том месте, где были заложены мины. Неужели заметили?

Партизаны приготовили автоматы к бою. Однако стрелять не пришлось. Гитлеровцы постояли, поговорили между собой и пошли дальше.

Прошло еще полчаса, и железная дорога стала оживать. Вдали засвистел паровоз, и протяжное эхо прокатилось лесом. Затем послышался колесный перестук. Пыхтя, появился паровоз. Однако за ним оказался порожняк.

Немчак вспомнил, как его учило командование отряда, что выдержка — это главное. Если есть возможность пустить под откос эшелон, необходимо, чтобы взрыв был наиболее результативен. И Франтишек решил ждать.

Вскоре вновь послышался шум паровоза. На этот раз показался длинный эшелон, и когда он поравнялся с партизанами, на платформах можно было различить очертания прикрытых брезентом танков. За ними следовали вагоны, а далее — цистерны.

— Вот он, голубчик! — прошептал Немчак.

Он еще крепче зажал ручку электромашинки, прикидывая, когда удобнее рвать: под паровозом или дальше. Но ждать не было времени. Паровоз на полном ходу подъезжал к мине. Немчак крутнул ручку.

Сильный взрыв всколыхнул все вокруг. На железной дороге творилось что-то неимоверное. Паровоз слетел с рельсов, вагоны громоздились один на другой, цистерна с бензином вспыхнула. Огонь передавался с вагона на вагон. Вспыхнули еще две цистерны, начали рваться снаряды.

Немчак быстро пополз к опушке леса. Железнодорожная насыпь заволоклась дымом, все вокруг потемнело. Партизаны уходили в лес, подымаясь по лесистому склону. На вершине горы они остановились и еще раз посмотрели вниз. Там продолжали рваться снаряды, метались огромные языки бледно-синего пламени.

Через несколько минут партизаны уже были в лесу. Стояла необычная тишина. Группа шла осторожно, впереди — Ян Чубон. Он часто останавливался, и тогда останавливались все. Послушав минутку, он брал в сторону, обходя опасные места.

Чубон шел не оборачиваясь. Однако он чувствовал, что вслед за ним идут его верные боевые друзья. Как ни прислушивайся, как ни оглядывайся по сторонам, а мысли текут своим руслом. Что ж, пускай себе снуются, они не помешают быть наблюдательным и осторожным.

Закончится война. Придет он к любимой своей жене и единственной дочери, и вместе будут строить новую жизнь. С чего же начать? Ну, конечно, прежде всего надо вместе с братьями по оружию выгнать капиталистов и помещиков, национализировать фабрики и заводы, раздать крестьянам землю. У Чубона и в мыслях не было, что с ним и его друзьями может что-то случиться. Нет, они неуязвимы и бессмертны, потому что честны, потому что за ними правда…

Так партизаны шли около четырех часов, увязая в глубоком снегу. Вдруг Ян остановился: впереди показались какие-то постройки. Подал знак, партизаны попадали в рыхлый снег. Теперь были видны не только дома, но и автомашины, возле которых, сгорбившись от холода, топтались немцы. Было так тихо, что сюда, к опушке леса, донеслись их отрывистые фразы.

Начинало светать. Яснее вырисовывались окраинные домики, деревья, телефонные столбы. На востоке багровело небо.

Хоронясь за густыми елями, партизаны раздумывали, как лучше обойти колонну.

Вдруг Немчак подполз к Чубону и что-то зашептал ему. В это время на дороге раздалась команда, и фашисты стали быстро усаживаться в крытые машины.

Франтишек Немчак пополз к крайней из них. Маскхалат помогал ему быть незамеченным.

Партизаны, затаив дыхание, смотрели в сторону, куда полз Немчак. Вот он уже в заснеженном кювете возле колонны. Загудели моторы. Автомашины одна за другой двинулись по дороге. Когда колонна скрылась за поворотом горной дороги, Немчак встал и подошел к товарищам.

— Мину прилепил, завел на девять, — сообщил он. — Была у меня еще одна маломагнитная.

Партизаны перешли дорогу и вскоре очутились между двумя горами, покрытыми лесом. Они держали путь к Долгому Полю.

Зимнее утро подкралось незаметно. Немчак гордо шагал вслед за Чубоном, по праву чувствуя себя героем дня. Он знал, что установленная им под автомашиной мина взорвется ровно в девять часов, и ему до смерти хотелось услышать этот взрыв. Но кто знает, где сейчас эти машины?

К городку Долгое Поле партизаны подошли днем. Заходить в это время туда они не решились, необходимо было дождаться вечера.

Расположились в густой чаще, разложили небольшой костер и стали ждать. Только с наступлением вечера тронулись в путь. Легкий морозный ветерок покачивал ветки деревьев. Узенькая снежная тропинка вела партизан к Андрею Бадуре.

Еще до этого Войтило много рассказывал об Андрее Бадуре. Андрей был связным партизанского отряда, которым командовал Михаил Савельев. Сейчас Савельев ушел в далекий рейд, оставив Андрея Бадуру, Павла Гривика и других здесь, в Долгом Поле, для выполнения ответственного боевого задания.

Багряно пылал запад, кудрявые облака отливали червонным золотом. Надвигалась темень.

У крайнего дома партизан громким лаем встретили собаки. Затем из-за ворот вышел навстречу невысокий, полный мужчина, и собаки удалились с чувством исполненного долга.

Войтило узнал Андрея Бадуру и направился к нему первым.

Хозяин молча пожал ему руку и открыл калитку.

— Проходите, — сказал он тихо.

Партизаны вошли во двор, обнесенный высоким забором.

— Я сейчас, — сказал Бадура. Он вышел на улицу, осмотрелся, затем запер калитку и подошел к партизанам.

— Пойдемте в дом.

«А он неплохой конспиратор», — подумал Чубон.

В сопровождении хозяина партизаны вошли в горницу. Небольшая комната дохнула на них уютом и теплом. Окна были закрыты снаружи ставнями, в углу горела небольшая керосиновая лампа, тусклый свет которой падал на стол.

— Садитесь, — указал хозяин на стулья и, помолчав, заговорил: — В городе гитлеровцы арестовали двести пятьдесят участников сопротивления — партизан и связных.

Бадура сообщил об аресте членов подпольной организации Рудольфа Форбаха, Йозефа Попучика, Милана Полубяка и многих других, о пытках и издевательствах, которым их подвергли гитлеровцы.

У Войтилы заиграли на щеках желваки. Все эти товарищи были его друзьями по подполью.

— С минуты на минуту я ожидаю непрошеных гостей, — мрачно сказал Бадура.

— Что значит — ожидаете? Ждете смерти? — строго спросил Чубон.

— Ну нет, сдаваться этим людоедам не собираюсь.

Бадура подошел к шифоньеру и открыл дверцу. На нижней полке стоял ящик с гранатами, возле него лежал немецкий автомат.

— Это труды наших подпольщиков, и я хочу, чтобы они не пропали даром, — сказал он.

Теперь партизанам стало понятно, почему Бадура был так мрачен и не предложил им раздеться.

Как оказалось, в доме был только один Бадура. Жену и детей он еще позавчера отправил к родственникам за тридцать километров от Долгого Поля.

— Если рисковать, то лучше одному, — хмуро сказал он.

— А когда они думают угонять арестованных? — спросил Чубон.

— Завтра днем.

Партизаны сидели молча. Необходимо сообщить обо всем командованию отряда, но успеют ли они это сделать?

Чубон поднял голову, оглядел всех и спросил:

— Кто пойдет в отряд?

Желающими оказались все. Тогда Ян подошел к Шурляку.

— Пойдете вы. Вы самый выносливый среди нас.

— Есть, — ответил тот, застегивая фуфайку.

Шурляк действительно был исключительно здоровым парнем. Он прекрасно переносил тяжелые и длительные переходы, часто оказывал помощь тем, кто, выбившись из сил, не мог уже передвигаться. А если были раненые, он не раз на своих плечах тащил их через снежные сугробы.

Шурляк вышел на улицу и, словно в бездонную пропасть, нырнул в ночную темень.

Через несколько минут он уже вошел в лес. Необходимо было выбрать самый кратчайший путь — напрямик через горы, обрывы, заносы.

Подул ветер, разыгралась метель. Холодные, острые крупинки снега секли в лицо, забирались за воротник, в рукава. Но Шурляк, не замечая ничего, шел вперед. Впереди едва заметно вырисовывалась в темноте гора, поросшая елью и кустарниками. Надо было как можно быстрее преодолеть ее…

В расположение партизанского отряда Шурляк прибыл около часа ночи, усталый, оборванный и исцарапанный. Через несколько минут он уже сидел в домике лесника и докладывал о проведенной боевой операции. Обычно веселый и беззаботный, Шурляк был теперь суров. Рассказывая об аресте граждан в Долгом Поле, он смотрел на меня потемневшими глазами, в которых стояла боль за своих земляков, загнанных фашистами в застенки.

Я разбудил комиссара, вызвал командира роты Андрея Гронца. Возле штабного домика был построен взвод партизан, которым мы поручили освободить граждан, задержанных фашистами в Долгом Поле.

Старшим был назначен Андрей Гронец. Когда я вышел, партизаны, прислонившись друг к другу, тихо пели знакомую нам словацкую песню:

На брегу реки лодечка стои…

Поплавам с милкой, поплавам сполу,

Поплавам, дала лада, в Зеленый Гай,

Поплавам, дала лада, в Зеленый Гай.

Я присоединился к ним, и мы все вместе продолжали напевать эту наивную и чистую, как горный ручей, народную мелодию. Эта песня стала уже в нашем отряде как бы символом дружбы, боевого братства. Куда бы ни шли на задание партизаны, они обязательно перед выходом пели ее.

Дорогу указывал Шурляк, успевший за это время переодеться и поесть. Он ни минуты не спал, однако усталости не чувствовал, неутомимо пробираясь знакомой уже дорогой.

Взвод подошел к Долгому Полю под утро. Партизаны остановились на опушке вблизи дома Бадуры. Гронец подал команду «на привал», а сам вместе с Шурляком направился в дом.

Бадура очень обрадовался их приходу и повел в квартиру. Там был один лишь Чубон. Немчак и Войтило вместе с местными подпольщиками и партизанами Михаила Савельева еще ночью пошли в разведку.

Пока привели себя в порядок и немного передохнули после тяжелой дороги, на дворе совсем рассвело. Ветер притих, однако метель все еще продолжалась.

Фашисты согнали мирных жителей во двор дома, в котором помещалась жандармерия. Еще вчера они объявили, что за каждого убитого гитлеровца повесят десять задержанных.

Всю ночь жандармы вместе с гитлеровцами рыскали по городу, хватая всех подозреваемых и бросая за решетку в качестве заложников стариков, детей и женщин.

По предложению местного попа Эрнста Фанговича гитлеровцы стали менять стариков и детей на скот. Жители тащили фашистам последних коров взамен отцов, дедов и детей, чтобы спасти им жизнь. В селении слышались выстрелы, женский и детский плач, крики жандармов.

Вскоре возвратились Немчак и Войтило.

— Я так и знал, что вы придете! — сияя, сказал Немчак и крепко сжал могучую руку Гронца.

Разведкой было установлено, что фашисты задумали угнать задержанных в город Жилина. Для этого дополнительно был вызван отряд гитлеровцев. Людей загнали в полуразрушенный сарай, где они мучились всю ночь. Необходимо было действовать. Гронец представил план боевой операции.

Войтиле, Бадуре и местным подпольщикам было поручено прервать телефонную связь. Они сразу же отправились на выполнение этого задания. Все остальные ушли в лес, где расположился взвод.

Настало раннее морозное утро. Небо было затянуто тучами, однако на востоке синели клочки чистого неба.

Взвод Гронца направился к дому, где находилась жандармерия. Возле ворот стояли часовые.

Незаметно подкравшись к ним, партизаны повалили их в снег и разоружили. Перепуганные до полусмерти, фашисты не проронили ни одного звука. Тем временем Гронец и остальные партизаны ринулись к помещению жандармерии. В окна и в дверь дома посыпались гранаты, загремели взрывы.

С криком «ура» партизаны ворвались в помещение. Быстрота и внезапность сыграли свою роль. Немцы спросонку так и не разобрали, в чем дело.

Партизаны уже успели захватить их вооружение, в доме слышались выстрелы. Фашистские палачи понесли заслуженную кару.

Чубон и Свитек забежали в сарай, где, съежившись от холода, стояла толпа народа.

— Вы освобождены! — крикнул им Чубон. Пленники поняли его слова не сразу. Слишком невероятным показался их смысл для людей, свыкшихся с мыслью о неминуемой гибели.

— Расходитесь по домам!

Первыми к нему подбежали подпольщики и молодые парни.

— Вооружайтесь, — крикнул Чубон, показывая рукой на помещение жандармерии, откуда еще доносились выстрелы. Затем он сам забежал в помещение и вынес несколько винтовок.

Мужчины бросились за ним, возвращаясь с автоматами, винтовками и гранатами.

Старики, женщины и дети расходились по домам.

Вдруг Немчак заметил, как из соседнего дома выбежало около десяти гитлеровских солдат, направившись к лесу. Партизаны ударили по ним из пулеметов. Только нескольким удалось достичь леса и скрыться между деревьями.

— Они сообщат, и сюда придут каратели! — испуганно сказал кто-то.

— Будем обороняться! — звонко ответил какой-то молодой юноша с автоматом в руках.

Люди реагировали на обстановку по-разному.

Партизаны собрались возле дома жандармерии. Теперь их оказалось около шестидесяти человек, все были вооружены.

Гронец с удовлетворением осмотрел новое пополнение. Часть партизан была из отряда Михаила Савельева, они вместе с нашими партизанами выполняли эту боевую операцию.

К ним присоединились почти все освобожденные из жандармерии, кроме стариков, женщин и детей, которые ушли из Долгого Поля в соседние села: оставаться здесь им было опасно.

Население собирало для партизан продукты.

Во дворе жандармерии стояли телки, коровы, овцы, отнятые гитлеровцами у населения. Все это было передано партизанам.

Погрузив продукты на повозки, партизаны тронулись в путь. Они уже были на окраине Долгого Поля, когда заметили мчавшегося навстречу всадника. Пригнувшись к седлу, он время от времени оглядывался назад. Это оказался юноша лет семнадцати. Не слезая с коня, он взволнованно закричал:

— Немцы едут, спасайтесь!

Лицо его было бледным, руки дрожали.

— А сколько их? — спросил Гронец.

— Не знаю, но они уже недалеко, на автомашинах.

Издалека действительно слышался гул моторов.

Парня узнали местные партизаны. Это был житель Долгого Поля.

Рокот моторов усилился. Тревожным эхом отдавался он в ближнем лесу. Гронец подал команду занять оборону.

— Лошадей, скот и продовольствие отправьте в отряд, — приказал он Чубону.

Гронец поглядел на мост, через который должны были проезжать вражеские автомашины. Затем он подозвал к себе Немчака и Войтила.

— Возьмите на повозке тол и живо заминируйте!

Через несколько минут подрывники уже копошились возле моста. Им помогали и другие партизаны.

Подводы с продуктами и гурт скота уже скрылись в лесу. Они держали путь к расположению партизанского отряда.

Партизаны лежали в обороне, внимательно всматриваясь вдаль. За толстыми деревьями с флангов расположились пулеметчики. Они уже успели хорошо замаскироваться еловыми ветками.

Из-за поворота дороги показалась бронемашина, за ней двигались крытые грузовики.

— Броневик! — воскликнул кто-то испуганно. — Как же мы против него?

— Спокойно, без паники! — властно крикнул Гронец.

Партизаны не имели противотанковых ружей, и бронемашина действительно представляла для них серьезную угрозу. Гронец молча оглянулся на партизан. Его суровый и твердый взгляд словно призывал их к спокойствию. А тем временем вражеская колонна приближалась к обороне. Из-под брезента грузовых автомашин выглядывали стволы пулеметов.

Настал самый критический и тревожный момент. Решался вопрос жизни и смерти. Гронец передал приказ: огонь открывать только по команде.

Бронемашина с ревом прошла мимо обороны и уже подъезжала к мосту. Немцы партизан не заметили, но сбавили ход, двигаясь осторожно, словно остерегаясь попасть в ловушку.

Но ловушка нашла их сама. Сильный взрыв подбросил бронемашину вверх, и она, разваливаясь на части, рухнула в речку. Над мостом поднялось облако пыли и дыма. В это время раздалась команда:

— По фашистам огонь!

Один из новичков направил огонь пулемета по вражеской машине. В бой включились остальные, обрушив на колонну грузовиков всю свою огневую мощь.

Гитлеровцы пробовали отстреливаться, но партизанские пули не давали им опомниться. Оставшиеся в живых выпрыгивали из машин и попадали под шквальный огонь.

— Вперед! — крикнул Гронец, и партизаны с криком «ура», поднявшись в полный рост, бросились к машинам. Огонь вели на ходу. Бой длился недолго.

Разгромив колонну немцев, партизаны добыли много боеприпасов, пулеметов, автоматов и винтовок. Они вооружили новичков, а автомашины подожгли.

По горным лесистым склонам двинулись партизаны на свою базу. Это был уже не взвод, как раньше, а целая хорошо вооруженная рота народных мстителей.

К вечеру добрались к лагерю. Все от души радовались успехам этой операции. Радистка Мария Дубинина передала обо всем этом на Большую землю.

Вскоре я подписал приказ о назначении Андрея Гронца командиром роты. И снова в нашем партизанском городке застучали топоры: строились новые жилища, курени, деревянные избушки, землянки.

ЛЮДИ И ЗВЕРИ

Чем больше мы проводили боевых операций, тем теснее становились наши связи с местным населением.

Каждая партизанская листовка, каждый бой, взрыв и даже выстрел партизана пробуждал в сердцах чехословацких трудящихся веру в победу над оккупантами, вдохновлял их на большие и малые подвиги против ненавистного фашизма.

Мы хорошо понимали и ценили поддержку местного населения, устанавливая с ним все более тесные контакты и связи.

Во всех окрестных населенных пунктах, больших и малых городах и селах у нас были свои люди. Их мы называли связными. Эти люди постоянно информировали нас о передвижении, количестве и нахождении вражеских войск, собирали и доставляли в отряд продукты питания, разведданные. Связь с населением мы усиливали и сейчас, посылая в подполье проверенных нами людей.

В район Кораловице и Щавника мы решили послать Войтила. Нам было ясно, что рано или поздно придется перейти в просторные лесные массивы Яворника.

Необходимо было подготовить там запасную партизанскую базу. Я вызвал Войтила и изложил ему наши соображения. Алойзо уже привык к нашему отряду и согласился на выход в подполье не сразу. Комиссар Стой не без труда убедил его в важности и ответственности этого поручения. В тот же день Алойзо ушел на задание.

Бесконтрольными в нашем радиусе действий оставались лишь населенные пункты в сторону Закопчья и Голешова. Мы начали подбирать кандидатуру для подпольной и разведывательной работы в этих районах. Начальник штаба Шеверев долго листал списки личного состава отряда и никак не решался, кого же направить в Закопчье.

Из Закопчья у нас был Франтишек Немчак. Товарищ он боевой, к тому же неплохо овладел искусством минера. Жалко отпускать такого, думал Шеверев. Но что поделаешь? Пришлось все же мне дать согласие на посылку в Закопчье Немчака.

Были намечены пароли, явочные квартиры, связные. Виктор Богданович ознакомил его с элементарными знаниями разведчика и, закончив этот инструктаж, вдруг спросил:

— А может быть, он отправит домой Андрея Мравца?

Во время облавы вблизи деревни Бахроня наш партизан Мравец сломал ногу и вот уже целых шесть дней лежал в гипсе. Вилл Поспелов настаивал отправить Мравца домой к родителям, однако частые облавы и окружения не давали возможности сделать это раньше. Теперь же наступило временное затишье.

Предложение Богдановича было разумным, и я дал на это согласие. Под вечер Немчак запряг в небольшие санки лошадь и, усевшись рядом с Андреем Мравцем, тронулся в путь. Начало темнеть. Небо было чистое. Невдалеке из-под высокой горы выбрасывал свои теплые воды горный ручей. Вода в нем не замерзала даже в эти морозные дни. Тихий шум деревьев и клокот ручья сливались в непередаваемую, сказочную симфонию горного дремучего леса.

Здесь было действительно красиво. Немчак посматривал на стройные ели, мощные дубы, сосны и невольно думал о том, что хорошо было бы устроить здесь санаторий. Воздух свежий, вокруг минеральные источники, богатая природа. «Вот разобьем фашистов, тогда наверняка построим тут курорт», — думал он.

Спутники ехали молча. Лошадь бежала рысцой по извилистой горной дороге, минуя снежные поляны, равнины, лесные массивы.

Партизаны спустились вниз и ехали у подножия крутой горы.

На небольшой поляне показались домики. Миновать их было почти невозможно, и Немчак направился в село. На его единственной улице было пустынно. Мравец уложил поудобнее больную ногу, приготовил к бою автомат.

Перед глазами партизан замелькали покрытые снегом крыши. Лошадь неслась галопом. Вдруг на повороте замаячили темные фигуры. «Хальт!» — послышался голос. Лошадь мчалась прямо на немцев. «Хальт! Хальт!» — вновь заорали гитлеровцы.

Партизаны открыли огонь. Немчак, держа в правой руке автомат, бросил гранату. Несколько солдат упало в снег. Лошадь бешено мчалась вперед.

Впереди был лес. Поворот направо, и партизаны скрылись за деревьями. В селе продолжалась стрельба. Гитлеровцы поднялись по тревоге, бросились к лесу, но след смельчаков потерялся.

На диво выносливая лошадь, как на крыльях, неслась по лесным уклонам. Лес тянулся без конца и края, одну поляну сменяла другая, и казалось, дороге не будет конца. Даже боль в ноге у Мравца, казавшаяся несколько минут назад невыносимой, как будто немного притихла. Ветер швырял горсти колючего снега в его разгоряченное лицо. Время от времени они выезжали из чащи на поляны, вокруг светлело, лес обступал их черной стеной, над ним светил полный месяц.

Ехали всю ночь. Партизан никто больше не встретил. Наконец показалась большая поляна, лошадь зафыркала, почуяв жилье и близкий отдых.

Вот и село Турков, где жили родители Андрея Мравца. Дорога стала пошире и тверже. Показались первые домики.

— Вот туда, к крайнему, — сказал Мравец, наклонившись к Немчаку.

Небольшой низкий домик был занесен снегом. Немчак постучал в окошко.

На стук вышла мать Андрея Мравца. Услыхав ее голос, Андрей, несмотря на боль в ноге, схватил палку и соскочил с саней.

— Это я, мама!

— Сыночек! — с плачем бросилась к нему мать.

— Фашисты в селе есть? — спросил он озабоченно.

— Нет, сегодня бог миловал.

Пока Андрей беседовал с матерью, Немчак распряг лошадь, поставил ее в сарай, замаскировал санки. Отец Мравца принес сена, и лишь после этого зашли в дом. Было еще темно, однако света не зажигали. Долго беседовали они между собой, слушали невеселые вести стариков, советовались с ними.

Только на рассвете Андрей и Франтишек улеглись отдыхать.

Неотступно дежурили возле них отец и мать Мравца.

* * *

Вечером, с наступлением темноты, Немчак отправился в путь. Автомат он оставил в Туркове: сейчас ведь он был подпольщиком-связным, придется время от времени находиться среди немцев в селах, городах. При себе он оставил лишь пистолет с двумя обоймами и документы, подготовленные еще в отряде.

Стояла непривычная после прошедших дней тишина. Немчак спешил в селение Голешово, где должен был встретиться с подпольщиками, дать им задание и получить разведывательные данные. Он шел осторожно, то и дело поглядывая по сторонам. По дороге думал свою партизанскую думу, вспоминал прошлое.

Вспомнилось, как работал у владельца мясо-молочного комбината Рудольфа Купчина в городе Трнава. Тогда он доставлял оттуда мясо для Трнавского военного гарнизона. Там он впервые и познакомился с солдатами, которые уже тогда были связаны с подпольщиками, а позже весь словацкий гарнизон перешел к партизанам…

Послышался шум моторов. Немчак свернул с дороги в густую чащу. Мимо проехали крытые немецкие машины с минометами на прицепах.

Подождав, пока автомашины прошли, Франтишек снова направился к дороге. Луна скрылась за тучами, вокруг потемнело. Вдруг сзади заскрипел снег, какие-то темные фигуры подскочили к Немчаку, цепко схватили за руки. Он рванулся, но безуспешно: руки оказались заломленными за спину. Оглянувшись, он увидел зеленые немецкие мундиры.

«Вот и попался», — в бессильной ярости подумал он. Его поволокли в глубь леса. Фашистов было шестеро. Немчак снова пробовал сопротивляться, но высокий широкоплечий детина так скрутил ему руку, что из глаз посыпались искры и в суставе что-то хрустнуло. Прошли метров триста, никто из сопровождающих не проронил ни звука. «Если немцы, то почему они ведут меня в лес?» — мелькнуло у Немчака.

Наконец впереди Немчак увидел повозки, лошадей и вооруженных людей. Люди были в немецком обмундировании, однако на головных уборах у некоторых виднелись красные ленточки. Немчака подвели к чернявому мужчине среднего роста, лет двадцати пяти. Освободили руки.

— Ты кто? — спросил его тот на чистом русском языке.

— Крестьянин из Закопчья, — ответил Немчак.

— Почему прятался от немецкой колонны?

— Я не прятался. Просто хотел… до ветру сходить, — буркнул он.

— А пистолет для чего?

Немчак молчал.

Чернявый внимательно посмотрел на него темными, усталыми глазами.

— Да ты не бойся, мы же знаем: ты партизан.

— А если партизан, так что? — вызывающе спросил Немчак.

— Так это ж хорошо, мы тоже партизаны, — улыбнулся тот.

Немчак огляделся. Все было подготовлено к походу: лошади запряжены, на повозках стояли пулеметы.

— А почему же вы в немецкой форме? — спросил он.

По словам чернявого, его товарищи были в плену и дали согласие пойти во власовскую армию с тем, чтобы вооружиться и перейти к партизанам.

Немчак слушал недоверчиво, но чернявый не обращал на это внимания и продолжал рассказывать:

— Как только получили оружие, на второй же день ушли в лес.

— А в каком же вы партизанском отряде? — спросил Немчак.

— Пока действуем сами, но хотим связаться с партизанами.

Немчак слушал, смотрел, молчал.

— Моя фамилия Дышаков Владимир. А ты все же кто?

— Да просто человек, ненавижу гитлеровцев, — процедил Немчак.

— Ну и хорошо, давай к нам, будем партизанить!

— Если вы действительно партизаны, я согласен, — подумав, ответил Немчак.

— Я вижу, ты не веришь нам? — сказал Дышаков улыбаясь.

Немчак прикидывал, какое большое дело он сделает, если приведет в отряд двадцать шесть хорошо вооруженных человек. Он уже успел посчитать военное имущество этой группы. А было здесь шестнадцать хороших лошадей, четыре пулемета, автоматы, винтовки, гранаты. Хороший будет сюрприз для отряда!

— Пойдешь в отделение Рыбина, — сказал Дышаков, показывая рукой на молодого светловолосого парня.

Через несколько минут группа Дышакова двинулась в путь. Немчак уселся на повозке рядом с командиром. Он еще долго разговаривал с ним, и постепенно развеивалось недоверие к этому человеку.

К утру они подъехали к Голешову. Таял морозный туман, все отчетливее проступали силуэты деревьев. Внизу, у подножия гор, виднелись домики. Извилистая горная дорога вела прямо в деревню.

В Голешове Дышаков надеялся встретиться с партизанами. Два дня тому назад ему сообщили, что там есть люди, связанные с партизанским отрядом. В поисках его он и спешил сюда.

У Франтишека Немчака также были там дела.

Впереди группы верхом на лошадях двигались разведчики. Они поскакали вперед и уже были на окраине селения.

Немцев в селе не оказалось, но люди встретили партизан вначале неприветливо, приняв за власовцев. Позже, увидев красные ленточки на шапках и познакомившись поближе с дышаковцами, крестьяне подобрели.

Подпольщики Голешова подтвердили Немчаку, что группа Дышакова действительно ищет связь с партизанами. В этот же день Немчак направил связного в партизанский отряд, в письменном донесении сообщив нам о Дышакове и его группе.

Немчак зашел в дом, где отдыхал Дышаков.

— У меня к тебе серьезный разговор, — сказал он.

Дышаков, наскоро протирая глаза, вскочил.

— Что, немцы?

— Да нет, я поговорить хочу.

— Нашел время! — сердито фыркнул тот и снова лег.

— Я установил связь с партизанами, — сказал Немчак.

Дышаков приподнялся. Его усталые глаза загорелись.

— Когда же ты успел?

— Я и есть связной партизанского отряда.

Дышаков мгновение смотрел на него, потом расхохотался.

В комнату вбежал часовой.

— Немцы! Немцы! — крикнул он.

Дышаков и Немчак выбежали во двор. Партизаны запрягали повозки, подготавливали оружие.

— Мы готовы! — подбежало пятеро вооруженных к Немчаку.

Это было новое пополнение из Голешова.

Через несколько минут партизаны выехали из села. Дышаков передал командование группой Немчаку. О том, что он оказался связным партизанского отряда, уже успели узнать все.

Впереди, у подножия высокой лесистой горы, показались немцы. Их было много.

Проезжая небольшой мост, Немчак вспомнил, что на повозке Дышакова есть тол и капсюли. Почти на ходу была смонтирована мина. Ее уложили на мосту, замаскировав снегом.

Вступать в бой с такой силой было нежелательно, и партизаны решили уйти от преследования. Послышался взрыв мины, по лесу прокатилось звонкое эхо.

Но гитлеровцы шли по пятам. Визг пуль все усиливался, а через несколько минут с фланга появилась другая группа немцев.

На поляне, рядом с лесом, раскинулась небольшая деревушка. Деваться было некуда, и партизаны направились туда.

— Занять оборону, — приказал Немчак, и партизаны залегли на окраине.

Подойдя шагов на сто к селению, фашисты открыли огонь разрывными пулями. Они шли в полный рост.

В ответ отозвался партизанский пулемет, автоматы, винтовки. Немцы залегли. Пулемет не давал им поднять головы, но вскоре лента кончилась.

— Патроны! — крикнул Дышаков Рыбину.

Тот не отзывался.

Дышаков оглянулся: какая-то женщина лет двадцати, с распущенными волосами снимала с Рыбина фуфайку. Потом она разорвала рубашку и, не обращая внимания на визг пуль, перевязала ему окровавленную руку. Ее большие голубые глаза спокойно смотрели на Дышакова. Затем она схватила ящик с пулеметной лентой и подбежала к нему.

Выстрелы посыпались в ее сторону.

— Ложись! — крикнул ей Дышаков.

Женщина залегла рядом с пулеметом, тяжело дыша.

— Кто вы? — спросил Дышаков.

— Я Иванна, из этого села, — ответила женщина дрожащим голосом.

Дышаков быстро заложил ленту, пулемет снова заработал. Атака была отбита. Он снова посмотрел на женщину.

— Откуда вы взялись?

Она показала рукой на дом, возле которого они лежали.

Вдруг из дверей его выбежал мальчик лет шести. Его маленькие, черные, как угольки, глазенки с наивным любопытством смотрели по сторонам.

Женщина вскрикнула и хотела было бежать к сыну, но Дышаков схватил ее за руку:

— Ползком! Иначе убьют!

Она быстро поползла к дому, схватила сына на руки. Здесь с перевязанной рукой уже стоял бледный Рыбин.

— Спасибо, сестра, за перевязку, — слабо улыбаясь, сказал он Иванне. — А сейчас уходите, прячьтесь.

Гитлеровцы усилили огонь. Видимо, к ним подошло новое подкрепление. Били минометы.

Немчак подал команду, и партизаны короткими перебежками стали отходить к лесу.

* * *

Гитлеровцы ворвались в селение и сразу же направились к крайнему домику, из-за которого несколько минут назад строчил партизанский пулемет.

В коридоре, прижавшись к стенке, сидела Иванна со своим сыном. Лицо женщины было бледным, руки дрожали. Пули пробивали стены, в доме было полно пыли и дыма, сыпалась штукатурка.

Услышав чужую речь, она еще сильнее прижала к груди ребенка. Дверь открылась, и на пороге показались вооруженные люди в зеленых мундирах.

— Куда побежаль партизанен? — хрипло заорал один из фашистов.

— Не знаю, — дрожащим голосом ответила она.

Фашист схватил Иванну за волосу и вытолкал во двор. Здесь на нее набросились каратели. Ее избивали руками, прикладами, ногами. Упав на землю с разбитым в кровь лицом, она потеряла сознание.

Холодный ветер неистовствовал в селении, подымая столбы сыпучего снега. Черные тучи заволокли небо, и казалось, они никогда не разойдутся.

Мальчик, вцепившись в юбку матери, в ужасе глядел исподлобья на тех, кто избивал и куда-то тащил его мать. Гитлеровец что-то крикнул, схватил за худенькие плечики ребенка и отшвырнул в сторону. С диким криком подбежал мальчик к матери и прижался к ее окровавленному лицу, пытаясь заслонить ее своим тельцем. Немец ударил мальчика в голову, и тот замер.

А по деревне стучали в двери приклады, грохотали выстрелы.

— Вэг! вэг, форан! — покрикивали гитлеровцы. Одни выходили из своих домов сами, других фашисты выталкивали силой.

Толпу людей согнали возле одного из домиков. На крыльцо вышел немец, за ним еще несколько. Вытянув вперед короткую шею, гитлеровец крикнул:

— Я спрашиваю, куда ушли партизаны?

Толпа подавленно молчала. Женщины всхлипывали, мужчины хмуро глядели под ноги.

— Сжечь дома! — все больше наливаясь кровью, заорал гитлеровец.

Солдаты побежали по дворам, обливая домики бензином и поджигая их. Вскоре пылал весь поселок.

Иванна стояла на коленях, прижимая к себе мертвого сына, и смотрела обезумевшими глазами на пожарище. Один из гитлеровцев отбросил ногой труп мальчика, схватил ее и толкнул к толпе.

— Будешь знать, как прятать партизан! — прошипел он. — Расстрелять!

Женщину потащили к стене. Она шла, спотыкаясь и что-то шепча запекшимися, распухшими губами. Солдат в стальной каске снял с плеча карабин. Только теперь женщина осознала намерение фашистов.

— Люди, что же это такое? — крикнула она не своим голосом. — Убийцы! Будьте вы прокляты…

Она не успела договорить. Раздался выстрел, женщина неестественно взмахнула руками и упала ничком в снег…

Толпа стояла молча, онемев от ужаса. Никто не знал, какая участь постигнет каждого из них.

— Стрелять! Всех стрелять! — истерически взвизгнул озверевший гитлеровец. Солдаты подскочили к толпе и стали оттеснять ее в сторону. Женщины завыли, закричали. Некоторые умоляюще смотрели на солдат, надеясь найти в их глазах хоть искорку жалости.

Дети прижались к матерям, кто-то громко рыдал. Какая-то женщина с грудным ребенком на руках подошла к солдату, стала на колени и, рыдая, просила пощады. Солдат оттолкнул ее. Затрещали автоматы, люди падали. На снегу расцветали кровавые цветы. В воздухе стоял стон раненых. Но гитлеровцы в каком-то жутком исступлении стреляли до тех пор, пока все не затихло.

Ветер подхватывал пламя догорающих домов, унося его в сторону леса. Иссеченные осколками и обгоревшие деревья протягивали голые, скрюченные ветви, будто взывая о мщении.

Фашисты, по-видимому, насытились зрелищем дикой расправы. Через пожарище, держа наперевес оружие, они направились в село Закопчье…

ВОЗМЕЗДИЕ

За ночь ветви деревьев, кусты и провода покрылись пышным серебристым инеем. Днем неожиданно на землю пал туман. Он плыл колеблющимися клочьями, и февральское солнце сквозь него казалось каким-то далеким, отчужденным.

Огибая подковой гору, по равнине раскинулись в шахматном порядке небольшие опрятные домики Закопчья. Здесь действовала подпольная организация, с которой мы уже успели установить связь. Жили здесь и семьи партизан, находящихся в нашем отряде «Родина». Население этого села помогало нам всем, чем могло.

Тревожные вести о кровавой расправе в соседнем селении быстро донеслись в Закопчье. Об этом жителям сообщили партизаны группы Франтишека Немчака, проходившие через село и скрывшиеся в лесу. Люди собирали продукты и готовились к бегству в лес. Все, что нельзя было взять с собой, прятали в погреба, ямы, подвалы.

Первыми увидели вражескую колонну дети с высоких сосен, росших у села.

— Идут фашисты! — разносили мальчишки страшную весть. Село зашевелилось, как растревоженный муравейник.

Черноглазый, шустрый мальчуган забежал в дом Янки Немчак, матери Франтишека.

— Собирайтесь, идут каратели! — крикнул он.

Женщина приподнялась на кровати и, морщась от боли, поглядела на мальчугана. Губы ее пересохли, лицо пылало.

— Не могу, сынок… Сил нет, — прошептала она.

Уже девятый день Янка болела воспалением легких.

В дом вбежали ее сыновья — Алойзо и Ян.

— Мама, мы понесем тебя! — склонясь над ней, сказал Алойзо.

На окраине уже слышалась стрельба. Карателей можно было ожидать с минуты на минуту.

Алойзо и Ян подбежали к кровати, пытаясь взять на руки мать. Вдруг около самого двора раздался выстрел. Ян подбежал к окну: во дворе были фашисты.

— Бегите, сыночки, бегите скорее! — простонала мать. — Скажите партизанам, чтобы отплатили этим зверям за наши муки…

Юноши на миг остановились, закусив губы, чтобы не расплакаться, и выбежали из дома.

— Стой! — заорал один из карателей.

Алойзо и Ян бросились за дом и, перемахнув через забор, помчались в сторону леса.

Гитлеровцы открыли огонь, но братья, ловко петляя по снегу, словно зайцы, уже приближались к окраине села. Вдруг Алойзо, бежавший правее, снова столкнулся с карателями.

— Хальт! — закричали они, преградив дорогу. Алойзо присел, будто затравленный зверь, подготовившись к отчаянному прыжку, но один из фашистов свалил его ударом приклада. Другие схватили юношу, поволокли к дому и бросили в подвал.

А в это время Ян уже подбегал к лесу, скрипя зубами и глотая слезы бессильной ярости.

Лес тревожно гудел от ветра. В одиночку и группами, будто стаи всполошенных птиц, устремлялись в чащу жители окрестных сел. Люди молча прокладывали себе дорогу в глубоком снегу. А его в эту зиму выпало много. Он лежал сплошным пушистым пологом, синеватый от густого сплетения теней. Сквозь ветви едва заметно просвечивался бледный, будто напуганный диск солнца.

Вскоре Ян догнал знакомого товарища, который шел с тем же черноглазым мальчуганом, который забегал в их дом. На худеньких плечиках малыша было старое, все в дырах пальтишко, руки посинели от холода. Ян дал ему свои рукавицы, а сам стал рассказывать о матери, о брате, оставшихся в селе.

Мальчик с жадностью слушал Яна. Его глазенки, черные, как угольки, гневно сверкали.

— Надо искать группу твоего брата! — сказал товарищ Яна.

— А что сделает два десятка партизан против такой силы? — грустно ответил Ян.

Со стороны села ветер донес запах гари. Люди оборачивались, хмуро всматривались вдаль.

— Жгут дома, дьяволы! — со злостью сплюнул кто-то.

И будто в ответ на его слова в лесу разорвалась одна мина, другая, третья. В воздух поднялись тучи грязного снега, обломки веток, комья земли. Лес застонал.

Вскоре Ян с товарищем и черноглазым мальчуганом встретил группу Франтишека Немчака и рассказал о событиях в Закопчье. Партизаны окружили беженцев и молча слушали их рассказ о зверствах фашистов. Франтишек курил сигарету за сигаретой, и думы о матери и брате не давали ему покоя.

Через некоторое время он встал и, оглядев партизан, выжидательно смотревших на своего командира, спросил:

— Ну что ж, товарищи, ударим по ним, как сумеем?

— Ударим! — единодушно поддержали его товарищи.

В это время гитлеровцы уже вовсю бесчинствовали в Закопчье. Они согнали в центр села полураздетых стариков и детей, избивали их и, угрожая расстрелом, допытывались о нахождении партизан. Их искали повсюду — на чердаках, в сараях и подвалах, даже в дымоходах. Больше всего фашистов интересовал Франтишек Немчак.

Каратели вначале обрадовались, захватив Алойзо Немчака, так как приняли его за Франтишека. После первого допроса, убедившись в своей ошибке, они бросили его, избитого до полусмерти, в тот же подвал.

Когда Алойзо пришел в себя, вокруг было темно и холодно. Юношу душили слезы, но не от боли или страха, а от ненависти к врагам и сознания своего бессилия. Было обидно, что он так мало сделал для борьбы против фашистов, и так глупо попался в их руки.

Со двора доносились тяжелые шаги кованых сапог. Юноша с трудом поднялся и стал ощупывать стены. Вдруг послышался скрежет, и сквозь приоткрытую дверь в погреб проник слабый свет.

— Выходи! — крикнул появившийся в двери гитлеровец.

Алойзо молчал. Тогда немец, ругаясь, спустился вниз и выволок его за шиворот. Наверху стоял, посвистывая, еще один солдат. Алойзо повели на допрос, и все повторилось сначала. Ему задавали те же вопросы, так же бесчеловечно пытали, а когда он терял сознание, обливали ледяной водой и продолжали пытки.

Вскоре фашистам, видимо, надоело возиться с упрямым юношей. Придя в сознание, Алойзо увидел возле себя одного часового. Это был низкорослый, короткошеий человек с маленьким, как кулачок, лицом. Он смотрел в окно мутными, бессмысленными глазами из-под белесых бровей и, казалось, не обращал на юношу никакого внимания. Вот бы вцепиться в эту ненавистную глотку с противной гусиной кожей! Но хватит ли сил?

Алойзо поднялся и сел на табуретку против окна. Яркий дневной свет ослепил его. А что если убежать через окно?

Вдруг на дворе, возле курятника, послышалась какая-то возня. Что-то стукнуло, и оттуда, отчаянно кудахча, вылетели куры. Часовой вздрогнул, выбежал из комнаты и пустил по курятнику автоматную очередь. Там что-то испуганно запрыгало, застучало, и из дверей огненно-рыжей молнией метнулась лиса. Часовой плюнул, потом расхохотался и, вытерев вспотевший от страха лоб, вернулся в комнату. Но она уже была пуста.

После побега Алойзо гитлеровцы принялись допрашивать его мать Янку. Больную женщину подняли с постели и повели на допрос. Янка шла, пошатываясь, а толстый гитлеровец с обрюзгшим лицом подталкивал ее то в один, то в другой бок стволом автомата.

— Шнель, матка, шнель![9]

Женщина шла, как во сне, не замечая окриков и тычков: мысли ее были далеко, вместе со своими сыновьями. Сердце матери! Есть ли в мире что-либо благороднее и драгоценнее его?

— Если ты есть, боже, то помоги им, — шептала она. — Сохрани их от этих людоедов, обрушь на них свой гнев!

Ее привели в полутемную комнату, где сидели три эсэсовца. Тусклый свет едва пробивался сквозь замерзшее стекло.

— Как вы себя чувствуете? — спросил один из них Янку по-словацки. Это был, очевидно, большой чин, ибо остальные смотрели на него подобострастно и, льстиво улыбаясь, кивали головами.

Такой слишком деликатный вопрос обескуражил Янку, и она подняла на гитлеровца удивленные глаза. Перед ней сидел совсем лысый, лет пятидесяти эсэсовец в черном мундире, с холодным лицом. Глаза их встретились. Янка смотрела на него не мигая, и эсэсовец не выдержал открытого, испытующего взгляда. Он пытался смотреть ласково, но в зеленоватых его глазах сверкнула злоба. «Неужели они уже схватили моих сыночков? — холодея, подумала Янка. — Нет, лучше уж мне умереть, чем им!»

— Ваша фамилия Немчак? — спросил эсэсовец, закуривая.

— Да, я Немчак Яна, — ответила она.

— Где ваши сыновья?

Слезы радости выступили на глазах женщины.

— Значит, не поймали их, раз спрашиваете! — облегченно вздохнула она.

— Меня не интересуют твои сентименты! — зеленея, крикнул эсэсовец. — Я спрашиваю, где твои выродки!

— Не знаю, — ответила женщина и строго поджала губы. — В нашем роду выродков нет. Есть дети. Хорошие дети. Не то что…

Взбешенный гитлеровец вскочил, едва не опрокинув стол, и ударил ее наотмашь по лицу.

Затем началось самое страшное. Двое солдат выволокли женщину под руки на улицу, нацепили ей на спину доску с надписью «Так будет всем, кто помогает партизанам» и, накинув на шею петлю, привязали к лошади.

— Ну, теперь ты скажешь, где партизаны? — спросил лысый эсэсовец.

Янка молчала. Она смотрела на людей, которых гитлеровцы согнали сюда, и прощалась с ними взглядом своих гордых голубых глаз. Над их головами синел клочок чистого неба, будто сама Вселенная глядела на землю мудрым бездонным оком, которое замечает все и ничего не прощает.

Долговязый гитлеровец махнул рукой, и всадник тронул коня. Янка вначале пробовала бежать, но споткнулась и упала. Лошадь, кося глазами по сторонам и храпя, тащила женщину по улице. Тело ее ударялось о ледяные кочки и камни, оставляя за собой следы свежей крови. Толпа возмущенно загудела, послышался плач.

— Изверги окаянные! — вскрикнула какая-то старуха, и голос ее заглушила автоматная очередь.

Убедившись, что партизан в Закопчье нет, гитлеровцы отправились в Чадцу, оставив здесь человек восемьдесят солдат и офицеров, которые продолжали допрашивать, истязать и расстреливать жителей. Все они собрались в центре села, возле толпы согнанных сюда людей.

Вдруг в конце улицы, куда бежала лошадь, волоча тело Янки, раздалась пулеметная очередь. Всадник слетел с седла и ткнулся головой в снег. Лошадь, пробежав несколько шагов, тоже упала. Одновременно с разных сторон застрочили невидимые пулеметы. Гитлеровцы бросились врассыпную, и тут на них обрушился перекрестный автоматный и винтовочный огонь, загрохотали взрывы гранат.

— Ложись! — кричал кто-то толпе онемевших от ужаса жителей. — Ложись, а то убьют!

Франтишек Немчак со своими братьями Яном и Алойзо подбежали к лежавшей на снегу матери, обрезали веревку. Лицо Янки было окровавлено, в теле не чувствовалось признаков жизни. Женщину занесли в дом, вызвали фельдшера. Сыновья, опустив головы, с тревогой следили за каждым его движением.

Через несколько минут глаза фельдшера повеселели, он сделал жест рукой, призывая соблюдать тишину.

— Слышу пульс! Еще жива!

Франтишек вздохнул и, шепнув что-то братьям, вышел на улицу.

В деревне продолжалась стрельба. Это партизаны вместе с оставшимися в живых жителями вылавливали и расстреливали карателей. Ни один из них не ушел в этот день от возмездия.

Через несколько дней Янка открыла глаза и впервые слабо улыбнулась, увидев склонившихся над нею сыновей. Франтишек поцеловал мать и поздно вечером вместе с отрядом двинулся в расположение своего штаба.

СКЛОНЫ У КРУТОГО ПОВОРОТА

Стояли морозные январские дни. Лесистые горы, покрытые толстыми снежными покровами, выглядели нарядно. Жили мы в шалашах, обложенных елью. Конечно, никакого уюта здесь не было, однако можно было скрыться от непогоды и отогреться у костра по ночам. Днем костры разжигать опасно, ибо нас могла заметить разведка с воздуха. Да и в домике лесника, где разместился наш штаб, можно было обогреться в случае крайней необходимости. В одной из комнат этого небольшого домика работали штабисты, в другой — разместился походный госпиталь Вилла Поспелова, а в коридорчике — радисты.

Ранним утром ко мне подошел Рудольф Стой.

— Приятные новости, командир, — сказал он оживленно, — На всех фронтах наши пошли вперед. Послушайте сводку Советского информационного бюро, принесенную радистами. Я уже распорядился текст этой сводки поместить в листовках, которые мы отпечатаем типографским способом.

— Вы уже наладили связь с типографией? — удивился я.

— Дела пошли неплохо, — ответил комиссар. — В Чадце разыскали надежных подпольщиков и связались с ними. У них есть свой типографский станок и шрифт.

— Прекрасно! — воскликнул я. — Давайте отметим на карте положение на фронтах.

Комиссар быстро стал делать пометки на карте, а затем словно невзначай сказал:

— А я к вам по поводу Остравы.

— Что именно?

— Я долго думал об Остраве и решил просить вас командировать туда меня.

Я ответил ему не сразу. Несомненно кандидатура Рудольфа Стоя была самой подходящей для выполнения такой ответственной операции. Еще задолго до войны Рудольф Стой бывал в этом городе с важными партийными заданиями. Молодой тогда член Чехословацкой Компартии, он организовал рабочих на забастовку.

— Есть там у меня хорошие друзья. Авось кого-нибудь встречу, — будто угадывая мои размышления, говорил комиссар. — К тому же это дело весьма сложное и опасное. Мне как раз по плечу будет, без хвастовства говорю.

Светлое лицо комиссара, его слегка прижмуренные глаза с проницательным взглядом придавали словам уверенность и четкость.

— Неужели сомневаетесь в моих способностях, командир?

— Да нет, товарищ Стой, не сомневаюсь в том, что все вы сделаете успешно. Но вы крайне нужны в отряде. Мы только что наладили связи с подпольными организациями. Отдельным из них необходимо сейчас же оказать помощь в работе, да и новые люди пополняют отряд.

— Жаль, — вздохнул комиссар. — А я уже совсем наладился в Остраву.

Мы долго перебирали списки наших партизан и наконец остановились на двух кандидатурах.

Вызвали к себе партизан Рудольфа Гошека и Йозефа Гартуся. Гошек еще до войны работал в Остраве сапожником, знает многих людей его профессии.

— Я Остраву знаю хуже Рудольфа, — сказал Йозеф Гартусь, — хотя и родился там. После смерти отца, когда я был еще ребенком, мать отправила меня из Остравы в село к бабушке. Там я жил до вступления в отряд.

— Какая же у вас профессия?

— Я шофер, — отчетливо ответил Гартусь.

— Сапожник и шофер! А ведь это неплохо, товарищ командир. Удобные профессии в нашем деле.

Через несколько часов оба чехословацких патриота были готовы к выходу на задание. Документы свидетельствовали, что Рудольф Гошек является жителем селения Высокая, а Йозеф Гартусь — из населенного пункта Кисы.

— Разыщите Рудольфа Кураха, — говорил им комиссар. — Это мой хороший товарищ. Курах еще до войны был активным участником стачечного движения среди железнодорожников. Хочется верить, что он остался нашим человеком.

До станции Быстржице партизаны добрались пешком глухими снежными тропами. Здесь они сели на поезд и уже на следующий день поздно ночью приехали в Остраву.

Поезд приняли на самый дальний путь. Рядом стоял эшелон с ранеными. Их поспешно разгружали в санитарные машины и увозили. Чуть поодаль, на втором пути, грузилась какая-то воинская часть, отправлявшаяся на фронт, и солдаты рейха оказались невольными свидетелями того, что предстоит и им самим. Раненые стонали, вскрикивали, а некоторые громко и надрывно вопили от боли.

Обычно на станции всех прибывших пассажиров тщательно проверяли. Но на этот раз было не до того — лишь бегло осматривали каждого проходящего.

Пассажиры быстро разошлись в разные стороны, точно растаяли в белой мгле падающего снега.

— А ведь агитация-то неплохая, — тихо сказал Гартусь.

— Ты про выгрузку раненых, Йозеф?

— Видно, на фронте им совсем жарко. Видишь, как спешно бросают резерв на фронт — даже не подождали, пока выгрузят раненых.

— Может быть, это немецкая пунктуальность дала трещину?

— Во всяком случае, солдаты увидели своими глазами, что их ожидает.

Партизаны приблизились к городу. В их чемоданах лежало только белье, продукты питания да инструменты сапожника и шофера, без которых нельзя обойтись рабочему человеку в любое время. А документы прошли самую серьезную проверку, побывав в руках поездных гестаповцев.

Пришли на улицу Вокзальную. Небольшой двухэтажный домик едва вырисовывался из дымки снегопада. Гошек тихо постучал в окно первого этажа. К стеклу приник какой-то мужчина и спросил:

— Что вам надо?

— Это я, дедушка Франтишек. Не узнали меня? Я у вас раньше проживал.

Старик долго и внимательно рассматривал пришельцев. Потом он отошел от окна. Прошло несколько минут, щелкнул замок, и дверь открылась. На пороге дома появился пожилой коренастый человек среднего роста. Таким и представляли партизаны сапожника Франтишека Дебеша.

— Какими судьбами так поздно?

— А мы прямо с поезда. Приехал искать здесь работы. А это мой товарищ, Йозеф Гартусь, — тоже работу ищет, шофер он.

Франтишек Дебеш молча протянул руку Йозефу и пригласил гостей в квартиру.

Квартира сапожника состояла из трех небольших комнат и кухни. Все было по-прежнему, как и тогда, когда Гошек проживал здесь.

— Ну, что хорошего у вас, дедушка Франтишек?

— Что сейчас может быть хорошего? — вопросом ответил Дебеш. — Сына моего призвали в чехословацкую армию еще в 1937 году. После начала войны домой не возвратился и никаких вестей от него нет. Живем в одной комнате, а две пустуют. Экономнее с топливом.

Старый сапожник умолк. Тускло горел огонечек ночника, и три тени от него плясали на стене.

Из-за двери послышался глубокий вздох. Жена Дебеша Эмилия, должно быть, слышала разговор и свою материнскую тоску по сыну выразила в этом тяжком вздохе.

— Кушать хотите? — спросил Дебеш.

— Нет, спасибо. Мы поужинали, подъезжая к станции.

— Тогда спать, время позднее.

Домик на Вокзальной улице погрузился во тьму. Но никто в квартире Франтишека Дебеша не мог уснуть: Гартусь и Гошек думали о том, как найти работу, зарегистрироваться в полиции и получить право на жительство в Остраве; старуха Эмилия слагала свои бесконечные предположения о судьбе единственного сына, а старый сапожник о том, кто же забрел к нему в дом! Что это за люди? Рудольфа он хорошо знал многие годы, обучал его ремеслу. Но времена такие изменчивые!

Рудольф Гошек и Йозеф Гартусь проснулись от резкого и размеренного стука.

— Старик уже работает, — сказал Рудольф, — а мы все спим!

— Да, уже за седьмой час перевалило, — забеспокоился Гартусь, быстро одеваясь.

— Приятно было за несколько месяцев хоть разок отоспаться в тепле и уюте.

За завтраком, когда партизаны переговорили с хозяевами и о войне, и о работе, Дебеш вдруг предложил:

— А что, если ты, Рудольф, останешься и вместе будем работать! Я думаю, на кусок хлеба заработаешь, да и мне веселее будет. А работы у нас вдоволь.

— Это было бы чудесно, — согласился Рудольф. — Но я с товарищем…

— А может, и ты, парень, будешь с нами трудиться? — обратился Дебеш к Гартусю.

— Так я же шофер, никогда не работал сапожником.

— Ничего, мы научим. Было бы желание.

— Ну что же, спасибо, дедушка Франтишек.

В тот же день Гошек и Гартусь вместе с хозяином дома явились в полицию за регистрацией. Низенький, рыжий немец придирчиво проверил документы. Он даже в лупу осмотрел каждую буковку печати.

— Так вы сапожник? — спросил он у Гошека.

— Да, будет мне помогать работать, — ответил за Йозефа Дебеш. — А второго, Гартуся, беру в ученики. Вы же знаете, господин шуцман, что на мою продукцию большой спрос. Шью не только для вас, но и для ваших коллег.

— Гут сапоги, — похлопал по голенищу своих сапог полицейский. — Скоро моей жене закажу туфли. Только чтобы были хорошие. А ты этих хорошо знаешь? — кивнул в сторону Гошека и Гартуся.

— Как же, господин шуцман. Хорошие люди.

— Ну, смотри, чтобы был порядок.

* * *

— Не разучился сапожничать, — проговорил Дебеш, глядя, как Рудольф быстро делает затяжку модной туфельки.

— А разве может человек забыть то, чему учился не один год?

И снова заработало шило, застучали молотки. Гартусь внимательно присматривался к работе мастеров. Дебеш терпеливо поучал.

— Надо, чтобы и в нашей работе была аккуратность. А если к этому добавить старание, тогда толк будет. Ты смотри, как работает Рудольф. У него и правда золотые руки. Небось, побывал повсюду. Учился у каждого понемногу. Как, Рудольф, это верно?

Гошек догадался, что Дебеш хочет подробнее узнать о его жизни в эти тяжелые годы, и уже обдумывал ответ.

— После того как уехал из Остравы, я прибыл в Высокую к себе домой. Здесь и начал заниматься сапожными делами. Вначале было трудно, бывало, и брак допустишь, неприятностей наживешь. Но ваша школа да повседневная практика не исчезли бесследно. Там, в Высокой, я жил все время. Но — стало тяжело, товару не найдешь, и я мотнулся к вам, дедушка Франтишек. Вместе с товарищем.

— А в армии вы служили? — поинтересовался Дебеш.

— Мне не было еще и семнадцати, а в таком возрасте не брали. Правда, в Германию на работу молодых людей взяли очень много, а до нас как-то, очередь не дошла…

После окончания работы Рудольф Гошек вышел в город.

— Пойду навестить свою знакомую, — сказал хозяину.

Улицы, которые были когда-то многолюдными, опустели. Серые силуэты домов на фоне белого снега казались безжизненными, жалкими. Направился к дому своего друга Эмиля Геника. Знал его давно. Вместе работали, ухаживали за девушками.

Осторожно нажал кнопку электрического звонка.

— Кто там? — послышался глухой женский голос.

— Я к Эмилю… Я Гошек Рудольф.

Щелкнул замок, открылась дверь, и перед Рудольфом предстала измученная молодая женщина.

— Мария! — воскликнул Рудольф. — А я и не узнал вас.

Мария бросилась к Рудольфу и горько заплакала.

— Что случилось, Мария?

— Эмиля арестовали и увезли в гестапо. Обвинили в участии в подпольной организации. В квартире все перерыли, побили посуду.

Гошек посмотрел вокруг. Он только теперь обратил внимание на поломанную мебель, разбросанные вещи, выломанные полы и исковырянные стены.

— Что они искали — не знаю, но ничего не нашли. Ворвались ночью, как звери. Как они его били здесь! — снова залилась слезами Мария. — В эту ночь арестовали еще семь человек. Всех их знал Эмиль. Потом я долго ходила у ворот гестапо, до самого вечера. А вечером оттуда выехала грузовая автомашина, на которой перевозили арестованных в тюрьму. Недалеко от заднего борта сидел Эмиль. Когда машина проехала, из руки Эмиля упал какой-то маленький комочек.

Мария отошла к столу, достала из ящика измятый листик бумаги.

— Вот прочтите, — передала записку Рудольфу.

«Нас предал пожилой сапожник, — молча прочитал Рудольф, и уголки его губ нервно вздрогнули. — Проживает по улице Вокзальная, фамилии и точного адреса не знаю. Береги сына, целую».

— О записке вы никому ничего не говорите. Берегите себя и сына, Мария, — сказал Гошек прощаясь.

Настороженной тишиной провожали Рудольфа затемненные дома. Даже не было слышно лая собак.

«Неужели Дебеш?… — мучительно думал Гошек. — Неужели Дебеш?.. Не может быть… Но… Вокзальная. Пожилой сапожник…»

Рудольф возвратился к полуночи. Дебеш и Гартусь еще не спали.

— Немного задержался я, — заговорил извиняющимся голосом. — Чудесная погода, — добавил, как бы оправдываясь.

Хозяин не отрывал глаз от немецкой газеты, словно Рудольфа и не заметил. Но прошло несколько секунд, и вслед за скрипом стула послышался монотонный голос:

— Пишут, что немецкие войска отступают с целью выровнять линию фронта.

Гошек понял, что от него ждут комментариев.

— Командованию армии рейха виднее, — поспешил он с ответом. — Впрочем, мне об этом нечего рассуждать: мнение сапожника не авторитет.

— Я думаю — наше дело сапоги шить, — дополнил Гартусь.

Беседа перешла на всех интересующую тему — о заработках и коже, деревянных шпильках, которые негде купить и приходится самим делать, о нитках для дратвы и тому подобных житейских мелочах.

— Дедушка Франтишек, — как бы между прочим спросил Гошек, — на нашей улице много сапожников?

— Да есть здесь один, Йозеф Дэрма. Хвастается, что лучше него мастера во всей Остраве не сыщешь. А на самом деле… Ну, будем спать, поутру подниму пораньше — ведь работы много. Спокойной ночи.

Когда все улеглись, Гошек рассказал о записке.

— Обстановка пока непонятная. Бог его знает, кто такой дедушка Франтишек. Все время говорит о политике, то расхваливает, то ругает немцев.

Уже на другое утро партизаны поняли, что сапожное дело связывает им руки. Надо было целый день безотрывно сидеть у столика и заниматься совсем не тем делом, для которого они посланы в Остраву. Необходимо было действовать.

После завтрака сели снова за работу.

С базара пришла тетя Эмилия.

— На каждом доме понаклеили, окаянные. Так и носит их ночью нечистая сила, — проворчала она.

— Что наклеили? — перестал стучать молотком хозяин.

— Да листовки. Даже на самом гестапо, говорят, прилепили.

Это было для партизан приятное сообщение, и они словно невзначай переглянулись. «Значит, подполье действует, — подумали они, — а мы старую обувь чиним».

Работали молча. Старый сапожник внимательно посмотрел на них через свои очки в черепаховой оправе, и глаза его оживленно заблестели.

«Чему он обрадовался?» — подумал Гошек.

Да, загадочный старик, все успевает заметить. Он уже смотрит, как к его дому подъезжает комфортабельная машина. Только избранные представители арийской расы и самые высокие чиновники могли ездить на «Оппель-адмирале».

Из машины вышла шикарно одетая дама. Постучала, и когда Эмилия открыла дверь, она сказала по-немецки.

— Я к господину Дебешу.

— Франтишек, к тебе! — крикнула Эмилия.

Хозяин, поправив очки, выбежал к посетительнице.

— Прошу, фрау, в мастерскую. Мне уже известно о вашем желании, но там мы поговорим подробнее.

— Хорошо. Но не более чем через четыре дня туфли должны быть пошиты.

— О… да все это мы сделаем, фрау… не волнуйтесь. А сейчас прошу вашу ножку.

— Да, да, только сделайте хорошо. А то мне уже одни туфли испортил ваш сосед — Дэрма, кажется? А эти, что у вас работают, — кто они? — заинтересовалась немка, указывая на Гартуся и Гошека.

— Рудольф очень хороший мастер, — начал рассказывать Дебеш. — А вот Йозеф Гартусь только учится. Сам он по специальности шофер и работает у меня учеником только потому, что устроиться на работу шофером очень трудно.

Фрау посмотрела любопытным взглядом на Гартуся. И в самом деле, почему бы ей не посмотреть на красивого с большими голубыми глазами молодого человека.

— Ничего, что-нибудь придумаем, только туфли сделайте по вкусу, — сказала немка, все еще не отрывая взгляда от Гартуся.

Когда гостья уехала, мастеровые сразу же приступили к исполнению заказа.

— Ну, Йозеф, — подбадривал Франтишек. — Для этой фрау стоит и тебе постараться. Жена помощника военного коменданта. Я несколько месяцев назад выполнил ей один заказ, и, видимо, пришлось по вкусу. Думаю, работу тебе подыщет. Вот только бы туфельками ей угодить. Как ты думаешь, Рудольф, сошьем по этому рисунку?

— Да, замысловатая работенка, — сказал Гошек, рассматривая рисунок. — Передок парижский, а каблучок берлинский.

* * *

Вот и одна из центральных улиц, самая просторная в Остраве. Всюду здесь прохаживались гитлеровские солдаты и офицеры, в разные концы двигались автомашины, громкий говор и смех офицеров в ярко-зеленых мундирах напоминали о том, что не чехи и словаки хозяева в городе, а эти грубые и жестокие захватчики, пришедшие с Рейна, затянувшие свои жирные туши в фашистские мундиры. А хозяева чешской и словацкой земли вынуждены, почти крадучись, пробираться по родным улицам — по тем самым, где совсем недавно звучала певучая родная речь, а теперь гортанно гогочут чужаки.

Гошек и Гартусь зашли в подъезд небольшого трехэтажного дома и поднялись на второй этаж. На стук вышел мужчина лет сорока пяти.

— Кто вам нужен?

— Мы к Рудольфу Кураху, — сказал отрывисто Гартусь.

— Я Рудольф Курах. Пожалуйста, заходите, — пригласил он гостей в квартиру. — Чем могу служить? — проговорил несколько с удивлением, когда гости уселись на жестких старомодных стульях.

— Мы из Словакии. Случайно узнали, что вы работаете в железнодорожных мастерских станции Остравы, а мы подыскиваем работу, вот и рискнули к вам заглянуть Да порасспросить: нельзя ли там устроиться? — первым нашелся Гошек.

— Но вы не учли одного — этих вопросов я не решаю, — ответил Курах сразу, будто ответ у него был давно заготовлен. — Попытайтесь поговорить с администрацией. Я ведь человек в этих мастерских маленький — самый обыкновенный рабочий.

— Рабочий рабочему всегда поможет, — вмешался в разговор Гартусь.

— Но вы не понимаете, что сделать мне сейчас это трудно.

— Скажите, господин Курах, а гитлеровцы здесь здорово жмут на рабочих? — спросил Гартусь, в упор глядя на хозяина дома. — Мы слыхали, что они чинят произвол и зверства над местным населением. Не опасно ли тут устраиваться на работу?

— Видите, кто делает зло, тот в ответ добра никогда не получает, — уклонился от прямого ответа хозяин дома.

— Мы считаем вас порядочным человеком и пришли к вам с искренним приветом от Рудольфа Стоя, — поддержал своего товарища Гошек и выжидающе посмотрел на Кураха. Но тот молчал.

— От Стоя мы и узнали, что вы вместе с ним принимали активное участие в забастовках еще до войны, — продолжал Гошек. — Рудольф Стой от вас недалеко, он призывает вас на борьбу с гитлеровскими оккупантами.

— Я вас, господа, совсем не знаю и на ваши странные вопросы не имею намерения отвечать, — рассердился Курах, поднимаясь со стула. — Не знаю я никакого Рудольфа Стоя. Вы, должно быть, ошиблись адресом.

Гошек и Гартусь помолчали, затем так же молча поклонились Кураху и вышли.

— Снова неудача, черт возьми! Время идет, а мы даже не сумели сообщить в штаб о том, как здесь идут дела, — проворчал Гошек.

— Да, хвалить нас не за что. Но ты, Рудольф, не кипятись. Командир наверняка нас бы выругал за такие разговоры, какие мы вели с Курахом. Что-то у нас не так получается.

— Действовали мы опрометчиво, но у нас нет иного выхода. Другое дело — знали бы мы пароль.

— Ты прав, Рудольф. Но нам пора — ведь скоро на улице без пропуска не покажешься.

Стараясь быть незамеченными, Гошек и Гартусь направились к дому Франтишека. Осталось пройти несколько десятков метров, когда заметили человека, который стоял под деревом у самой стены и, казалось, кого-то, выжидал. Прятаться было некуда, и партизаны пошли прямо. К их удивлению, это был Дебеш.

— Это вы, ребята? — тихо произнес он. — А я думал — патрули. Перепугался. В гостях был. Пошли домой вместе.

Однажды утром Гартусь собрался в город.

— Хочу кое-что закупить, — сказал хозяину. — Я скоро вернусь.

— Ну, если надо, то иди, а мы с Рудольфом поработаем.

Гартусь направился к сапожнику Дэрме. В небольшой мастерской, закуренной сигаретным дымом, сидел пожилой мужчина и шил сапог.

— Скажите, выбудете пан Дэрма? — спросил Гартусь.

— Да, я Дэрма.

— Очень приятно с вами познакомиться. Я ученик вашего соседа и коллеги по работе Франтишека Дебеша. Зашел к вам занять горстку маленьких гвоздей. Хозяин вернется из города, и я их вам возвращу.

— Знаю, знаю, что Дебеш целую мастерскую открыл. Разбогатеть решил, а поэтому и работников себе принимает — вначале двух, а там десяток наберет. Что ж, не могу отказать, по-соседски делиться надо.

Дэрма был человеком словоохотливым, однако при всем этом много спрашивал у Гартуся.

— Небось, тяжело приходится постигать сапожницкую премудрость?

— Вы правы, — во всем согласился Гартусь, пытаясь уловить, что скрывается за этими нехитрыми вопросами.

Когда возвратился в мастерскую, хозяина дома не было — он ушел за товаром. Куда-то ушла из дому и Эмилия. Только Гошек сидел на месте — старательно отделывая модные туфли фрау комендантши.

— Проведал Дэрму? — спросил Гошек.

— Непонятный тип. К тому же жадный и завистливый.

— Разве это для нас главное?

— Эти его черты особенно привлекли мое внимание, О других можно только догадываться. Впрочем, нам не достаточно подозрений. Короче говоря, сейчас мы знакомы с двумя сапожниками с улицы Вокзальной, и один из них тот, о котором пишет Эмиль. Как бы ни маскировался предатель, когда-нибудь он себя проявит.

В сапожную мастерскую зашел невысокий коренастый парень. Было ему лет двадцать пять, а может, и больше. Грубые руки в ссадинах указывали на его нелегкую профессию, да и одежда была довольно поношенной. Крепкие, подбитые гвоздями ботинки показывали, что хозяин очень бережливо относится к своей обуви.

— Мне бы туфлю немного починить. — Парень вытащил из свертка мужскую туфлю.

— Это мы сейчас, — сказал Гартусь, — осматривая туфлю. Он, видимо, решил на этот раз самостоятельно испытать свое умение.

— Можно позже. В квартире больше никого нет? — неожиданно спросил парень.

— Сейчас мы одни.

— А там? — Парень кивнул головой в сторону кухни тети Эмилии.

— Ушла к соседке, — ответил Гошек и с любопытством посмотрел на странного посетителя.

— У меня к вам серьезное дело, — спокойным тихим голосом произнес незнакомец. — Дело ведь не в ремонте туфли. Нам известно, что вы ищете тех, кто ведет борьбу с оккупантами. Вы их найдете, но… — Незнакомец сделал небольшую паузу и, держа руку в боковом кармане пальто, произнес: — Не спрашивайте, кто я и откуда. — Он вытянул из кармана пачку листовок и протянул их Гартусю. — Вы должны в эту же ночь расклеить листовки по городу.

Йозеф вопросительно глянул на Гошека. Тот деловито осматривал уже готовую изящную туфлю. «Я здесь ни при чем», — говорил он всем своим видом.

Гартусь взял листовки и сунул их под ящик с инструментами.

— Когда выполните наше задание, мы с вами свяжемся, — сказал, улыбаясь, незнакомец и, кивнув головой, скрылся за дверью мастерской.

Гошек положил туфлю на верстак и выскочил вслед за вышедшим посетителем, но того и след простыл.

— Как в воду канул, — сказал Гошек Гартусю, возвратившись в мастерскую. — Вот тебе, Йозеф, и задача!

— Да, такого с нами еще не случалось никогда. Кто его к нам подослал: немцы или остравские подпольщики? А что же хоть написано там? — Гартусь вытащил из-под ящика листовки, начал читать тихим хрипловатым голосом:

«Разбойничьи орды гитлеровских оккупантов топчут нашу священную землю, попирают права и достоинство чехословацкого народа. Десятки тысяч наших граждан обоего пола угнаны на рабские работы в Германию. По всей стране свирепствует жестокое преследование наших традиционных национальных свобод. Тысячи патриотов нашей родины замучены в застенках гестапо и томятся в тюрьмах и концлагерях.

До каких же пор мы будем терпеть фашистские надругательства и пытки? Граждане Чехословацкой республики! Патриоты и патриотки! Мужчины и женщины — все, в чьих жилах течет кровь наших героических предков — Гуса и Жижки, — поднимайтесь на борьбу с фашистскими поработителями. С Востока победоносная Советская Армия движется к нам на помощь. Поднимайтесь на партизанскую борьбу с фашистскими захватчиками, патриоты Чехословакии!

Смерть немецким оккупантам!»

— Хорошо написано, — сказал Гошек, — вряд ли провокаторы такую острую листовку подсунут для расклеивания по городу. А впрочем, от них всего можно ожидать.

— Пока суд да дело, их надо спрятать в надежное место, — кивнул на листовки Гартусь.

— Как ты думаешь, Йозеф? Не связан ли приход этого парня с нашим посещением квартиры Рудольфа Кураха?

— Может быть. Такая мысль у меня тоже крутится в голове.

— Тише… кажется, возвратился хозяин.

В мастерскую зашел Дебеш. По самодовольной улыбке было видно, что он в хорошем настроении.

— Ну, как у тебя, Рудольф, дела движутся?

— Заканчиваю туфельки фрау господина помощника коменданта.

Дебеш взял в руки туфлю, повертел ее, а затем, словно улавливая подходящий для беседы момент, сказал:

— А все-таки быстро движутся Советы на фронтах.

— А вам откуда об этом известно? — спросил Гартусь.

— Мне рассказывал об этом один знакомый офицер, мой постоянный заказчик. А вы разве сами не видите, что делается на вокзале? Эшелон за эшелоном с ранеными уходит на запад.

— Это еще не означает, что русские победят. А впрочем, политика это дело не наше, — ответил Гошек на сообщение Дебеша и тут же заметил, как изменился хозяин в лице. Он умолк. Лишь придирки его к подмастерьям в этот день усилились.

Вечером кушанья, поданные Эмилией, были намного скуднее обычных.

Гартусь и Гошек условились поспать до двух часов ночи, а затем незаметно уйти, чтобы расклеить листовки.

— Мы идем на большой риск, — сказал Гошек. — А я почему-то хочу верить этому парню.

— Хорошо, поживем, увидим, — проговорил его товарищ, засыпая.

Гартусь проснулся почти в условленное время. Он пошевелил Гошека, и тот мгновенно поднялся, стал тихо одеваться. Захватив с собой листовки, оба осторожно вышли на улицу. На дворе свирепствовала вьюга. Банка с клеем за пазухой холодила тело.

— В такую вьюгу даже собаку на улицу не выгонишь, — шепотом заметил Гошек.

Улицы безлюдны. Не видно было даже патрулей, которые шныряли по городу каждую ночь.

Перебегая из квартала в квартал, на домах, телеграфных столбах, на витринах лепили партизаны листовки. Эта операция длилась часа полтора. Наконец последняя. Гошек и Гартусь облегченно вздохнули. Все. Можно возвращаться домой.

Вот и улица Вокзальная. Впереди партизаны увидели темную фигуру, идущую навстречу. Но уходить куда-либо было поздно.

Неизвестный в миг оказался возле партизан.

— Ну как, расклеили?

Это был тот же молодой парень, который передал листовки.

— Расклеили все, — ответил Гартусь.

Неизвестный крепко пожал партизанам руки:

— Ждите меня у себя… — И так же неожиданно, как появился, исчез за углом дома.

— Нет сомнений, что за нами следили, — заметил Гартусь.

Подойдя к дому, Гошек и Гартусь тихо открыли дверь, пробрались в свою комнату и улеглись. Долго не спали, анализируя каждый свой шаг.

* * *

Пани комендантша явилась в условленный день. Она внимательно осмотрела пошитые туфли и, не высказывая своего впечатления, молча одела их и прошлась по комнате. Только после этого похвалила.

— Зер гут! Очень хорошо, молодцы. Возьмите плату за вашу работу, господин мастер. А вы, молодой человек, зайдите сегодня после обеда в комендатуру к моему мужу — поговорите о работе по вашей специальности.

— Очень благодарен вам, фрау, за заботу обо мне, — поклонился Гартусь.

Немка благосклонно кивнула головой. Ее любопытный взгляд был обращен на молодого шофера-сапожника, так хорошо говорившего на немецком языке.

— Я довольна вашей работой, — сказала она прощаясь.

— Ауфвидерзейн, фрау, — раскланялся Дебеш.

* * *

Партизаны знали, что работа Гартуся в комендатуре открывала большие возможности в будущем.

— Я рад тому, что наконец вы, Йозеф, будете по-настоящему служить немецкому рейху, — подчеркнул Дебеш.

Партизаны молча проглотили эти ненавистные слова хозяина.

Вскоре Дебеш ушел из дому. Когда партизаны остались одни, в мастерскую зашел уже знакомый парень. Он пожал руки партизанам и улыбаясь проговорил:

— Чудесно, прямо превосходно. Гестапо, сломя голову мечется по всему городу. Расклеенные вами листовки прочитало много людей.

Гартусь и Гошек изучающе смотрели на молодого парня. От его слов, как и от всей его крепко сложенной фигуры и звонкого голоса веяло той неподдельной искренностью, которая вызывает доверие и расположение.

— Как вас зовут?

— Называйте меня Янеком. Этого пока достаточно, — ответил парень и многозначительно подмигнул партизанам.

— А теперь возьмите еще листовки, разбросайте их на вокзале. Они обращены к немецким солдатам.

В листовках, напечатанных на немецком языке, высказывались призывы к немецким рабочим и крестьянам, переодетым в солдатские шинели, повернуть оружие против фашизма.

— Это замечательно! — восхищался Гартусь.

— А теперь, Янек, мы хотим рассказать о наших сомнениях, — начал Гошек. — Нам удалось узнать, что арест Эмиля связан с предательством пожилого сапожника с улицы Вокзальной. Но кто он — нам пока неизвестно.

Янек внимательно слушал.

— Нам надо поскорее связаться с руководителем подпольной организации, — заговорил Гартусь. — И еще одна новость, Янек. Я зачислен на работу в военную комендатуру, работать буду шофером.

— Ну что же, транспорт нам пригодится.

Янек назначил время и место следующей встречи и распрощался.

Задание по распространению листовок партизаны выполнили. В половине пятого утра они положили листовки в трех залах вокзала, а часть их расклеили. В это же утро, когда Гартусь шел на работу в военную комендатуру, его встретил Янек:

— Задание вы выполнили, — сказал он. — Сегодня в восемь часов вечера явитесь по адресу: улица Лондонская, двадцать. Вы уже там были.

Офицер, к которому направил Гартуся дежурный по комендатуре, заполнил карточку биографического характера и после тщательной проверки документов, выдал удостоверение о том, что Йозеф Гартусь работает шофером на грузовой автомашине военной комендатуры города Острава.

— А сейчас отправляйтесь автомашиной на склад за продуктами питания.

На продовольственный склад вместе с Гартусем поехали два грузчика. Оба они были вольнонаемными. Один из них — среднего роста, коренастый Рудольф Гарик — оказался большим шутником. Он то и дело рассказывал анекдоты, задевавшие фашистских вояк. Второй грузчик, Юзеф Шурляк, тоже любил сострить.

«Неужели эти веселые и бодрые словацкие парни по совести служат гитлеровцам?» — невольно подумал Гартусь.

После работы он поделился своими впечатлениями с Гошеком. А в семь вечера оба вышли в город. Долго пришлось покружиться, не доходя до Лондонской улицы, пока не убедились, что «хвоста» за ними нет. Наконец они повернули на Лондонскую. Снова осмотрелись и зашли в подъезд.

Дверь открыл уже знакомый партизанам Рудольф Курах. Он встретил их теплой и приветливой улыбкой и, казалось, посмотрел, как на давних знакомых.

— Я очень рад, что встретился с вами. Как представитель подпольной организации остравских железнодорожников приветствую посланцев Рудольфа Стоя. Но где он сейчас?

— Рудольф Стой в составе советских и чехословацких парашютистов десантировался в лесу неподалеку от города Острава. Уже создан большой партизанский отряд «Родина». Рудольф Стой является комиссаром. Командует отрядом советский офицер. Мы прибыли в Остраву для связи с подпольной организацией.

— Время сейчас такое, что в своих действиях надо быть осторожным. Мы вас тщательно проверяли, наблюдали за вами во время распространения листовок, словом убедились, что вы наши люди и пришли действительно от Рудольфа Стоя. — Курах помолчал и заговорил о другом:

— Я должен вам сообщить, что рабочие военной комендатуры Рудольф Гарик и Юзеф Шурляк — наши люди и направлены туда по нашему заданию.

— Товарищ Курах, — не терпелось Гартусю, — об установлении связи с вами надо немедленно сообщить командиру отряда «Родина». Кого пошлем?

— Можно поручить это дело Францу Ястребану.

— Мы думали, что он просто спекулянт, — удивился Гартусь. — Нельзя было и предположить, что он является членом патриотической организации.

— Не только патриотической, — заметил Курах. — Нашим подпольем руководит ЦК Компартии Чехословакии через свои местные организации.

— Вот такие люди нам и нужны, — сказал Гартусь. — Я за то, чтобы товарищ Ястребан отправился немедленно.

На том и порешили. Договорились, что местом дальнейших встреч будет дом Юзефа Шурляка.

— Два месяца назад у него умерла мать, — объяснил Курах. — Теперь он один в своем особняке, на окраине. Самое удобное место — у него три небольшие комнаты и кухня.

* * *

Утром Гартусь отправился на работу в комендатуру, а Гошек принялся за офицерские сапоги. Дебеш ушел в город. Часов в десять утра в дверь мастерской кто-то постучался.

— Войдите! — крикнул Гошек, не поднимая головы.

— Здравствуй, Рудольф, — приветствовал Гошека уже знакомый Франц Ястребан. — Прибыл для выполнения задания.

— А я тебя ожидаю, — обрадовался Гошек, пожимая руку черноглазому крепышу. — Слушай и хорошо запоминай. Сейчас ты должен отправиться в деревню Шатина, вблизи города Маков. Там разыщешь местного жителя Йошку Заяца. При встрече с ним скажешь: «А снегу выпало много». Тебя Йошка Заяц спросит: «Не хотите ли погреться?» На это предложение надо ответить: «Скоро будет весна». После этого сообщишь все, о чем я тебе рассказываю.

Часа через два Ястребан сидел в поезде, а Гошек слушал новости, принесенные хозяином из города.

— Немцы пригнали в город новую партию военнопленных. Довоевались русские. Голодные, худые, оборванные — не люди, а тени, — говорил Дебеш, и в голосе его слышались нотки сожаления. — А все же они способный народ, эти русские. У моего знакомого один работает, делает аккордеоны, да еще какие!

Гошек слушал, лишь изредка неопределенно кивал головой. Трудно было понять загадочного старика.

— Все же у немцев сильная техника — неисчерпаемые силы, — все еще не умолкал Дебеш.

В полдень к дому подъехала грузовая автомашина.

— Приехал Гартусь, — воскликнул Дебеш. — Молодец Йозеф, он теперь работает на почетном месте.

— Встречайте гостей, — крикнул Гартусь, входя в мастерскую.

— С тобой, я вижу, еще есть товарищи, — удивился Дебеш, выглядывая в окно.

— Да, вместе работаем. Перевозим на вокзал боеприпасы.

Дебеш вышел и через несколько минут возвратился с двумя молодыми парнями.

— Познакомьтесь — мой друг, а по специальности сапожник, Рудольф Гошек, — отрекомендовал Гартусь товарища.

— Юзеф Шурляк, — представился парень помоложе, пожимая руку Гошеку.

— Рудольф Гарик, — назвал себя второй.

— А с хозяином вы, надеюсь, уже знакомы?

— Да, познакомились на дворе, — ответил Гарик.

— А теперь и перекусить не мешало бы. Ребята, принесите сюда наши запасы, — сказал Гартусь, потирая руки.

Парни выскочили к автомашине, принесли хлеб, консервы, сыр, колбасу, бутылку коньяка и вино.

— Ого! Откуда все это?

— Получили паек, — объявил Гартусь.

— Кто служит немцам, они того не обижают, — многозначительно заметил Дебеш.

— Пью за боевые успехи непобедимых войск великой Германии, — поднял первый тост Дебеш.

Ненавистным был партизанам этот тост, однако обстановка требовала выдержки.

Все они выпили.

«Подлый фашистский агент, — подумал Гошек. — Это он продал наших товарищей. Ну, погоди, мы еще с тобой расправимся!»

* * *

Однажды Гартусь заскочил пообедать и сообщил Гошеку:

— Мы с товарищами начали возить оружие и боеприпасы со склада в эшелон, — сообщил он. — После погрузки эшелон сразу же уйдет на фронт. Необходимо об этом сообщить командованию отряда.

Решили посоветоваться с Курахом. Связаться с ним поручили Шурляку.

Гартусь со своими помощниками уехал. Целый день он работал, а вечером пришел домой утомленный и злой.

— Грузятся, проклятые, а я им усиленно помогаю. Не мешало бы похитить несколько ящиков с оружием и боеприпасами для нашего отряда.

Сложность операции заключалась в том, что боеприпасы перевозились колонной автомашин в сопровождении солдат и офицеров.

— Ну, хорошо, а где же можно получше спрятать ящики с боеприпасами? — рассуждал Гошек. — У Шурляка?

— У Шурляка опасно, могут заметить. В доме, что расположен на поляне вблизи вокзала, наверняка местечко найдется. Впрочем, надо договориться с Курахом…

— Хорошо. Я сейчас отправлюсь к Кураху, — решил Гошек. — Он должен быть сегодня у Юзефа Шурляка.

* * *

Утром в мастерскую с ботинками в руках зашел Янек.

— На ремонт ботинки свои принес, — сказал он Гошеку, и как только Дебеш ушел в свою комнату, шепнул: — Всего нас четверо. Ожидаем вашего распоряжения.

— Хорошо, ждите меня за разрушенным домом. Я скоро приду.

Ровно в час дня остравские подпольщики собрались в условленном месте и принялись извлекать из-под снега кирпичи. Пришел и Гошек.

Вблизи партизан то и дело проезжали груженые автомашины.

Уже несколько кучек кирпичей было сложено, а машина Гартуся не показывалась. Она появилась часа через два.

— С левой стороны ящики с патронами, с правой автоматы, — сказал Гартусь, вылезая из кабины. — Разгружайте оружие, патроны и заполняйте ящики кирпичом.

Вместе с Гартусем прибыл и Юзеф Шурляк.

— Надо было уметь в одну автомашину погрузить автоматы и патроны — подшучивал он, заполняя освободившийся ящик кирпичом.

— А как же ты сумел оторваться от колонны? — спросил Гошек.

Оказывается, машина Гартуся двигалась в колонне пятой. Не доезжая сюда, Гартусь заглушил мотор, открыл капот и начал копаться. Прошло несколько минут, а машина стоит. Подходит сопровождающий колонну офицер. «Что произошло?» — спрашивает.

— Зажигание барахлит, — отвечаю, — и свечу надо заменить.

Офицер приказал всем двигаться к станции.

— А ты побыстрее делай и нас догоняй, — крикнул Гартусю.

— Пока все в порядке, но операция еще не закончена, — заметил Гошек, когда Гартусь обо всем рассказал.

Партизаны работали без отдыха. Надо было побыстрее отправить оружие в партизанский отряд. Вот уже уложена последняя пачка патронов. Пошел снежок. Он падал сначала небольшими хлопьями, а потом вдруг повалил так, что все вокруг исчезло в пелене падающих снежинок.

— Это неплохо, — сказал Гошек, — снег закроет разрытые нами кирпичи.

* * *

К деревне Шатина Франц Ястребан подошел поздно вечером. Трудный путь пришлось ему преодолеть. В Маков он приехал поездом, а дальше решил пробираться пешком. Правда, можно было проехать на попутной машине или подводе. Но это было небезопасно. Дорога вела вниз, разделяя на две части высокие черные ели. Ястребан опускался все ниже и ниже к подножию горы. Показались приветливые огоньки. Деревушка небольшая, и Ястребан без затруднения отыскал дом Йозефа Заяца. Постучал в дверь.

— Кто там? — послышался женский голос.

— Я к Йозефу Заяцу, — сказал Франц. — Здесь он Живет?

Щелкнул замок, и в открывшейся двери показалась женщина.

— Войдите, — пригласила, — он дома.

Йозеф Заяц сидел за столом и вопросительно смотрел на пришельца. Ястребан поздоровался, подошел ближе, назвал пароль.

— Я к вам по делам партизанским.

Йозеф Заяц посмотрел на него и недовольным голосом проворчал:

— Какие это дела? Я таких не знаю.

— Да вы что? Я к вам едва к ночи добрался, — с удивлением заговорил Ястребан.

Заяц молча продолжал смотреть на пришельца, словно измеряя его с головы до ног.

«Да что же это за тип, и пароль-то назвал неточно! — думал он.

Ястребан стоял и ждал.

— Не хотите ли погреться? — испытующе спросил Заяц.

— Скоро будет весна, — поспешно ответил Ястребан.

— Теперь все ясно, — улыбнулся приветливо Йозеф Заяц. — А ведь вы вначале пароль назвали неправильно, вместо «весна» сказали «тепло».

Жена Заяца поставила на стол тарелку с дымящейся картошкой.

— Подкрепитесь немного после дороги, — предложила она приветливо.

— Манжелка[10], — позвал Заяц, — приготовь нам денька на два на дорогу чего-нибудь.

Через несколько минут партизаны уже двигались по центральной дороге, ведущей к Макову. Навстречу им засверкали лучи фар автомашины.

— Легитимация у вас есть? — спросил Заяц.

— Да, есть.

Несколько автомашин с гитлеровцами и каким-то грузом быстро прошмыгнули мимо.

— Спешат, что и документов не проверили, — сказал Заяц. — Такое у них бывает редко.

Чтобы пройти к расположению партизанского отряда, партизаны сошли с центральной дороги и повернули в лесную чащу. Пробирались по глубокому снегу раскинувшегося дремучего горного леса.

Было около трех часов ночи, когда Заяц и Ястребан, преодолев густые заросли, вышли к небольшому домику.

— Это домик лесника, — сказал Заяц, открывая входную дверь. Домик был небольшой, состоял всего лишь из одной маленькой комнаты и коридорчика. Здесь не было ни души. В углу стояли нары, покрытые сеном. Вот и вся мебель.

— Здесь вы меня подождете, — заявил Заяц. — Печку лучше не разжигать.

Заяц ушел, и Ястребан прилег на нары. Вокруг было тихо. Лишь изредка раздавался треск ветки под тяжестью снега. Через небольшое окошко было видно кусок чистого звездного неба.

Ястребан закурил. Мысли не давали ему покоя. Думал, как встретят его партизаны, как закончилась операция, как долго придется ожидать.

Заяц тем временем пробирался к расположению отряда.

— Стой! Руки вверх! — послышалась команда.

Заяц остановился как вкопанный и даже забыл поднять руки. Два дула автомата почти упирались в его грудь.

— Ты что же, пулю захотел получить? Руки вверх!

Йозеф Заяц быстро поднял руки. Только теперь он увидел двух человек в белых маскировочных халатах, с красными ленточками на шапках.

— Мне нужен командир партизанского отряда, — заявил Заяц. А один из партизан уже обыскивал его карманы.

— Это что такое? — вытащил пистолет.

— Это мое личное оружие, русский пистолет ТТ, — ответил Заяц.

Часовой засунул пистолет за пояс и приказал Йозефу опустить руки.

— Почему не зовете командира? Я связной, — сердито сказал Заяц, назвав пароль. — Мне срочно нужно видеть его.

— Сейчас, сейчас, — ответил часовой. — А впрочем, командиру уже доложено о вас.

В сопровождении часовых Заяц явился в штаб отряда. Как только он увидел меня, сообщил:

— Прибыл на связь человек с Остравы, по очень важному делу…

Не впервые выполнял подобные поручения Йозеф Заяц, а поэтому появление его в отряде не было для нас неожиданным. Мне было ясно, что на связь прибыл давно ожидаемый нами человек от Гошека и Гартуся, и я распорядился разбудить комиссара.

Вместе с Рудольфом Стоем, в сопровождении шести автоматчиков, мы отправились навстречу к связному. Зашли в домик лесника. Франц Ястребан крепко спал, свернувшись калачиком на нарах.

— Устал, поди, — ласково сказал комиссар. — Ну проснись, содруг.

Ястребан мгновенно вскочил на ноги. Увидев вооруженных людей, он зябко поежился и застыл в ожидании. И в том, как он равнодушно посматривал на всех, и в его спокойно опущенных руках чувствовалась собранность и мужество готового ко всему неожиданному человека. «А парень он, видно, не из пугливых», — подумал я.

— Не волнуйся, содруг, мы те, к кому ты спешил, — успокоил комиссар парня.

Ястребан все же со скрытым недоверием осмотрелся вокруг. Увидев вместе с нами Йозефа Заяца, он широко улыбнулся.

— Вы, кажется, товарищ Стой? — обращаясь к комиссару, спросил он.

— А вы откуда меня знаете? — спросил комиссар, пожимая протянутую парнем руку.

— Я со слов Гошека и Гартуся догадался, что это вы.

— А теперь вы можете все сообщить командиру, — сказал комиссар. — Знакомьтесь.

Мы крепко пожали друг другу руки и обменялись теми немногими словами, в которых, несмотря на всю их скупость, выражаются неподдельные чувства дружбы, горячей симпатии и взаимного доверия. Мне было очень приятно встретиться с посланцем остравских подпольщиков — патриотов своей родины, которые в тяжелых условиях подняли знамя борьбы против фашистских захватчиков и стояли с нами в одном строю.

— О вас, содруг велетель, Гартусь и Гошек тоже многое нам рассказывали, и я рад пожать вашу руку.

Хотя мы и говорили с Ястребаном на разных языках — я на русском, а он на чешском, — но очень хорошо понимали друг друга. Возможно, мы хорошо понимали Ястребана и потому, что за время совместной борьбы с фашистами изучили много чешских и словацких слов.

Автоматчики вышли из домика, и Ястребан начал докладывать мне и комиссару о подпольной организации города Острава.

— Нас не так много, как мы бы этого хотели, — говорил он, — но в подполье замечательные люди, готовые ради освобождения родины на все. Вот только очень мало оружия и совсем нет мин. Задумали заминировать ящики с боеприпасами, которые фашисты отправляют на фронт, а мин не нашлось.

Мы были очень обрадованы, что установилась связь с подпольщиками Остравы — крупного промышленного центра. Вся промышленность этого города работала на оккупантов. Многие фабрики и заводы перестроены для изготовления военной техники и военной амуниции. Мы уже были информированы о деятельности подпольных организаций Остравы, однако считали нужным нацелить их на более эффективную борьбу с захватчиками. Обстановка требовала усиления диверсионной работы. Необходимо было помочь остравским подпольщикам связаться по радио с командованием Чехословацкой бригады, которая мужественно, плечом к плечу рядом с Советской Армией сражалась против гитлеровских захватчиков.

Из сообщений наших разведчиков видно, что остравским подпольем руководит ЦК Компартии Чехословакии. Это очень хорошо. Но установление с ним хорошей боевой связи поможет и нам, и им избрать более правильное политическое направление в нынешних условиях партизанской борьбы с фашизмом.

— Я с вами согласен, велетель, — после некоторого раздумья сказал комиссар. — Я прошу — командируйте в Остраву меня. Займусь всеми этими делами совместно с руководителями подпольной организации.

— Да, придется вам отправиться в путь, — согласился я. — Думаю, необходимо выехать вдвоем с Ястребаном.

— Не мешало бы захватить несколько мин. Это неплохо. Я сейчас передам распоряжение, чтобы вам их принесли.

ДОМ ЯНА МАРЕЙКИ

Шли дни. Андрей Мравец лечился у себя дома в селе Турков. Об этом знали только его родители и наш партизан Ян Марейка, несколько дней тому назад направленный командованием отряда для связи с членами местной подпольной организации. Марейке было поручено поддерживать связь с Мравцем, а в случае необходимости обеспечить ему безопасность.

Родители тщательно укрыли сына от посторонних глаз, на расспросы соседей отвечали, что никаких вестей о нем не имеют. Казалось, Андрей был в безопасности. Никто не подозревал, что со времени появления его в селе той памятной ночью за их домом следили зоркие глаза предателя…

Народная пословица «в семье не без урода», казалось, была посвящена семье старого Чички. Старик был честен и трудолюбив, хорошо знал цену добытому куску хлеба и по мере своих сил воспитывал в детях эти же качества. Дочери росли послушными, проворными в работе, душевными и приветливыми. Один только сын Мичик уже с детства доставлял своей семье много хлопот дерзким и завистливым характером, презрением к труду.

— И в кого он пошел? — горестно повторял старый Чичка, потирая морщинистый лоб. Не одна новая морщинка обязана была своим появлением единственному сыну, тайно и так жестоко обманутой надежде отца.

Сельский учитель был частым гостем у Чички и медлил с исключением Мичика только из уважения к старику. Но терпению его все же пришел конец. Оказавшись вне школы, Мичик стал воровать, хулиганить. Приведенный в бешенство очередной выходкой сына, Чичка однажды избил его и выгнал из дому. Мичик куда-то исчез, а через несколько лет, после захвата гитлеровцами Чехословакии, односельчане видели его в форме полицейского. «Бог шельму метит», — с горькой иронией говорили старики.

На службе в полиции Мичик за короткое время успел выслужиться. Когда вспыхнуло Словацкое народное восстание, гитлеровцы послали его, переодев в гражданскую одежду, лазутчиком в партизанские отряды. Он шпионил, всячески вредил, убивал честных людей. Позже его перебросили на запад Словакии, поручив вести шпионскую работу по подготовке к уничтожению партизанского отряда «Родина». К исполнению этих обязанностей он приступил со всей тщательностью.

Гестапо направило его в села, расположенные вблизи города Чадца. Именно там, по их данным, появлялось множество подпольщиков и партизан. Особенно беспокоило гитлеровцев село Турков, где почти каждый житель принимал участие в партизанской борьбе.

Поздно ночью Мичик появился в Туркове. Метель буйствовала всю ночь. Облепленный снегом, он брел по селу, имея намерение встретиться с еще одним гестаповским агентом, Николаем Левченко, который должен был передать ему сведения о партизанах.

На улицах не было ни души, огоньки в домах давно погасли. Вдруг Мичик увидел, как к одному из крайних домиков подъехали небольшие санки. С них спрыгнул человек и постучал в окно. Спрятавшись за сарайчиком, Мичик наблюдал за происходившим. С саней медленно сошел еще один человек, потом лошадь завели во двор, и оба незнакомца скрылись в доме.

Мичик приблизился к окну и стал прислушиваться. Огня в доме не зажигали, а разговаривали так тихо, что ничего нельзя было разобрать. Вскоре разговор совсем прекратился, все затихло. Обозленный Чичка потоптался у окна и ушел.

Встретив второго лазутчика, Чичка поинтересовался, кто живет в том крайнем доме, однако Левченко этого не знал.

С этого времени дом Мравцев попал под наблюдение фашистов.

Однажды поздно вечером под окошком дома вновь появился Чичка. Ему уже было хорошо известно расположение окон и комнат в доме. В комнатах горел свет. Сквозь узенькую щель в занавеске он увидел молодого парня, передвигавшегося на костылях. Чичка застыл от удивления. Ведь неоднократное посещение квартиры Мравца его доверенным человеком не давало никаких положительных результатов. Он и сам уже начал было сомневаться в том, что в этом доме кто-то скрывается. А сейчас вот вдруг этот человек на костылях…

«Вот и доверяй этому Левченко!» — сердито думал он. Почти целую неделю Левченко следил за домом Мравца, под всяким предлогом заходил к ним и ничего не пронюхал, а вот он, Чичка, настоящий разведчик!

На устах его появилась самодовольная улыбка. Он уже представлял себя на докладе у шефа гестапо Гольфа Курта. За успешное выполнение операции ему выдадут высокую награду. Он даже пощупал рукой грудь, но ничего, кроме пуговиц, на ней не обнаружил.

Чичка еще раз посмотрел в окно. Человек на костылях больше не показывался. «Вот бы взять живьем», — подумал он. Однако Чичка хорошо помнил слова Курта Гольфа о том, что главное — сначала установить связи партизан, явки, пароли, а затем уже брать их. Он поборол в себе соблазн ворваться немедленно в дом и, стараясь не скрипеть по снегу сапогами, направился к Левченко.

О появлении в Туркове подозрительных лиц вскоре узнал Ян Марейка. Он разведал, что остановились эти двое в соседнем селе, в доме сапожника.

Утром, как только начало сереть, Ян взял под мышку пару рваных ботинок и помчался в соседнее село.

У самого дома сапожника он столкнулся с толстым, краснощеким человеком, который как арбуз, скатился с крыльца.

«Чичка!» — мелькнуло у Марейки. В отряде ему сообщили приметы предателя. Сомнений не было: красное, словно разогретое у костра лицо, круглые зеленоватые глаза, полные щеки. Не сводя с него глаз, Ян постучал в дверь.

Старый сапожник встретил Яна приветливо.

— Пожаловали с ботинками? — спросил он, надевая очки.

— Как видите.

Старик взял из рук Яна ботинки и начал их рассматривать.

Через несколько минут в мастерскую возвратился тот краснолицый толстяк, с которым Ян встретился у крыльца. Он хмуро взглянул на гостя и направился в смежную комнату, дверь которой была скрыта занавеской. Ян долгим взглядом проводил его.

— Будете ждать или придете завтра? — спросил сапожник.

— Могу подождать.

Старик уселся поудобнее и принялся за работу. Его умелые руки работали быстро и искусно. Ян осмотрелся вокруг. Больше всего его интересовала комната, в которую зашел толстяк. Там были слышны разговоры.

«Значит, они действительно вдвоем», — подумал он.

Вдруг хозяин дома приподнялся со стула и направился к выходу.

— Одну минутку, я принесу гвоздей, подождите, — сказал он, уже закрывая за собой дверь.

Оставшись один, Ян на цыпочках подошел к занавеске и начал прислушиваться.

Разговаривали вполголоса, но Ян отчетливо расслышал фамилию Мравца. Сердце забилось чаще. Было ясно, что дом Мравца находится под наблюдением фашистов. Он решил было уже бежать в Турков, чтобы предупредить об этом, но заставил себя успокоиться и выработать план действий.

Из смежной комнаты вышел толстяк, снова внимательно посмотрел на посетителя. Ян взглянул ему в глаза, они были ледяные, неприятные.

Вернулся старик-сапожник и принялся за прерванную работу.

Ян сидел в кресле неподвижно. Внешне он держался спокойно, но мысли его были далеко.

Получив ботинки, Ян направился в Турков. Необходимо было действовать.

Пройдя сквозь чащу горного леса, он спустился вниз. Перед ним показалась знакомая автострада, по которой двигались вражеские танки, самоходная артиллерия. Не раз Марейка выполнял боевые задания по разведке. Разве можно было пройти мимо и не разведать? Он залег в кустах и стал наблюдать, занося в небольшую записную книжечку все, что видел.

К обеду погода заметно изменилась. Подул холодный ветер, он швырял в лицо мелкие колючие снежинки, пронизывал насквозь холодом.

Ян не замечал разыгравшейся стихии, он спешил в Турков.

Дома его встретил член местной подпольной организации Ян Свитек.

— Вот хорошо, что ты здесь! — воскликнул Марейка и стал торопливо рассказывать Свитеку о Чичке, о сапожнике, о втором шпионе.

— Так вот, тебе надо немедленно сообщить об этом командованию отряда, — сказал он, закончив рассказ.

Свитек поглядел на своего товарища и только сейчас заметил, как он изменился. На лбу появились морщинки, щеки уже не были по-детски круглыми, а карие глаза с золотистыми зрачками посветлели, стали задумчивыми. Марейка заметно возмужал.

Перед уходом Ян передал Свитеку исписанный листок из записной книжки и пожелал доброго пути.

В этот же вечер Свитек отправился в расположение штаба отряда.

Как только стемнело, Ян взял небольшие саночки и окольным путем пробрался к дому Мравца.

На стук вышла старуха-мать и пригласила в дом, где он увиделся с Андреем Мравцем. Через несколько минут Мравец, переодетый в женское платье, уже сидел на саночках, а Ян тем же окольным путем пробирался к себе домой.

В распоряжение Мравца был предоставлен хорошо оборудованный тайник, устроенный между стенками дома. Там он чувствовал себя в безопасности.

В эту же ночь в село прибыли каратели. Они искали партизан и больше всего интересовались тем, который на костылях. Им уже стало известно, что это был командир партизанского взвода в отряде.

Поиски оказались безрезультатными. Самым интересным было то, что каратели находились среди партизан, а партизан-то не нашли.

Дом Яна Марейки приютил Мравца. Уход за больным взяли на себя Ян и его мать Вероника, а когда Ян уходил с разведданными в партизанский отряд, вместо него оставалась мать. Ее заботливые материнские руки делали перевязки, готовили пищу, стирали белье больному. Не только один Андрей Мравец находился здесь на излечении: в дом Яна Марейки мы направляли всех тяжело раненых партизан.

Недаром наш партизанский врач Вилл Поспелов назвал дом Яна Марейки партизанским госпиталем.

* * *

Через горы, овраги, снежные заносы Ян Свитек пробирался в расположение отряда.

— Пароль! — крикнул человек, появившийся впереди.

Свитек ответил. Еще один миг — и он очутился в кругу партизан, которые появились внезапно, будто из-под снега. Через минуту он уже докладывал мне и комиссару результаты разведки.

О появлении гестаповского агента Чички в нашем районе действий нам уже было известно. Однако лазутчик часто менял свое местонахождение, и это создавало трудности для его разоблачения и ликвидации.

В село Турков была подготовлена группа партизан под руководством Григория Мельника. Ей и было поручено ликвидировать шпионов.

Радист отряда Иван Маслов в эту же ночь передал на Большую землю радиограмму о количестве танков и самоходной артиллерии, переброшенной накануне гитлеровцами на восточный фронт.

Я крепко пожал руку Григорию Мельнику и партизанам его группы, и они отправились на боевое задание.

Прошел день. С наступлением темноты Григорий Мельник с группой подошли к дому сапожника, постучали в дверь. Им сразу же открыл старик-сапожник. Партизаны мгновенно ворвались в дом. Старик растерянно смотрел на вооруженных людей.

Послышался звон разбитого стекла. Лазутчик бросился в окно, но здесь же был схвачен.

Когда Григорий Мельник с группой вбежал в комнату, Чичку уже держали во дворе за плечи двое партизан. Он яростно выкручивался, но сопротивление его было напрасным.

В эту же ночь лазутчик получил заслуженное наказание.

Второму шпиону по имени Николай Левченко удалось скрыться. Все подробности о нем мы узнали гораздо позже.

Старику-сапожнику и в голову не приходило, что в его квартире поселились ярые враги чехословацкого народа — шпионы и предатели. Он был рад их разоблачению и горячо благодарил партизан.

Этой же ночью группа Григория Мельника, нагрузившись продуктами, подготовленными Яном Марейкой и местными подпольщиками, возвратилась на свою базу.

УПОЛНОМОЧЕННЫЙ ФИРМЫ КРУППА

Заснеженными лесными тропами партизаны подошли к городу Маков и уже с наступлением рассвета были на железнодорожном вокзале.

Несколько остановок проехали без всяких происшествий. Потом в вагон с шумом зашли четверо гитлеровских солдат и уселись в том купе, где лежала сумка с минами. Солдаты вынули колбасу, консервы, хлеб, водку и принялись завтракать.

Поезд быстро мчался вперед. Он поворачивал то влево, то вправо, пробираясь среди высоких заснеженных гор, покрытых стройными елями. Утро уносило назад снежные склоны, но вслед за ними появлялись все новые и новые возвышенности. А вдали рассеялся утренний туман. Так же хмуро было и в вагоне от густого табачного дыма. Только гитлеровские вояки горланили свои тосты за фюрера, а больше всего они радовались тому, что живы.

— Станция Тешин, — объявил проводник.

Кое-кто из пассажиров зашевелился, готовясь сойти на этой станции.

В вагон зашли офицеры полевой гитлеровской жандармерии.

— Проверка документов!

Пассажиры заволновались, поспешно полезли в карманы.

— Смотрите, какие сердитые глаза у пассажиров.

Рудольф Стой только кивнул на это головой и тоже полез в карман за документами, а за одно поправил пистолет, находящийся под мышкой.

— Самое основное — это спокойствие, Франц, — подбодрил Рудольф Стой своего спутника. Мы друг друга не знаем, чтобы ни случилось. Ястребан кивком головы и всем своим взглядом дал понять, что готов ко всему.

Стой незаметно пожал ему плечо.

— Документы? — спросил офицер, обращаясь к солдатам, находившимся в противоположной стороне вагона.

Один из солдат недовольно посмотрел на офицера опьяненными глазами и проговорил:

— С каких это пор не доверяют старым фронтовикам?

— Этого требует служба, — рявкнул офицер с такой злобой, что солдатам ничего больше не оставалось делать, как предъявить документы.

— Раскройте чемоданы, — скомандовал офицер.

У каждого из солдат в чемоданах были всякие награбленные вещи, и они больше всего боялись за них. Поднялся невообразимый галдеж. Солдаты упрекали жандармов в придирчивости, кричали, что будут жаловаться командованию. Видимо, все это оказало воздействие и на жандармов.

Офицер бегло посмотрел на раскрытые чемоданы и больше не стал тревожить разъяренных солдат. Направился к гражданским.

Проверка продолжалась. Пассажиров тщательно обыскивали, шарили по карманам, смотрели их вещи. Даже женщин они нагло ощупывали. Обидно и больно гордым чешкам и словачкам. Глаза их горели ненавистью.

Партизаны, приготовив документы, внимательно наблюдали за каждым шагом жандармов.

Первым был подвергнут тщательному обыску Ястребан. Личных вещей у него не было, и жандармы с особым усердием обшаривали его карманы. Документы оказались в полном порядке. Рудольф Стой молча с той же безразличной улыбкой наблюдал всю эту процедуру.

— Предъявите документы! — потребовал у Стоя офицер.

— Пожалуйста, — заговорил на немецком языке Стой.

— О, вы из города Эссен, как и я, — удивился офицер. — Очень рад встрече с земляком. Всем известно, что такое для нас, немцев, фирма Круппа. Ее знают и наши враги, я рад пожать руку ее представителю.

Рудольф Стой торжественно подал руку жандарму. Предъявленные документы свидетельствовали о том, что Ганс Фебер командируется в Чехию и Словакию для организации поставок сырья и продуктов питания для предприятий фирмы Круппа. Документы были подлинными — их нашли в кармане у одного из пассажиров фашистской воинской автомашины, которую незадолго перед этим подорвали на лесной дороге партизаны отряда «Родина».

— Чемодан также показать? — спросил Стой, приоткрывая крышку.

— О, нет, нет, господин Фебер, — воскликнул офицер, увидев купюры гитлеровских марок.

Рудольф Стой, словно не замечая восхищения проверяющего, приоткрыл и ящичек чемодана, в котором лежали золотые, вещи.

— Мы люди коммерческие, а без денег и коммерции нет, — сказал Стой.

— О да, я вашу фирму знаю, — проговорил офицер уважительным тоном. — Кстати, вам необходимо иметь оружие, ведь вы везете такие ценности.

— Без оружия я и в путь не выехал бы.

— Да, это правильно, господин Фебер! Вам всегда надо иметь оружие, особенно здесь, в Чехословакии, — угодливо говорил офицер. На прощание он пожал Рудольфу руку, извинился и ушел в другой вагон.

Партизаны почувствовали усталость. Они по очереди дремали, не выпуская с поля зрения купе, в котором лежала сумка с минами.

Поезд прибыл в Остраву под вечер. В чистом небе засверкали звезды. Пассажиры забирали свои чемоданы и выходили из вагона. Вначале вышли солдаты, а затем Ястребан взял сумку и вышел на перрон. За ним последовал Рудольф Стой. Партизаны прошли мимо вокзала и вышли на привокзальную площадь. Их никто не останавливал. Ястребан шел впереди, а комиссар, теперь уже Ганс Фебер, в сотне метров позади — так, чтобы не потерять Франца из виду.

Дверь дома, в котором проживал Шурляк, была заперта. Так было условлено, и Рудольф Стой знал об этом.

Ястребан зашел во двор, посмотрел на подоконник. В правом углу он увидел вазон кактуса. Это был условный знак подпольщиков, означающий, что все в порядке, можно заходить.

Ястребан ключом открыл входную дверь. Зашли в дом. Здесь было темно, однако тепло и уютно.

Ястребан вынес сумку с минами и спрятал во дворе, а когда зашел в дом, Рудольф Стой сказал ему:

— Время сейчас — золото, начнем сразу же. Сообщите Кураху и Гошеку, чтобы сейчас же прибыли ко мне.

Когда Ястребан ушел, Рудольф Стой прилег на диван. Он думал, как лучше провести запланированные остравские боевые и разведывательные операции, кого привлечь к выполнению этих неотложных задач.

Будучи по натуре человеком предусмотрительным, аккуратным и точным, Стой обдумывал каждый свой шаг, любое действие.

В дверь кто-то постучал. Рудольф Стой на некоторое мгновение застыл в ожидании. Рука по привычке потянулась к пистолету. Стук повторился. Кто-то выстукивал в дверь условленные знаки: ту… тук-тук! Тук… тук-тук.

«Кто-то из своих», — подумал комиссар. И действительно, это был Гошек.

Рудольф открыл защелку двери. Гошек перешагнул порог, быстро прикрыл за собой дверь и отрапортовал:

— Товарищ комиссар, партизан Гошек по вашему вызову явился!

— Здравствуй, Йозеф. Очень рад тебя видеть.

— Как только получил известие, что вы прибыли, я сразу же сюда.

— А хозяева не заметили твоего исчезновения?

— Хозяин куда-то ушел. А хозяйке я сказал, что сбегаю за папиросами. Да она никогда не интересуется, куда я хожу.

Гошек подробно рассказал об устройстве на работу Гартуся в военную комендатуру Остравы, похищении автоматов и патронов.

— Потом мы еще пристукнули полицейского и спрятали изъятые у него драгоценности.

— Какого полицейского?

Гошек рассказал подробно и об этом случае.

— Это очень хорошо, — сказал комиссар, по привычке потирая руки. — Молодцы ребята! Вижу, вы здесь кое-что сделали.

В комнату зашел Рудольф Курах.

— Дружище! Ты жив, здоров? Как это чудесно. Мне и не снилось, что увижу тебя в Остраве в этот тяжкий час.

— Ну, брат, я очень рад с тобой встретиться снова, — сказал Стой, обнимая друга. — Я верил, что всегда будешь с нами.

— С оккупантами веду борьбу не первый год. Вступил в ряды Коммунистической партии.

— От всей души поздравляю и радуюсь. А теперь докладывай, как идет подготовка задуманной вами операции. Гошек мне кое о чем уже рассказал.

— Вывозкой боеприпасов сегодня занимаются только две автомашины. На одной из них работает Йозеф Гартусь, а на второй — немецкий солдат. Гартусь сообщил, что мины подложить можно только сегодня, ибо завтра утром эшелон уходит. А мин-то у нас нет, — опечаленно сказал Курах.

— Не волнуйтесь, мины мы привезли, — сообщил Стой.

В дверь снова постучали. В комнату зашел чернявый паренек. Быстрая походка, острый взгляд и суровое лицо придавали ему вид серьезного молодого человека.

Это был Янек.

Увидев незнакомого человека, он вопросительно посмотрел на Кураха.

— Свои, свои, Янек! Это и есть дорогой наш гость, которого мы ожидали — комиссар партизанского отряда «Родина».

— Стой Рудольф? — оживленно спросил Янек.

— Мы ему поручаем самые ответственные задания, — кивнул в сторону Янека Курах.

Янек смущенно опустил глаза. Ему от роду было двадцать лет. Среднего роста, худощавый, чернобровый парень выглядел сейчас совсем растерянным. Еще больше он смутился, когда Курах сказал, что Янек обладает небывалым слухом и зрением.

— Что нового у вас, Янек? — перевел на другое Курах, стараясь выручить парня.

— Работа по погрузке эшелона заканчивается примерно через час. Об этом недавно сообщил Гартусь.

— Какие будут дальнейшие указания, Рудольф? — спросил у Стоя Курах. — Вы, Янек, сообщите Гартусю, чтобы он явился к развалинам дома. Мы его будем там ждать с минами. На задание пойду я, Гошек и вы, — сказал Стой, указывая на Кураха. — Сейчас берем мины и идем друг за другом. Идти быстро, но осторожно, патрулей обходить. А на дворе сейчас темень, обстановка в целом в нашу пользу.

— Да еще и снег пошел, — дополнил комиссара Янек, оставляя квартиру первым. Он вышел через черный ход во двор, а оттуда уже пробрался на улицу, минуя калитку.

— Предусмотрительный парень, — сказал похвально комиссар. — Идите и вы, Гошек.

Последними вышли из домика Курах и комиссар.

К разваленному дому шли недолго. Пустынно было вокруг. С вокзала изредка доносились гудки маневровых паровозов.

Все уселись на присыпанные снегом кирпичи, и Курах начал рассказывать о подпольной организации железнодорожников в городе Острава.

— Наша организация небольшая, но действенная. Думаем принять новых членов. Руководителем является старый и опытный член Коммунистической партии Чехословакии. Он знает о твоем прибытии, Рудольф, сегодня мы с ним встретимся. С целью конспирации его знают лишь немногие — я и еще три-четыре человека.

Курах начал перечислять все, что проделала их подпольная организация, но гул мотора прервал его рассказ. Гошек первым заметил приближавшуюся автомашину и взволнованно сообщил:

— Вижу свет подфарников.

Партизаны наблюдали за движущимися вдали огоньками.

Автомашина миновала поворот и пошла по направлению к станции, не останавливаясь.

— Неужели в кабину Гартуся уселся фриц? — с тревогой проговорил Курах.

— Не думаю. А впрочем, может быть и так. Однако мы условились, что, если в кабину к нему сядет немец, Гартусь его прикончит.

Минут через пятнадцать снова послышался гул мотора. Автомашина двигалась без света.

У поворота машина круто повернула влево и на полном ходу направилась к развалинам домика. Из кабины вылезли Гартусь, Шурляк и Гарик.

Стой и Курах вышли из-за укрытия.

— Товарищ комиссар, и вы здесь? — обрадовался Гартусь.

— Как видишь, Йозеф, и я здесь. Привет от наших. Командир велел передать его благодарность за проведенную работу.

Тем временем Шурляк и Гарик снимали с машины ящики.

— На этот раз загрузили патронами, — доложил Гартусь комиссару.

— Это неплохо. Патроны как раз нужны в отряде.

Вместо изъятых патронов партизаны заложили в ящики маломагнитные мины с часовым механизмом, который должен был сработать через семь часов.

— Счастливой дороги, — сказал комиссар, и автомашина рванулась вперед. Шурляк и Гарик умостились рядом с Гартусем в кабине. Не зажигая фар, автомобиль мчался по направлению вокзала.

— Приведем все это в порядок, — предложил комиссар, указывая на груду цинковых коробок с патронами.

Все взялись за работу. Патроны перенесли туда, где уже были ранее спрятаны автоматы.

Партизаны решили часть автоматов перенести в дом Шурляка. Необходимо было вооружить подпольщиков, а также отправить оружие в отряд.

Разошлись и встретились у домика Шурляка. А тем временем Шурляк, Гарик и Гартусь подали под разгрузку автомашину с боеприпасами. Необходимо было разгрузить боеприпасы так, чтобы ящики с минами попали в различные вагоны.

— Господин офицер, первые два вагона недогружены, — сообщил Гартусь.

— Да, надо их догрузить. Позднее сделайте еще одну ходку.

— Слушаюсь, господин офицер, — ответил Гартусь. — Гарик, Шурляк! Давайте ящики в первый вагон.

Один ящик с миной был уложен в первый вагон. Таким же образом были догружены и другие вагоны.

— Молодцы, ребята, — похвалил офицер.

— Мы все сделаем для нашей победы, — ответил на это Гартусь.

Эшелон должен был уйти на фронт ночью, но никто из патриотов не сомневался, что туда он не дойдет.

* * *

В дверь постучали. Щелкнул ключ дверного замка, и в комнату вошел пожилой мужчина. Он не спеша стряхнул снег, затем снял пальто, пригладил ладонью посеребренные усы:

— Здравствуйте, товарищ Стой! Я Дебеш.

— Это тот человек, о котором я говорил вам, Рудольф. Он и есть руководитель нашей подпольной организации, — отрекомендовал Курах.

— Что ж, будем работать сообща, — начал Дебеш сразу о деле. — Теперь у нас дело пойдет более организованно. Завтра же… нет, сегодня, — поправился он, посмотрев на часы, — мы все обсудим с членами подпольного комитета. Желательно, чтобы вы побывали у нас.

— Думаю, мне не следует. В целях конспирации. Я имею ряд дополнительных и ответственных заданий. Будем с вами встречаться только в случае крайней необходимости. И еще вам скажу: пусть вас не удивляет то, если вы меня увидите среди гестаповцев, а может быть, в немецкой одежде.

— А где вы решили остановиться?

— Еще пока не знаю, но думаю, что самым лучшим местом для меня будет гостиница.

* * *

Шурляк проснулся в семь утра. Не хотелось вылезать из нагретой постели, но, вспомнив о госте, быстро встал с кровати и сделал несколько энергичных движений. Сонливость мгновенно исчезла. Шурляк оделся, осторожно приоткрыл дверь своей комнаты и увидел комиссара сидящим за столом.

— Вы не спите? Доброе утро.

— Отсыпаться будем после войны, — улыбаясь, ответил Стой. — А сейчас не до сна.

Вскоре Шурляк поставил на стол кофейник и несколько кусочков тонко нарезанного хлеба.

После завтрака Стой собрался в путь.

— Я сейчас ухожу и приду лишь тогда, когда мне понадобится, — сказал Шурляку. — Знайте одно: меня вы никогда не видели и не знаете. Возьмите этот сверток и спрячьте. В случае необходимости его заберут.

И Рудольф Стой направился в гостиницу.

Хозяин гостиницы, увидев пришельца, скользнул взглядом по штатскому костюму, небрежно заявил:

— Гостиница только для немцев.

— Я тоже так думаю, потому и пришел к вам, — властно произнес Стой на немецком языке.

— Вы немец? — растерянно спросил хозяин, приподнявшись со своего кресла.

— Да, я немец, — сердито проговорил Стой, протягивая документы.

— Извините, господин Фебер!

— Мне нужен отдельный номер.

— Для вас, ответственного уполномоченного фирмы Круппа, я сделаю все возможное.

— Желательно теплая и тихая спальня с гостиной.

— Все будет в порядке.

Номер действительно был уютный. Хозяин, убедившись, что его гость остался доволен, услужливо сказал:

— Если вам нужно перенести вещи, я могу послать за ними человека.

— Я сам позабочусь об этом, — отмахнулся Стой. — Скажите, где помещается военная комендатура города?

Хозяин любезно указал адрес.

…В комендатуре было много военных, причем лиц из высших чинов, и не сразу удалось добраться до дежурного офицера.

— Мне непременно нужно повидать господина коменданта, — заявил Стой.

— Кто вы такой? — недоверчиво спросил дежурный.

— Я уполномоченный фирмы Круппа, — предъявил документы Стой.

— Коменданта в Остраве сейчас нет, и возвратится он не раньше как через неделю, — сообщил офицер.

— Благодарю вас. Тогда пропустите меня к помощнику коменданта.

— Присядьте, господин Фебер, на минутку и подождите здесь.

Стой развернул купленную на улице газету и углубился в чтение. Дежурный офицер ушел и вернулся через несколько минут.

— Помощник коменданта просит вас к себе.

— Ганс Фебер — уполномоченный фирмы Круппа, — отрекомендовался Стой, приветствуя помощника коменданта. — Вам, конечно, известно о значении заводов Круппа для военной мощи наших войск?

— Конечно! Это гордость великой Германии, — воскликнул помощник коменданта.

— Курить у вас можно? — спросил Стой, вынимая из кармана золотой портсигар. Получив утвердительный ответ, предложил сигарету.

— Я, господин помощник коменданта, командирован сюда для заготовки металлолома и одновременно продуктов питания. Простите, как вас звать?

— Фридрих Беккер.

— Благодарю вас. Сами понимаете, что нам как никогда, нужен металл. А его сейчас не хватает. Наши заводы должны увеличить выпуск вооружения. Нынешняя обстановка требует этого. И мы надеемся получить от вас максимальную поддержку.

— Какие же могут быть возражения? Но каким образом мы можем вам помочь? — поинтересовался Беккер.

— Мы должны привлечь для этого людей. Вернее, этим займусь я при вашей помощи, а затем необходимо распространить вот такие обязательства.

Стой положил на стол Беккеру заготовленные тексты.

— А агентов, я думаю, мы найдем здесь, в городе. К тому же мы будем хорошо оплачивать.

— Очень хорошо придумано, Фебер! — воскликнул Беккер, прочтя тексты обязательства.

— В этом мы вам поможем.

На бланке военной комендатуры Беккер здесь же написал письмо в типографию. Затем вызвал офицера комендатуры и приказал ему оформить постоянный пропуск в типографию.

Все это было вручено Стою.

— Очень благодарен вам, — сказал Стой. — Теперь у меня есть о чем писать моему патрону в Эссен.

— Вот и решили, а остальное тоже решим. Ведь это делаем для нашей великой Германии. Кстати, что там нового у нас на родине? — спросил Беккер.

— О положении на фронте вам известно, наши временно отступают. Но мы скоро получим такую военную технику, что русским не поздоровится. Я промышленник и кое в чем разбираюсь.

— Не мешало бы продлить разговор за ужином, — предложил Беккер.

— С большим удовольствием, но я должен сначала выяснить все, чем я должен заниматься, хотя бы в эти ближайшие дни.

— А как вы устроились здесь?

— Я остановился в городской гостинице.

— Да, да. Простите, я не проявил достаточного гостеприимства, — поспешно сказал Беккер. — Благодарю вас. Все еще впереди.

Перед тем, как явиться в военную комендатуру, от подпольщиков Стой узнал, что помощник военного коменданта влиятельный и властный человек. Кроме того, Беккер был доверчив, любил выпить, дружил с работниками гестапо. Этот человек был нужен сейчас Рудольфу Стою. Тем более это знакомство и было началом выполнения боевых задач, стоящих перед комиссаром.

На следующий день по протекции Беккера Стой без всяких затруднений сделал заказ бланков в типографии и тут же оплатил их стоимость.

— У вас довольно неплохая типография, — заметил он, обращаясь к управляющему предприятия. — Я хотел бы лично ознакомиться с машинами.

Управляющий пригласил Стоя в типографию. Ему, очевидно, было приятно показать свое производство приятелю помощника военного коменданта, пану Феберу.

Шесть изрядно потрепанных линотипов мерно пощелкивали своими рычагами и падающими матрицами. За ними рядами тянулись кассеты со шрифтами, над которыми стояли наборщики, выбирая буквы из ячеек наклонных ящиков. Работа шла беспрерывно.

В печатном цехе Стой обратил внимание на несколько портативных печатных станков, возле которых трудился слесарь.

— Что за станки? — спросил он управляющего.

— Ваш друг Беккер прислал их для ремонта, — с гордой улыбкой ответил управляющий. — Ремонт мы закончили.

«Такой бы станок нам в партизанский отряд», — подумал Стой.

В этот же день Стой вновь направился в военную комендатуру.

Беккер встретил Стоя как своего старого знакомого. Не скрывая радости по поводу встречи, он завязал непринужденный разговор. Говорил о войне, об отдыхе, о положении в Германии. Наконец Беккер перешел к любимой теме — о деле. Он, захлебываясь, с восхищением рассказывал, как вчера в казино ему со вкусом приготовили ужин под коньяк.

— Пожалуй, надо было бы повторить приятное. — Беккер приглашал Стоя на обед.

— С большим удовольствием пообедаю в вашем обществе, — с готовностью ответил Стой.

Беккер вызвал автомашину, и вскоре помощник военного коменданта и Рудольф Стой заняли столик в уютном уголке офицерского ресторана. Вскоре прибыл сюда друг Беккера гестаповец Пауль Людман.

Обильный обед в сопровождении коньяка развязал офицерам языки.

— Надоело торчать в этой вонючей Остраве! — восклицал Беккер.

— Не только скучно, Фридрих, но и опасно, — добавил Людман.

— Здесь каждый на тебя чертом смотрит, и не разберешь, партизан он или нет.

— Неужели здесь есть партизаны? — с удивлением спросил Стой.

— А листовки кто каждую ночь расклеивает?

— Брось ты, Пауль, пугать своими партизанами! — перебил Беккер. — Давайте лучше выпьем.

Выпивку заказывали поочередно все, как подобает по немецкому обычаю, но больше всех выбрасывал денег самый богатый — представитель фирмы Круппа Фебер.

Все столики ресторана были заняты. Небольшой оркестр играл скучную песенку, похожую на танго. Рыдала скрипка, а за ней тянул унылые ноты кларнет.

— Не ресторан, а черт его знает что, — недовольно проворчал Людман. — Вам, друзья, такая музыка нравится?

— Мне все равно, лишь бы на столе все было, — ответил Беккер.

— А меня она просто раздражает. И без нее чертовское настроение.

— Опять неприятности, Пауль?

— Снова шеф разносил меня. Говорит, я должен все знать — где партизаны, где дезертиры и прочее. А работать стало гораздо тяжелее.

Эти чехи какие-то фанатики. Недавно мы захватили одну коммунистическую группу и не добились ничего. Некий Эмиль Геник перед самым расстрелом крикнул: «Смерть фашистским оккупантам!» И так посмотрел на меня, что до сих пор неприятно.

До поздней ночи кутил Рудольф со своими новыми знакомыми.

Когда машина повезла Стоя к гостинице, Людман и Беккер пожелали посмотреть, как он устроен. Поднялись в номер, и Людман предупредил хозяина гостиницы: «Быть заботливым к лучшему другу и гостю господину Феберу».

— Все будет сделано, — заверял владелец гостиницы.

На следующее утро комиссар решил связаться с Дебешем. Такая встреча не предусматривалась, однако в данном случае была необходима. Людман проболтался о сапожнике Дэрме. О предателе надо было срочно сообщить остравским товарищам.

Окольными путями комиссар добрался до квартиры Шурляка, разыскал пару рваных туфель и отправился к Дебешу. Проверил, нет ли за ним «хвоста», и только тогда зашел в сапожную мастерскую.

Появление комиссара было для Гошека неожиданным. Увидев его на пороге двери, он, не подавая вида, продолжал снимать мерку с ноги какой-то женщины.

— Подождите немного, я сейчас освобожусь, — сказал он сухо.

Когда заказчица ушла, Стой посоветовал:

— Вам, Гошек, придется сменить квартиру. Так будет безопаснее. Вы получите указания дополнительно, но будьте к этому готовы. А сейчас позовите Дебеша.

Когда в мастерскую зашел Дебеш, Стой продолжил:

— Я вынужден был придти сегодня к вам без предупреждения. В нашей подпольной работе это нежелательно, но иногда приходится. А впрочем, вы всегда должны быть готовы к неожиданностям.

Дебеш и Гошек прекрасно понимали, что неожиданное появление комиссара свидетельствует о чем-то серьезном, неотложном и важном. Поэтому с нетерпением ожидали сообщений.

— От пьяного офицера гестапо я узнал, что сапожник Дэрма действительно предатель, — продолжал Стой. — Именно по его доносу арестована группа подпольщиков, в том числе и Эмиль Геник. Они погибли, ничего не сказав, несмотря на пытки. Внимательно смотрите за Дэрмой, но до моего распоряжения не трогайте его. Теперь еще одно: у вас есть знакомые в городской типографии?

— Да, есть. Там работают мои знакомые Штефан Борик и Ян Свитек, — сказал Гошек.

— Это хорошо. В типографии подготовлены к отправке несколько портативных печатных станков со шрифтами. Их надо забрать, пока не поздно. А Свитека с Бориком надо хорошенько проверить и привлечь их к выполнению нашего общего дела.

— Постараемся, — сказал Дебеш.

— Далее, на вокзале работают русские военнопленные. Необходимо установить с ними связь, передать им, что в городе действуют подпольщики и партизаны, подготовить побег.

— Я очень рад, что познакомился с Рудольфом Стоем, — рассказывал Дебеш Гошеку после ухода комиссара. — Вот у кого надо учиться.

— А я и учусь, — улыбаясь ответил Гошек. — Теперь и у вас буду учиться не только сапожному мастерству.

Когда Стой возвратился в гостиницу, он сразу же позвонил Беккеру.

— Здравствуй, дорогой Фридрих! Как ты себя чувствуешь после вчерашнего?

— Ты знаешь, Ганс, голова так болит, что кажется ее кто-то подменил.

— В таком случае приходи в казино, полечимся.

— Не могу не принять это разумное предложение.

Когда Стой зашел в казино, Беккер сидел за столиком и сумрачно изучал меню.

— Ты в самом деле сегодня кислый.

— Да вот никак в себя не приду.

Стой позвал официанта, сделал заказ, и уже через несколько минут собеседники опрокинули по рюмке коньяка.

— Бланки уже отпечатаны, — сказал Стой, — и я могу даже сегодня приступить к делу.

— Как ты думаешь все это делать, Ганс?

— Думаю распространить обязательства в Остраве, а также в окрестных селах. Надеюсь, местные власти мне помогут!

— О, на них не рассчитывай!

— Ты ошибаешься, Фридрих, деньги скажут решающее влияние. Как бы ни было, без местных жителей мне не обойтись.

— Ненавижу я этих чешских свиней, — процедил Беккер. — Большая неприятность настигла нас в грязной Остраве.

— Что может быть еще за неприятность?

— Недавно на фронт отправили эшелон с оружием и боеприпасами, а в пути он взорвался. Специалисты утверждают, что в вагоны были заложены мины.

— А где же была охрана? — с возмущением заметил Стой.

— Охрана наказана. Всех отправили в штрафную роту на фронт. Но неприятности продолжаются. На линии Острава — Чадца вчера полетел под откос эшелон с зерном, направлявшийся в Берлин.

— Ты просто пугаешь меня, Беккер. А мне ведь надо работать с этими проклятыми чехами и словаками. На это мы бросим большие деньги, и неплохо было бы одеть тех людей, которых я привлеку к работе, в немецкую военную форму. Ты не посоветуешь, Фридрих, как это сделать?

— Это очень трудное дело, — заметил Беккер.

— На все это я располагаю порядочной суммой денег, к тому же это нужно в интересах фатерлянда.

— Да, ты прав, Ганс, немец с дырявыми карманами похож на эту пустую бутылку. Выпьем еще по рюмочке.

Охмелевший Беккер стал более словоохотлив. Стой убедился, что этого верного служителя рейха можно купить запросто. Ему лишь бы деньги. И Стой был готов их заплатить. Он раскрыл портфель, и Беккер увидел тысячи аккуратно сложенных и упакованных рейхсмарок.

— С этой суммы найдется и для обмундирования, — сказал Стой.

— Тебе сколько комплектов?

— Человек на сто.

— Приходи за документами сегодня же, и до приезда коменданта я все сделаю, — пообещал Беккер. — Этот вопрос мы разрешим. Шофера дам, Гартуся.

Рудольф Стой отправился в гостиницу. Прохаживался по комнате и в деталях разрабатывал план намеченной операции. Раздался телефонный звонок. Стой услышал голос хозяина гостиницы.

— К вам пришел какой-то человек из местных жителей.

— Спасибо за сообщение, пан Миттельштерн. Направьте его ко мне.

В комнату зашел Янек вместе с хозяином гостиницы.

— Я к вам, господин Фебер, по поводу работы, — нерешительно начал Янек. — Мне сообщили, что вам нужны работники.

— А вы кто такой?

— Я живу здесь, в Остраве.

— Вы мне расскажите подробно, где именно живете, чем занимаетесь, где живут родители? Мне нужны надежные люди.

— Что случилось, Янек? — спросил Стой, когда Миттельштерн скрылся за дверью.

— Вчера я организовал побег трех русских военнопленных. Они сейчас у меня на квартире, очень истощенные.

— Пусть немного поживут у тебя, а затем мы им работу найдем. Ко мне зайди завтра в шесть вечера.

Янек ушел. Комиссар прикинул, сколько надо заплатить Беккеру за обмундирование, чтобы не вызвать подозрения. Отсчитал необходимую сумму, на бланке фирмы Круппа подготовил расписку о получении денег Беккером «за оказание помощи фирме в заготовке металлолома и продовольственных товаров».

Перед уходом из гостиницы заглянул в контору хозяина.

— Я зашел поблагодарить вас, господин Миттельштерн, за внимание. Могу ли я рассчитывать на вашу дальнейшую помощь нашей фирме?

— Я всегда к вашим услугам, господин Фебер. Только в чем будет заключаться оказание услуг?

— Мне нужны надежные агенты из местных жителей для чисто коммерческой работы. Вы не могли бы порекомендовать мне таких людей? Конечно, за вознаграждение.

— А чего же, с большим удовольствием! — воскликнул Миттельштерн, почуяв заработок.

— В таком случае я считаю вас служащим нашей фирмы. Тысяча пятьсот марок ежемесячно вас устраивает?

— О, да господин Фебер.

— Хорошо. Я их вам вручаю. Прошу написать мне расписку, вот на этом бланке.

Получив расписку и дав указания, что надо предпринять, Стой отправился в военную комендатуру. Беккер ожидал.

— Вот документы на получение ста комплектов обмундирования, — сказал он, вручая Стою бумаги.

Стой вытащил из кармана большую пачку кредиток. У Беккера жадно блеснули глаза.

— Возьми, Фридрих, и подпиши эту расписку.

— А это разве обязательно? — замялся Беккер.

— Да ты не бойся — это фирменный секрет. К тому же, никто не сможет придраться — шеф мой в большой дружбе с фюрером.

Беккер, заметно волнуясь, подписал расписку.

— Может быть, мало? — спросил Стой.

— О, нет! Я тебе очень благодарен, Ганс.

— Вот и хорошо, — сказал Стой, пряча в карман расписку. А это тебе от меня лично подарок за содействие. Расписка не нужна.

И Стой вручил Беккеру золотые часы.

— Обмундирование я решил вывезти завтра поутру. Ты сможешь мне дать грузовую машину?

— Все будет в полном порядке, Ганс.

Беккер тотчас вызвал шофера. В кабинет зашел Гартусь.

— Вот что, парень, на пару дней я командирую тебя с господином Фебером в город Тешин и его окрестности. Выезд завтра утром. В девять утра подъезжайте прямо к гостинице. Вы как называетесь?

— Йозеф Гартусь.

— Чех?

— Никак нет, господин Фебер. Я слуга великой Германии!

— О, это похвально, похвально, — похлопал Гартуся по плечу комиссар.

У Гартуся такой неподдельной радостью загорелись глаза, что Беккер даже заулыбался.

— А ты говоришь, Фридрих, из местного населения не на кого опираться! Хайль Гитлер!

В гараж военной комендатуры Гартусь явился в условленное время. Необходимо было до рассвета подготовить автомашину в рейс. Ехать придется по тяжелым горным дорогам, занесенным снегами.

Вскоре в гараж явились Шурляк и Гарик. Они помогли Гартусю собраться, а затем все уселись в широкую кабину грузовика и поехали к гостинице Миттельштерна.

Гарик поднялся на второй этаж и постучал в номер к Стою.

— По вашему вызову прибыли, господин Фебер, — доложил он улыбаясь.

— Идите вниз. Я сейчас.

Стой оделся, переложил пистолет в верхний карман, запер дверь номера и спустился к хозяину гостиницы.

— Меня не будет несколько дней. А вы продолжайте подбирать людей, но только надежных.

— Не беспокойтесь, господин Фебер. Все будет сделано, — с готовностью поклонился Миттельштерн. — Счастливого вам пути.

Стой вышел на улицу. Его ожидала грузовая автомашина, в кузове которой сидели Гарик и Шурляк.

Военное обмундирование было получено без всяких инцидентов. Кладовщик-фельдфебель проверил накладные и выдал все, что было выписано в документах.

Автомашина, нагруженная обмундированием, направилась к заброшенному домику полицая Чепички. Там партизаны должны были забрать оружие.

Как только подъехали к развалинам дома, навстречу выбежал Гошек. Он получил задание от комиссара подготовить оружие к погрузке.

— Все в порядке, товарищ комиссар.

Партизаны быстро начали грузить автоматы и боеприпасы. Семь автоматов были очищены от смазки и заряжены патронами.

— Теперь едем к дому Янека, — приказал комиссар.

Двигались по окраинам и уже через час подъехали к дому Янека.

— Готовы, содруги? — спросил Шурляк, вбегая в дом.

— Ожидаем уже несколько часов, — взволнованно сказал худой, как щепка, Василий Мальцев. Его товарищ Иван Зуев — маленький и обросший щетиной, молча стоял в сторонке. Только глаза его горели лихорадочным огнем да руки слегка дрожали, и он их потирал, стараясь подавить волнение. Петро Нечипоренко затягивал потрепанным холщовым поясом свою худую шинелишку.

— Сейчас необходимо одеть эти шинели, — сказал Шурляк, вытаскивая из рюкзака три новые немецкие шинели. — Надеюсь, вы понимаете, для чего необходим вам этот маскарад.

Все трое начали переодеваться.

Первым к машине подошел Мальцев. Схватив руку Гарика, он ловко взобрался в закрытый брезентовый кузов. За ним залезли Зуев и Нечипоренко. Прибежал Шурляк и тоже залез в кузов. Здесь каждому из них был вручен автомат и патроны.

— Без моей команды огонь не открывать, — предупредил комиссар, открывая кабину.

По дороге на созданной гитлеровцами границе между так называемым протекторатом Чехии и Словакией пограничники пытались остановить машину, но, увидев в кабине рядом с шофером гитлеровского офицера с погонами капитана, козырнули и сошли с дороги.

Проехали город Маков, вблизи которого находился партизанский отряд «Родина». Большие снежные заносы не позволяли свернуть на лесную дорогу, и комиссар приказал бросить груз в лесу.

Уже стемнело, и на шоссейной дороге никого не было видно.

Все обмундирование, автоматы и боеприпасы партизаны перенесли в глубь леса.

— А ты, Гартусь, отправляйся в село Шатина и там переночуй в гостинице Мелоцика, — сказал комиссар шоферу. — Подъедешь завтра к повороту за ручьем на третьем километре от Шатины и там жди меня в семь часов вечера.

Гартусь уехал. Комиссар и Шурляк отправились в расположение отряда. Зуев, Нечипоренко и Мальцев остались охранять привезенные грузы.

В восемь часов вечера я уже обнимал комиссара в своем еловом шалаше.

В землянку вошел Юзеф Шурляк. Сероглазый здоровяк стоял немного растерянный и нерешительно смотрел на меня ясными глазами.

— Наш Юзеф — красна девица, — засмеялся комиссар.

— Это он с листовками насел на Гошека и Гартуся?

— А что мне оставалось делать? — смущенно проговорил Шурляк. — Мне ведь поручили.

— Ну, спасибо, содруг, спасибо. Вы должно быть изрядно проголодались?

— Юзефа надо покормить и отправить к нашим парням за оружием и обмундированием, — сказал комиссар.

Я позвал дежурного по штабу и приказал ему поручить взводу Андрея Гронца произвести доставку грузов, привезенных комиссаром.

— Захватите с собой покушать, — подсказал комиссар. — Парни порядком проголодались.

Нам тоже принесли закуску и — по случаю благополучного прибытия комиссара — фляжку сливовицы.

Обмундирование и оружие, доставленные Рудольфом Стоем, были нам очень кстати. Семьдесят человек в отряде были не вооружены. Между ними — советские люди, бежавшие с лагерей военнопленных, а также чехословацкие патриоты, пришедшие в партизанский отряд.

В немецкое обмундирование мы в первую очередь одели партизан, освобожденных и бежавших из плена, так как их одежда была совершенно истрепана.

Ну, а автоматы были бесценной находкой.

Нам очень понравилась остроумная комедия с печатанием обязательств для «представителя фирмы Круппа Ганса Фебера».

— Эти обязательства проложили мне путь в типографию, а там есть хорошие печатные станки, которые нам очень нужны, — говорил комиссар.

— Это верно, шрифты и печатные станки нужны до зарезу. Необходимо разработать план боевой операции по захвату этих станков.

— Правильно. Об этом я и хочу вам доложить. Станки будут у нас.

Большой интерес для нашего командования представляли разведывательные данные. Получить их в Остраве комиссару не удалось. Мы обсудили этот вопрос и решили, что Рудольф Стой снова возвратится в Остраву и займется разведкой. Там была подготовлена для этого почва.

После беседы со мной комиссар обошел все подразделения, побеседовал со многими командирами и рядовыми партизанами. Как всегда первый визит он сделал радистам.

Мария Дубинина вручила ему сводки Советского информбюро о положении на фронтах. Читая их, комиссар потирал руки и улыбался: советские войска на всех фронтах громили гитлеровских захватчиков и гнали их на запад.

Вечером мы все провожали комиссара на новое опасное задание. Он ушел вместе с Гошеком, Шурляком и Гариком.

Я долго смотрел в загадочную темноту леса, где точно растаяли четыре боевых товарища во главе с нашим комиссаром.

* * *

Автомашина военной комендатуры прибыла в Остраву около двенадцати ночи. Рудольф Стой сразу же явился в гостиницу. Уже на второй день он приступил к делу, Йозефу Гошеку и Францу Ястребану поручил расклеить листовки, в которых говорилось:

«Чехи и словаки! Вооружайтесь, бейте фашистов, тем самым вы поможете советским и чехословацким войскам быстрее освободить территорию Чехословацкой республики от гитлеровских поработителей.

Знайте, что в лесах вокруг Остравы действуют партизанские отряды. Героические сыны нашего народа уничтожают гитлеровцев, взрывают их военные склады и коммуникации. Пополняйте ряды борцов сопротивления фашизму, идите в партизанские отряды! Помогайте нашей Родине снова стать свободной и счастливой.

Да здравствует свободная Чехословакия!»

Ночью, когда партизаны вышли на выполнение задания, улица была пустынной, но Ястребан зорким глазом заметил метнувшуюся за угол фигуру.

— Давай догоним и узнаем, — посоветовал Гошек.

Партизаны побежали в ту сторону, где скрылся неизвестный. Это был Йозеф Дэрма.

— Вы что здесь делаете в такое время? — спросил Гошек.

— В гостях был, немного выпил, — заплетающимся языком ответил Дэрма. — Моему другу Скобину стукнуло сегодня сорок два.

Ястребан несколько раз толкал локтем Гошека, кивая на Дэрму головой — давай, мол, кокнем этого мерзавца!

Но Гошек решительно крутил головой: нельзя!

— Вам, конечно, весело, а у меня брат при смерти лежит, — заговорил Ястребан. — Должно быть, заражение крови: весь горит. Вот и идем за врачом.

— Могу посоветовать вам Бабчана, хороший врач, — лепетал Дэрма.

— А мы решили пойти к Конде.

— Тоже неплохой, но Бабчан лучше.

— Вы извините, нам некогда. Надо спасать брата, — сказал Ястребан, и оба партизана побежали по улице по направлению дома врача Конды.

Дэрма, спотыкаясь, поплелся к себе домой.

— Эта фашистская ищейка появилась здесь не случайно, поэтому листовки сегодня расклеивать не будем, — с досадой сказал Гошек.

— Что же будем делать?

— Идем к врачу, — посоветовал Ястребан. — Наш Ярослав действительно болен, а это при данной ситуации нам на руку.

Через полчаса врач с небольшим чемоданчиком в руках шел за своими ночными посетителями.

После ухода врача Ярослав недовольно ворчал в своей постели:

— Вот шалопаи великовозрастные! Вы бы сказали лекарю, что у меня холера приключилась или чума, а то — заражение крови! Это у вас чем-то кровь заражена. Только опозорили меня.

— Да ты не сердись на нас, Ярослав, ведь это несчастье заставило нас, — оправдывался Гошек. — Мы только на улицу, а навстречу Дэрма. Вот и попались. А выход-то нашли в твоей болезни.

— Так бы и сказали, — ворчал Ярослав.

— Ну, а теперь можно и поспать, — предложил Ястребан.

— Нет, Франц, ты сейчас пойди в аптеку за лекарством.

— А мне не надо! — запротестовал Ярослав.

— Хорошо, принимать не будешь, однако пойти надо. Дэрма сообщит о нас в гестапо, а там поинтересуются больным.

— Ты прав, Гошек. Говорил тебе: давай пристукнем эту мразь, — не унимался Ястребан.

— Я также был не прочь сделать это, но приказ комиссара остановил меня.

На следующий день Ястребан и Гошек, выполняя задание комиссара, решили встретиться с работниками типографии Бориком и Свитеком. Когда они возвратились домой, Ярослав по-прежнему лежал в постели. Температура у него была еще повышенной. Гошек пощупал голову больного, но тот сердито ответил:

— Зачем вы мне снова врача присылали? Ведь вам ясно, что у меня ангина.

— Какого врача? — удивился Гошек.

— Как же так? Вот несколько минут тому ушел. Да и врач какой-то странный, он больше рассматривал нашу квартиру, чем меня.

— Не агент ли? — встревожился Ястребан.

— Это надо проверить. Пошли к Конде, — предложил Гошек.

На звонок сразу же вышел врач Конда.

— Что вам угодно, господа?

— Мы пришли поблагодарить вас и извиниться за ночное беспокойство, господин Конда. Брату стало гораздо лучше, — поклонился Ястребан.

Конда посмотрел на пришельцев недовольным взглядом и сердитым тоном процедил:

— Из-за вас меня потащили в гестапо, а мне только этого сейчас не хватало. Впрочем, говорить мне с вами не о чем. Поменьше шляйтесь по ночам.

— Работа Дэрмы, — вслух подумал Гошек, когда врач захлопнул дверь.

Партизаны пошли домой. Противоположной стороной улицы шел какой-то человек. Он скрылся за угол, но через несколько минут уже двигался к дому Ястребана.

Парни спрятались за домом. Человек на противоположной стороне улицы, вытянув голову, следил за ними, и когда они скрылись, быстро пошел к центру города.

— Дэрма! Ей богу, Дэрма!

Партизаны посоветовались и решили, что будет более безопасным уйти на квартиру к Шурляку.

Когда старинные часы пробили четыре, взяли банку с клеем, листовки и отправились в город. На стенах, заборах, дверях и даже на тумбе театральных объявлений в центре города расклеили листовки. Вот уже осталось только две.

— Давай хоть одну приклеим на парадную дверь гестапо, — предложил Гошек.

Прячась в темные места, парни пробрались к дому гестапо. Охраны не было — видимо, она находилась внутри помещения. Партизаны начали наблюдать. Молча прошли по улице патрули. И вдруг из дома гестапо вышел человек. Партизаны узнали Дэрму.

— Вот так сюрприз, — чуть не вскрикнул Гошек.

— Надо его схватить, — предложил Ястребан.

Парни стряхнули снег и быстро через дворы бросились на параллельную улицу, а оттуда к дому Ястребана.

Сапожник Дэрма шагал по направлению своего дома.

Теперь не было никаких сомнений, что он следил за партизанами.

Ястребан и Гошек устроились под крылечком дома и стали ожидать, когда сапожник будет идти мимо.

Чутко прислушиваясь, Дэрма поравнялся с домом Ястребана. Партизаны мгновенно набросились на предателя, скрутили ему руки.

— Малейшее сопротивление — и ты убит, — сказал Ястребан, и дуло пистолета впилось в лоб Дэрме.

Дэрма оцепенел от страха. Сильные руки Гошека втиснули ему в рот носовой платок и сдавили горло.

Ищейка гестапо перестала сопротивляться и дрожа, как в лихорадке, поплелась к дому Франца Ястребана.

— Что ж теперь будем делать с этой падлюкой? — спросил Ястребан.

— Пока что — в погреб.

Так и сделали.

Спать не хотелось, и парни молча ожидали рассвета. В соседней комнате похрапывал Ярослав. Вдруг послышался условный стук.

— Кто-то из наших, — прошептал Гошек. — А вдруг гестаповцы? — Приготовили пистолеты.

Снова тот же условный стук.

— Иди открывай, — сказал спокойнее Гошек.

— Кто там? — заметно волнуясь, спросил Ястребан.

— Свои, свои, — раздался веселый голос Юзефа Шурляка, — открывай.

Ястребан крепко схватил в объятия друга.

— О, да ты, Юзеф, не один, — воскликнул он, увидев человека с поднятым воротником пальто.

— Ты что, не узнал?

Гошек и Ястребан радостно бросились навстречу комиссару.

— Осторожнее, мальчики, у меня в чемодане деликатные подарочки, — улыбаясь проговорил комиссар. — Ну, как у вас идут дела? Докладывай, Гошек, подробнее.

Гошек опустил голову, а Ястребан растерянно шморгнул носом.

Комиссар насторожился.

— С проклятым Дэрмой у нас получилось нехорошо, — волнуясь, начал Гошек. — Мы думали его убрать, но вы запретили. А сегодня его сам черт в наши руки сунул, вот мы его и…

— Убили?

— Да нет, сидит в погребе.

Гошек подробно рассказал всю историю с Дэрмой. Комиссар внимательно слушал доклад партизан, а когда они закончили, сказал:

— Жалко. У нас был план другого характера. Но если уж так произошло, мы с ним поговорим сегодня. Пойдемте в погреб.

В углу погреба лежал грязный и, казалось, жалкий человек.

Когда луч электрических фонариков скрестился на его лице, партизаны увидели перекошенное от испуга лицо предателя.

— Ну, рассказывай, как ты служил гестапо? — спросил комиссар.

— Простите меня, смилуйтесь, — просил пискливым тоном Дэрма.

— Да ты вначале рассказывай, а потом видно будет.

Деваться предателю было некуда, и он рассказал обо всем. По национальности — немец, завербован фашистским гестапо задолго до войны. Передавал хозяевам разные шпионские сведения. Когда Остраву захватили гитлеровцы, ему предложили работать в своей сапожной мастерской и выполнять задания гестапо. Эмилия Геника выследил он.

— А чего ты позапрошлой ночью шлялся возле дома Франца Ястребана? — спросил Гошек.

— Людман поручил проследить, не выходите ли вы по ночам из дому. Я сообщил ему, что вы ходили к врачу Конде. Людман проверил и убедился, что это правда. Потом он поручил мне продолжать слежку. Перед тем, как вы меня схватили, я был в гестапо и оставил донесение о том, что вы снова были у врача, вернулись к Ястребану и больше не выходили из его дома.

— А кто заходил днем к Ярославу?

— Это Фредерик Кочет — фельдшер городской больницы. Он ходил по поручению Людмана. Я чистосердечно рассказываю вам, господа партизаны, обо всем. Вот еще скажу: два дня тому назад к дому Шурляка подъезжала автомашина военной комендатуры и в эту машину село три оборванных человека. Потом машина уехала.

— Людману об этом донесли? — спросил Стой.

— Я не успел.

— Кто поручил вам следить за домом Шурляка?

— Никто.

— Так вы делали это по своей инициативе.

— Я выследил, что Франц Ястребан иногда заходил в дом Юзефа Шурляка, и решил установить его связи.

— Чтобы потом донести в гестапо?

Когда допрос был закончен, комиссар поднялся и вышел из погреба.

— Действуйте побыстрее, — сказал партизанам. — Подумайте, куда выбросить труп. Сегодня же переходите на нелегальное положение. Послезавтра отправитесь в отряд. Ярослава забирайте с собой.

* * *

Гестаповец Людман проснулся рано утром. После вечера, проведенного с Фебером, у него ощущались сильные головные боли. А здесь неприятности по работе — никак не мог напасть на след подпольной организации. Ему было ужасно неприятно, что Эмиль Геник и другие не сказали ему ничего, и он думал: может правда, что Эмиль Геник и все расстрелянные действительно не имели ничего общего с подпольем. А ведь подпольная организация в городе существует. Иначе кто же расклеивает листовки? Взорванный эшелон с оружием и боеприпасами грузился в Остраве — и здесь руку приложили подпольщики, а может, и партизаны.

Теперь новая загадка — этот Фебер. Хороший, денежный немец, но кому он служит? Что-то у него много непонятного…

Обер-лейтенант Пауль Людман еще в юности приносил много неприятности своему алчному отцу, небольшому кенигсбергскому буржуйчику, тем, что всегда отвиливал от работы и учебы. По вечерам его можно было увидеть В кабаках Кенигсберга, где он частенько устраивал драки и дебоши. Обеспокоенные родители уже смирились, что толку с сына не будет, но однажды, когда Пауль приехал в имение в форме гитлерюгенда, отец удовлетворенно просопел:

— Кажется, Пауль, ты нашел свою дорогу. За это хвалю.

— Хайль Гитлер! — воскликнул в ответ будущий офицер гестапо.

Больше плохих разговоров о Пауле в семье Людманов не было. Когда Гитлер захватил власть, Пауль оказался на официальной службе и проявил себя в операции по разгрому еврейских магазинов. Старая Берта тогда говорила мужу:

— Ты напрасно ругал моего мальчика. Теперь он пойдет в гору — уж я-то знаю! Своим материнским сердцем чую.

С фронта о Пауле Людмане долго не было ни слуху, ни духу. И вдруг отцу пришла почтовая посылка.

«Погиб мой сын. Пересылают его вещи», — встревожился старик и, ничего не сказав жене, укатил на почту. Здесь ему вручили большой ящик, аккуратно оббитый со всех сторон блестящими полосками тонкого железа. Это была первая посылка от Пауля. Он писал, что дела идут хорошо и через несколько дней войска фюрера полностью разобьют большевиков.

Старая Берта Людман роняла слезы умиления, поглаживая искристый мех чернобурых лисиц и постукивая дряблым пальцем по хрустальным вазам.

— Этим вещам цены нет! — восклицала она, развернув скатерти и покрывала с изумительной украинской вышивкой.

Потом шли посылки из Белоруссии, Поволжья, Кубани, Смоленщины. Пауль Людман умел грабить, убивать, вешать, поджигать, и за это все заслуживал осиновый кол, но на его мундире все еще висел железный крест — награда за зверства, истязания и убийства невинных людей.

Из юного повесы и лентяя вырос матерый фашистский волк с душой зайца и повадками лисы. Его узкая лысина до самого затылка, низкий лоб, косматые пучки рыжих бровей и маленькие глаза шакала производили отталкивающее впечатление даже на сослуживцев.

А в общем, карьера Пауля Людмана шла переменно. До высокого чина он не сумел дослужиться, а очутившись в Остраве, он вовсе потерял надежду на продвижение вперед — понимал, что дело идет к поражению второго рейха.

Все чаще Пауль Людман задумывался над своим недалеким будущим и дрожал при мысли о возмездии. «Но все же надо служить фюреру», — утешал себя.

Открыл железный сейф и вынул оттуда бутылку с янтарной жидкостью. Налил серебряный бокальчик, понюхал, выпил. Потом молча взял бланки гестапо и стал писать запрос на Фебера Ганса в город Эссен.

«Или выяснить по телефону?» — подумал и разорвал на мелкие клочки бумагу.

Через несколько минут разговаривал с местным гестапо города Эссена. Не прошло и часа, как был получен ответ, в котором сообщалось:

«В город Остраву действительно командирован уполномоченный фирмы Круппа Ганс Фебер для заготовок металлического лома и продовольствия на освобожденном рынке. Фирма просит содействия».

Далее сообщались характерные приметы Ганса Фебера. По описанию они были сходны с приметами Рудольфа Стоя.

Партизаны ждали распоряжений.

Пришел комиссар, а немного позже и Дебеш.

Юзеф Шурляк старательно счищал с тротуара снег и зорко поглядывал по сторонам.

В маленьком домике было темно и тихо. Да и какой экономный хозяин будет оставлять зажженную лампу, если в этом нет необходимости.

В операции по захвату типографских станков должны были принять участие все собравшиеся.

Гартусю, обоим Ястребанам, Борику и Свитеку было поручено обезоружить вахтера типографии, связать его, затем при помощи других погрузить станки.

— А теперь расскажите, что у вас делается? — обратился комиссар к Франтишеку Дебешу.

— Дела наши как будто идут неплохо. Центральный комитет требует усиления агитационной работы и организации партизанских групп. Подпольные группы сколачиваем. В железнодорожных мастерских хорошо действует Карел Марцинек. У него в группе восемь надежных товарищей.

— А что делается по поводу освобождения военнопленных?

— С ними мы установили связь, готовим их к побегу. Только вот одежонка у них плохая.

— Эту операцию необходимо ускорить. А для закупки одежды вот возьмите деньги, — сказал Стой, протягивая Дебешу большую пачку немецких марок. — Необходимо усилить диверсии. Я привез вам из отряда десяток хороших мин — используйте их разумно. Помещение для подпольной типографии подготовили?

— Километрах в десяти от Остравы есть подходящее место.

— Мины прячьте у себя, товарищ Шурляк, и за эти пару дней передайте их по указанию товарища Дебеша. Ну, кажется все. Мне надо спешить — через час у меня соберутся гости. Желаю успехов, содруги!

* * *

Каждый день Рудольф Стой приобретал новых знакомых. Этого требовала сложившаяся обстановка.

Среди высших гитлеровских офицерских чинов представитель фирмы Круппа Ганс Фебер пользовался авторитетом. Они говорили, что это высококультурный и, главное, денежный интеллигент.

Вскоре Стой познакомился с военным комендантом Остравы Шварцбергом и пригласил его в гости.

В восемь вечера в номер гостиницы к Гансу Феберу приехали Беккер и Людман.

На столе, расположенном в центре комнаты, были расставлены различные закуски, коньяк, вина, водка.

— О, да ты, Ганс, накрыл стол на пятнадцать персон, — прорычал хриплым голосом гестаповец.

— Приму всех, кто придет. Главное, чтобы это были люди нашей непобедимой империи, — торжественно произнес Стой.

Вскоре в коридоре послышались голоса, и Фебер поспешил навстречу гостям.

Полковник Шварцберг ввел низенького и толстого офицера и представил его:

— Мой коллега по войне и вместе с этим хороший знаток вин, а это тоже мои сослуживцы, — кивнул в сторону молодых военных.

— Петер Шмидт!

— Адольф фон Штальке! — отрекомендовались офицеры.

— Прошу, господа, к столу, — вежливо предложил Стой.

Он первым провозгласил тост.

— Я пью за нашу славную родину и победу над врагом.

— Хайль Гитлер!

После этого было еще много тостов, выпито немало коньяка и других напитков. Полковник Шварцберг говорил о плохом оснащении войск, о нехватке боеприпасов, а командир саперной бригады во все лопатки ругал интендантов за плохое снабжение строительными материалами.

— Господа! — обратился к гостям «уполномоченный фирмы Круппа». — Я позволяю себе сообщить, что наши заводы готовят сейчас такое оружие, которого еще не видел мир. Это, господа, летающие снаряды «ФАУ». Мы будем господствовать в мире.

— За наши успехи! — крикнул Пауль Людман и опрокинул очередную рюмку.

* * *

Операция по захвату типографских станков началась именно тогда, когда комендант и его свора были изрядно пьяны.

Караульный дремал. Когда он открыл глаза, на него в упор смотрели пистолетные стволы. Старая немецкая винтовка упала и очутилась в руках партизан. В рот караульному засунули тряпку. Борик и Свитек хорошо знали помещение, и это ускорило выполнение операции. А еще через несколько минут — как раз тогда, когда в гостинице Миттельштерна комиссар провозглашал очередной тост, грузовая машина увезла добычу.

Когда адъютанты увозили своих начальников из гостиницы, Беккер и Людман уже не могли ворочать языками, охранник типографии лежал с затекшими руками и ногами, и противный кляп раздирал ему рот. Мокрый от холодного пота и страха, он ожидал своей смены.

Утром в типографию прибыли гестаповцы. Шныряли, как ищейки, но партизан не нашли.

Начались аресты рабочих. Их допрашивали, били, но никто ничего сказать не мог.

В этот роковой вечер удалось раздобыть ценные разведывательные данные и комиссару.

Шварцберг, Людман, Беккер и другие во время пьянки болтали что угодно. Особенно ценными были для комиссара сведения военного характера. Он узнал о строительстве гитлеровцами укрепленных сооружений, о передвижении войск, о замыслах остравского гестапо. Надо было срочно передать эти сведения командованию советскими войсками.

Комиссару было доложено, что участники налета на типографию благополучно доставили груз в условленное место.

Один печатный станок с набором шрифтов партизаны увезли в Маковские леса, в партизанский отряд. Второй типографский станок комиссар оставил в Остраве.

Рудольф Стой принялся за работу. Необходимо было составить тексты новых листовок, наметить план новых разведывательных операций и, наконец, подготовить побег русских военнопленных. Решили посоветоваться с руководителем подполья.

— Сейчас как раз фашисты занимаются типографией, а мы еще сюрприз, — объяснил он. — Советских товарищей необходимо срочно отправить в отряд.

— Труднее всего снять конвоиров без всякого шума, — раздумывал Дебеш.

— Это сделают Янек, Гарик и Шурляк. Помогут им русские товарищи. Партизаны будут вооружены пистолетами и пройдут в мастерские с рабочими. У ворот будет ожидать крытая грузовая автомашина. Она и увезет освобожденных в отряд.

— Отлично, — заметил Дебеш.

— Теперь поговорим о вашей личной безопасности. Как мне стало известно, гестапо напало на след отдельных ваших товарищей. Это касается Ястребана и Янека. Вам же необходимо перейти на нелегальное положение.

Комиссар крепко пожал руку своему товарищу по оружию, точно хотел передать ему частичку своей молодости и много-много сил.

* * *

На следующий день в железнодорожных мастерских произошло что-то необычное. Рабочие с удивлением наблюдали, как военнопленные складывали ложки, котелки и все свои пожитки в рюкзаки, подготавливаясь в путь. Появились какие-то новые конвоиры, которые молча, без ругательств построили военнопленных в две шеренги и поспешно увели из мастерских. Никто и подумать не мог, что под видом конвоиров действовали партизаны. Только через несколько часов в различных уголках во дворе мастерских были обнаружены трупы немецких охранников.

Начались облавы, повальные обыски, но никаких результатов они не дали. Партизаны словно канули в воду. Не возвратился в военную комендатуру шофер Гартусь и рабочие. Где-то бесследно исчез из города уполномоченный фирмы Круппа Ганс Фебер. И никто не предполагал, что Ганс Фебер в это время вместе с освобожденными советскими воинами подъезжал к расположению партизанского отряда.

ВНИМАНИЕ, МИНЫ!

Группа Григория Мельника получила задание подорвать вблизи станции Охотнице вражеский эшелон и добыть для отряда продукты. В эту группу входили начальник штаба партизанского отряда Николай Шеверев, мой заместитель Рудольф Янушек и врач Вилл Поспелов. Кроме этих опытных десантников, Мельник взял на операцию молодых партизан Павла Подошву и Мирослава Грушпера.

— Нехай учатся, — добродушно заявил он таким тоном, будто брал их на охоту.

— Между прочим, Мирослав — уже стреляный воробей, — улыбнулся Рудольф Стой.

Молодые партизаны были довольны, что их взяли на такую серьезную операцию. Оставшиеся завидовали им, но делать было нечего. Кроме того, комиссар успокоил их, пообещав в самом скором времени послать на выполнение боевых заданий.

По заснеженным горным массивам группа пробиралась к железнодорожному полотну у станции Охотнице. Утро застало партизан на вершине горы, откуда открывался сказочный вид. Взошедшее солнце горело на снегу мириадами самоцветов, вспыхивало рубинами в окнах горной деревушки Ястребе, над крышами которой приветливо розовели дымы. В утренней тишине раздавалось звонкое пение петухов.

— Ишь, как горланят! — расплылся в улыбке Янушек, жмурясь не то от солнца, не то от удовольствия.

— А хозяйки уже доят коров, и пар от молока идет — вкусный такой, душистый! — мечтательно проговорил Шеверев.

— Парное молоко — очень питательная жидкость, содержащая жиры, белки, молочный сахар, витамины и прочее, — с невозмутимым видом процитировал Вилл. — Советую пить каждый день натощак.

— По сколько капель, товарищ военврач? — поинтересовался Григорий Мельник.

— По две кружки, — так же серьезно ответил Поспелов. — Тебе, впрочем, не обязательно: ты и так здоров, как бык.

Партизаны расхохотались.

— Командир, разрешите сходить в деревню, я мигом притащу ведро молока, — предложил Павел Подошва.

— Э, нет, парень. Придется потерпеть до другого раза, — ответил Мельник. — Подкрепимся пока тем, что есть.

Партизаны завтракали, любуясь открывшейся с горы необъятной ширью.

— Ну и красота здесь! — воскликнул Вилл.

Стройные ели стояли величаво, будто лесные царевны в зеленых платьях с оторочкой из белого меха, сверкавшей алмазами. И чем дальше уходили заснеженные верхушки деревьев, тем больше искрилось этих огоньков. А в самой низине, на полянах, снег точно пылал.

Вдали, извиваясь между гор, проходила железная дорога и поезд, ползущий по ней, рассыпал по окрестным лесам свой грохот.

— Вот на этом повороте хорошо под откос валить поезда, — прервал мечтательную тишину Рудольф Янушек. — Ни один вагон не уцелеет.

Партизаны молча посмотрели в ту сторону. Кто-то даже вздохнул с сожалением: то ли потому, что под рельсы еще не был заложен тол, то ли вспомнив мирное время.

— А не жаль тебе их валить? — улыбнулся Мельник, похлопав Янушека по плечу. Они стояли рядом: украинец, офицер Советской Армии, и словак, паровозный машинист.

Янушек задумчиво смотрел на удалявшийся поезд. Он видел себя на этой умной машине, у приборов, — не с холодным автоматом в руке, а с теплым рычагом реверса. Как он любил мчаться по стальным рельсам, зорко всматриваясь в родные дали! А вот теперь приходится выискивать способы, чтобы подрывать пути, пускать под откос целые составы…

— Нет, не жаль! — жестко ответил наконец Янушек. И сказал он это таким голосом, что партизаны невольно крепче сжали в руках оружие. Они стояли маленькой сплоченной группой: три сына великого советского народа и столько же верных сынов Чехословацкой республики. Но они не были одиноки в своем священном порыве. Придет время — и очень скоро! — когда по одному и группами к ним потянутся лесными тропами сотни и тысячи патриотов — таких, как Павел Подошва, Мирослав Грушпер, Йозеф Заяц и другие, кто всего лишь несколько дней тому назад принял партизанскую присягу.

А солнце поднималось все выше. Уже все вокруг сияло в зеленом и снежно-искристом убранстве зимнего леса.

Партизаны смотрели на восток, где гремела война. Скоро и здесь, в лесных чащах, услышит враг ее грозное дыхание.

— Хорошо вокруг, но поспать все-таки надо, — сказал Мельник. — Охранять отдых назначаю… — Он вопросительно посмотрел на партизан.

— Я моложе всех, назначьте меня, товарищ командир, — поспешно сказал Мирослав Грушпер.

— Добре, Миро. Через два часа тебя сменит Павел, а потом Вилл. Ну, а там будет видно.

Мирослав не был новичком в партизанских делах: в отряде на Святом Мартине он не раз ходил в засады и бил фашистов, бывал в разведке, доставлял партизанам продукты.

Словацкий партизанский отряд, с которым свела судьба Миро Грушпера, действовал в районе горы Святой Мартин. Трое суток оказывали партизаны упорное сопротивление карателям. Многие были убиты и ранены. Под вечер третьего дня взрывом мины был контужен Миро. Всю ночь пролежал он без сознания, а когда пришел в себя, вокруг уже никого не было.

Он попробовал подняться, но снова потерял сознание. Очнувшись, пополз в низину, надеясь найти там воду. Кое-как утолив жажду, Миро поднялся на ноги и, пошатываясь, пошел. Чья-то винтовка лежала в траве, и Грушпер с трудом поднял ее.

Вдруг послышались голоса. Миро бросился к ели и спрятался за ней. Он расслышал немецкую речь. Напрягая все силы, кусая губы, чтобы не застонать от боли, вскарабкался на ель и спрятался в ее густых ветвях. Затем снял с плеча винтовку и осторожно открыл затвор. В магазине не оказалось ни одного патрона.

Немецкая речь слышалась все ближе. Миро не видел подошедших к ели фашистов, но по разговору слышал, что они прямо под ним.

— Смотрите хорошенько, нет ли бандитов на деревьях, — говорил кто-то солдатам.

— Нашего фельдфебеля, видно, в детстве мамаша стукнула головой об дерево, — проворчал внизу немец. — Пошли, Отто! И так уже шея ноет от этого чертового разглядывания еловых шишек…

Когда немцы ушли, Миро еще долго сидел на дереве. Потом слез и доковылял до тех мест, где ранее находился партизанский отряд, но там уже никого не было. Через два дня он пришел домой. Здесь, как мы уже знаем, Мирослав и встретился с Рудольфом Янушеком.

Весь день группа Мельника отдыхала. В этих местах мы еще не проводили ни одной операции, и фашисты не рыскали здесь в поисках партизан.

После ужина Григорий Мельник изложил товарищам подробности боевой операции.

— Группе во главе с Янушеком, — сказал он, — необходимо взорвать воинский эшелон вблизи станции Охотнице, как было условлено в штабе отряда. Я возьму с собой Шеверева и Грушпера для подрыва ремонтно-восстановительного поезда, который немцы сразу же направят на место диверсии. К часу ночи управитесь? — обратился он к Янушеку.

— Думаю, успеем. Поезда сейчас идут очень часто.

Операция по подрыву эшелонов была разработана нами еще до выхода групп на задание и была не совсем обычной. Дело в том, что в тылу фашистов уже не было железных дорог, где бы не летели под откос время от времени поезда с живой силой и техникой противника. Немцы неистовствовали и бросили крупные силы на подавление партизанского движения. Но это не помогало. Наоборот, их репрессии вызывали у местных жителей новые вспышки возмущения, и партизанские отряды пополнялись сотнями чешских и словацких патриотов.

Фашистские оккупанты стали всерьез побаиваться за безопасность своих коммуникаций и приняли решение организовать на всех узловых станциях и отдельных важных линиях железных дорог вспомогательные ремонтно-восстановительные поезда, при помощи которых им нередко удавалось довольно быстро расчистить пути от подорванных эшелонов и восстановить движение.

Вот почему мы и решили взрывать одновременно с воинскими эшелонами ремонтно-восстановительные поезда. Один из таких поездов и должен подорвать Григорий Мельник со своей группой вблизи населенного пункта Мацуров.

Согласованность в действиях подрывных групп Янушека и Мельника имела сейчас большое значение, поэтому партизаны подробно обсудили свои действия и назначили местом встречи после проведения операции лесной массив вблизи селения Мрачков.

— Кажется, погода начинает портиться, — поглядев на хмурое небо, сказал Рудольф Янушек. — Будет снегопад, а мы лыжи не взяли.

— Желаю удачи, — пожимая руки боевым друзьям, сказал Григорий Мельник. — А снежок нам поможет в хорошем деле.

Партизаны распрощались. Рудольф Янушек повел группу к станции Охотнице. Метель разыгралась, и проложенный след замело снегом. Иногда с еловых веток срывались глыбы снега. Дробясь при падении, они превращались в белесое облако, и тогда партизаны совсем исчезали в снежной мути.

За полтора часа группа Янушека преодолела всего километров пять. Снегопад начал утихать и вскоре совсем прекратился. Наконец вдали показались строения пристанционного поселка.

Янушек повернул к северу, в обход станции. За ним молча шли Подошва и Поспелов. Тяжелее стали заплечные мешки с толом, едой и запасными дисками к автоматам. Жарко грели овчинные полушубки, горели ноги в добротных валенках. За туго затянутым ремнем у каждого торчали ручные гранаты. Во время отдыха партизаны с благодарностью вспоминали о тех, кто снабдил их такой теплой одеждой, но в походе, да еще по глубокому снегу, она порядком изнуряла своей тяжестью.

Не доходя километра полтора до железнодорожного полотна, партизаны заметили немецких патрулей, шедших вдоль линии.

— Ложись, — скомандовал Янушек.

Белые маскировочные халаты, надетые поверх полушубков, надежно укрывали партизан от взоров непрошеных наблюдателей. Вскоре фашистские патрули прошли дальше и скрылись за поворотом пути.

— Будем работать здесь, — указал Янушек рукой на тот самый изгиб железной дороги, который он облюбовал еще утром с высокой горы. Через некоторое время они уже долбили мерзлую землю.

— Давайте тол, — сказал Янушек, с облегчением бросая на землю лопатку. В ту же секунду послышалась автоматная очередь.

Партизаны сбежали с железнодорожной насыпи и поползли к опушке леса. Со стороны станции началась непрерывная стрельба. В небо взвились ракеты.

— Никого не задело? — спросил Янушек, когда группа уже была в лесу.

— У меня все в порядке, — ответил, тяжело дыша, Поспелов. — Вот только ватник весь мокрый от пота, хоть выжимай.

— Ну, это не смертельно. Я тоже будто в бане побывал. А ты как себя чувствуешь, Павел?

— Хорошо, товарищ командир!

— А лопатку бросили, — с сожалением проворчал Поспелов. — Как это ты ее неосторожно швырнул!

— Да, лопаточка нас подвела, — почесал затылок Янушек. — Что ж, вперед умнее будем.

— Как же теперь? — спросил Поспелов.

— Передохнем и снова пойдем к железной дороге. Недалеко от деревни Дунаев есть хороший участок с высокой насыпью. Там и заложим мины, пока немцы здесь будут рыскать.

На новом месте партизаны были гораздо осторожнее. Ползком пробравшись к полотну, они принялись долбить финскими ножами выемки для закладывания мин. Когда все было готово, вынули из вещевых мешков тол и связали его в две большие пачки. Мины были заложены с капсюлями нажимного действия — Янушек не сомневался, что они хорошо сработают.

— На этот раз, думаю, будет хорошо, — отползая, сказал Поспелов.

— Поживем — увидим, — отозвался Янушек. — Тише! Кажется, идет поезд.

Он вернулся и приник к рельсу, подложив под ухо сложенную вдвое полу халата. В рельсах слышались едва уловимые стуки.

— Этот эшелон пропустим, — сказал Янушек, вынимая из мин капсюли. — Пусть фашисты смелее едут. После нашей первой попытки они наверняка направят пустячный эшелон, да еще с балластом впереди паровоза.

Состав крытых товарных вагонов осторожно прополз мимо залегших партизан. Как и предполагал Янушек, впереди паровоза катились четыре платформы с балластом. Из открытых дверей последнего вагона солдаты железнодорожной охраны вели на обе стороны огонь из автоматов и пулеметов. Время от времени взвивались осветительные ракеты.

Янушек вернулся к полотну и вновь вставил капсюли в заложенные мины. Партизаны поднялись и уже в полный рост пошли к опушке леса. Ждать пришлось недолго.

— Со стороны Чадцы идет, — уверенно сказал Янушек, прислушавшись к далекому шуму. — Здесь порядочный уклон, и поезд будет катиться резво.

— К фронту поспевает…

Сильный взрыв прервал слова Поспелова. В огромном пламени, взметнувшемся вверх, паровоз вздыбился и стремительно полетел с высокой насыпи. Передние вагоны уткнулись в воронку, на них полезли другие, ломаясь, как спичечные коробки. Под напором задних вагонов середина эшелона со скрежетом выгнулась ломаной дугой вверх и рухнула с насыпи. Раздался еще один взрыв, и огромная куча обломков вспыхнула ярким пламенем.

— Больше нам здесь делать нечего, пошли, — скомандовал Янушек. — Теперь очередь за группой Мельника.

В приподнятом настроении партизаны направились к условленному месту встречи. Минут через двадцать Янушек остановился и вынул карту.

— Посвети, Поспелов, — сказал он, — надо уточнить маршрут.

Поспелов прикрыл электрический фонарик маскхалатом и направил его луч на карту.

— Смотри, Рудольф, — вдруг удивленно произнес он. — След лыж. И даже свежий!

— Да, кто-то недавно прошел здесь, — согласился Янушек.

— Небольшого роста, шел без всякого груза, — должно быть, спешил, — сказал Павел Подошва и смутился.

— Почему ты так думаешь? — удивился Янушек.

— А видите — шаги не широкие, и лыжи неглубоко проваливались. А что спешил, так это всякий скажет: палками вон как отталкивался, бросками шел.

— Э, да ты следопыт! — с завистью протянул Поспелов. — А вот смотрите: палки у него на опорных кольцах с рисунком в виде лилии. Наверное, охотник какой-нибудь.

— Не думаю. В такую погоду, да еще вечером, охотник в лес не пойдет, — отозвался Подошва. — Что ему там делать?

— Вообще-то верно, — согласился Янушек. — Ну, пошли дальше.

Усталые партизаны след в след двинулись за Янушеком, который вел их, то и дело поглядывая на светящуюся стрелку компаса.

— Что-то не слышно голоса Мельника, — сказал Поспелов.

— Должно быть, выжидают, — предположил Янушек.

Мельник, Шеверев и Грушпер в это время действительно ждали, заложив мины под железнодорожное полотно недалеко от населенного пункта Мацуров и протянув метров на двести провода. Мельник с электрической машинкой на коленях, закутавшись в белый халат, зорко посматривал на железную дорогу. Когда послышался взрыв у деревни Дунаев, Шеверев удовлетворенно сказал:

— Янушек сработал. Теперь наша очередь.

Через некоторое время послышался шум идущего поезда. Длинный состав выскочил из выемки и быстро мчался с уклона. Вслед за ним мчалась крытая сторожевая дрезина и непрерывно сигналила остановку. Машинист заметил сигнал, но ничего не мог сделать на этом уклоне, и поезд продолжал нестись вперед. Из-под тормозных колодок сыпались искры. Наконец он со скрежетом остановился, не доехав до заложенных партизанами мин с полсотни метров.

Послышалось много голосов, замелькали огоньки электрических фонариков. Суматоха возле остановившегося эшелона длилась более часа, и партизаны совершенно замерзли.

— У тебя там ничего не осталось в фляге? — шепотом спросил у Мельника Шеверев.

— Возьми. Только нам с Миро по глотку оставь.

— А закусить не найдется?

— У меня есть кое-что, — сказал Грушпер и начал рыться в своем вещевом мешке.

Глоток сливовицы и кусок хлеба с ветчиной немного подкрепили партизан.

— Сдается, чуть потеплело, — улыбнулся Мельник. — А немцы, видать, хотят нас здесь заморозить. И какого лешего они так долго возятся?

Паровозы тихо сопели, но возле поезда уже не было слышно толчеи. Наконец головной паровоз дал сигнал, ему откликнулся толкач. Лязгнули буфера, и состав медленно двинулся назад, к станции Мацуров.

— Наверное, ремонтнику хотят дать дорогу, — предположил Мельник.

— Вполне возможно. Только вряд ли им это удастся, — сказал Шеверев. — Смотри, как паровозы буксуют.

— Придется еще часика полтора нежиться на снежке, — поежился Мельник. — Ну что ж, у нас время есть — был бы из этого толк. А вообще я бы посоветовал машинистам пройти километра два вперед и взять с разгона.

— Пойди подскажи им, — усмехнулся Шеверев.

— А они, кажется, и в самом деле хотят меня послушаться.

— Похоже на то.

Машинисты обменялись сигналами, и эшелон снова двинулся вперед, быстро набирая скорость.

— А что, может, накроем этот эшелончик? — шепнул Мельник Шевереву.

— Давай, Гриша!

Головной паровоз уже проскочил первую мину и приближался ко второй. Мельник крякнул, крутанул ручку электрической машинки, и в ту же секунду два ослепительных гигантских снопа пламени вырвались из-под колес паровоза и середины состава. Настороженную тишину расколол оглушительный взрыв, тысячекратно повторенный горным эхом.

Разбитые вагоны громоздились друг на друга и скатывались под откос. Со стороны станции Мацуров к пылающему составу мчалась дрезина: перепуганные немцы открыли с нее бешеную стрельбу.

— Теперь фрицам придется долго повозиться, пока доберутся до подорванного Янушеком эшелона, — удовлетворенно воскликнул Мельник, сматывая на ходу провод.

— А ремонтный мы в другой раз сковырнем, — отозвался Мирослав.

— Пулеметным огоньком бы их еще погреть, — поправляя за плечами мешок, сказал Шеверев.

— Им и так жарко. Пошли, товарищи!

И Мельник зашагал к месту встречи с группой Янушека.

Было три часа ночи, когда все партизаны собрались вместе. После оживленных рассказов о выполнении боевого задания партизаны принялись за еду. У Мирослава оказалась бутылка сливовицы.

— По сколько капель, товарищ военврач? — хитро спросил Григорий Мельник.

— Ладно, по такому случаю можно и без рецепта.

СЕКРЕТНАЯ МИНА «ТОС»

Самым грозным оружием в нашем партизанском отряде были мины. Мы хорошо понимали, что каждый удачный взрыв воинского эшелона был равен успешной атаке батальона или же пехотного полка на передовой линии фронта.

Ежедневно у нас проходили занятия по минному делу. Мы учили новичков минировать и взрывать военные объекты, мосты, эшелоны. Уже вначале нам удалось подготовить неплохие кадры минеров.

Каждый день, в любое время суток, направлялись наши люди на подрыв того или иного важного объекта.

Подготовка людей к выполнению боевого задания не всегда носила форму обычного инструктажа.

Однажды, сидя в занесенном почти до самой крыши домике лесника с группой партизан, я решил рассказать им о заместителе начальника штаба партизанского движения полковнике Илье Григорьевиче Старинове.

Это был крупный, еще не старый мужчина, с добрым лицом и внимательными глазами, смотревшими из-под густых русых бровей. Перед вылетом в тыл врага он собрал нас, подрывников и командный состав групп, в своем кабинете. Медленно прохаживаясь взад и вперед, он рассказывал о военном искусстве в тылу врага, вспоминал случаи. Один из них мне особенно запомнился.

Опытный военный инженер, преподаватель Московской военной академии имени Фрунзе в прошлом участник боев в Испании, полковник беседовал с нами запросто, по-товарищески, расспрашивал о неспокойных буднях партизанской войны и смелых диверсиях на Черкащине, в Румынии. Он не только учил нас, но и учился сам.

— А вам приходилось что-либо слышать о мине «ТОС»? — неожиданно спросил он.

Многие из присутствующих недоуменно молчали.

— Что ж, это и неудивительно: она потому и называется «техникой особо секретной». Нам необходимы для ее использования смелые, отважные люди. Не каждому можно доверить это важное дело.

И полковник вкратце рассказал о секретной мине, наделавшей столько шуму в оккупированном фашистами Харькове, где было взорвано помещение, в котором жил генерал фон Браун. Взрыв мины был вызван посредством радиоволн.

— Неплохо применили мину «ТОС» и партизаны отряда имени Пожарского, — продолжал свой рассказ полковник. — Этот отряд находился тогда в Польше, в нескольких километрах от железнодорожного узла Устшики-Дольне.

Стояли теплые июльские дни. Командир партизанского отряда узнал от местных жителей о передвижении через станцию гитлеровских войск. Была послана туда разведка.

Старшим группы был назначен Владислав Рыняк, двадцатитрехлетний белокурый, хорошо сложенный юноша. Он провел свое детство в этих краях, и ему были хорошо знакомы эти живописные места. Вместе с ним пошли молодые партизаны Михаил Данильченко и Михаил Имас.

Дорогу разведчикам указывали пожары. Гитлеровцы, как всегда, там, где появлялись народные мстители, поджигали жилища мирных жителей, стремясь запугать их. Но партизаны появлялись везде.

Особенно страдали от пожаров населенные пункты, расположенные вблизи лесов. Днем по земле стлался едкий дым, траурным покрывалом окутывая поля и села. Горели украинские и польские селения, и некому было тушить их. Злился, бесновался враг.

В леса шли и шли фашистские полки и батальоны. А назад ползли забрызганные кровью машины, нагруженные трупами гитлеровцев и ранеными. Глаза солдат расширялись от страха. Народные мстители появлялись там, где враг их и не ждал. Фашисты усиливали караулы, пополняли карательные отряды, но все было напрасным. Под их ногами горела земля.

Утро застало разведчиков на опушке леса. Невдалеке было село или хутор, потому что до слуха доносилось пение петухов, собачий лай. Партизаны ночью обошли стороной селения Залуж, Буковцы и сейчас находились вблизи станции Устшики-Дольне.

Посовещавшись, они разошлись. Имас и Данильченко должны были установить наблюдение за железными дорогами, чтобы разведать, сколько и какие эшелоны фашистов направляются к линии фронта.

Владислав Рыняк надел на руку повязку с надписью «шуцман» и направился в Устшики-Дольне.

На станции стояло много вагонов, дымили паровозы, время от времени уходили поезда. Слышались немецкие окрики, гудки маневровых паровозов. Гитлеровцы спешили: чаще других звучало слово «шнель».

Из прибывших эшелонов высыпали сотни солдат и офицеров, торопясь в ресторан, расположенный здесь же около центрального корпуса вокзала.

В ресторане, особенно у стойки, их набилось столько, что трудно было пройти.

«Вот где подложить бы мину», — подумал Рыняк, прохаживаясь по перрону вблизи ресторана. Он изучал пути подхода, места расстановки гитлеровских постов и собирался уже возвращаться обратно.

Вдруг впереди на перроне появилось четверо полицейских, о чем то разговаривавших между собой. Когда они подошли ближе, Рыняк узнал одного из них — сына богача Мрачевского из его села. Мрачевский преследовал семью Рыняка давно, а когда узнал, что сын их ушел в партизаны, поджег дом, издевался над родителями.

Какой-то миг Рыняк и Мрачевский молча смотрели друг на друга. «Узнал!» — мелькнуло у Рыняка, и он быстро выхватил из кармана гранату, бросил ее под ноги полицейским, а сам отскочил в сторону. Раздался взрыв. Мрачевский и его спутники повалились на землю. Вдогонку убегавшему Рыняку кто-то стрелял, но он был уже далеко.

Вечером разведчики встретились на опушке леса и направились в отряд.

К расположению партизанского отряда они добрались перед утром. Добытые разведывательные данные представляли для командования большой интерес. Разведчики ушли на отдых, а командир и комиссар отряда стали планировать операцию по применению мины «ТОС».

С миной командование решило послать группу из четырех человек, в том числе и двух Михаилов, отважных разведчиков Данильченко и Имаса. Вечером командир отряда приказал о выходе на задание. Напутственные советы партизанам дал комиссар Филипп Петрович Похилько.

Когда партизаны подошли к станции Устшики-Дольне, было еще темно. Каждый занял свое боевое место, и уже с наступлением рассвета все были у дел.

Станция по-прежнему кишела воинскими эшелонами. Долгожданный момент наступил. На перрон вокзала вышел переодетый в форму немецкого офицера Михаил Имас.

Шел он медленно, с беспечным видом, рассматривая все вокруг, как на прогулке. Аккуратная светлая бородка, глаза с ленивым прищуром, уверенные движения, подтянутая фигура придавали ему элегантный, аристократический вид.

Остановись около двери ресторана с табличкой «Только для немцев», он не спеша переступил порог. Служитель вытянулся и застыл.

— Прошу вас, возьмите под сохранность эту вещь! — сказал он, протягивая большой ящик, похожий на чемодан. В подобных ящиках гитлеровские офицеры отправляли в Германию награбленные ценности.

— С удовольствием, господин офицер.

Служитель стукнул каблуками и вытянулся еще больше.

Офицер зашел в ресторан. Столики были заняты. Он не спеша выпил около стойки пива и вышел на перрон. Из только что прибывшего поезда повалили толпами солдаты и офицеры, спеша в ресторан. Офицер медленно повернулся и пошел в конец перрона.

Радисты-минеры Владимир Павленко и Алексей Сисин уже ожидали команды, укрывшись среди густых посадок в стороне от вокзала.

Имас вышел на насыпь, снял фуражку, надел и снова снял. В тот же миг радист-минер Павленко направил радиоволну на ресторан.

В ящике, который ожидал своего хозяина, что-то тихо щелкнуло. Но никто не услышал этого. Взрыв страшной силы всколыхнул вокзал. Радиомина сработала безотказно.

Много раз после этого Михаил Имас принимал участие в выполнении смелых и рискованных боевых операций. Талантливый разведчик в совершенстве владел немецким, румынским, итальянским, польским и другими языками. Это помогало ему успешно справляться с любым заданием…

Партизаны слушали мой рассказ, затаив дыхание. Пожалуй, он принес им не меньшую пользу, чем обычные инструкции, в которых, конечно, нельзя было предугадать всех обстоятельств.

— Назовите мне наших партизан, свободно владеющих немецким языком, — обратился я к комиссару Рудольфу Стою.

— Таких у нас много.

— Нужно подобрать самых отважных, — заметил начальник штаба Шеверев.

Мы долго советовались. Решили направить на задание Климата Кароля и Климента Горварека. Им предстояло пробраться в польский город Живец, расположенный вблизи границы с Чехословакией, в нескольких километрах от нас. Разведчики сообщили нам о наличии в этом городе военных складов.

Именно склады и привлекли наше внимание.

— Возглавите операцию вы, — сказал я комиссару Рудольфу Стою, который рассматривал военную карту.

Стой поднял голову, посмотрел на меня. Он понимал, почему именно ему поручается это задание.

На подготовку было отведено больше чем половину дня, после чего группа вышла из расположения лагеря.

* * *

По узенькой тропинке, вьющейся между деревьями и снежными сугробами, молча шли три человека в немецкой форме.

Раздвигая густые, покрытые белыми снежными шапками кустарники, путники спешили. Впереди показалась небольшая поляна, окруженная стройными елями. Дальше виднелись придорожные телефонные столбы с заиндевевшими проводами. Там проходила шоссейная дорога. Укатанная сотнями колес, она казалась широкой и просторной.

Впереди шел в форме обер-лейтенанта Рудольф Стой, за ним в солдатской одежде шагали партизаны Климаш Кароль и Климент Горварек. Кароль нес в одной руке большой коричневый чемодан.

На зеленых шинелях путников блестели металлические бляхи в форме полумесяца с надписью на немецком языке «Фельджандармерия».

Путники вышли на дорогу. В вечерней темноте вырисовывались силуэты городских построек. Вскоре показался небольшой мост. Почистив сапоги и шинели от снега, стали ждать попутной автомашины. Было тихо, лишь издали доносился глухой лай собак.

Наконец послышался шум мотора, и из-за поворота сверкнули огни автомобильных фар. Партизаны насторожились. За первой машиной следовало еще несколько.

«Видно, целая колонна», — мелькнула мысль у комиссара.

Когда передняя автомашина приблизилась, Стой вышел на середину дороги и подал знак остановки. Автомашина сбавила ход, заскрипели тормоза. Медленным шагом Стой направился к кабине.

— Куда едете? — спросил он по-немецки у офицера, сидящего в кабине рядом с шофером.

— Что вам угодно? — взвизгнул тот, расстегивая кобуру пистолета. Но, заметив сверкнувшие бляхи, умолк, только проворчал что-то про себя.

Стой приблизился к кабине, показал документ.

— Что везете? — спросил он.

— Продовольствие, — буркнул офицер.

Сзади подъезжали и останавливались другие автомашины. Их всего было шесть.

— Это все ваши? — спросил Стой.

— Да.

— Нам необходимо подъехать к городу Живец.

— Пожалуйста, садитесь, — ответил офицер.

Он нехотя вылез из кабины и вместе со Стоем подошел к следующей автомашине. Здесь в кабине сидел один шофер.

— Садитесь сюда.

— А мои солдаты?

— Если им будет удобно, пускай залезают в кузов. Там у нас обмундирование.

Такой вариант партизан вполне устраивал.

Крытый брезентом кузов автомашины после длительного пути по морозу показался теплым и уютным. Чемодан Кароль поставил в угол, а сами они уселись на тюках.

Автомашины тронулись с места.

Рудольф Стой молча смотрел сквозь ветровое стекло. Шофер-немец пытался было заговорить с ним, но, не получив ответа, обиженно умолк. Собственно, его дело — возить пассажиров…

Ехали все время лесом, и комиссару казалось, что они плывут по какой-то темной реке. Мотор натужно гудел, о ветровое стекло со звоном бились сухие снежинки.

Вдруг автомашина резко затормозила, и толчок вывел комиссара из дремоты.

— Город Кшива, — сказал шофер.

Впереди в призрачном свете фар стоял грузовик начальника колонны, возле него толкалась группа военных. Через минуту к их кабине подошел офицер фельджандармерии с тремя солдатами.

— Где тот офицер? — спросил он, открывая дверку.

Стой понял, что речь идет о нем. Словно ток прошел сквозь его тело, но чувство самообладания не покинуло его. Сунув руку в карман, он сжал холодную рукоятку пистолета и спокойно произнес:

— Я слушаю вас.

Фельджандармерия проверяла грузы и документы военных.

— Из какой воинской части? — не слишком любезно спросил офицер.

Стой выпрямился и с возмущением поглядел на проверяющего.

— В чем дело? Вы ниже по званию и не имеете права меня проверять!

Офицер удивленно взглянул на обер-лейтенанта. Наступила минута молчания.

— А впрочем, чтобы ваша душенька была спокойна, смотрите, — сказал Стой, небрежно протягивая документ. — Надеюсь, куда мы едем, спрашивать не будете?

Шофер заметил смущение проверяющего и не без иронии процедил:

— Нашли кого проверять!

Содержимое коричневого чемодана жандармы не осматривали. Они знали, с кем имеют дело. Через несколько минут автомашины снова тронулись в путь.

«На этот раз обошлось благополучно», — подумал Стой, когда машина уже ехала по пустынным улицам Кшивы.

Позже партизаны узнали, что на этой дороге гитлеровцев часто беспокоили народные мстители. Этим и объяснялась такая повышенная бдительность.

Вскоре они ехали по горной дороге. Лес тянулся без конца и края, одну лесистую гору сменяла другая. Партизаны задремали, но мороз давал себя знать, особенно мерзли сидящие в кузове Кароль и Горварек. Холод пронизывал их насквозь, несмотря на то, что сидели они среди тюков с обмундированием. Пришлось выходить из положения. Они разрезали тюки, натянули на себя шинели, замотали ноги и только тогда немного согрелись.

Прошел еще час. Впереди внезапно появился большой дом, за ним второй, третий. Ехали среди населенного пункта. Это был город Живец. Справа виднелась железная дорога. Свист паровоза разбудил Кароля и Горварека. Повеяло жильем. Подъезжали к небольшому зданию вблизи железной дороги, похожему на вокзал. Ранее комиссар не был здесь и теперь внимательно посматривал вокруг.

Впереди идущая автомашина остановилась. Офицер, сопровождающий колонну, вышел из кабины и, показывая рукой на одноэтажный серый дом с большим крыльцом, что-то сказал.

— Комендатура, — услышал Стой, когда автомашина поравнялась с ним.

Комиссар постучал в кузов, дав знак своим, чтобы приготовились к выходу.

Вскоре все трое были на шоссейной дороге. Офицер любезно пожал руку обер-лейтенанту и уже направился было к своей автомашине, но вдруг остановился.

— Пауль! — крикнул он.

К нему подбежал высокий, худой и горбоносый ефрейтор в натянутой на уши пилотке.

— Слушаю вас, пан лейтенант, — пропищал он.

— Дай пану обер-лейтенанту несколько бутылок из нашего запаса.

— Слушаюсь! — ответил тот и бросился к машине. Он возвратился с тяжелым рюкзаком и вручил его обер-лейтенанту.

— Лучшие французские коньяки, — самодовольно улыбнулся офицер, еще раз прощаясь с обер-лейтенантом.

Молчаливый, с грубоватыми чертами лица Кароль вообще редко улыбался, но сейчас и он не выдержал. Едва сдерживая смех, партизаны направились в городскую гостиницу.

Стояла полночь, на улицах было тихо. Город спал мертвым сном. Сквозь темные тучи изредка проглядывала луна. Двухэтажный домик, к которому пришли партизаны, был расположен почти в центре. В небольшом его коридорчике сквозь замерзшее стекло чуть заметно блестел тусклый огонек.

Стой постучал в дверь. Открыл низенький, лысый немец с костылем в руке.

Увидев обер-лейтенанта фельджандармерии, он как-то странно подпрыгнул на одной ноге, выбросил вперед руку и хрипло выкрикнул:

— Хайль Гитлер!

Ответив на его приветствие, путники зашли в коридор.

— Нам три места.

— Пожалуйста, — засуетился немец. Через несколько минут Стой был уже в номере, а рядом с ним в двухкоечной комнате расположились Кароль и Горварек.

Спать долго не пришлось. Не для сна явились сюда партизаны. Наступило утро. Медленно расступался морозный туман. Серело. Все отчетливее обрисовывались в утренней мгле городские постройки, дорожные столбы.

Стой смотрел на большой кожаный чемодан, стоящий возле кровати, и десятки вариантов предстоящей боевой операции роились в голове. Главным сейчас было установить контакт с людьми, которые бывают в складах с боеприпасами, и с помощью их пробраться туда. А дальше обстановка покажет, думал он.

Давно уже проснулись Кароль и Горварек, с минуты на минуту ожидая указаний комиссара. Наконец он зашел к ним в комнату. Решено было отправиться в город.

Внешне партизаны были в безопасности: кто мог заподозрить в чем-либо обер-лейтенанта фельджандармерии и его солдат, находящихся в служебной командировке?

Город проснулся. Взад и вперед сновали грузовики, тяжело грохотали танки, пушки. Гражданского населения как будто и не было.

На станции стоял шум и гам. Со всех концов сгоняли скот, грузили в больших клетках кур. Визжали свиньи, ревели коровы. Надрывая глотки, орали гитлеровцы и полицаи.

— Настоящий базар, — криво улыбнувшись, вполголоса сказал Стой. — Что-то я не замечаю здесь немецкой аккуратности.

Родители Кароля жили под Варшавой. С болью смотрел он, как из его страны вывозят награбленное добро, с таким трудом нажитое народом. В груди тяжело закипала ненависть.

Комиссар разгадал чувства Кароля. Он приблизился к нему, слегка толкнул, а когда тот обернулся, спокойным, тихим тоном промолвил:

— Пойдем, они свое получат сполна.

И от слов этих как-то легче стало Каролю, и он пошел вслед за комиссаром. Вскоре путники были в противоположном конце города.

Помещения, где находились склады, скорее всего напоминали обыкновенные городские домики и сараи. Территория была обнесена забором с колючей проволокой, за ним и вдоль его прохаживались часовые.

«Что-то слишком усиленная охрана, — подумал Стой. — То ли напуганы, то ли хранят что-то ценное, секретное».

К складам то и дело подъезжали крытые брезентом автомашины, солдаты в черных эсэсовских мундирах грузили на них какие-то ящики. Из других помещений выносили снарядные ящики. Только там хлопотали уже солдаты в другой форме.

«Пожалуй, этот склад самый ценный», — думал комиссар, наблюдая за группой эсэсовских молодчиков, таскавших ящики в автомашину.

Только к вечеру партизаны возвратились в гостиницу. В дверях встретил их тот же лысый администратор. Однако в тоне его не чувствовалось уже той заискивающей нотки, как это было ночью. Держал себя он более чем официально.

Когда Кароль обратился к нему за ключами, он сердито посмотрел на него и, показывая на шкаф, проворчал:

— Пора знать, где ключи, а не гонять инвалида за ними.

Он еще долго что-то ворчал вслед, но Кароль сделал вид, что не обратил на это внимания.

«Пусть себе ругается, было бы все остальное в порядке», — подумал он, отпирая дверь комнаты.

Но вскоре партизаны почуяли недоброе. Войдя в комнату, Стой заметил, что коричневый чемодан стоял вовсе не в таком положении, в каком был оставлен. Присмотревшись, он обнаружил чуть заметные царапины около замка. Сомнений не было: чемодан кто-то пытался открыть. Конечно, открыть никому не удалось, ибо в таком случае обязательно произошел бы взрыв. И все же положение было тревожным.

Правда, чемодан могли открывать просто из любопытства или же с целью хищения находящихся в нем «вещей».

«А если нас засекли?» — подумал не без волнения Стой. И он решительно направился к администратору.

— Я сегодня ждал одного человека. Не приходил ли он?

— Не было никого.

— А может, вы отлучались и просто не заметили?

— Да нет же, пан обер-лейтенант. Я целый день, как проклятый, просидел в этой конуре.

«Не надо было оставлять чемодан без надзора», — с досадой думал Стой, возвращаясь в комнату.

Долго ходил он взад и вперед, раздумывая над тем, как бы обнаружить интересовавшихся чемоданом. Наконец он зашел к товарищам и предложил им план действий.

Вечером, когда повсюду зажглись маскировочные синие лампочки, партизаны приоткрыли окно в комнате Кароля и Горварека. Окно в номере комиссара было забито наглухо, и сделать этого там не удалось. Оставив окно приоткрытым, они вышли в коридор и, делая вид, что закрывают дверь, щелкнули замком. Затем направились к выходу.

Номер комиссара, в котором находился чемодан, оставили закрытым.

Администратор сидел на своем прежнем месте. Он внимательно посмотрел на военных, проводив их пристальным взглядом.

— Не нравится мне этот тип, — заметил Горварек, когда партизаны вышли на двор.

— Кому может нравится этот гитлеровский ублюдок? — ответил Стой.

Улица была переполнена военными. Вечером в кинотеатре демонстрировался какой-то немецкий фильм, туда и спешили гитлеровские солдаты и офицеры.

Стой направился в городской ресторан, где хотел завести кое-какие полезные знакомства.

— Так вы проследите там! — сказал он на прощание партизанам и скрылся за углом.

Кароль и Горварек остались одни. Подождав некоторое время, они возвратились во двор гостиницы и бесшумно подошли к приоткрытому окну. Горварек первым нырнул в комнату, за ним проник туда и Король.

Закрыв окно, они начали следить за комнатой комиссара. Горварек прилег на кровать и невольно задумался. Мысли его полетели к родному словацкому селу Бревнице, где ожидали его родители и чернокосая Анка. Она встала перед глазами такой, какой он видел ее в последнее свидание — в белом платье, с горячим румянцем на щеках…

Мечты Горварека прервал шум чьих-то шагов. Кароль тоже поднялся с кровати и потянулся к автомату, лежащему на тумбочке.

Кто-то приблизился к двери комнаты комиссара. Щелкнул замок, дверь тихо заскрипела. Шаги были уже слышны в комнате.

Все это произошло так быстро, что партизаны не успели даже подбежать к двери и посмотреть, кто это.

— А вдруг он похитит или обменит чемодан? — прошептал Горварек.

Партизаны сжали в руках автоматы. Снова послышался шум. Похоже, что кто-то тянет чемодан к выходу.

Кароль мгновенно приподнялся и бегом направился к двери, но в темноте зацепил стоящую на пути тумбочку и упал. Тумбочка грохнулась об землю.

Горварек сразу не понял, в чем дело, и чуть было не запустил очередь из автомата в дверь, но, разобравшись, перепрыгнул через тумбочку и выскочил в коридор. За ним последовал Кароль. Комната комиссара оказалась запертой. Побежали по коридору к администратору — там также никого не было. В гостинице было тихо. Над столом администратора, как и раньше, горел тусклый свет, лежали какие-то бумаги.

Кароль быстро направился к комнате комиссара, отпер дверь и бросился к чемодану. Он лежал уже не под кроватью, а возле самой двери. Кароль занес его в свою комнату, а сам вышел в коридор к Горвареку, который стоял у входной двери гостиницы.

У двери послышалась немецкая речь, и в гостиницу ввалилась толпа пьяных гитлеровских офицеров, возвратившихся с какого-то банкета. Болтая о разных пустяках, они разошлись по номерам. Прошло еще несколько минут, и в гостинице снова воцарилась тишина.

Король и Горварек возвратились в свою комнату. Какой-то миг сидели молча.

— Пожалуй, его надо унести, — сказал Кароль.

— Куда?

— Куда угодно, хотя бы на вокзал, в камеру хранения.

— А если за нами следят?

— Да… Тогда лучше остановиться на какой-то частной квартире.

Партизаны решили вынести чемодан в этот же вечер.

Горварек вылез через окно. Кароль подал ему чемодан, запер дверь и направился к выходу. В коридоре стоял администратор-немец.

— Где вы пропадаете? Так и гостиницу могут унести! — прикидываясь пьяным, засмеялся Кароль.

Администратор буркнул в ответ что-то неразборчивое и сел в свое кресло.

— Вы что, снова куда-то собираетесь? — спросил он.

— Да, здесь Ганс подцепил каких-то девиц, вот мы и решили повеселиться.

— Значит, вы на ночь не придете? — озабоченно спросил администратор.

— Смотря какой будет улов, — ответил Кароль, а сам подумал: «Врешь, не обманешь, толстая свинья!»

Когда Кароль вышел на улицу, его уже ожидал Горварек. Партизаны по темным переулкам направились на окраину. Пройдя метров пятьсот, остановились, осмотрелись вокруг. Никого не было видно.

Постучали в окно небольшого домика с высокой конусообразной крышей.

Хозяин, разглядев в окно гитлеровских солдат с автоматами, подошел к двери и без лишних слов открыл запоры.

— Прошу панов? — выжидательно поглядел он на них.

— Мы к вам на ночлег.

Хозяин принял немецких солдат внешне радушно, даже предложил им поесть. Но когда вышел в другую комнату, Кароль услышал, как он прошептал кому-то:

— Принес черт людоедов!

Партизанам была выделена отдельная комнатка.

— Сюда еще придет пан офицер, — сказал Кароль хозяину, который укладывал постели.

— Хорошо, здесь три кровати, — ответил тот. Хозяин удалился, и Горварек вышел на улицу. Необходимо было найти комиссара и доложить обо всем.

Вдруг вблизи дома он увидел фигуру, двигающуюся ему навстречу. Горварек поспешно зашел в какой-то двор и спрятался за домом. Мимо прошел среднего роста, полный человек в штатском. Очевидно, заметив, что навстречу ему кто-то шел, он остановился возле двора, куда заскочил Горварек, постоял и снова направился дальше. У дома, где остановились партизаны, он задержался еще раз, прошелся взад и вперед и скрылся в переулке.

«Похоже, что нас действительно засекли», — невесело подумал Горварек. Он вышел из-за дома и направился в ресторан.

* * *

Когда Стой зашел, в ресторане было полно людей. В офицерской комнате, куда пожаловал аккуратный обер-лейтенант, были и гражданские. Судя по тому, как они швырялись деньгами, заказывая дорогие блюда и напитки, можно было определить, что это местные дельцы и коммерсанты. Свободных столиков не оказалось. В углу сидели два офицера в интендантских погонах, уже навеселе. Стой подошел к ним.

— Я вам не помешаю?

Офицеры смерили его взглядом, и через несколько минут обер-лейтенант, назвавшись Эрнстом, был уже в объятиях новых «друзей».

Не дожидаясь официанта, они налили ему бокал коньяка и предложили выпить за здоровье фюрера. Затем пили на брудершафт.

Рыжеволосый интендант Пауль, сидевший ближе к Стою, окончательно опьянел. Комиссар вначале посчитал, что разговаривать с ним на серьезные темы бесполезно, однако вскоре убедился, что он подходящий собеседник.

— Ты сейчас где служишь? — спросил его Пауль, гася сигарету в тарелке с недоеденными консервами.

Стой ответил и в свою очередь стал задавать вопросы. Интендант рассказал, что приехал за получением какого-то неизвестного ему оружия прямо с передовой.

— Но ты, конечно, об этом никому! — икнув, сделал он страшные глаза и погрозил комиссару волосатым пальцем.

Заиграл джаз, и его коллега ушел танцевать.

Оставшись наедине с комиссаром, Пауль стал еще разговорчивее.

— Ты понимаешь, Эрнст, кругом несправедливость! Чтобы получить это оружие, мне предложили разгрузить своими силами вагоны. А людей у меня полторы калеки. Вот и сижу в этой дыре…

— А где это оружие? — будто невзначай спросил Стой.

— Вчера прибыло на станцию, стоит в вагонах. Черт его знает, где брать людей!

— Если тебя устроит, я пока могу дать своих двух солдат, а послезавтра хоть и целый взвод, — сказал Стой, еле сдерживая радость.

— Целый взвод? — недоверчиво протянул Пауль.

— Клянусь честью. Но пока двух.

— Давай пока двух! — раскрыл объятия немец.

Договорились, что солдат он приведет утром. По этому случаю интендант налил еще по бокалу и, расплескивая коньяк, полез целоваться.

Рассчитывался Стой, удивив Пауля увесистой пачкой денег. Не желая остаться в долгу, Пауль слезно просил прийти завтра в станционный буфет. Стой пообещал.

Было около двух часов ночи, посетители расходились. Уже давно умолк оркестр, только за отдельными столиками еще сидели пьяные гитлеровцы, горланя песни.

Поднявшись, комиссар поймал на себе пристальный взгляд. Кто-то смотрел на него из-за столика черными, острыми, как бритва, глазами. Человек этот был в штатском. Приглядевшись, Стой вначале не поверил своим глазам. Это был предатель, изменник родины Бортков. Комиссар хорошо помнил, как Бортков под видом бежавшего из лагеря военнопленного явился к нему в один из городов, где Стой организовал подпольную типографию и печатал листовки. Он тогда принял Борткова, поверил ему. Но вскоре Бортков куда-то исчез, а на утро был окружен дом, где находились партизаны. Каратели убили трех отважных народных мстителей, но, к счастью, комиссар в ту ночь ушел с группой в партизанский лагерь, и его они не застали. С тех пор Бортков числился в черных списках партизан.

Многие народные мстители знали его приметы, методы шпионской деятельности. Наконец наша разведка случайно напала на его след в городе Великая Битча. Бортков отстреливался, смертельно ранил одного нашего партизана, но все же был охвачен. Его привели к руководившему тогда операцией комиссару Стою. На допросе предатель раскрыл свои карты, назвал сообщников.

Комиссар приказал расстрелять шпиона. Его вывели в лес, но оплошность двух партизан-новичков дала возможность ему бежать. И вот сейчас он здесь, среди гитлеровских офицеров.

«Не он ли охотится за нами? — мелькнула мысль у комиссара.

Даже пьяный Пауль заметил, как побледнело лицо обер-лейтенанта.

— Эрнст, ты нехорошо выглядишь!

— Да, пора на боковую, — ответил Стой нащупывая в кармане рукоятку пистолета. Он был готов ко всему.

Когда они вышли из офицерского салона, навстречу шел Горварек. Стой подал знак рукой, обозначавший чрезвычайную опасность. Горварек поправил автомат, чтобы в нужный момент открыть огонь.

Комиссар нагнулся, будто поправляя сапог, и, когда Горварек поравнялся с ним, сказал:

— За мной следит Бортков. Он там, в зале.

Горварек тоже знал предателя Борткова. Пока комиссар одевался в гардеробной, он стоял в углу около дверей. В случае опасности он готов был пустить по врагу автоматную очередь.

Стой распрощался с интендантом и вышел на улицу. У выхода Горварек успел сообщить ему место остановки партизан.

Ночью мороз усилился, подул ветер. Небо было чистое, звездное. Стой неторопливым шагом шел по улице. Теперь ему было ясно, что за ними установлена слежка. Левой рукой он сжимал в кармане гранату, в правой пистолет. И все же он знал, что, кроме ненавистных вражеских глаз, за ним следят зоркие глаза Горварека, и от этой мысли легче обновилось на душе.

Горварек вышел вслед за Стоем и остановился в ближайшей подворотне. Ему было видно, как Бортков подошел к пьяной компании немцев и, показывая на удалявшегося комиссара, что-то говорил.

Толстый, с серебряными погонами немец зажег фонарь, рассматривая бумагу, протянутую Бортковым. Время шло, комиссар уходил все дальше. «Сейчас они организуют погоню», — подумал Горварек. Необходимо было действовать решительно, и Климент пошел на риск. Он вышел из подворотни и направился прямо к собравшимся гитлеровцам.

— Солдат, ко мне! — крикнул толстый офицер.

Горварек подбежал и, вытянувшись, отрапортовал по всей выправке.

— Из какой воинской части?

Горварек ответил.

— Приказываю вместе с этим гражданином задержать партизана.

Горварек слушал, поглядывая искоса на Борткова.

«Нет, не узнал!» — облегченно решил он.

— Что же вы стоите, как идиоты! — заорал офицер.

Бортков и Горварек отделились от гитлеровцев и быстро направились вслед за Стоем.

— Надо взять его живьем, — бросил на ходу Бортков.

Повернув в переулок, куда направился комиссар, они побежали. Давно скрылись из глаз пьяные фашистские офицеры, которых, по-видимому, сейчас больше интересовала постель, чем русский партизан.

Комиссар услышал топот, обернулся. Бортков бежал впереди с обнаженным пистолетом, почти рядом с ним несся Горварек.

— Стой! Стрелять буду! — крикнул Бортков.

Комиссар остановился. В этот момент Горварек ударил рукояткой автомата предателя, и тот упал.

Подскочив, Стой вырвал из рук Борткова пистолет и засунул в рот носовой платок. Вдвоем они скрутили Борткову руки и повели к дому, где они остановились. Здесь их уже с нетерпением ждал Кароль. Зайдя в сарайчик, расположенный во дворе, они посадили Борткова и стали допрашивать.

Бортков не выдержал партизанского допроса, заговорил. Оказывается, об отправлении комиссара на задание он узнал от своего же коллеги — гестаповского агента Гааля из Макова. Сразу же после получения этих сведений было сообщено майору гестапо Гольфу Курту в город Чадца. Он и разработал операцию. Помимо Борткова, к ней был привлечен администратор гостиницы, несколько местных агентов и гестаповцы города Живец. Гестаповцы так и не узнали, что находится в большом коричневом чемодане. Администратор-немец дважды пытался открыть его, но оба раза помешали ему партизаны.

— Знают ли гестаповцы, что мы остановились в этом доме? — спросил комиссар.

— Не знаю. Этого задания мне не поручали, но за вами установлено наблюдение.

Это были последние слова лазутчика. Больше его спрашивать было не о чем. На сей раз он получил заслуженную кару. Труп его затащили в огород и зарыли в снегу.

* * *

После непродолжительного отдыха, как только рассвело, партизаны направились на вокзал, захватив чемодан с собой.

Народу здесь было еще мало. Сдав чемодан в камеру хранения, они вышли на перрон. Ожидать пришлось недолго: вскоре подъехала машина с группой солдат, в кабине которой сидел интендант Пауль. Комиссар, улыбаясь, направился к нему.

— Я всегда был точным, — сказал он.

— О, пан Эрнст! Я ни минуты не сомневался в вашем благородстве!

Стой представил интенданту своих солдат. Тот подозвал верзилу в чине младшего командира и сказал:

— Это к нам подмога для разгрузки вагонов. Зачислите на довольствие.

— Слушаюсь, — откозырял верзила.

Кароль и Горварек направились за ним и очутились в кругу солдат. Через несколько минут все они направились к вагону.

Комиссар остался с интендантом. У того было о чем говорить, вспоминая вчерашнюю попойку. Интендант уже успел выболтать все интересующее комиссара и теперь начал рассказывать о доме, семье, о женщинах. В конце концов он договорился до того, что комиссару стало противно слушать. Посмотрев на часы, Стой дал понять, что спешит.

— О, я разболтался, — спохватился немец. — У тебя, наверное, дела?

На прощание интендант напомнил ему об обеде на вокзале.

— Непременно. Буду ровно в час, — на ходу ответил Стой.

С вокзала Стой направился в магазин и купил коричневый чемодан, очень похожий на тот, в котором находилась мина. Затем набрал коньяку и консервов, уложил в чемодан и сдал в камеру хранения.

В это время у вагона кипела работа. Ящики с секретным оружием грузили в машины и доставляли на склад. За разгрузкой и погрузкой следили эсэсовцы, они же сопровождали автомашины к складу.

Кароль и Горварек работали, не жалея сил. Они проворно носили ящики, укладывали на машины, затем разгружали и аккуратно складывали в складском помещении. Даже Пауль, явившийся туда навеселе, обратил внимание на усердие солдат обер-лейтенанта Эрнста.

— Золотые работники! — умилился он. Однако его солдаты ворчали.

— Некогда и покурить из-за них!

К половине дня разгрузили большую часть грузов.

Ровно в час дня Стой явился в привокзальный буфет. Интендант уже ожидал его с нетерпением.

— Пойдем, Эрнст, там отдельная комната, — поднялся он навстречу.

Комиссар последовал за ним.

В небольшой, хорошо убранной комнате было тепло и уютно. На столе уже стояли аккуратно разложенные холодные закуски, бутылки водки.

— Один момент, — сказал Стой. — Я совсем забыл о французском коньяке.

Он вышел в общий зал, где обедали солдаты.

— Ганс, ко мне!

На его зов вскочило несколько Гансов.

Горварек подбежал к Стою и прошел вслед за ним к выходу.

— Принеси чемодан, — громко приказал комиссар и шепотом добавил: — номер два.

— Прелестно! — просиял интендант, когда Стой раскрыл чемодан и выставил на стол несколько бутылок коньяка, дорогого вина и консервов. — Ты просто добрый волшебник, Эрнст!

На радостях Пауль поднес по рюмке коньяка и солдатам. Впрочем, его склонил к этому комиссар.

— Пейте да живее работайте! — приговаривал интендант.

Обеденное время подходило к концу, как вдруг в комнату, где сидели интендант и обер-лейтенант фельджандармерии, зашел толстый офицер в эсэсовской форме. Он обвел комнату быстрым взглядом и спросил:

— Почему ваши люди не работают?

Лицо офицера было маленькое, с кулак, и совершенно не гармонировало с его толстой фигурой.

— Сейчас идем, — поспешно ответил ему интендант.

— Присаживайтесь к нам, — пригласил гестаповца Стой.

Эсэсовец уставился своими красными, как у кролика, глазами на бутылку и на какой-то миг заколебался. Видимо, соблазн был велик, и он сел за стол.

— Благодарю вас, — кивнул он своей головой-кулачком.

После третьей рюмки эсэсовец стал смеяться, шутить, и его маленькое, как у крота, лицо стало смешным и глупым. Комиссар по-прежнему обводил коллег и пил мало: предстояли еще серьезные дела.

Когда закончили, Стой уложил в чемодан оставшиеся бутылки и консервные банки, запер ключом и позвал Горварека, приказал сдать в камеру хранения.

— Слушаюсь, пан обер-лейтенант! — четко ответил тот.

— Бравый он у тебя, — заметил гестаповец.

Наступали самые ответственные минуты. Стой не без волнения посматривал на стрелки часов.

За исход операции переживал и Горварек. Чемодан он сдал, но вместо него забрал такой же чемодан с миной. Однако, едва успев отойти от камеры хранения, он увидел администратора гостиницы. Только он уже не хромал на одну ногу и шел прямой, энергичной походкой.

Зайдя за колонну, Горварек стал наблюдать.

Администратор явился с каким-то высоким, лет тридцати, русым мужчиной. Оба они предъявили служащему документы и прошли в помещение камеры. Через некоторое время они вышли с коричневым чемоданом и направились в город.

Горварек проводил их взглядом и направился в столовую.

— Как, ты не сдал чемодан? — напустился на него комиссар, изобразив на лице ярость.

— Виноват, камера хранения закрыта, и я ожидал… Думал, что вот-вот откроют, — ответил Горварек, вытянувшись.

— Черт возьми, куда же его девать? — вопросительно глянул Стой на эсэсовца.

— Ладно, пускай берет с собой, — ответил тот, улыбаясь. Он явно рассчитывал на то, что ему перепадет еще кое-что из содержимого чемодана.

Рыжий Пауль с готовностью поддержал эсэсовца.

Планируя операцию, Стой рассчитывал именно на это.

Горварек вышел вслед за офицерами. По пути он успел шепнуть Стою о происшедшем у камеры хранения.

В кузове автомашины уже сидело несколько солдат из команды интенданта. Они помогли Горвареку забраться наверх.

Гостеприимный «обер-лейтенант» Эрнст попрощался с интендантом и эсэсовцем, и автомашина двинулась к складам.

— Не забудь, после работы на вокзале! — крикнул комиссару Пауль.

У складов кипела работа. Начальство торопило, надо было разгрузить вагоны до вечера.

Кароль хорошо знал, что Горварек должен был приехать с миной. Как только автомашина остановилась возле склада, Кароль принял у него чемодан и занес в склад, куда солдаты сложили на время работы свое оружие и личные вещи. Улучив минуту, он положил чемодан между ящиками с секретным оружием и, как ни в чем не бывало, включился в работу. К вечеру чемодан с миной был уже глубоко под ящиками.

Работа по разгрузке вагонов была закончена в этот же вечер. Кароль и Горварек направились на вокзал, где их ожидал Стой с большим кожаным портфелем в руке. Они рассказали комиссару об обстоятельствах выполнения задания. Все шло по разработанному плану. Оставалось раздобыть транспорт, чтобы после взрыва сразу скрыться из города.

Стали ждать интенданта. Вечер был морозный, тихий. Багровело на закате небо, показались первые звезды. Вскоре к вокзальной площади подъехала грузовая автомашина, и из кабины вышел Пауль. Комиссар уже сидел за столиком в ожидании. Он успел заказать ужин, включая дорогой французский коньяк.

— Ты знаешь, Эрнст, — сказал интендант, усаживаясь и потирая руки, — я привык к тебе, как к брату! Выпьем же за дружбу — единственное, что согревает меня в этой страшной стране.

«Положим, тебя согревает здесь в основном коньяк», — улыбнулся про себя комиссар, наполняя бокалы.

Горварек и Кароль остались на площади, ожидая сигнала. Вдруг они заметили, что к буфету быстро направляется администратор гостиницы, а за ним еще человек шесть в гражданской одежде.

Кароль забежал в буфет вслед за вошедшими. Он успел подать сигнал комиссару, и тот приготовил пистолет. Горварек остался около окна, оттуда было видно, что делалось в буфете. Администратор с гражданскими приблизился к Стою и направил на него пистолет.

Интендант, полагая, что пистолеты направлены в него, быстро поднял обе руки вверх. Не успел комиссар выстрелить, как по фашистам хлестнули автоматные очереди: это стреляли Горварек и Кароль. Администратор-немец грохнулся наземь, рядом с ним нашли свою заслуженную кару его коллеги.

Сидевшие в глубине буфета пьяные гитлеровские офицеры приняли гестаповцев в штатском за партизан и в свою очередь начали стрелять по ним. Воспользовавшись суматохой, Стой захватил портфель и вместе с товарищами выскочил на площадь, к машине Пауля.

— Что там за стрельба? — спросил перепуганный шофер.

— Живо заводи! — приказал Стой.

— А где ж мой пан офицер?

— Он приказал тебе быстро отвезти нас.

Шофер поверил. Да и как не поверить обер-лейтенанту фельджандармерии, лучшему другу его шефа?

В кабину сел Горварек, в кузов — комиссар и Кароль. Шофер вначале удивился, почему офицер сел не в кабину, но, встретившись с сердитым взглядом Горварека, проглотил язык.

Автомашина бешено мчалась по улицам. Проехали мост и направились к окраине. Шофер покорно выполнял волю пассажиров, но когда выехали за город, поглядел на Горварека с недоверием. Очевидно, он понял, кого везет.

— Куда мы едем?

— Поедешь, куда прикажут, — отрезал Горварек.

Помолчав, шофер спросил:

— Кто вы?

— Мы партизаны.

Шофер мгновенно выхватил пистолет, но Горварек предупредил его и выстрелил, одновременно схватившись за руль и затормозив. Теперь хозяевами машины стали партизаны.

Стой вытащил из портфеля аппарат, начал настраивать. Наконец он нашел необходимую радиоволну. Через несколько секунд вдали раздался мощный взрыв. Партизаны переглянулись между собой и улыбнулись. Секретная мина «ТОС» сработала. Автомашина тронулась вперед.

Теперь за рулем сидел Климаш Кароль, рядом с ним был Стой. Горварек пересел в кузов. Мчались с такой скоростью, что деревья и столбы вдоль дороги сливались в сплошной поток.

Видимо, гестаповцы не знали, что партизаны выехали из города автомашиной, и погони не было.

Через несколько часов впереди показался город Чадца. Отсюда к партизанскому лагерю было не более пяти километров. Он находился тогда на вершине лесистой горы, куда автомашиной добраться было невозможно. Партизаны остановились, забрали свое имущество, трофеи — автоматы интенданта Пауля и шофера, подожгли машину и направились к лагерю.

Поздно вечером в штабном домике лесника комиссар Рудольф Стой докладывал мне о результатах проведенной операции.

Его большие светлые глаза смотрели на нас спокойно и уверенно. Возможно, он и сам не успел еще осознать всей сложности и опасности проведенной операции. А рядом с ним сидели наши боевые друзья Климаш Кароль и Климент Горварек.

Когда Кароль и Горварек ушли на отдых, мы еще долго беседовали с комиссаром. Не замечая усталости, мы анализировали вместе с ним весь ход операции.

Нас интересовал и беспокоил один и тот же вопрос: каким образом фашистская агентура так точно была осведомлена о нахождении наших людей в Живце. О подготовке операции «ТОС» знал только я и начальник штаба. На задание группа вышла вечером, с наступлением темноты, причем были приняты все меры, чтобы она никем не была замечена.

— Где же мы допустили оплошность? — почесывая затылок, произнес комиссар, и опять мы погрузились в раздумье, перебирая по косточкам каждый свой шаг. Больно и неприятно было думать о том, что в наш партизанский отряд пробрался шпион, однако все обстоятельства указывали на это.

В штабной домик был вызван мой заместитель по разведке Виктор Богданович.

ГНЕВ НАРОДНЫЙ

В один из ясных зимних дней мы с Григорием Мельником проводили с партизанами занятия по изучению материальной части оружия. Вокруг на подстилках были разложены разобранные винтовки и автоматы, советские и немецкие ручные пулеметы. Партизаны изучали те виды оружия, которые им были незнакомы или слабо освоены.

День был на диво хорош. В пышном зимнем убранстве словно дремали в лесной тишине огромные деревья. Молодое солнце поднялось над гребнем гор, и все вокруг засияло ослепительной белизной.

Неожиданно ко мне подошел заместитель по разведке Богданович.

— Прибыл связной Шептак, хочет вас видеть.

Я закончил занятия и направился в домик лесника, как мы привыкли называть свой штаб. Появление в дневное время связного, да еще в такой ясный день, когда за много километров можно было увидеть человека, меня очень удивило.

Шептак поднялся ко мне навстречу. Мы поздоровались и вошли в комнату.

— Что случилось, товарищ Шептак?

— Немцы готовят на вас облаву. Мне об этом сказал Штефан Павелло. Он и послал к вам с этим сообщением.

— Что еще передал Павелло?

— Он сказал, что облава готовится на послезавтра, и просил вас прислать ему человека три партизан, и с ними Янушека.

— Для какой цели?

— Павелло ничего больше не сказал, только очень торопил. Говорит, командир должен узнать немедленно, а Янушек пусть обязательно прибудет к вечеру.

Я отпустил связного и вызвал к себе Янушека.

— Собирайся, Рудольф, к Штефану Павелло. Видно, у него серьезные сведения, раз не доверил даже связному.

— Кто пойдет со мной?

— Володин и Чубон.

Янушек удовлетворенно кивнул.

— Разрешите приступить к выполнению задания?

Я пожелал ему успехов, и через несколько минут он вместе с Володиным и Чубоном двинулись в путь.

Когда я остался один, в домик лесника зашел комиссар. Он сегодня с самого утра вел беседу с новоприбывшими партизанами и возвратился в приподнятом настроении.

— Просто душа радуется, — улыбаясь, сказал он. — Настроение у партизан воинственное, народ нас поддерживает.

Действительно, где бы ни побывали наши люди, всюду им помогало местное население. Правда, мы строго-настрого предупреждали их вести себя по отношению к населению исключительно честно, ничего не брать без разрешения. И народ очень ценил это. Продукты питания почти всегда собирались для нас самим населением. Зачастую крестьяне и рабочие передавали нам собранные деньги.

— Все это так, но все же нам придется уходить с насиженного места, — сказал я комиссару.

— Что-нибудь случилось? — озабоченно спросил он.

Я рассказал о сообщении связного, а затем пригласил начальника штаба Николая Шеверева.

Долго мы сидели над картой, пока не остановились на удобной высотке в лесах около деревни Плане, расположенной вблизи дороги Кораловице — Великая Битча.

Стали собираться в дорогу.

Вместе с начальником штаба и комиссаром мы осмотрели почти каждого партизана, проверили оружие, наличие патронов. Незаметно приблизился вечер.

К дому Павелло Янушек, Володин и Чубон прибыли на лыжах через несколько часов после выхода из лагеря.

Вблизи гостиницы, где жил Павелло, стояло множество грузовых крытых автомашин, взад и вперед ходили патрули. Всюду было много гитлеровцев.

Партизаны подошли совсем близко и, замаскировавшись среди елей, стали вести наблюдение.

В гостинице горел свет, была слышна немецкая речь. Облепленный снегом часовой ходил взад и вперед около автомашины, насвистывая какую-то песенку. Из дома Павелло слышались пьяные выкрики, пение. Кто там находился, партизанам было неизвестно.

— Тебя по голосу Павелло узнает? — спросил Володин Янушека.

— Должен узнать.

— Тогда ползи и попытайся пробраться к дому с другой стороны.

— В комнатах с той стороны никто не живет, но я посмотрю.

Янушек поправил маскхалат, быстро отделился от Чубона и Володина и пополз к дому, утопая в сугробах пушистого снега.

Окна за домом не были освещены. Янушек осторожно постучал. Никто не отвечал, в комнатах было тихо.

Под окнами он обнаружил лестницу и решил добраться по ней к чердачному окошку той комнатки, где лежал сын Павелло. Он осторожно поднял лестницу, поставил ее на крышу дома и стал подыматься наверх. Крыша была скользкая, и Янушек, добравшись почти до середины, вдруг съехал вниз и едва удержался, схватившись за какой-то выступ. Прижавшись к крыше, он огляделся вокруг, прислушался. Было тихо. Затем он повторил попытку. На этот раз ему удалось дотянуться до окна. Осторожно нажав, он открыл его.

— Йозеф! — тихо позвал он, просунув голову. Никто не ответил.

— Йозеф, это я, Янушек! Открой!

По-прежнему было тихо.

Янушек втиснул плечи в окошко, пытаясь пролезть на чердак. Вдруг кто-то цепко схватил его за шею, больно сдавил и потащил к себе. Вначале он попытался освободиться, но неизвестный сжал его так, что Янушек вскрикнул. Прошло еще мгновение. Правой рукой ему удалось выхватить пистолет, но рука вновь оказалась зажатой. Он пытался освободить ее, чтобы выстрелить в нападающего.

— Рудольф, не стреляй! Это свои! — послышался вдруг голос молодого Павелло.

Неизвестный отпустил Янушека. В темноте появилась фигура Йозефа.

— Кто это? — спросил Янушек у него, показывая пистолетом на неизвестного.

— Это Пеллар, наш человек, сейчас я все расскажу, — тихо засмеялся молодой Павелло.

Янушек немного успокоился, вложил пистолет в кобуру и сел на скамейку.

— Вы извините, содруг Янушек, я думал — это немец лезет, — виновато проговорил незнакомец. — А мы как раз ждем вас, у меня важные сведения.

— Только мы ожидали вас снизу, — добавил извиняющимся тоном Йозеф.

Янушек внимательно посмотрел на незнакомца. Он уже немного освоился с темнотой и заметил, как с любопытством на него смотрели большие черные глаза Пеллара. Его поросший густой щетиной круглый подбородок упирался в воротник полупальто, на голове плотно сидела шапка-ушанка.

— Я лесничий, — сказал наконец незнакомец. — Мне поручили передать, что немцы узнали ваше местонахождение и готовят облаву.

— Откуда вам стало известно об этом?

— Жена моя проболталась. Вернее, бывшая жена. Она немка, спуталась с офицерами, ушла от меня и служит теперь в каком-то их учреждении. Сегодня утром явилась ко мне на квартиру, чтобы забрать свои тряпки, и стала уговаривать меня идти к ним на службу. Говорит, иди, а то когда-нибудь красные бандиты подстерегут в лесу и укокошат. «Правда, — говорит, — наши засекли их радиостанцию и послезавтра уничтожат».

— А что это за автомашины у гостиницы?

— Это войска, их немцы стягивают для облавы на вас. Здесь их целая рота.

— Что вы еще можете сообщить?

— Пока у меня все, — ответил Пеллар.

Янушек помолчал, потом спросил Йозефа:

— Ты как себя чувствуешь? Сможешь позвать сюда отца?

— Рана еще немного болит, но…

— Не надо, я позову, — сказал, поспешно поднимаясь, Пеллар.

— Нет-нет, отец говорил, что он сам сюда поднимется, как только можно будет: там у него немцы.

— Хорошо, подождем, — согласился Янушек.

Он обратил внимание на стоящие у окна лыжи.

— Чьи это лыжи? — спросил Янушек.

— Мои, — ответил Пеллар. — По этим следам меня находят лесники, когда я им нужен. А немцы, увидав отпечаток лилии, не идут за мной.

— Остроумно, — усмехнулся Янушек. — Мы встречали следы ваших лыж. Думали, кто-то выслеживает нас.

Послышался легкий скрип лестницы, зашуршало сено, и в комнатку вошел Штефан Павелло.

— Насилу избавился от этих проклятых фрицев, — ворчал старик. — Пока не вылакали всю сливовицу, торчали в доме. О! Товарищ Янушек, каким чудом вы сюда попали?

— От господа бога на парашюте спустился.

Янушек рассказал удивленному старику о том, как он проник на чердак.

— А я-то жду внизу вашего стука! Ну, думаю, не дай бог напоретесь на моих гостей. Сижу, как на иголках.

— Я не один, меня ожидают, — поторопил Штефана Янушек.

— Да-да. Можно говорить при Пелларе. Этому человеку верьте, как самому себе. Я его очень хорошо знаю.

Павелло рассказал о плане задуманной фашистами операции по окружению и уничтожению партизанского отряда «Родина».

— Не удалось только узнать численности войск, — с сожалением закончил свой рассказ Павелло.

— Моя жена должна знать об этом, — сказал Пеллар.

— Почему вы так думаете?

— Она говорила, что знает, сколько войска на это дело собрали! Я не хотел навлечь на себя подозрения и не расспрашивал ее. Но уверен, что она знает. Ее можно допросить.

— А где она живет? — поинтересовался Янушек.

— В одном доме со мной, но мы живем раздельно. Между прочим, она также сказала, что в облаве будут принимать участие и пограничные словацкие части, которые охраняют моравскую границу.

— Об этом особый разговор, — прервал Штефан Павелло. — Я не решился передавать этого через связного Шептака и просил прислать ко мне вас, товарищ Янушек.

— Я слушаю.

— Надо срочно связаться с пограничниками. Через Пеллара я познакомился с Уличным, и он мне сообщил, что большинство солдат словацкой национальности готово перейти к партизанам.

— Кто такой Уличный?

— Офицер пограничной заставы, — ответил Павелло. — Он ждет вас сегодня ночью.

— А вы, дядюшка Штефан, уверены, что Уличный действительно хочет сотрудничать с нами?

— Да, Рудольф, я в этом уверен.

— Тогда мне надо сейчас же отправиться в отряд и доложить обо всем командиру. Как удобнее нам отсюда выйти?

— Лучше всего тем же путем, — посоветовал Павелло. — Я сейчас проверю, что там внизу делается.

Штефан Павелло спустился с чердака, а Янушек с Пелларом стали привязывать к стропилу веревку, чтобы удобнее было спускаться с крыши.

Пришел старик Павелло.

— Спускайтесь, а я пойду посторожу. Когда они будут вн улыбнулся изу, ты, Йозеф, посигналишь.

— Тут у нас сигнализация устроена, — Пеллар, указывая на веревку, свисающую с постели Йозефа.

Штефан Павелло пожал Янушеку и Пеллару руки и полез вниз.

— Ну, выздоравливай, Йозеф, — попрощался Янушек и, открыв окно, стал осторожно спускаться. За ним последовал и Пеллар.

Йозеф прислушался и подергал за сигнальную веревку.

* * *

— Лыжи не забыли? — спросил Янушек, когда Пеллар был внизу.

— Вот они, — указал тот на прилаженные к спине лыжи.

Лестницу отнесли подальше от дома.

— Через две-три минуты идите по моим следам. Я должен предупредить наших ребят, а то еще подстрелят.

— Наконец-то! — обрадовался Володин, увидав Янушека. — А мы совсем уже замерзли. Ну как, все в порядке?

— Да. Сейчас подойдет сюда человек, не вздумайте пальнуть в него.

Как только подошел Пеллар, партизаны встали на лыжи и пошли по направлению к отряду.

Около полуночи мы с комиссаром уже беседовали с Янушеком и Пелларом. Нас очень заинтересовали пограничники. Посоветовавшись, решили направить для переговоров комиссара, Янушека и партизана Степанова.

— Может, вы, Пеллар, тоже пойдете с нами? — обратился к лесничему комиссар.

— Да, мне бы хотелось тоже там быть.

Группа Рудольфа Стоя ушла на задание, а мы, выставив передовые и боковые дозоры, отправились на место нового расположения.

Фашистским карателям не удалось захватить нас врасплох: задуманная ими операция по окружению и уничтожению партизанского отряда «Родина» провалилась.

* * *

В город Маков, где проживал офицер пограничной заставы Уличный, группа Рудольфа Стоя прибыла после полуночи. Одетые в белые маскировочные халаты, партизаны благополучно обошли фашистские посты и осторожно приблизились к дому гардиста Кацубо. Было условлено, что Уличного вызовет Пеллар. Он не раз бывал в этом доме, был хорошо знаком с Кацубо и Уличным, поэтому появление лесничего даже в случае встречи с немецкими патрулями не могло вызвать никаких подозрений: Пеллар здесь был своим человеком.

Лесничий подошел к окну. Партизаны спрятались за угол и могли все слышать и видеть. На стук Пеллара Уличный отозвался сразу же.

— Это я, Адольф. Открой!

Уличный вышел к Пеллару и заспанным голосом пробормотал:

— Ты, как лесной дух, по ночам бродишь. Заходи.

— У тебя никого нет?

— Один, как перст божий, если не считать господина Кацубо, дрыхнущего у себя с супругой. А ты чего спрашиваешь?

— Я к тебе не один, с гостями, — шепнул Пеллар, делая знак рукой. Комиссар и Янушек вышли из-за укрытия. Степанов остался сторожить.

— Гостям я всегда рад, — сказал Уличный. — Заходите.

— Завесьте окно и зажгите свет, — попросил Рудольф Стой.

Уличный снял с постели одеяло и с помощью Янушека закрыл окно. Затем зажег лампу, постоял с ней в руках несколько секунд и, не глядя на гостей, поставил под стол.

«Осторожный», — одобрительно подумал комиссар.

При тусклом свете лампы партизаны увидели небольшую очень скромно обставленную комнату. Над кроватью висел немецкий автомат. На стульях была разбросана одежда офицера словацкой армии. Пистолет в кобуре вместе с ремнем и портупеей лежал на тумбочке у самой кровати.

Уличный вопросительно глянул на Пеллара, потом на партизан.

— Вы хотели с нами встретиться, — сказал комиссар, — вот мы по совету Пеллара и пожаловали к вам в гости.

— Да, но я хотел встретиться с партизанами, прибывшими сюда из России, — ответил Уличный, — а вижу своих земляков-словаков.

— Уже одно ваше желание познакомиться с партизанами заслуживает одобрения, — улыбнулся комиссар. — Мы и есть те люди, с которыми вы хотели увидеться.

Уличный с удивлением посмотрел на Стоя и Янушека. Потом сказал:

— Но ваши красные ленточки на головных уборах — еще не доказательство ваших слов?

— Сразу видно, что пограничник! — улыбнулся Стой. — Какие же документы вам предъявить? Удостоверение на русском языке вас устроит?

И, не дожидаясь ответа, он вытащил из кармана белый кусочек шелка.

— Вот послушайте: «Удостоверение. Выдано подполковнику Рудольфу Стою в том, что он является комиссаром партизанского отряда «Родина». Далее идут подписи и печать. Убедил ли вас этот документ, не знаю, но другого у меня нет.

— Я только что был у них в отряде, — вставил Адольф Пеллар.

— Могу еще предъявить русский автомат, русский пистолет и русские гранаты, — добавил комиссар. — У моего товарища тоже есть такие документы.

Все рассмеялись. Уличный почтительно вернул комиссару его удостоверение.

— Позвольте пожать вам руки, уважаемые земляки, — взволнованно сказал он. — От всего сердца!

— А теперь перейдем к деловому разговору, друзья, — пожав руку Уличного, сказал Рудольф Стой. — Что вы скажете нам хорошего?

— Прежде всего скажу, что большинство наших солдат и офицеров готовы в любое время повернуть оружие против оккупантов. Семнадцать моих надежных товарищей могут завтра же прийти в партизанский отряд бить фашистов.

Уличный рассказал, что словацкие пограничные части, которым приказано на следующую ночь принять участие в облаве на партизан, настроены не в пользу немцев.

— Семнадцать вооруженных словацких патриотов, — сказал повеселевший комиссар, — это, конечно, большая помощь нашему партизанскому отряду. Но надо добиться, чтобы все военнослужащие вашей части пришли к такому же убеждению, как и вы со своими товарищами.

— Что я должен сделать для этого? — спросил Уличный.

— Надо убедить всех солдат и офицеров в том, что фашизму приходит конец, что с каждым днем все ближе к рубежам нашей земли подходит Советская Армия, а вместе с нею и войска Чехословацкой республики. И недалек тот день, когда фашизм будет разбит.

Комиссар рассказал Уличному и Пеллару о положении на фронтах, о деятельности Коммунистической партии Чехословакии и о том, что надо делать каждому патриоту, борцу сопротивления, чтобы приблизить час победы над фашизмом.

— Вы кто по национальности? — поинтересовался Уличный.

— Я чех. Но это не имеет никакого значения. Для меня интересы словаков, венгров и других национальностей так же дороги, как и интересы чехов. Я коммунист и защищаю интересы народа. Мы, чехи и словаки, боремся за то, чтобы Чехословакией недалекого будущего управляли не обувной король Батя и ему подобные, а сам народ, трудящиеся.

Уличный задумался.

— А кто вы по социальному положению? — спросил его комиссар.

— Отец мой рабочий.

— А вы из какой семьи, Пеллар? — обратился комиссар к лесничему.

— Мой отец крестьянин.

— Вот и должна быть у нас, в Чехословакии, власть рабочих и крестьян. Наша коммунистическая партия и борется за это.

— Такая же власть, как в Советском Союзе? — спросил Уличный.

— Какое будет у нас государственное устройство, это решит сам чехословацкий народ. Это его и только его дело. Но я убежден, что Чехословакия будет социалистической республикой. Без капиталистов и помещиков. Государство рабочих и крестьян — это братский союз свободных и равноправных тружеников. Эксплуататоров на шее трудящихся не оставим, не для того мы проливаем кровь сейчас.

— Такая программа по душе нашим солдатам, да и многим офицерам, — сказал Уличный. — Кроме гардистов.

— Этих предателей, прислужников фашизма надо разоблачать и уничтожать!

— Я очень рад, что познакомился с вами, товарищ Стой, — сказал Уличный. — Тут недалеко живет начальник пограничной заставы Юзеф Сладек. Он тоже хочет сотрудничать с партизанами.

— Это вы точно знаете?

— Мы беседовали с ним не раз об этом.

— Хорошо, пригласите его сюда.

Уличный натянул шинель, снял с пояса пистолет и вместе с кобурой положил его в ящик стола.

— Идите вместе с ним, — сказал Янушеку комиссар. — И Степанова с собой возьмите. Мы не вызовем подозрения у вашего хозяина?

— Кацубо привык к моим ночным хождениям. Ко мне очень часто в разное время ночи приходят люди. Такая уж у нас служба, черт ее бери! Между прочим, Сладек предупрежден о том, что мы с вами встретимся сегодня.

— Он не устроит нам неприятностей?

— Нет, я в этом уверен.

— Все-таки ради предосторожности я вместе с вами выйду из квартиры, — сказал комиссар. — А вы, Пеллар, оставайтесь.

На условленный стук Уличного сразу же вышел Юзеф Сладек и молча последовал за ним. Начальник заставы заметил двух вооруженных людей, но не обратил на них никакого внимания. Он был одет в свою обычную форму, на поясе висел в кобуре пистолет.

Возле квартиры Уличного их ожидал комиссар. Он кивнул Янушеку и Степанову, и те остались на улице сторожить дом.

Сладек кивком поздоровался с Пелларом и вопросительно посмотрел на Рудольфа Стоя.

— Это комиссар партизанского отряда, о котором я тебе рассказывал, — представил ему Уличный Рудольфа Стоя.

— Очень рад, очень рад, — почтительно поклонился Сладек.

— Мне сообщили, что вы хотите сотрудничать с партизанами. Это верно? — спросил у Сладека комиссар.

— Да, лично я, мне кажется, смогу быть вам полезен.

— А именно?

— У нас есть люди, которые желают пойти в партизаны. Кроме того, мы с Уличным можем передать вам некоторое количество оружия и боеприпасов.

— Сколько у вас таких людей?

— Вполне подготовленных — семнадцать человек.

— Хорошо. Но этого мало, поручик Сладек! Вместе с Советской Армией идет освобождать нашу родину армия Чехословацкой республики, а вы ведь являетесь подразделением этой армии? Я не ошибаюсь?

— Я вас понимаю.

— Вот и хорошо. У нас нет времени для обстоятельного разговора, Уличный и Пеллар подробно поговорят с вами. Но я скажу: если вы настоящий патриот своей родины, вы сделаете все, чтобы ваши пограничники все, как один, повернули оружие против фашистов.

— Вполне с вами согласен и сделаю все от меня зависящее.

— В таком случае будем говорить конкретно. Когда, где и какое оружие вы предоставите в распоряжение партизанского отряда?

— Завтра мы сможем доставить на квартиру Уличного три ручных пулемета, десять винтовок, комплекты патронов к ним и гранаты. Пулемет и две винтовки находятся сейчас у меня дома.

— Мы их заберем сегодня же с собой. А как вы думаете активизировать разъяснительную работу среди словацких войск?

— Думаю завтра же поручить это своим доверенным лицам, — ответил Сладек.

— Ну что ж, хорошо. Только действуйте поосторожнее и позаботьтесь, чтобы к вам не проникли провокаторы, — посоветовал комиссар. — А вы сами из какой семьи, товарищ Сладек?

— Я сын рабочего, — ответил Сладек взволнованно. Впервые за всю свою жизнь почувствовал он великий смысл этого гордого слова «товарищ». Ему, сыну, рабочего города Жилина, пришлось испытать много горя и унижений. Только случайно удалось ему стать офицером, когда вспыхнула война.

— Люди, потерявшие честь и совесть, обманом вовлекли таких, как я, в свою подлую авантюру, заставили служить фашистам, — гневно сказал он. — Поверьте, эта часть моей биографии самому мне не нравится!

— Что ж, биография обычная, — улыбнулся комиссар. — Только в ней не хватает страниц борьбы за счастье чехословацкого народа. Но вы, товарищ Сладек, уже начали эти страницы. Так же, как и товарищ Уличный и Пеллар.

— Спасибо, товарищ комиссар! — горячо пожал ему руку Сладек и вдруг озабоченно спросил: — Вы уже знаете, что пограничные части получили приказ выступить на вас облавой?

— Да, мы знаем об этом.

— А как нам действовать?

— Идите на облаву со спокойной совестью — там нас уже не будет. Используйте эту неудачную операцию для развертывания патриотической агитации среди своих солдат. Желаю вам удачи!

Партизаны и их новые товарищи тихо вышли из квартиры и направились к дому Юзефа Сладека, чтобы забрать оружие и боеприпасы.

— Связь будем держать через Пеллара и Шептака, — сказал на прощание комиссар Сладеку и Уличному. — А вы, Пеллар, проводите нас.

— Я проведу вас по самому безопасному пути, — вызвался Уличный.

— Когда возвратишься, зайди ко мне. Все равно я уже не усну до утра. Пароль на сегодня в городе — «Дрезден», отзыв — «Дортмунд», — сообщил Сладек.

Как только партизаны вышли из города и приблизились к тому месту, где были спрятаны лыжи, комиссар отпустил Уличного домой.

— Идите, товарищ. Вам есть о чем сегодня говорить со Сладеком. До скорой встречи!

Через четверть часа комиссар с товарищами был уже у своего связного Заяца.

* * *

С тех пор, как Йошке Заяцу было поручено собирать разведывательные данные и быть связным партизанского отряда, он очень добросовестно, не считаясь со временем и погодой, выполнял все поручения командования отряда. Мы получали от него чрезвычайно ценные сведения о передвижении фашистских войск, их вооружении, моральном состоянии солдат. Партизаны заходили к нему на квартиру лишь в крайне необходимых случаях.

Как-то само собою вышло, что в свою разведывательную работу Йошка Заяц включил и жену Стефанию. Это была женщина энергичная, к тому же горячая патриотка. Она ненавидела фашистских захватчиков и охотно помогала мужу, чем только могла.

Беспокойной, полной опасностей была жизнь у этих замечательных людей, но они ничего не страшились и не щадили сил, чтобы внести свой маленький вклад в великое дело победы над фашизмом. Очень часто приходилось им по ночам с риском для жизни выслеживать, подсчитывать количество фашистов и их вооружение во время передвижений по шоссе через деревню Шатина. Комиссар знал об этом, и первыми его словами в доме Заяца было предупреждение не будить Стефанию.

— Пусть поспит ваша хозяюшка, а мы поработаем, — сказал комиссар, когда Йошка Заяц направился было будить жену, чтобы она приготовила поесть.

— Мы сегодня рано легли, и Стефания уже отдохнула, — убеждал комиссара Йошка.

— Да я уж и так не сплю, — сказала Стефания, входя, поздоровалась с партизанами. — Сейчас я мигом приготовлю. А ты, Йошка, выйди погляди, как там на улице.

Тем временем Рудольф Стой с Янушеком и Степановым принялись за разборку оружия, которое завтра должен был доставить в отряд Йошка Заяц. Подкрепившись, они работали всю ночь. А рано утром, взяв корзинку, Стефания отправилась в Маков на разведку.

Оружие и боеприпасы, переданные Сладеком и Уличным, были аккуратно уложены в плетеную корзину, увязаны на маленьких санках и спрятаны в сарае.

Спать пришлось недолго — не было времени, да и Йошка Заяц уже стучал во дворе топором. С базара вернулась Стефания и взволнованно сообщила:

— В Макове много немцев, они готовятся к облаве на партизан! Мне об этом говорил один пожилой солдат.

— Солдат? — удивился комиссар.

— Да, я продавала яички и сливовицу, а он подошел и попросил налить стаканчик. Я налила, предложила ему взять на закуску пару яичек и пирожок. После второго стаканчика немец стал закусывать пирожком. «Жена, небось, готовит вкуснее?» — спрашиваю я у него. А он чуть не подавился, закашлялся до слез и говорит: «Нету у меня теперь ни жены, ни детей, погибли в бомбежку Штутгарта. Маюсь теперь один да смерти ожидаю». «Ну, в наших местах особенно нечего бояться смерти», — нарочно говорю я. «Э, хозяйка, не говорите: тут хуже, чем на фронте! Налейте-ка еще…»

После третьего стаканчика он совсем захмелел и говорит: «Тут кругом в лесах полно партизан. Сегодня ночью мы на них будем облаву делать». «Тогда выпейте на дорожку еще стаканчик от меня», — говорю я. А он совсем раскис и стал рассказывать, что в их роте одни старики да полукалеки. «Фюреру с нас мало проку», — говорит. Получила я с него деньги и сразу же домой, чтобы вам рассказать…

— Спасибо, Стефания, — горячо поблагодарил женщину комиссар. Он не сказал, что о готовящейся облаве партизанам уже известно: это очень огорчило бы добрую женщину.

Стефания вынула из корзинки оставшиеся пирожки, яички, бутылку сливовицы и поставила все это на стол.

После завтрака комиссар и Янушек принялись за составление текстов листовок для подпольной типографии Макова. Листовки на чешском и словацком языках призывали жителей города и окружающих деревень создавать подпольные группы борцов сопротивления фашизму, добывать оружие и идти в партизанские отряды, чтобы помочь скорее освободить родную землю от иноземных захватчиков.

В листовках также рассказывалось о победах Советской Армии и о героических боевых делах Чехословацкого корпуса, который плечом к плечу с русскими братьями боролся за разгром фашизма.

К вечеру все было готово.

С наступлением темноты партизаны в сопровождении Йошки Заяца отправились в Маков. К дому Уличного подошли никем не замеченными. На условный стук в окно вышел сам Уличный и пригласил партизан зайти.

Степанов, Йошка Заяц и Пеллар остались во дворе посторожить, а комиссар с Янушеком тихо вошли в квартиру, где оказался также Юзеф Сладек.

— У нас все в порядке, товарищ Стой, — доложил Сладек.

— Рассказывайте по порядку.

Сладек сообщил, что на сторону партизан готовы перейти с оружием двадцать девять вооруженных пограничников. Все оружие, как было условлено, принесено на квартиру к Уличному. Здесь было три ручных пулемета, двадцать шесть гранат и полтора десятка винтовок с двойным комплектом патронов к ним.

Комиссар с благодарностью пожал руки Сладеку и Уличному.

— Сегодня в час ночи немцы начнут круговую облаву на расположение партизанского отряда, — сообщил Сладек. — Уже отдан приказ.

— Пусть позабавятся, — хитро сощурился комиссар, — там уже никого нет. Жалко, что у нас мин нету, а то бы мы им устроили сюрпризец. Скажите, когда вы сможете направить в партизанский отряд пополнение?

— Кроме сегодняшнего дня, в любое время.

— Хорошо. Пусть они завтра ожидают в лесу около деревни Белоня. Пароль: «Мы пришли рубить ели», отзыв — «Рубите дружно». Ручные пулеметы мы заберем сейчас, а остальное оружие и боеприпасы доставьте с вашими товарищами в лес к Белоне.

— Будет сделано, товарищ комиссар, — козырнул Сладек. — Кстати, я установил связь с одним офицером по фамилии Лучанов.

Сладек рассказал, что Лучанов — офицер чехословацкой армии, настроен против фашистов и хочет сотрудничать с партизанами. Его жена, учительница, тоже ненавидит фашистов и готова вместе с мужем помогать партизанам.

— Передайте Лучанову, что он может прийти к деревне Белоня вместе с пограничниками.

— О, Лучанов с радостью придет, — заверил комиссара Сладек.

— А как настроено население Макова? Вы интересовались этим? — спросил у Сладека комиссар.

— Население явно симпатизирует партизанам. Большинство словаков почти открыто выражают презрение к изменникам-гардистам. Конечно, не в лицо им, так как опасаются репрессий, но между своими людьми такие разговоры идут повсюду. Я не был связан с борцами сопротивления, но все же убедился, что очень многие отвернулись от словацких националистов.

Юзеф Сладек не преувеличивал, говоря о настроении населения Макова. В городе все знали, что в лесах действуют партизаны. Десятки патриотов собирали для них деньги, продукты, одежду. Особенно активно действовал житель Макова Рудольф Кубинец. Вместе со своими товарищами он ходил по домам и собирал деньги, продовольствие, теплую одежду. Одним он говорил, что собирает для бедных, других убеждал оказать помощь русским военнопленным, а более близким людям сообщал, что все это для снабжения партизан, действующих в лесах вокруг Макова.

Рудольф Кубинец пользовался в Макове всеобщим уважением. Он регулярно слушал передачи радиостанций Советского Союза, записывал сводки Совинформбюро и все это рассказывал жителям города и деревень. К нему на квартиру почти ежедневно приходили знакомые и с жадностью слушали вести с фронтов. Вокруг Кубинца все теснее сплачивались передовые люди. Вскоре сходки в квартире Рудольфа превратились в своеобразные собрания, на которых обсуждались разные политические вопросы. Особенно эти собрания активизировались в начале 1945 года.

Слушая подробный рассказ Юзефа Сладека о росте недовольства среди населения политикой националистической партии Словакии, Рудольф Стой решил немедленно встретиться с Кубинцем.

— Как вы думаете — спросил он у Пеллара, — мы смогли бы поговорить с Кубинцем?

— Думаю, что это нетрудно сделать: он живет почти рядом. Кстати, на совещаниях у Кубинца, о которых я вам рассказывал, часто, помимо обсуждения политических вопросов, разрешаются и некоторые чисто гражданские споры.

— Каким образом? — поинтересовался Стой.

— Очень просто: поговорят по существу дела, а потом путем голосования принимают решение, что надо сделать. Говорят, еще не было случая, чтобы эти решения не выполнялись.

— Вот вам уже готовый зачаток народной власти, — радостно воскликнул Янушек.

— Да, народ в процессе борьбы сам находит формы народной власти, — задумчиво произнес комиссар. — Так учит нас марксистско-ленинская теория. Ну что ж, Пеллар, пригласите сюда Кубинца, если можно.

Пеллар ушел. Юзеф Сладек продолжал рассказывать партизанам о событиях последних дней. В частности, он сообщил о спешном передвижении фашистских войск по направлению Банской-Бистрицы, их количестве и вооружении.

— Я вижу, вы не теряли даром времени, товарищ Сладек, — похвалил офицера комиссар.

— Профессиональная привычка, товарищ Стой! — улыбнулся тот.

— А вы знаете, почему фашисты так торопятся в эти места?

— Вот этого не удалось узнать, — с сожалением ответил Сладек.

— Тогда я об этом расскажу. Немцы бросают свои воинские части в район Банской-Бистрицы, Зволена и других мест потому, что там вспыхнуло вооруженное восстание. На сторону повстанцев перешли чехословацкие части, и теперь они вместе ведут борьбу с гитлеровцами. Вы об этом непременно расскажете всем. Пусть люди знают, что чешский и словацкий народы уже начали самую решительную борьбу с общим врагом. Ваша главная задача, товарищ Сладек, — добывать для партизан побольше оружия. И словом правды, и огнем мы будем помогать нашим братьям на фронтах…

Разговор комиссара прервал осторожный стук в окно. Уличный вышел в коридор, с минуту постоял, прислушиваясь, а потом вернулся с Пелларом и Кубинцем.

— Такими я вас и представлял, — радостно пожимая руки Стою и Янушеку, взволнованно сказал Кубинец. — Наконец-то я с вами встретился!

— Мы тоже о вас наслышались, товарищ Кубинец, — сказал комиссар.

— Мне особенно приятно слышать от вас это чудесное слово «товарищ!» — растроганно ответил прибывший.

Рудольф Кубинец вкратце рассказал о работе активистов борьбы с фашизмом.

— Вчера мы решили отправить к вам в партизанский отряд группу надежных товарищей, конечно, с оружием.

— Спасибо, товарищ Кубинец. А как называется ваш комитет?

— Просто Комитет представителей народа, — ответил Кубинец. — По правде говоря, мы даже не подумали о названии.

— Мне кажется, что вашу организацию активистов можно было бы назвать Комитетом Народных выборов, — предложил Янушек. — Как вы думаете, комиссар?

— Вообще название хорошее, но решать вы должны сами, товарищ Кубинец.

— Я доложу об этом представителям.

— А кто у вас руководитель комитета? — спросил Стой.

— Руководителя у нас еще нет.

— Вот без этого никак нельзя! Непременно изберите руководителя комитета и его заместителя, а то и двух.

Договорились с Кубинцем, что собрание подпольщиков состоится на следующий день, а связь будут держать через Йошку Заяца.

Рудольф Кубинец ушел. Партизаны взяли оружие, распрощались с пограничниками и лесничим и отправились на новую базу своего отряда.

Новая база находилась в лесу, недалеко от дороги Маков — Кораловице, вблизи деревни Бабище. Свой штаб и радистов, а также врача Поспелова мы устроили в маленьком домике лесника. В этих местах такие домики разбросаны повсюду в наиболее отдаленных и глухих лесных массивах. Комиссар с Янушеком и Степановым прибыли, когда отряд уже вполне устроился.

Они принесли нам хорошие вести. Особенно были мы рады тому, что к нам придет пополнение — почти целый взвод обученных и вооруженных словацких пограничников, да еще с пулеметами.

— Растет отряд, и оружия стало больше! — потирал руки Григорий Мельник. — Теперь веселее будет!

Мы уже заканчивали составление донесения Украинскому партизанскому штабу о своем перебазировании и других разведывательных данных, когда мой адъютант Андрей Патока доложил:

— Прибыл связной Станислав Ворачек.

Жизнь Станислава Ворачека протекала в маленьком селении, расположенном недалеко от нашей новой базы, тихо и однообразно. Основным источником существования Ворачека была охота и портняжное ремесло. Эти занятия давали ему очень скудные заработки. Домик у Станислава был маленький. Грубая самодельная мебель, да еще швейная машинка — вот и все его имущество, если не считать старого двуствольного ружья да нескольких кастрюль и сковородок, всегда начищенных его женой до блеска.

Пробовал Ворачек работать на фабрике в Великой Битче, побывал и на других предприятиях, но везде заработки были ничтожными, и бедность шла по пятам, не покидая семьи трудолюбивого Станислава.

Еще труднее стало жить, когда Чехословакию оккупировали гитлеровцы. Где-то на востоке бушевала война, а здесь, в горных селениях Словакии, хозяйничали оккупанты. Они расстреливали ни в чем не повинных жителей, открыто грабили крестьян, угоняли в Германию на каторжные работы парней и девушек. Раньше Ворачек никогда не думал о политике, а теперь с жадным любопытством впитывал в себя каждую новость, и в душе его поднимался все больший протест против бесчинств оккупантов.

Из уст в уста люди передавали вести с далеких фронтов, рассказывали о великой Стране Советов и Красной Армии, которая громила и гнала назад гитлеровские орды. Станислав Ворачек слушал эти вести, и в нем зарождалось чувство симпатии к героическому советскому народу, кипела ненависть к фашистским палачам, топтавшим родную словацкую землю.

Когда Станислав услыхал, что в Бескидах действуют партизаны, пуская фашистские воинские эшелоны под откос, он решил во что бы то ни стало найти их. Каждый день брал он свои лыжи, подшитые шкурой дикой козы, двустволку и уходил на охоту, надеясь на случайную встречу с партизанами. Но Ворачеку не везло — все его попытки оставались безрезультатными.

«Где же их искать!» — думал Станислав в эту вьюжную ночь, когда за окошком неистовствовал в глухом лесу ветер, а снежные тучи то застилали черной мутью все вокруг, то вдруг в редкие просветы выплывала луна и озаряла мертвым светом бушующий лес.

Ворачек смотрел в морозное окно, и мысли не давали ему покоя.

Вдруг недалеко от своего дома он увидел вооруженных людей. Они прошли на лыжах с какими-то тяжелыми грузами, поднялись на пригорок и, круто повернув в глубь леса, исчезли, как тени, в снежной мути.

«Это они!» — с волнением подумал Ворачек и стал поспешно одеваться.

— Ты куда это собираешься? — спросила жена.

— Спи, я недолго, — успокоил ее Ворачек.

В коридорчике стояли лыжи, и Ворачек взял их с собой. Выйдя из домика, он забросил за плечи ружье, встал на лыжи и поспешно двинулся по следам вооруженных людей. Вьюга еще не успела замести их лыжни, и вскоре Ворачек спустился в ложбину. Здесь ветру было свободнее гулять на просторе, и следы пропали. Станислав долго раздумывал, куда могли пойти партизаны: в том, что это были они, он уже не сомневался.

То ли охотничье чутье подсказало, то ли выручил случай, но Ворачек направился из лощины вверх по крутому лесистому склону. Было тяжело, но он упрямо шел и шел ступенчатым шагом, зигзагами, пока не выбрался наверх.

Но люди, которых разыскивал Ворачек, исчезли без следа, и он остановился в раздумье.

«Пройду к домику лесника, хоть обогреюсь немного», — решил Ворачек.

Холодный ветер ударил в лицо, идти стало еще тяжелее.

* * *

…Первыми заметили Станислава Ворачека часовые подвижного кругового дозора. Они пропатрулировали свой участок и, выбрав удобное для наблюдения и защищенное от вьюги место, легли отдохнуть. Заметив неизвестного, они послали связного в штаб, а сами продолжали незаметно вести наблюдение: человек с ружьем, да еще в такую глухую ненастную ночь, не мог не вызвать подозрения, тем более, что отряд прибыл сюда всего лишь два дня тому назад, и немцы, вероятно, после провала своей облавы рыскали повсюду.

Когда Ворачек подошел к партизанам, они остановили его и доставили в штаб. Так и познакомились мы с этим смельчаком, оказавшимся впоследствии замечательным связным. Дом этого патриота стал для нас ремонтной мастерской и кухней. Там партизаны чинили и шили одежду, обувь, варили пищу, пекли хлеб.

Я познакомил Ворачека с комиссаром, и он стал рассказывать обо всем, что видел в городе Великая Битча.

— Батальон легких танков вчера прибыл в город и завтра своим ходом должен отправиться в район Банской-Бистрицы, — сообщил Станислав. — В Кораловице находятся две роты горных стрелков, но настроены не очень воинственно. Большинство солдат — старики, вооружены винтовками и пулеметами чешских и французских фирм старого образца.

— Как вам удалось все это узнать? — искренне подивился комиссар.

— В Кораловице у меня есть давний приятель, уже пожилой человек, служил когда-то в чехословацкой армии капралом. Вот он и сообщил мне обо всем. Верить ему можно, он человек хороший.

Мы поблагодарили Ворачека за доставленные сведения, и он ушел выполнять свое первое задание. В то время нас особенно интересовал вопрос, не напали ли немцы на следы нашего нового расположения.

— Люди сами начинают нас находить, чтобы помочь нам, — удовлетворенно сказал комиссар, когда Станислав ушел. — Это хороший признак!

— Да, растет гнев народный, — заметил Янушек.

…Для встречи пограничников, пожелавших вступить в наш отряд, было решено послать Рудольфа Янушека.

Комиссар, Янушек, Мельник и другие ушли на короткий отдых. Маша Дубинина засела за свою рацию, и на Большую землю сквозь вьюгу и вой ветра полетели сигналы морзянки с сообщением об организации Народных выборов в городе Маков и сведениями о проведении боевых и разведывательных операций.

Утром из боевого задания вернулся Анатолий Володин. Вместе с другими партизанами опытный подрывник уложил под железнодорожное полотно две мины нажимного действия. Ожидать пришлось недолго: фашистский воинский эшелон с боеприпасами полетел под откос. То, чего не доделали заряды тола, завершили взрывы находящихся в вагонах боеприпасов.

Новый день мы начинали хорошими делами. Маша Дубинина передала в Киев и это сообщение.

— Пусть Тимофей Амвросиевич Строкач читает и радуется вместе с нами, — сказал Григорий Мельник. — Верно, Маша?

— А я тут ни при чем, — пожала плечами Дубинина. — Это партизаны работают.

— А ты кто же?

— Я вроде радиокурочки: клюю по зернышку, когда подбрасывают.

Мы все расхохотались. Особенно смеялся Мельник. Долго он потом ласково называл Машу радиокурочкой, потом просто курочкой.

Под вечер Андрей Патока доложил о прибытии Мелоцика. В этом человеке мы тоже не ошиблись: владелец небольшой лавки в деревне Шатина оказывал нам всяческую помощь, особенно продуктами: колбасой, рыбой, хлебом, сахаром. Иногда Мелоцик присылал нам бочонок сливовицы или боровички. Спиртные напитки мы расходовали очень экономно, выдавая тем лишь партизанам, которые выполняли задания в трудных метеорологических условиях: в секретах, засадах и тому подобное.

На этот раз Мелоцик привез отряду тоже порядочное количество продуктов: буженину, крупу, мясо, рыбу и муку. Все это было отправлено в домик Станислава Ворачека.

Мелоцик сообщил, что Пеллар располагает какими-то ценными данными и просит встретиться с ним как можно скорее.

Мы долго беседовали с Мелоциком. Его интересовало все о жизни в Советском Союзе: условия жизни рабочих, как живут и работают колхозники, есть ли в СССР частная и личная собственность. На все свои вопросы он получал обстоятельные ответы: мы знали, что Мелоцик расскажет об этом своим близким знакомым.

В сопровождении тех же партизан из так называемого комендантского взвода, с которыми Мелоцик прибыл в отряд, он отправился домой в деревню Шатина.

Несмотря на то, что отряд перешел на новое место всего несколько дней тому назад, партизаны уже успели освоиться с суровыми зимними условиями: одни построили себе небольшие курени, обложенные густыми еловыми ветвями, другие приспособили для укрытий от непогоды брезентовые шалаши, третьи устроились под корнями огромных елей, обложив их камнями, а сверху прикрыв жердями, старыми тулупами, одеялами. Жилища партизан строились с расчетом на внезапное нападение.

По ночам в этих примитивных жилищах горели очаги, на которых партизаны варили себе пищу, кипятили чай и кофе, а то и просто грелись. Днем разжигать костры категорически запрещалось.

Условия жизни были трудные. Но никогда и никто из партизан не впадал в уныние и не жалел о том, что бросил теплый родной очаг, променяв его на холодный курень в глухом снежном лесу и на опасности боевой жизни, подстерегавшие на каждом шагу. Сердца партизан согревали неугасимый огонь любви к Родине, ненависть к врагу и светлая надежда на скорую победу. О победе думали всегда, о ней говорили и мечтали в свободные минуты.

* * *

Группа Янушека подготовилась к выходу на боевое задание.

Мы с комиссаром пожелали ей удачи, и шестеро хорошо вооруженных партизан отправились в путь. Вместе с ними ушел и Адольф Пеллар, которому мы поручили после завершения операции возвратиться в город Маков и продолжать работу совместно с Комитетом Народных выборов, вовлекая людей в отряд, производя разведку и доставляя продукты. Пеллар хорошо знал лесной массив у деревни Белоня и мог провести партизан по более безопасным дорогам.

К деревне Бабище партизаны подошли к полуночи по проселочной дороге. Возле самого населенного пункта они повернули на север, в глубь леса. Идти по глубокому снегу стало труднее, и партизаны продвигались цепочкой друг за другом. В передовом дозоре шли молодые партизаны Юстин Белак и Климент Горварек.

Вдруг Горварек остановился, махнул рукой и спрятался за толстую ель, То же самое сделал и Юстин Белак. Янушек передал команду: «Ложись!»

Партизаны залегли. Через несколько минут Горварек подполз к Янушеку и прошептал:

— Слышу запах сигарет.

Янушек с недоверием отнесся к сообщению Горварека, но партизаны знали, что у него необыкновенно острое обоняние, и все стали принюхиваться к свежему лесному воздуху. Действительно, запах табачного дыма почувствовали и другие.

По условиям встречи Уличный должен был ожидать партизан в этом лесу. Но огромные ели росли здесь так густо, что закрывали ветвями небо, а в лесу царил полумрак. Янушек знал, что немцы, обозленные неудачей с облавой на партизан, рыскали теперь по окрестностям, и можно было напороться на их засаду. Поэтому партизаны долго лежали молча, прислушиваясь.

Однако вокруг не было слышно ни звука. Янушек подал команду развернуться в цепь и осторожно двигаться вперед, прячась за деревьями. Продвинулись еще метров на сто и снова остановились. Янушек заложил пальцы в рот и подал условный сигнал свистом. Ответа не последовало.

Метров триста партизаны снова двигались вперед. Неожиданно раздался окрик на словацком языке: «Стой! Кто идет?»

Янушек ничего не ответил и снова трижды свистнул — два раза протяжно и один раз коротко. В ответ послышался условленный свист, а вслед за ним раздался знакомый голос Уличного: «Мы пришли рубить ели».

— Рубите дружно! — ответил Янушек, выходя из-за толстой ели. — Остальным оставаться на месте.

Уличный, запыхавшись, подбежал к Янушеку.

— Все в порядке, товарищ командир! — доложил он, пожимая руку.

— А где же люди?

— Они все здесь. Все двадцать восемь человек, не считая меня. С оружием, запасом патронов, гранат и продовольствия.

— Вы их всех хорошо проверили?

— Ручаюсь за каждого, как за самого себя.

— Тогда пошли к ним.

— Они здесь, за деревьями, — сказал Уличный. — Ребята! Сюда, ко мне!

Солдаты-пограничники вышли из-за деревьев и собрались вокруг Янушека и Уличного. Завязалась беседа на родном словацком языке. Когда Янушек коротко рассказал о себе, кто-то из солдат недовольно проворчал:

— А чего мы в темноте тут разговор ведем? Девку незнакомую, небось, на свету рассматривают!

— Ну что ж, товарищи! — засмеялся Янушек. — Я у вас действительно вроде кота в мешке. Пошли на полянку, там и «девок» наших посмотрите, да и беседу веселее будет вести при луне.

Янушек свистнул, и к пограничникам быстро подошли шестеро партизан и Адольф Пеллар с ними.

— О, и господин лесничий здесь! — воскликнул кто-то из солдат-пограничников. — Вот так встреча!

— А вы думали, что лесничий только еловые шишки собирает в лесу? — пожимая руки знакомым, смеялся Пеллар.

Через несколько минут вышли на полянку. Луна уже поднялась над лесом и, казалось, удивленно разглядывала это странное собрание вооруженных людей.

Солдаты засыпали Янушека вопросами о дисциплине в отряде, о том, какая будет власть после освобождения Словакии от фашистов, интересовались положением на фронтах и вооружением Советской Армии.

С каждым ответом все более рассеивалась настороженность и скованность в отношениях между ними. Особенно большое впечатление на пограничников произвел рассказ Янушека о себе.

— Я по национальности словак, сам был когда-то пограничником. Как и все, мечтал о том, как вернусь домой, к семье, к родному дому, чтобы как-то налаживать свою жизнь. А потом сама жизнь да еще добрые люди подсказали мне, что не будет у каждого из нас личного счастья, если не бороться всем вместе за общее дело. А по-настоящему понял я все это, когда вступил в партизанский отряд имени легендарного Чапаева. Там я нашел свое настоящее место и понял, что будущее народной Чехословакии в руках таких, как вы, простых людей.

Солдаты-пограничники, затаив дыхание, слушали своего земляка-партизана и уже не сомневались в том, что они встали на правильный путь борьбы за освобождение родины. Да и сам партизанский отряд, в который они вступили, носил ведь название «Родина».

Янушек поглядел на поднявшуюся над лесом луну, прислушался к ночной тишине. В торжественном безмолвии стояли огромные ели. Синими искорками вспыхивал снег на их разлапистых ветвях. Будто и не существовало никакой опасности, а вот надо чутко прислушиваться, посматривать по сторонам: не засел ли где враг?

— Ну что ж, — сказал он, — говорить можно долго, а нам ведь надо выполнить одно важное задание командования отряда. Как вы на это смотрите?

Солдаты, точно по команде, повернули головы к Уличному.

— Приказывайте, командир, — козырнул тот Янушеку.

Янушек молча пожал ему руку.

— Спасибо, товарищи! — взволнованно сказал он. — Вы еще не партизаны, потому что не принимали присяги, но раз согласны, то пойдем на это задание вместе. Это приказ нашего командира и комиссара. Нам необходимо захватить пограничную заставу в населенном пункте Бумбалка, обезоружить пограничников и обезвредить предателей родины — гардистов. Этих молодчиков там около тридцати, они ходят с гитлеровцами на облавы и немало уже напакостили нам с вами.

Солдаты встретили предложение Рудольфа Янушека оживленно. Обсудили план действий и решили захват пограничной заставы произвести внезапно. Выставив передовой дозор, боковые и тыловое охранение, все вместе двинулись в путь.

Предстояло пройти около десяти километров. Шли проселочными дорогами. Кое-где встречали местных жителей, но никто не обращал внимания на взвод пограничников: здесь это было обычное явление.

Часа через два они приблизились к центральной магистрали и пересекли ее незамеченными: к счастью, на шоссе в это время не было видно ни одной машины.

Обойдя деревню, взвод взял направление на Бумбалку, на окраине которой находилась пограничная застава. Отсюда высылали пограничные посты для охраны так называемого государства Словакии, провозглашенного гитлеровскими оккупантами. Установив протекторат в Чехии и Богемии, Гитлер стремился посеять национальную рознь между народами Чехословакии, поссорить их и тем самым ослабить сопротивление фашизму. Создав видимость национальной независимости, гитлеровцы грабили и жестоко угнетали словацкий народ, а созданные ими «свободные» словацкие полки отправляли на фронт против Советской Армии.

Трудовые массы Словакии, в том числе и солдаты пограничных частей, вскоре поняли истинный смысл этой «свободы». В стране начало бурно нарастать национально-освободительное движение против фашистских оккупантов. Уже в начале 1943 года здесь начали действовать партизанские отряды. Движение сопротивления фашизму вылилось в грандиозное народное восстание, охватившее к концу августа 1944 года территорию Центральной и частично Северной Словакии. За оружие взялись десятки тысяч чехов и словаков, а также несколько словацких гарнизонов. Душой этого восстания против фашистских оккупантов была Коммунистическая партия Словакии. Во время восстания коммунисты вышли из подполья и решительно повели за собой словацкий народ. Плечом к плечу со словацкими патриотами в районе Банской-Бистрицы дрались с фашистами коммунисты и беспартийные патриоты — чехи, украинцы, венгры.

В Южную Словакию, особенно в район Маковских гор и лесов поближе к венгерской границе, вести о восстании проникали слабее, однако и здесь народ знал о нем и выражал широкие симпатии восставшим. Заброшенные сюда десантные группы организаторов партизанского движения принесли новые правдивые сведения о борьбе с оккупантами.

Как ни старались местные прислужники фашистов — гардисты, их лживая пропаганда не пользовалась успехом, влияние их с каждым днем ослабевало даже в пограничных частях, где гардистов было очень много.

На заставе в селении Бумбалка, куда подходил со своей группой Рудольф Янушек, гардисты пока еще крепко держали в руках солдат-пограничников. Мы хорошо знали об этом со слов Юзефа Сладека, Адольфа Пеллара и Франца Уличного. Янушеку предстояло встретиться с серьезными трудностями.

Приближалось утро. Янушек выделил две группы для ликвидации телефонной связи, все остальные партизаны и пограничники залегли метрах в двухстах от заставы. Снять часовых было поручено Юстину Белаку, молодому, но уже не раз отличившемуся партизану, который взял с собой трех пограничников. Он пополз со своей группой к заставе, вслед за ними осторожно двинулись остальные. Как только Белак со своими людьми проник на заставу, Янушек поднял взвод и быстро подбежал к воротам.

Партизаны простояли несколько минут в ожидании сигнала, но Белак молчал. Наконец он вышел.

— Товарищ Янушек, здесь всего один часовой в коридоре, и тот спит. Ребята остались возле него.

— Вперед! — скомандовал Янушек.

Партизаны бесшумно ворвались в помещение.

— Встать! — крикнул во все горло Янушек и дал очередь из автомата в потолок. — Руки вверх!

В одно мгновение ошалевшие пограничники вскочили с постелей и застыли с поднятыми руками. В окна падал довольно яркий лунный свет, но в глубине большой казармы было темно.

— Свет! — крикнул Янушек.

Один из солдат, стоявший возле первой кровати, бросился к столу и чиркнул спичкой. В тот же миг из темного угла грохнуло несколько винтовочных выстрелов. Упал партизан Белак. В углу послышался звон разбитого стекла. Почти одновременно со следующими выстрелами из угла Янушек полоснул туда длинной автоматной очередью. Выстрелы прекратились.

— Живо зажгите огонь! — снова крикнул Янушек.

Вспыхнуло сразу несколько спичек, кто-то из солдат Уличного включил электрический фонарик, и перед взорами партизан, стоя и сидя на кроватях, предстала перепуганная до смерти вся пограничная застава. В дальнем углу лежало несколько трупов. Карабины и два ручных пулемета стояли в пирамиде у задней стены казармы.

— Взять оружие и зажечь лампы! — скомандовал Янушек.

Когда свет был зажжен, Уличный подошел к трупам.

— Это гардисты, я знаю их.

— Еще оружие есть? — спросил Янушек у солдат заставы.

— У меня есть пистолет, — проговорил один из них. — Под подушкой.

После того как все оружие было отобрано, Янушек приказал своим бойцам выйти на исходный рубеж, а Уличному собрать всю одежду, боеприпасы, продовольствие и погрузить на подводы заставы.

— У этих тоже одежду забрать? — спросил Уличный.

— Нет, у них не надо. Опустите руки и садитесь, — обратился к солдатам заставы Рудольф.

С Янушеком остался Климент Горварек. Солдаты с тревогой ожидали, что дальше будет делать командир партизан: они уже поняли, кто так неожиданно захватил пограничную заставу. На дворе солдаты Уличного выводили лошадей и грузили повозки с имуществом.

В селении Бумбалка сладко спали старшие офицеры пограничной заставы: ни один звонок с пограничных постов не потревожил их.

Янушек долго и пристально рассматривал солдат, молча сидевших на еще не остывших постелях.

— По законам военного времени я должен вас всех расстрелять как изменников родины, — сказал он тихо и внушительно.

Солдаты поспешно встали со своих мест.

— Сидите, сидите! — остановил их Янушек. — Мы не станем напрасно проливать кровь своих братьев-словаков, одураченных фашистскими захватчиками нашей земли. Те, кто сознательно служил нашим врагам, уже поплатились за это своей ничтожной жизнью и больше не будут вредить нам. Такой конец ожидает всякого, кто не оставит грязной службы у фашистов. Вы можете быть свободными. Идите, кто куда пожелает. Одевайтесь и уходите. Только не вздумайте подымать шум!

Янушек круто повернулся и вышел из помещения заставы. Горварек весело подмигнул разоруженным пограничникам и вышел вслед за своим командиром с достоинством и гордой осанкой хозяина словацкой земли.

Через час партизаны и взвод Уличного подъехали к селу Копаница. На одной из подвод лежали тела Юстина Белака, веселого юноши из деревни Неслуша, что вблизи города Велке Место, и двух солдат-пограничников, так и не успевших принять священной партизанской присяги, но уже ставших партизанами всем своим сердцем и разумом.

Близился рассвет. Янушек распорядился похоронить погибших товарищей в соседнем селе и всем взводом явиться в расположение партизанского отряда.

— Старшим назначаю партизана Климента Горварека, — сказал он Уличному. — Он вас проведет в отряд. А эту записку передадите, Климент, командиру отряда.

Сам Янушек вместе с Пелларом и четырьмя партизанами направились в Копаницу.

— Вы не обижаетесь, Пеллар, что я не взял вас на операцию по разоружению заставы? — спросил Янушек лесничего.

— Ну что вы, командир! Я хорошо понял, что мне не следует попадаться на глаза посторонним вместе с партизанами, — ответил Пеллар. — Только я очень волновался, когда услыхал стрельбу.

— Я тоже волновался, но потом, признаться, просто некогда было переживать. Жалко только, что потеряли Юстина и двух солдат, но что поделаешь — такова наша боевая жизнь. Вот я и о вас думаю: не надо вам больше приходить в отряд. Командир тоже так считает.

— Почему? — удивился Пеллар.

— Да ведь самый ценный разведчик — это тот, кто работает среди врагов. Ни один из нас не сможет узнать столько ценного, сколько узнаете вы.

— Теперь я понимаю, почему ваш командир и комиссар были недовольны, когда я появился в отряде после Мелоцика, — задумчиво проговорил Пеллар.

— Конечно! Для связи с отрядом у нас есть надежные люди, например, Йошка Заяц. Впредь будем держать связь только через него. Если же будет крайняя необходимость, найду вас я или Уличный. И потам вы не должны избегать немцев, особенно офицеров. Вы ведь отлично знаете немецкий язык, и вам удастся получить много интересных сведений. Это принесет больше пользы, чем винтовка или даже пулемет в ваших руках.

— Но меня возненавидят люди, — нерешительно заметил лесничий.

— И это может быть, — согласился Янушек. — Даже наверняка возненавидят. Зато потом, когда очистим нашу землю от врагов, люди узнают правду и будут гордиться вами, Пеллар!

Лесничий с молчаливой благодарностью посмотрел на Янушека.

— А теперь о наших делах. Командир мне сказал перед нашим уходом, чтобы я выслушал ваше сообщение и после операции на заставе сделал все необходимое. О чем вы докладывали командиру?

— Я сообщил, что у меня был старик Павелло. Он связался с подпольщиками селения Клуково Репаком и Феро, и те ему сказали, что нашли в лесу три больших мешка с какими-то грузами.

— Где эти мешки?

Спрятаны в надежном месте. Репак и Феро считают, что эти грузы сброшены партизанам, но не могут никого из вас найти.

— Вы знакомы с этими подпольщиками?

— Да, меня как лесничего знают в этих местах, пожалуй, все. Одни работали на лесных посадках, другие пилили или возили лес. Многие покупали дерево на корню для своего хозяйства. А Репак и Феро каждую зиму подрабатывают на лесоразработках.

— Значит, они не должны нас видеть вместе.

— После нашего разговора — само собой разумеется.

— Хорошо. Вы правильно понимаете свою роль, товарищ Пеллар. Нам надо встретиться с Павелло. Но где? Идти к нему на квартиру не следует, а ночь прошла, и в Копанице уже зажигают огни. Пойдете к нему вы, Пеллар. А мы по старой привычке в лесу переднюем.

— А может быть, вас провести к одной моей знакомой? Она живет сама и вне всякого подозрения. Я головой ручаюсь за Анну. Ее мужа немцы забрали в тюрьму, и неизвестно, куда он девался.

— Ну что ж, рискнем.

— Уверяю вас, товарищ Янушек, никакого риска нет.

Анна оказалась очень милой и приветливой женщиной. Ее не пришлось уговаривать пустить в свой дом на целый день неизвестных людей, да еще вооруженных. Уже через несколько минут после разговора с ней Пеллар вышел к партизанам и пригласил в дом.

Анна молча встретила гостей, поклонилась на приветствие Янушека и пошла собирать завтрак. Вскоре на столе появился большой кувшин холодного молока и хлеб.

— Вас бы горяченьким напоить с мороза, — сказала она ласково, по-матерински поглядев на партизан, сидевших не раздеваясь.

— И за это спасибо, хозяюшка, — поблагодарил женщину Янушек. — Может быть, мы вас очень затрудняем?

— О, нет! Я вот покормлю вас, подою корову, задам ей корму и уйду, а вы спите себе. Располагайтесь, как дома.

— Только вы, Анна, когда будете уходить, закройте гостей на замок.

— Чтобы не убежали, — усмехнулся Янушек. — А вечером, как стемнеет, мы от вас сами уйдем.

— А как же с обедом? — огорчилась Анна.

— Да мы до самого вечера проспим. Но вы в любое время можете приходить — нас это не побеспокоит, — сказал Янушек.

Пеллар ушел отдыхать к Павелло в гостиницу, а партизаны проспали в доме Анны целый день. Хозяйка все-таки умудрилась приготовить вкусный обед, и партизаны с большим аппетитом поели, чем доставили много радости Анне.

Вечером пришел Пеллар с Павелло. Старик очень обрадовался встрече с партизанами. Радовало его все: и то, что фашистская облава на партизан провалилась, и то, что Репак и Феро нашли мешки и надежно спрятали их, и то, что сын уже поднялся на ноги и усиленно занимается гимнастикой в своем убежище на чердаке.

Но больше всего обрадовался Янушек: судя по номерам на мешках, это были грузы, сброшенные с самолета после нашей десантировки, и было в них оружие — наши чудесные автоматы и патроны к ним.

Янушек условился с Павелло, что Репак и Феро доставят мешки в партизанский отряд.

— Наш комиссар будет очень рад видеть новых подпольщиков, — сказал Янушек.

— Они привезут вам также продукты, собранные в Клукове, — пообещал Павелло.

— А население Клукова знает о наших действиях?

— Еще бы! Знают все. К тому же, я им свез листовки, полученные из Макова у Кубинца. Говорят, что в лесах севернее Макова тоже действуют партизаны.

— Это, наверное, ребята из другого отряда. Мы туда не заглядывали, — сказал Янушек. — А теперь гитлеровские псы пусть проглотят еще одну пилюлю: разгром пограничной заставы.

— Мне уже об этом рассказывал Пеллар, — радовался Павелло. — Теперь сюда непременно примчатся каратели.

— Вполне возможно. Только им сейчас на фронтах советские войска дают такого духу, что они больше думают о том, как бы унести ноги на запад.

Янушек договорился с Павелло о том, как доставить грузы в отряд, распрощался с Пелларом и гостеприимной Анной и вместе со своими партизанами ушел в лес: здесь он уже хорошо знал все дороги и не нуждался в проводнике.

К утру партизаны прибыли в расположение отряда.

— Значит, у нас есть еще один опорный подпольный пункт — в селении Клуково, — удовлетворенно сказал комиссар, выслушав сообщение Янушека. — Растут наши силы! И будут расти с каждым днем.

ОРГАНИЗАЦИЯ БРИГАДЫ

Суровой была зима 1944—1945 годов. Лесные трущобы, особенно в долинах, были завалены снегом. Свирепствовали частые бураны, и тогда лес стонал и трещал под напором ветра, точно жалуясь и моля о пощаде.

Морозы, правда, были не более пятнадцати градусов, но все же они причиняли нам немало неприятностей, так как разводить костры мы не могли: днем наше местонахождение мог выдать дым, а ночью — огонь костров.

Но боевая жизнь отряда не прекращалась ни на минуту. Каждый день отряд пополнялся новыми партизанами. Чехословацкие патриоты шли к нам поодиночке и группами из разных мест.

Пришел к нам Андрей Крачал — коренастый, добродушный парень из села Высока. Из Турзовки вступили в отряд Павел Баричак и Мартин Враблик. Посланцем из села Рова прибыл Юзеф Адамчик.

Хорошими бойцами партизанского отряда стали крестьяне из разных сел: Ян Хованец, Гаспар Добош, Милан Гречуш, Ян Чубон, Густав Мичик и другие.

Наш комиссар проявлял замечательные организаторские способности не только в самом партизанском отряде, но и в политической работе среди местного населения. Можно сказать, что быстрое пополнение наших рядов было результатом его неустанного труда вместе с теми коммунистами Словакии, которые работали по городам и селам в глубоком подполье.

В первые же дни после нашей десантировки в Маковских лесах Рудольф Стой пошел в город Чадца, связался там с подпольщиками Компартии Чехословакии, организовал типографию и провел ряд боевых операций по подрыву вражеских эшелонов.

Подпольная типография очень помогла нам в разъяснительной работе среди населения. В Чадце и Великих Карловицах выпускались листовки на немецком и венгерском языках для распространения среди солдат. В них разъяснялись разбойничья суть фашизма, преступные цели гитлеровцев, развязавших войну, сообщались сводки об успехах советских войск на всех фронтах войны.

Из-под пера комиссара выходили пламенные призывы к солдатам вражеских гарнизонов прекратить бессмысленное сопротивление и повернуть оружие против фашистов. Листовки звали чехословацкий народ на борьбу с оккупантами, за освобождение своей земли от фашистов и установление подлинно народной власти.

И в самом отряде среди партизан велась большая воспитательная работа. Постоянно проводили беседы Григорий Мельник, Николай Шеверев, Анатолий Володин, Вилл Поспелов и особенно радисты Мария Дубинина и Иван Маслов, которые первыми узнавали все новости по радио.

С особым вниманием слушали наши бойцы рассказы о славных делах советских партизан, о рейдах героических соединений Ковпака и Федорова, Сабурова, Наумова и Бегмы.

Постепенно отряд наш разрастался, и наконец возникла необходимость реорганизовать его в бригаду, состоящую из трех батальонов: чешского, словацкого и венгерского. Новообразованная бригада «Родина» росла в своей боевой мощи и причиняла все больше беспокойства фашистским оккупантам.

Только за январь и половину февраля 1945 года мы подорвали 14 поездов, 5 мостов. Было проведено 16 засад, во время которых мы уничтожили более полутора сотен гитлеровских солдат и офицеров. Кроме этого, командованию Советской Армии было передано немало ценных сведений разведывательного характера. Своими боевыми действиями бригада приковывала к этим местам большое количество фашистских войск. Для борьбы с партизанами гитлеровцы не жалели ни сил, ни средств. Они создавали карательные отряды, прибегали ко всяким провокациям, засылая к нам своих агентов. Мы с комиссаром и командным ядром бригады постоянно учитывали все это. Было ясно, что при таком массовом наплыве людей враг может проникнуть и к нам. Все мы были постоянно настороже.

И все же тайные вражеские агенты, посланные гестапо, проникли в нашу бригаду…

В начале февраля 1945 года основные силы партизанской бригады были расположены в Маковских лесах, севернее деревни Бабище. В этом же районе невдалеке от автострады, была расположена деревня Шатина. Жители деревни всячески помогали партизанам, регулярно сообщали в штаб бригады сведения разведывательного характера, снабжали продовольствием. Многие из них в первые же дни после нашей высадки пришли в отряд и стали активными партизанами.

Особенно хорошо и умно действовали в деревне связные Йошка Заяц и Мария Приложна. Связаны они были непосредственно со штабом бригады.

Однажды на очередном свидании я сказал им:

— По автостраде, проходящей через деревню Шатина, противник перебрасывает технику по направлению к фронту. Надо установить, что именно, в каком количестве и каковы силы сопротивления. Хорошо было бы узнать и настроение немецких солдат. Обратите внимание на их национальность, возраст, как они обмундированы. Все это очень важно.

— Хорошо, — ответил Йошка Заяц. — Постараемся выполнить.

— Вам, Мария, как женщине будет легче справиться с заданием, — сказал я, пожимая на прощание руку отважной девушке-патриотке. — Но зря не рискуйте, не горячитесь. Ваша жизнь для нас очень дорога.

— А я ее буду охлаждать, — пошутил Заяц. — Я ведь не такой горячий, как Мария.

— Где уже тебе, старику, — поддела его Мария, намекая на не очень молодой возраст Йошки и манеру прикидываться в разведке старичком.

— Ну, желаю вам, друзья, удачи.

Весь день Йошка Заяц и Мария Приложна выполняли задание штаба бригады. Лишь поздно вечером решили доставить добытые ценные сведения. Некоторое время они подводили итоги у себя дома, запоминая все, как говорится, назубок: нести с собой какие бы то ни было записи было очень опасно.

Выйдя на шоссейную дорогу, они двинулись по направлению к штабу бригады. Надо было свернуть на лесную дорогу, после чего лишь немногим известными тропами, через лесные трущобы, добраться к месту расположения штаба.

Они неторопливо сходили с дороги, заслышав автомашину. Немцы принимали их за деревенских жителей, идущих по своим делам.

Нигде не было слышно ни звука, лишь снег поскрипывал под ногами. Ночь была тихая и морозная. Ярко мерцали в небе звезды. Деревня спала мертвым сном.

Далеко позади показались огни автомобильных фар.

— Спрячемся у магазина Мелоцика, — предложил Заяц.

Они отошли к дому и спрятались за ним так, чтобы можно было наблюдать за дорогой. Поравнявшись с магазином, машина остановилась, потухли фары. Вокруг не было ни души. Дверца грузовика открылась, и из кабины вылез человек, одетый в штатское, за ним выпрыгнул офицер в форме гестапо.

Йошка Заяц и Мария Приложна хорошо разглядели незнакомца. Он был среднего роста, полный, одет в теплое длинное зимнее пальто и фуражку. С виду это был обыкновенный человек, каких много встречается на дорогах, по селам.

— Вы должны все выполнить пунктуально и в срок, — сказал офицер человеку в штатском. Затем он пожал неизвестному руку и возвратился в кабину. Хлопнула дверца, заурчал мотор, машина развернулась и уехала.

Неизвестный в штатском некоторое время постоял на шоссе, должно быть ожидая, пока глаза привыкнут к темноте, потом, чутко прислушиваясь и оглядываясь, направился в деревню Шатина.

— Что делать? — жарко зашептала Йошке в ухо Мария. — Птичка эта не зря сюда залетела!

— Пусть идет пока своей дорогой, — нерешительно ответил Йошка.

— Нет, так оставить его нельзя, — возразила Мария. — Надо его задержать. Видал — с ним офицер гестапо был, а это неспроста. Ради прогулки в такую пору никому не взбредет в голову ехать в деревню.

— Но у нас важное и срочное задание командира бригады! — не соглашался Заяц.

— Все это так, но нельзя же врага упускать из рук! — настаивала Мария. — А в том, что это враг, я не сомневаюсь.

— А если он начнет отстреливаться?

— Постараемся взять без шума, — решительно сказала Мария. — Пошли за ним!

Приготовив пистолеты, они выбежали на дорогу, но подозрительного человека уже нигде не было.

— Ускользнул, проклятый! И все из-за твоей нерешительности! — рассердилась Мария.

— Не горячись! Забыла слова командира? — заметил Заяц. — Не уйдет он от нас, если в Шатину ему захотелось. Пошли к нашим.

— Из тебя блохолов и то никудышный выйдет, — ворчала Мария. — Из-под самого носа упустили.

Долго еще по дороге в бригаду пилила Мария Йошку по поводу постигшей их неудачи.

— Да не ворчи ты, злюка! — огрызался Заяц. — Не дай бог такую жену — в одну неделю заест.

На этот раз Мария смолчала.

В пять часов утра связные явились в штаб бригады, усталые и злые от неудачи.

— И как это он ушел! — с досадой воскликнула Мария.

— Кто ушел? — спросил я удивленно.

— Потом, Мария, доложим, — хмуро взглянул на Приложну Заяц. — Сначала докладывай, что мы видели по дорогам и селам. У тебя память получше, да и язык острее…

Я заметил, как Мария метнула на Йошку свой гневный взгляд: она действительно была остра на язычок, и не один партизан уходил в смятении после попытки поухаживать за ней.

Мария подробно сообщила обо всем. Начальник штаба записывал данные, комиссар молча слушал. Ласковая улыбка не сходила с его уст.

— Очень хорошо, друзья мои, — похвалил я партизан. — Сведения весьма ценные. Кто дежурит у рации?

— Иван Маслов, — ответил начальник штаба.

— Немедленно передать на Большую землю.

— Есть передать на Большую землю! — козырнул начальник штаба, кося глазами на раскрасневшуюся Марию: он тоже частенько поглядывал на эту милую девушку, но никогда даже себе не признавался в своих симпатиях к молодой партизанке.

— Ну, а теперь послушаем Йошку, — сказал я, обращаясь к Заяцу, который почти все время молчал, лишь изредка кивал головой в знак согласия с докладом Марии.

— Что там у вас приключилось? — улыбнулся комиссар. — Снова поссорились?

— Да нет, улизнул тут один тип.

И Йошка Заяц доложил о неизвестном человеке, высаженном из машины офицером гестапо.

— Да, дело серьезное, — сказал Рудольф Стой. — Видно, с каким-то заданием подбросили. Надо быть настороже.

— А, то, что вы его пока не тронули, — это правильно! — похлопал я Заяца по плечу. — Есть такое правило у разведчика: выполняй только то, что тебе поручено, и не отвлекайся. Хотя мимо ушей и глаз пропускать, конечно, ничего нельзя. Так-то, Мария. А неизвестный никуда не денется, раз он уже в Шатину заброшен.

Йошка выразительно посмотрел на Марию, та опустила глаза.

Получив новое задание, партизаны-разведчики покинули штаб. На следующий день командир первой роты второго батальона Андрей Гронец готовил взвод для выполнения боевого задания.

— По шоссейной дороге Великая Битча — Кораловице — Фрейнштадт гитлеровцы подтягивают большие резервы на линию фронта, — говорил он партизанам взвода. — Перед нами поставлена задача — заминировать эту дорогу и взорвать побольше живой силы и техники противника. Задача ясна?

— Все понятно, содруг велетель, — за всех ответил командир взвода Ян Чубон.

— Тогда слушайте, как это лучше сделать.

Гронец указал, в каких местах следует заложить мины, кому поручить их установку, где расположить группы засады, кто будет руководить подрывными группами и какими путями отвести людей после взрывов.

— Товарищ командир, — тихо сказал вдруг Ян Чубон. — Вижу недалеко от нас человека.

— Кто там? — спросил Гронец, всматриваясь в темноту.

Ответа не последовало. Заскрипел снег, и неизвестный исчез в глубине леса.

— Кто-то из наших, — сказал Гронец. — Должно быть, просто по надобности вышел.

Командиры понимающе переглянулись между собой: они и виду не подали, что встревожены происшедшим. Инструктаж продолжался. Когда все было усвоено каждым партизаном, командир роты Гронец скомандовал всем остаться на местах и, явившись ко мне, рассказал о случившемся.

Нас очень взволновало появление неизвестного человека.

— Бойцы подозревают что-нибудь? — спросил я.

— Нет, я их успокоил. Только Чубон знает.

Сразу же были приняты меры, но никаких результатов мы не получили. Похоже на то, что инструктаж перед выходом взвода на задание был кем-то подслушан.

— Какие конкретные задания вы поставили взводу? — спросил я Гронца.

— Заминировать шоссейную дорогу на протяжении одного километра восточнее Макова.

— Направьте взвод с таким же заданием в другое место, а за первоначальным объектом установите наблюдение. Надо проверить поведение немцев. Тогда все будет ясно.

В два часа ночи взвод Яна Чубона отправился для выполнения боевого задания под Великую Битчу…

В бригаду проник агент врага — это стало ясным после нового донесения Йошки Заяца: на шоссейной дороге вблизи города Маков немцы держали в засаде войска.

Кто он? Как его обнаружить, как раскрыть предателя, скрывающегося под маской партизана среди сотен патриотов?

Это была трудная и вместе с тем необходимейшая задача, решить которую следовало немедленно.

Прежде всего мы усилили охрану бригады. На посты назначали самых проверенных людей, особенно в ночное время. Комиссар провел по всем ротам беседы об усилении бдительности, такие же беседы были проведены во всех подразделениях. Все время мы были в полной боевой готовности на случай неожиданного нападения немцев на расположение бригады, а такая возможность не была исключена.

Через несколько дней в штаб бригады снова явился Йошка Заяц.

— В деревне Семетеш я видел незнакомца, которого высадил офицер гестапо в деревне Шатина.

— Рассказывайте, как это произошло.

— Я шел по деревне Семетеш, думал уже возвращаться домой. Смотрю — стоит группа крестьян, а с ними какой-то человек. Я всех знаю в этой деревне, а этого видел в первый раз. Подхожу ближе, да так и обомлел: он! Тот самый, которого мы с Марией хотели задержать возле магазина Мелоцика. Надо, думаю, узнать, о чем он там толкует. Подхожу, а он говорит, что мол, бежал от немцев из плена и хочет к партизанам пробраться. Спрашивает, как их найти.

— Не знаем, — отвечают крестьяне. — Говорят, партизаны в лесу где-то есть, но мы не видали их.

Видно, мало кто поверил ему, потому что стали расходиться, а человек этот зашел в трактирчик.

Мы закурили с Йошкой — он свою неизменную прокуренную трубку с железной крышкой, чтобы искры не вылетали, а я сигарету. Оба молчали и думали о неизвестном.

Получив задание, Йошка Заяц ушел.

После рассказа Йошки о встрече с «военнопленным» в деревне Семетеш прошло несколько дней. За это время наша бригада провела ряд боевых и разведывательных операций: было взорвано несколько поездов и мостов, проведены удачные засады.

Радистам бригады Дубининой и Маслову работы было по горло: нашу шифрованную морзянку каждый день ловили на Большой земле, где она превращалась в обстоятельные сведения для командования.

Однажды на командный пункт зашел Иван Маслов.

— Телеграмма для вас.

«Немедленно передислоцируйтесь в район Моравской Остравы, — прочитал я. — Выполнение радируйте с места. Получение подтвердите. Строкач».

Мы сразу же начали готовиться в дальний рейд. Предстояло пройти много населенных пунктов, где повсюду подстерегала опасность нападения врага. 23 февраля вместе с моим заместителем Мельником и начальником штаба Шеверевым всю ночь проверяли боевую готовность бригады. Лишь в половине пятого утра ушли на отдых. Не успел я задремать, как в землянку явился Патока и сообщил:

— Час тому назад у дороги Великая Битча — Кораловице нашим секретом задержан неизвестный. Пробирался в расположение бригады. Говорит, что бежал из фашистского лагеря и ищет связи с партизанами. Как с ним поступить?

— Доставьте задержанного в штаб бригады.

— Есть!

Одеваться у меня не было надобности, так как мы всегда спали одетыми и с оружием при себе. Через несколько минут я был готов к приему «гостя».

Часовые ввели в землянку черноволосого человека, среднего роста, с плотной, крепкой фигурой. Его полное лицо и чистые зубы сразу бросались в глаза, свидетельствуя о том, что неизвестный ужасов фашистского плена не переносил.

— Ваша фамилия? — спросил я у «военнопленного».

— Виктор Николаевич Сергеев, — с готовностью ответил тот. — Я долгое время находился в немецком лагере для военнопленных. Случай помог мне бежать. И вот после долгих поисков попал к вам, партизанам. Я очень рад, потому что давно решил искать вас.

— Расскажите о себе все начистоту, — попросил я.

Подробно, как заученный урок, рассказывал он о месте своего рождения, учебы, о мобилизации в Советскую Армию.

— Наша часть долго сопротивлялась немцам, но не выстояла, и всех захватили в плен. Ужас, что нам пришлось пережить!

И по одежде, которую мне описал Йошка Заяц, и по манере говорить я узнал в нем человека, доставленного ночью офицером гестапо в деревню Шатина.

— Какого числа и в какое время вас высадил офицер гестапо возле магазина в деревне Шатина? — неожиданно спросил я в упор.

Мой вопрос, по-видимому, попал в самую точку: неизвестный вздрогнул и быстро ответил:

— В какую деревню? Ни в какой деревне меня не высаживали.

— А о чем вы беседовали с крестьянами на улице деревни Семетеш?

— Да не был я там! Это ваши партизаны, вероятно, меня с кем-то спутали!

— Прибыли Йошка и Мария, — шепнул мне на ухо адъютант.

— Сейчас я их позову, пусть немного подождут.

Адъютант вышел.

— Так вы, господин Сергеев, отрицаете все это?

Лазутчик явно растерялся: он уже понимал свой провал и думал о том, как выкрутиться.

— Видели вас крестьяне? Разговаривали вы с ними? — повторил я свои вопрос.

— Ни с кем я в деревне Семетеш не разговаривал, — ответил он, бледнея. Капельки пота выступили у него на лбу.

— Адъютант! — позвал я.

Вошел Андрей Патока и застыл в ожидании.

— Позовите тех двоих.

Вошли Йошка Заяц и Мария Приложна.

— Вы знаете этих людей?

— Нет, не знаю. Впервые вижу.

— А я-то тебя, голубчик, хорошо знаю! Да и ты видел меня в деревне Семетеш, когда расспрашивал крестьян, как найти партизан!

— Это тот самый, товарищ командир! Его офицер высадил в Шатине! — со злостью сказала Мария.

Лазутчик молчал. Вдруг он повалился на колени и истерически завопил:

— Не убивайте меня, я все скажу! Только не убивайте!

— Встаньте! Как ваша настоящая фамилия?

— Плуцков… Иван Филиппович Плуцков.

Гадко было слушать исповедь предателя. Сын кубанского кулака, Иван Плуцков, изменил Родине еще в 1941 году на фронте, когда, бросив оружие, перешел на сторону врага. Там он выразил желание сотрудничать с фашистами. Гитлеровцы направили Плуцкова для специальной подготовки в шпионскую школу, находящуюся в селе Трикуле, в пятидесяти километрах севернее Братиславы. Там он и специализировался по борьбе с партизанами.

Получив задание выяснить местонахождение партизанской бригады «Родина», Плуцков вместе с офицером гестапо прибыл на автомашине из Чадцы в деревню Шатина. Перед ним была поставлена задача — во что бы то ни стало разыскать партизан, войти к ним в доверие и влиться в их ряды, а затем сообщить все сведения о бригаде и помочь немцам уничтожить ее.

Жалкий вид представлял собою этот агент гестапо, продолжавший валяться в ногах и вымаливать себе жизнь.

— Сядьте и рассказывайте более толково, — сказал я ему. — Может быть, этим вы хоть на крупицу облегчите себе наказание.

Плуцков поднялся с колен и сел на скамейку.

По его словам, для борьбы с партизанами немцы создали лжепартизанские отряды из своих людей — по 10—15 человек в каждом. Все они прошли специальную школу в Трикуле. Под видом партизан они бродили по лесам, убивали каждого встречного, грабили крестьян, насиловали женщин, избивали и расстреливали жителей деревень.

Одну из таких групп немцы направили для дискредитации партизанского отряда Макарова, который действовал восточнее нашей бригады. Эту группу лжепартизан возглавил гардист Гааль.

Плуцков сообщил также о местонахождении четырех лжепартизанских групп, которые возглавляли офицеры гестапо.

— В вашу бригаду, — продолжал Плуцков, — немцы еще раньше направили трех своих агентов. Ни в лицо, ни фамилий я их не знаю. Я должен был с ними встретиться по условленному паролю: «Я привез вам привет от Жданека». Мне должны ответить: «Он до сих пор не женат». «Все невесты ему не по душе», — должен сказать я. И только после ответа «Ну тогда мы постараемся вместе» я должен был говорить с ними откровенно.

— Вы успели с кем-нибудь повидаться?

— Нет, меня сразу задержали патрули. Но я смогу с ними связаться, — с готовностью ответил он.

Мы подготовили встречу Плуцкова в условленных местах по паролю, данному гестапо, но никто на свидание не явился.

Проникшие в партизанскую бригаду лазутчики, очевидно, уже знали об аресте Плуцкова.

Одна фашистская змея была ликвидирована. Три самые опасные ползали среди нас и могли нанести непоправимый вред. Мы были этим очень встревожены.

В тот же день ми получили поразившее нас, как громом, известие о гибели комиссара бригады Рудольфа Стоя.

За несколько дней перед этим комиссар во главе группы партизан ушел в Кораловице, чтобы отпечатать в подпольной типографии очередную листовку и организовать встречу с коммунистами города и окрестных сел.

Все шло вначале хорошо. Рудольф Стой провел совещание с коммунистами и связными бригады, дал им задания. На второй день он отправился на квартиру партизана Коболко. Это было первого марта 1945 года. На квартире находился небольшой печатный станок. Трое из шести сопровождавших комиссара партизан печатали листовки, а остальные несли караульную службу вокруг дома.

Было уже одиннадцать часов вечера, и печатание листовок подходило к концу. Рудольф Стой в последний раз прочитал листовку на чешском языке и остался доволен.

— Это будет действовать не хуже наших партизанских мин, — говорил он, потирая руки.

Вдруг за окном раздалась автоматная очередь. В комнату вбежал партизан и крикнул:

— Немцы окружили дом!

— Спокойно, — сказал комиссар, — никакой паники. Будем драться до последнего патрона. Живыми не сдаваться!

Партизаны потушили свет, схватили автоматы и подбежали к окнам.

— Стрелять только по целям! — крикнул Стой. — Бейте по вспышкам!

Немцы ожесточенно обстреливали домик из автоматов и пулеметов.

— Партизан, сдавайся! — закричали они через некоторое время.

— Не дождетесь, собаки! — крикнул Рудольф Стой и хлестнул из автомата на голоса.

И снова в окна и двери домика с грохотом устремились огненные струи пуль. Перестрелка стала еще более ожесточенной. Уже умолкли автоматы партизан у трех окон. Силы обороняющихся убыли наполовину.

— Кто жив, прорывайтесь с гранатами, а я задержу немцев! — крикнул комиссар.

— Мы останемся с вами, комиссар! — возразил кто-то в темноте.

— Выполнять приказ! Прощайте, товарищи! Да здравствует Родина!

Трое партизан и один из наборщиков открыли бешеный огонь из окна, потом выпрыгнули из него. Раздались взрывы брошенных ими гранат.

Комиссар бригады, славный сын чехословацкого народа Рудольф Стой, сражался с врагами до последнего вздоха.

Захватив домик, немцы обнаружили только трупы героев. Комнаты маленького домика на окраине Кораловице были усеяны листовками.

Так погибли героической смертью в бою с оккупантами комиссар Рудольф Стой и шестеро его товарищей по оружию — верные сыновья чешского и словацкого народов.

Нам не удалось похоронить останки комиссара и его боевых товарищей — немцы забрали их трупы с собой.

С глубокой скорбью выслушали бойцы и командиры бригады сообщение о гибели славного комиссара. Около тысячи человек стояло на лесной поляне, обнажив головы. Холодный ветер трепал давно не стриженные волосы, шевелил бороды угрюмых, затихших в искренней скорби партизан.

Выступавшие на траурном митинге давали клятву отомстить фашистским захватчикам за комиссара, за других товарищей, за гибель тысяч борцов сопротивления фашизму, за истоптанную врагами родную землю.

Раздалась команда: «К салюту в честь погибших — без патронов — готовьсь!»

Щелкнули затворы винтовок и автоматов. Лес оружия вырос над партизанской бригадой.

— Огонь!

Прозвучала частая дробь спущенных с боевого взвода затворов. Это был символический салют в память погибших: мы не могли стрелять боевыми зарядами, когда вокруг рыскали своры карателей-оккупантов.

Гибель комиссара в Кораловице была для нас загадочной. И до этого печального дня Рудольф Стой не раз посещал подпольную типографию, однако все обходилось благополучно. Комиссар был всегда очень предусмотрительным и осторожным.

— Я уверен, что и здесь не обошлось без предателя, — сказал заместитель по разведке Виктор Богданович. — К нам затесались предатели.

— Надо их найти, — ответил я.

И снова мы все усиленно занялись проверкой. Подозреваемые лица тщательно проверялись различными способами. Был заведен новый учет партизан, велись наблюдения во время выполнения боевых заданий, но все это никаких результатов не давало.

Кто же они? Над этим вопросом ломали головы люди Виктора Богдановича — самые опытные разведчики бригады.

А враги, пробравшиеся в ряды партизан, действовали все наглее, точно издеваясь над нашими усилиями. Были уничтожены три наши диверсионные группы, посланные на серьезные задания, участились засады фашистских карателей именно в тех местах, где по нашему плану должны были проводиться боевые операции. Вскоре нас постигло новое горе: в одной из таких засад, устроенных немцами, был убит командир первой роты 2-го батальона парашютист Андрей Гронец.

Снова и снова перечитывал я показания расстрелянного нами фашистского лазутчика Плуцкова. Вот что было написано им в конце:

«Майор Курт Гольф не является работником гестапо города Чадца, а прибыл сюда временно, специально для организации борьбы с партизанскими отрядами. Учет своей агентуры Гольф ведет в специальном журнале, в который записан я и три агента, посланные к вам. Журнал этот Гольф хранит в сейфе, в отведенном ему кабинете…»

А что если попытаться захватить самого Курта Гольфа или выкрасть хранящиеся у него в сейфе записи?

Я поделился возникшей мыслью с заместителем по разведке Виктором Богдановичем и вновь назначенным комиссаром бригады Григорием Мельником.

— Идея смелая, но очень трудная, — заметил Богданович.

— А без трудностей в нашей работе ничего не бывает, — добавил Григорий Мельник. — Пожалуй, это единственная возможность разоблачить предателей. Но как это сделать?

— Надо захватить Гольфа на квартире и доставить сюда, а здесь мы сумеем все выяснить, — сказал я после некоторого размышления. — Или выкрасть журнал. Черт его знает, как это сделать, но Гольф должен быть в наших руках.

— Давайте попробуем, — согласился комиссар Мельник.

— Подберите опытных разведчиков, самых лучших и наиболее проверенных, и пошлите их в город Чадца. Пусть пока разузнают все подробности о майоре Гольфе, — приказал я Богдановичу. — Кого, по вашему мнению, можно послать?

— Надо послать знающих немецкий и венгерский языки, — посоветовал комиссар.

— Это верно, — согласился Богданович, — Яна Чубона можно послать. Подойдет и Юзеф Варичек.

На том мы и порешили.

Через некоторое время наши разведчики доложили, что майор Гольф проживает в доме гестапо, очень редко выходит на прогулку в город. Почти все свободное время проводит в бильярдной, находящейся тоже в доме гестапо.

Это сообщение заставило нас несколько изменить план действий. Мы посоветовались с комиссаром, заместителем по разведке и начальником штаба бригады и решили захватить неожиданным налетом весь дом гестапо, взяв живьем со всеми документами майора Гольфа.

Задача была действительно трудная.

Дом гестапо в Чадце находился в центре города и охранялся днем и ночью усиленными нарядами отборных солдат. Ко всему этому в Чадце были расквартированы большие силы воинского гарнизона, патрулировавшие ночью все улицы.

Для внезапного захвата гестапо необходимо было отобрать человек двадцать пять смелых и очень опытных партизан. При этом отбор людей надо было произвести так, чтобы в эту штурмовую группу не попал фашистский агент. Одновременно надо было провести самую тщательную разведку. Для успешного исхода операции следовало знать буквально все мелочи: входы и выходы в дом, расположение кабинетов внутри помещения, где находятся охраняющие гестапо солдаты, каким оружием они располагают, где хранится оружие свободных от наряда солдат и еще много других деталей, вплоть до того, куда открывается та или иная дверь.

Кроме того, план операции отобранные люди должны сохранить в строжайшей тайне.

Подготовка к захвату дома гестапо началась с разведки. Та же группа партизан во главе с командиром второго батальона Томашем Шимеком отправилась в Чадцу. Разведчики установили, что дом гестапо охраняется в ночное время двумя часовыми. Всего оперативного и обслуживающего персонала в гестапо 66 человек. В трех километрах от дома расположен гарнизон гитлеровских войск.

Разведке удалось добыть также план расположения комнат гестапо и местонахождения квартиры майора Гольфа.

Подтвердились сведения первой разведки о том, что Гольф все время возится с бумагами в своем кабинете и в город почти не выходит. Свободное время он проводит в бильярдной, находящейся тут же. Сам Гольф — замкнутый человек, ни с кем не общается. Даже в бильярд играет молча и, уходя после игры, высокомерно раскланивается с партнерами. Играет он отлично, никто еще ни разу его не обыграл.

В кабинете начальника гестапо Гольф не бывает, наоборот, изредка заходит к нему сам начальник. Хотя он и выше чином майора Гольфа, но ведет себя перед ним заискивающе. По всем признакам Гольф наделен большими полномочиями высоких главарей гестапо.

Установить связь с кем-либо из охраны гестапо нашей разведке никак не удавалось. Наконец в этом помог случай. Он был настолько счастливым, что вначале мы даже опасались: а не подстроено ли это самим гестапо?

Почти все посланные в Чадцу разведчики владели немецким и венгерским языками. Однажды Ян Чубон зашел со своими товарищами в небольшой кабачок. Синий дым клубился в тесном помещении, сплошь уставленном столиками. Посетителей было мало. В самом дальнем углу сидели два рослых немецких солдата, перед ними пенились кружки, наполненные пивом. Они не галдели, как другие солдаты, а молча потягивали пиво, изредка перебрасываясь между собой словами.

Ян Чубон со своими партизанами занял соседний стали и потребовал пару бутылок сливовицы и по кружке пива.

— Что так невеселы, друзья? — обратился Чубон к солдатам по-немецки.

— Мы плохо владеем немецким языком, мы венгры, — ответил черноволосый крепыш. — Сидим вот, попиваем пиво после ночного наряда.

— Э, да вы земляки! — воскликнул Чубон уже по-венгерски. — Подсаживайтесь к нам, веселее будет. Да и сливовица все же лучше паршивого пива.

Солдаты переглянулись между собой и молча пересели за столик к партизанам.

— Меня зовут Миклош Зарфа, — назвал себя черноволосый.

— А я Ковша. Габор Ковша, — сказал другой, пожимая руку Яну Чубону. — Мы из охраны гестапо.

У Яна Чубона екнуло сердце. «Это удача, — подумал он. — Надо заняться ими покрепче».

— Очень приятно с вами познакомиться.

Партизаны назвали вымышленные фамилии и сообщили, что они — солдаты гарнизонной комендатуры.

— Ваши недалекие соседи, — сообщил Чубон. — Ну что ж, давайте выпьем по бокальчику за фатерланд. Хайль Гитлер!

Солдаты взяли свои бокалы, но не ответили на обычное гитлеровское приветствие.

«И это пригодится», — подумал Чубон.

Начался обычный разговор. Чубон заметил, что солдаты стали более словоохотливыми — сливовица подействовала на их языки благоприятно.

— Скоро весна, — задумчиво сказал вдруг Миклош Зарфа, — а сеять дома кто будет?

И он посмотрел своими черными глазами на Чубона, потом медленно перевел взгляд на других партизан.

«Провоцирует!» — подумал Чубон и беззаботно ответил:

— Что ж, придется жене и родителям еще потерпеть.

— Черт бы побрал всю эту канитель, — проворчал Габор Ковша. — У меня жена больная, а дети еще малы.

Ян Чубон налил еще сливовицы.

— Хозяин! — крикнул он, повернувшись к буфетной стойке. — Еще по бутылочке на каждого защитника рейха!

— Мы вот гестапо охраняем от партизан, а они вокруг по лесам прячутся.

— Майор Гольф думает уничтожить их, сидя в кабинете, — сказал Ковша и оглянулся на соседние столики — не слыхал ли кто его слов.

Но за соседними столиками галдели по-немецки уже подвыпившие солдаты.

— Гогочут, как гуси, — проворчал он недовольно.

— Наши дорогие гости, — хитро сощурился Чубон.

— Да, гости! А мы их звали сюда? Чего им здесь нужно?

— Ты потише, Габор, — испуганно одернул приятеля Зарфа. — Могут услышать.

— А, пускай слышат! Пусть думают, как унести свои ноги домой. Фронт с каждым днем все ближе!

— Дольем наши бокалы, — предложил Чубон, — и пойдем прогуляемся, выветрим дух казармы.

— Пошли! — согласился Ковша. — Душно в этом немецком свинарнике. Эй ты, вояка белобрысый, посторонись! — крикнул он немецкому солдату, сидевшему в проходе.

— Мадьярская свинья! — огрызнулся солдат. — Я вот тебе покажу!

Но, разглядев форму гестапо, солдат осекся.

Партизаны вместе с солдатами вышли из кабачка.

Легкий морозец освежил захмелевшие головы гуляк. Пошатываясь, они шли в обнимку, к небольшому парку, черневшему в стороне от неширокой улицы окраинной части города.

У Чубона и его товарищей почавкивала в сапогах вылитая за голенища сливовица, но они тоже пошатывались вместе со своими новыми приятелями.

Огни города остались позади, никто уже не встречался на улицах этого пустынного места. Тихая морозная ночь дышала едва уловимыми запахами земли и хвои. Скоро пригреет солнце, подуют влажные ветры с запада, и тогда проснется она, матушка-землица, и зашумит, забурлит ярким цветением своей вечной жизни.

Солдаты немного протрезвились и шли молча. Должно быть, они тоже думали о своих деревнях, о женах и детях и о земле, которую некому обрабатывать дома.

— Друзья! — неожиданно сказал Чубон. — А ведь мы не солдаты комендатуры, а партизаны.

Хмель мгновенно вылетел из голов солдат, и они остановились как вкопанные.

— Партизаны? — переспросил Ковша. — Почему же вы без оружия?

— А вот и оружие!

Ян Чубон и его товарищи сунули под нос опешившим солдатам свои пистолеты.

— Да вы не бойтесь! Мы вас не тронем, земляки. Давайте поговорим откровенно.

Долго в это позднее ночное время между солдатами и партизанами шел задушевный разговор.

— Мы давно уже мечтаем перейти на советскую сторону, да служба наша сложилась так, что застряли в этом проклятом гестапо, — сказал Зарфа. — Все время ищем, как бы связаться с партизанами.

— У нас и листовки советские есть! — похвастался Габор Ковша.

— И пулемет ручной с патронами спрятан в надежном месте, — добавил Зарфа.

— Я вам верю, — успокоил солдат Чубон.

— И мы верим, — подтвердили его товарищи.

— Раз уж вы нам сочувствуете и хотите перейти к партизанам, скажите на первый раз, кто ночью охраняет здание гестапо.

— Двое часовых, — с готовностью ответил Миклош Зарфа.

— Один немец и один венгр, — добавил Габор Ковша.

Чубон задал им еще несколько вопросов, солдаты охотно отвечали…

— Ну, вот и все пока, — сказал Чубон. — А пулемет вы нам передайте. Когда вы можете это сделать?

— Да хоть и сейчас. Через двадцать минут он будет у вас.

— Надо сейчас, — посоветовал Ковша. — Завтра у нас дежурство.

— Давайте, — сказал Чубон.

— Мне одному пойти?

— Нет, почему? Идите вдвоем.

Солдаты ушли. «Возвратятся ли они? — в беспокойстве думал Чубон. — А что, если сообщат гестаповцам, чтобы те схватили нас? Тогда пропало все! Не видать нам майора Гольфа, как своих ушей».

— Риск — благородное дело, — сказал он вслух, как бы отвечая на свои мысли.

— Посмотрим, что из этой затеи получится, — проворчал Юзеф Варичек.

Партизаны подошли к черневшему невдалеке строению и скрылись за ним.

Прошло двадцать минут. И еще пять минут отщелкала стрелка светящегося циферблата часов Яна Чубона.

— Одурачили! — вырвалось у него.

Но в это самое время послышался глухой стук сапог по мостовой. Шли люди. Вот они подошли к условленному месту и остановились в недоумении. Партизаны вышли из-за укрытия.

— Принесли! — взволнованно проговорил Габор Ковша. — С патронами принесли!

Доверие к солдатам было восстановлено. Партизаны забрали пулемет, назначили новое свидание и, крепко пожав руки венграм, разошлись с новыми друзьями в разные стороны.

В течение целой недели эти солдаты из охраны гестапо приходили к нам, каждый раз принося ценные сведения о передвижении войск противника. Эти сведения нами перепроверялись и всегда оказывались достоверными.

Зарфа и Ковша помогали нам честно и добросовестно. Ключик к сложному замочку проникновения в здание гестапо находился в наших руках. Оставалось только выбрать подходящее время.

Мы занялись подбором людей для проведения налета на гестапо. Надо было выделить проверенных товарищей, опытных и ловких в таких делах. Посоветовавшись с десантниками — им-то я доверял безгранично! — мы пришли к единому мнению: операцию провести ночью с 14 на 15 марта 1945 года под моим командованием. В эту ночь на посту у входа в дом гестапо должен был стоять Габор Ковша.

Предстояло выполнить сложную и чрезвычайно трудную операцию. Я, как командир бригады, да и все мои ближайшие товарищи понимали, какая ответственность лежит на нас за всю бригаду. Но иного выхода у нас не было.

В группу я отобрал двадцать пять человек. В нее вошли в подавляющем большинстве командиры частей и подразделений бригады. Девятнадцать человек предназначались для нападения на дом гестапо и шесть партизан — для подрыва поездного эшелона на станции города Чадца. В группу нападения на дом гестапо вошли новый комиссар бригады Григорий Мельник, Виктор Богданович, заместитель командира бригады по хозяйственной части Рудольф Янушек, командиры Анатолий Володин, Ян Чубон и другие самые надежные партизаны.

Группа из шести человек под командованием Николая Шеверева должна была отправиться на станцию Чадца и в двенадцать часов ночи взорвать эшелон. Это была тоже очень важная операция.

Никто из партизан, кроме комиссара и начальника штаба, не знал о подробностях предстоящей операции.

Передав командование Анатолию Володину и назначив замещающими других командиров, в ночь на 13 марта я вышел со своей группой в двадцать пять человек из расположения бригады.

Не успели мы отойти и километра, как нас догнала старшая радистка Маша Дубинина. Она отозвала меня в сторону и сказала:

— Командир, судя по радиограммам, переданным на Большую землю, вы идете на выполнение ответственного задания. Я очень хочу пойти вместе с вами.

Я удивленно посмотрел на Дубинину.

— Не сомневайтесь, командир, я с этой задачей справлюсь. — И Маша сжала в руках автомат. За поясом у нее виднелись гранаты: девушка была в полной боевой готовности.

Мы продолжали движение, и я все время отговаривал Дубинину от ее затеи.

— Все радиостанции бригады в полной исправности, дежурит сейчас Иван Маслов, — взволнованно говорила Маша. — И еще несколько человек новых радистов нами подготовлены. Все время только и делаешь, что морзянку выстукиваешь!

Мне стало жаль Машу. Семнадцатилетней девушкой она поступила в специальную школу радистов, успешно окончила ее ускоренный курс обучения и изъявила желание пойти в партизанские отряды.

В 1944 году Дубинина в составе парашютно-десантного партизанского отряда была заброшена в тыл противника, в Польшу, и там работала радисткой до самого назначения в нашу десантную группу. Так она оказалась на чехословацкой земле. Все партизаны души не чаяли в Маше за ее доброту и смелость в любых условиях боя.

И вот она шла рядом со мной, умоляя разрешить ей идти вместе с нами на выполнение боевого задания. Ее не интересовало, куда мы идем и какие опасности нам грозят.

— Ну ладно, Маша, уговорила, — засмеялся я.

— Вот спасибо! — воскликнула она и помчалась догонять группу партизан. Я тоже присоединился к ним.

Мы шли по лесу напрямик к городу Чадца. В практике партизанских маршей так повелось, что вначале уходящие на операцию шли в ложном направлении. Но на этот раз я решил идти прямо.

Четырнадцатого марта мы подошли к городу. В лесу провели остаток ночи и весь следующий день. Посланный на связь с Габором Ковшей Юзеф Варичек подтвердил, что тот дежурит у входа в гестапо ночью 15 марта. Около полудня мы хорошо пообедали и больше ничего не ели перед операцией: так нам всегда советовал врач бригады Вилл Поспелов.

— Отягощенный желудок тормозит рассудок, — острил наш милый Вилл. И мы его слушались.

В 21 ноль-ноль я распределил обязанности между участниками операции. Шесть человек направились на станцию, а остальные, теперь уже двадцать человек, — в город для захвата гестапо. Взрыв поездного эшелона был назначен на двенадцать часов ночи.

В 23 часа 10 минут мы подошли к дому гестапо. Все были в немецкой форме, и никому не приходило в голову, что под немецкими мундирами бьются сердца партизан.

Габор Ковша дал условный сигнал: «Обстановка благоприятная».

— Форвертс! Вперед! — подал я команду, и партизаны стремительно бросились к дому гестапо. В одно мгновение Григорий Мельник и Ян Чубон прикончили часового-немца. Габор Ковша открыл входную дверь, и мы ворвались внутрь помещения.

На посту у парадного входа по-прежнему, будто ничего не случилось, прохаживались двое: Габор Ковша и Юзеф Варичек.

Гестаповцев мы застали врасплох. Одни допрашивали привезенных из тюрьмы чешских и словацких патриотов, другие сидели за столами и копались в своих бумагах. Кое-кто развалился на диване и покуривал.

Рудольф Янушек и Виктор Богданович со своей группой вошли в караульное помещение и скомандовали:

— Хенде хох!

Из-за спин выглядывали дула автоматов партизан, а поднятые для броска гранаты угрожающе приковывали к себе внимание. Большинство немцев подняло руки. Два офицера и солдат схватились за пистолеты, но были тотчас обезоружены партизанами.

Тем временем мы с Григорием Мельником проникли в кабинет Курта Гольфа. Гестаповец вопросительно посмотрел на нас и снова уткнулся в разложенную на столе карту.

— Хенде хох! — скомандовал я немцу.

Майор Гольф вздрогнул от неожиданности, но не растерялся и, схватив пистолет, лежавший у него под рукой, выстрелил. Пуля никого не задела — гестаповец промахнулся. Следующего выстрела он не успел сделать: наши пули успокоили его навеки.

В доме гестапо не было слышно никакой суеты — операция была продумана до мелочей и проходила по плану. Мы с Мельником подошли к открытому сейфу, вынули из него все бумаги и книги, сложили карты с различными пометками и забрали с собой.

Обезоруженные гестаповцы были помещены в отдельную комнату, и Мария Дубинина с двумя партизанами зорко сторожила их. У девушки были плотно сжаты губы, вьющийся локон выбился из-под шапки. Ее руки крепко сжимали автомат, направленный на перепуганных гестаповцев.

Партизаны Андрей Патока и Юзеф Адамчик, хорошо знающие автодело, зашли во двор гестапо, и через несколько минут грузовая автомашина уже стояла у подъезда, нетерпеливо ворча мотором.

Мы начали быстро грузить на машину захваченное оружие: пулеметы, автоматы, винтовки и патроны к ним. Было взято кое-какое имущество и все, до последней бумажки, документы.

Возле машины спокойно похаживали «часовые гестапо» — Миклош Зарфа и наш партизан. Габор Ковша помогал грузить на машину оружие. Мы были бесконечно благодарны венгерским товарищам за их помощь в захвате гестапо.

Когда все было погружено, мы увели всех гестаповцев в подвал. Семнадцать гитлеровских бандитов нашли себе смерть там, где они пытали и расстреливали свои невинные жертвы.

Все арестованные были отпущены по домам, как только нашу машину подготовили к отъезду. Со слезами радости покидали они страшное место, горячо благодаря нас за освобождение.

Тихий словацкий городок спал тревожно, но никто даже не подозревал, что произошло под покровом ночи на одной из его улиц.

На проведение операции по захвату гестапо ушло всего сорок минут.

Наша автомашина умчалась к месту сбора всех партизан. А тем временем на станции Чадца действовали другие наши товарищи под командованием Шеверева. Эшелон с цистернами горючего и товарными вагонами стоял на запасном пути и ждал паровоза.

Группа Шеверева с помощью связного железнодорожника Шобика и его тринадцатилетней дочери начала минирование в половине двенадцатого ночи. К цистернам с горючим были прикреплены магнитные мины с часовым механизмом, установленным на двенадцать часов ночи.

Шобик с дочерью подносил заряды тола, а партизаны Шеверева закладывали их под вагоны, в которых, по сведениям Шобика, были снаряды. Заряды тола должны были взорваться от детонации при взрыве магнитных мин.

Ночь была темная, а Шобику и его девочке была известна здесь каждая шпала, и немецкие часовые ничего не заметили, когда под вагоны юркнули партизаны. Когда все было закончено, Шобик вывел с территории станции группу Шеверева по безопасному пути.

Часы показывали без пяти минут двенадцать. Мы уже начали тревожиться за группу Шеверева, когда они прибежали радостные и возбужденные.

— У нас тоже удача, — сообщил я Шевереву.

Не успел Шеверев выразить свой восторг, как над станцией Чадца взвилось в небо огромное пламя, и грохот взрыва откликнулся далеко в горах.

— Поехали! — скомандовал я своему адъютанту Андрею Патоке, сидевшему за рулем.

На станции творилось что-то невероятное: полыхало пламя, гремели потрясающие землю взрывы.

Вместе с нами на автомашине любовались необычайным зрелищем бывшие солдаты охраны гестапо Миклош Зарфа и Габор Ковша, верные сыны венгерского народа, теперь уже ставшие партизанами нашей бригады.

И вот мы снова в своих обжитых землянках. Машину по дороге мы поломали и столкнули с обрыва. Ни одна душа не знала о нашем возвращении с операции, кроме часовых. Но и тех я распорядился забрать в штабную землянку, а на их место поставить товарищей из нашей группы.

Не медля ни единой минуты, мы засели с переводчиками за изучение захваченных в гестапо документов. В отдельных папках оказались списки агентов гестапо, засланных в разные партизанские отряды, и их донесения. Среди фамилий этих агентов мы нашли и тех, кого майор Гольф подослал в нашу бригаду. Это были некие братья Фадлеры и Вильброд.

Было уже пять часов утра, когда перед нами предстали все три шпиона. Предатели быстро сознались во всем. Это они сообщили в гестапо через гардиста Гааля о выходе Андрея Гронца со своей ротой на выполнение боевого задания. Его гибель — дело их подлых рук.

Они сообщили также в гестапо о выходе группы комиссара Рудольфа Стоя в местечко Кораловице, где и погиб наш славный комиссар с товарищами.

Из документов, захваченных в гестапо, мы узнали и адрес соучастника фашистских шпионов — гардиста Густава Гааля. Позже он был нами арестован и понес такую же заслуженную кару, как и агенты гестапо, предатели Фадлеры и Вильброд.

При допросе арестованные шпионы сообщили и о том, что на 19 марта немцы готовят операцию по уничтожению нашей партизанской бригады и для этого стягивают в город Чадца свои войска. Мы обнаружили и документальные подтверждения этому в бумагах гестапо, попавших в наши руки.

Теперь нам стало понятно, почему район расположения партизанской бригады «Родина» на карте гестаповца Гольфа был обведен черным карандашом и на нем стоял жирный крест. Должно быть, майор Гольф был крепко уверен, что каратели окружат и уничтожат партизан.

Однако вышло наоборот. В скором времени наша партизанская бригада перешла в другое место — в леса на границе с Моравской Остравой.

ВЕНГЕРСКИЙ БАТАЛЬОН

Стояла темная мартовская ночь.

Среди пологих гор, покрытых густыми лесными массивами, змеилась горная дорога. Если смотреть на эту местность днем, она кажется огромным зеленым ковром, простирающимся до самого горизонта, и невольно хочется погладить его рукой.

В это ночное время движение на дороге замерло. Не было слышно ни шума автомобилей, ни топота лошадей. Только сычи перекликались в лесу, и от их рыдающих голосов становилось жутко.

Рядом с шумом и клокотом несла свои воды бурная Кисуца.

Немало видела на своем веку эта река. Сколько путников любовались ее живописными берегами и быстрыми водами. А сколько слез исстрадавшихся местных крестьян пролилось вдоль ее берегов! И теперь ее воды обагрила кровь партизан, славных сынов разных народов. Не оттого ли так она полноводна?

Так думали партизаны, возвращаясь вдоль Кисуцы ночью с начальником штаба Николаем Шеверевым из боевого задания.

Люди еще не остыли после ожесточенной схватки с большим отрядом гитлеровцев. Вражеская колонна была полностью уничтожена, добыто много боеприпасов и оружия.

Партизаны уже оставили позади бурную Кисуцу. Они молча шли по центральной дороге, прислушиваясь к каждому шороху.

Немцы боялись появляться ночью в этих партизанских местах. Их пугал не только лес, где, по их словам, «стреляет каждое дерево», но и крутые горные спуски и повороты, откуда неожиданно сваливались им на головы народные мстители.

Партизаны уже подходили к Макову, как вдруг в стороне от дороги, на лесной поляне, заметили костер. На фоне больших языков пламени, трепещущих, будто красные крылья, чернели человеческие фигуры.

«Неужели засада? — тревожно подумал Шеверев. — Но в таком случае только дурак будет разжигать костер».

Изнуренные боем и ночным переходом, партизаны хорошо понимали, что вступать в схватку с гитлеровцами сейчас было невозможно. Кроме этого, они несли бригаде оружие, в котором она так остро нуждалась.

«Надо обходить», — решил Шеверев и осторожно повел товарищей по обочине дороги.

Один за другим, неслышно ступая и пригибаясь к земле, партизаны пробирались вперед.

Вдруг на дороге замаячили силуэты каких-то темных предметов. Когда подошли поближе, оказалось, что это подводы. Шеверев подал сигнал рукой, и партизаны залегли.

Обойти подводы было невозможно, так как овраги по обеим сторонам дороги были затоплены весенним разливом. Можно было возвратиться обратно и обойти Маков через горы, но то был очень длинный и тяжелый путь.

Партизаны внимательно всматривались вперед, но, кроме подвод и лошадей, ничего больше на дороге не замечали.

«Вперед!» — передал по цепи Шеверев, и партизаны поползли к подводам. Возле них не оказалось ни одного человека. Только около пылающего костра, метрах в ста пятидесяти от дороги, по-прежнему маячили человеческие фигуры.

Партизаны стали осматривать подводы. На них оказались немецкие ранцы, котелки, лопатки и прочая военная амуниция, а на одной было обнаружено два ящика с гранатами.

Привязанные невдалеке лошади с хрустом жевали корм.

— Странная беспечность, — прошептал партизан Ян Додек. — Даже часовых не выставили.

— Да, непонятно, — ответил Шеверев.

— А может, это не немцы.

— Все может быть. Но пока надо быть осторожными.

— Разрешите разведать? — обратился Додек к Шевереву.

На его просьбу Шеверев ответил не сразу. Он распорядился осторожно сложить все грузы на ту из подвод, на которой были найдены гранаты, затем приказал запрячь в нее лошадей.

«Если это немцы, постараемся подводы увезти, — подумал он, — а если партизаны, то уж как-нибудь сочтемся».

План был действительно хорош, однако в общем обстановка была пока еще не понятна.

Только после того как партизаны освободились от лишних грузов и приобрели «транспорт», Шеверев приказал Додеку идти.

— Есть произвести разведку! — радостно ответил тот.

Эти русские слова чехословацкий патриот Ян Додек заучил в первые же дни прихода в партизанский отряд. Он встретился с партизанами-парашютистами незадолго после приземления нашего авиадесанта на чехословацкую землю.

Вот уже несколько месяцев подряд боролся он вместе с русскими партизанами, успев за это время завоевать наши симпатии.

Самым важным и почетным делом Додек считал разведку и всегда при малейшей возможности просился в нее. Мы хорошо изучили привычки и манеры этого смельчака, и вот сейчас, поручая ему ответственное дело, Шеверев не сомневался в том, что к выполнению его Додек отнесется со всей серьезностью.

Партизаны залегли возле подвод. Додек отделился от них и стал ползком пробираться в сторону леса.

Метров пятьдесят полз среди молодого подлеска, но вскоре он кончился, и перед Додеком раскинулась почти голая поляна. Немного подождав, разведчик пополз дальше и наконец остановился в нескольких метрах от костра.

Вокруг огня сидела группа вооруженных людей в форме венгерских солдат и офицеров. Всех было до двадцати восьми человек. Среди венгров в центре сидело четверо немецких офицеров, о чем-то беседуя.

Додек ясно расслышал, как один из них поднял кружку и произнес:

— Пью за здоровье пана Миллера.

Другие гитлеровцы поддержали тост своего коллеги и с жадностью опорожнили кружки.

Додек внимательно вслушивался в слова гитлеровцев, однако повод к этому торжеству оставался для него непонятным. Наконец выяснилось, что один из гитлеровских офицеров, капитан Миллер, просто-напросто отмечал свой день рождения. Любитель экзотики, он решил отпраздновать его на чистой поляне в ночное время.

Разведчик обратил внимание на то, что основными участниками этого торжества были четыре немецких офицера и один офицер венгерский армии. Венгерские солдаты сидели в стороне, и только несколько человек из них обслуживали своих хозяев.

Было около часа ночи, когда Додек пополз назад. Он пробирался через лужи, бугры и канавы, не замечая, что промок до костей.

Вдруг он услышал сзади чьи-то шаги, оглянулся и увидел две высокие фигуры. На фоне горящего костра нетрудно было определить, что это были венгерские солдаты.

Громко разговаривая между собой, солдаты приближались к Додеку. Опасность была очевидной. Приготовив автомат к бою, разведчик прижался к земле и застыл.

Он еще не знал, заметили ли его солдаты, но сама обстановка, в которой он очутился, требовала решительных действий. Оставалось подпустить их поближе и хлестнуть очередью в упор. Но в метрах пяти от него солдаты вдруг повернули вправо. Немного отлегло от сердца, однако тут же он понял, что те направились к повозкам. Как же предупредить своих?

Обнаружить себя преждевременно — это значит не выполнить боевого задания и, может быть, сорвать всю боевую операцию. Напрягая все силы, Додек пополз к зарослям.

Из разговора только что прошедших венгров он узнал, что они направились за продуктами. Надо во что бы то ни стало добраться раньше и предупредить партизан.

Додек поднялся и побежал. Под его ногами треснула сухая ветка, и сейчас же послышался оклик: «Ки аз?»[11]

Додек упал и снова замер. Затем он поднял с земли кусок поломанной ветки и с силой швырнул в сторону. Солдаты прислушались и направились на стук. Воспользовавшись этим, разведчик быстро пошел к партизанам.

Пока Додек находился в разведке, Эдуард Боцык, по приказу Шеверева, запрягал лошадей в подводы. С помощью других партизан он уже впряг лошадей в пять повозок, после чего, оставшись один, начал снаряжать последнюю. Лошади с жадностью хватали корм, и когда Боцык пытался отвести их в сторону, вырывались и вновь подходили к повозкам.

Вдруг из темноты послышалось:

— Содруг, разрешите, мы поможем вам!

Боцык вздрогнул и посмотрел в ту сторону. К нему приближались два венгерских солдата с автоматами. Боцык мгновенно снял со спины автомат и крикнул:

— Стой! Кто такие?

— Да вы не бойтесь, мы ищем партизан и очень рады, что увидели вас, — объяснил один из них на чистом словацком языке.

Оклик Боцыка услышали партизаны, находящиеся в обороне, и Шеверев сразу же послал к этому месту троих автоматчиков.

— В чем дело? — спросил один из них, подходя к Боцыку. Тот показал на двух венгерских солдат, стоявших на обочине дороги.

Партизаны предложили венграм подойти.

— Содруги, мы видели вас, когда еще вы подошли к подводам, — начали рассказывать солдаты. — Но мы не сообщили своим, а залегли вот там и наблюдали. А когда узнали, что вы партизаны, решили идти к вам.

— Кто еще с вами? — спросил Боцык.

— Здесь мы только вдвоем, нас оставили часовыми, — ответил один из них.

Венграм было предложено сдать оружие. Они молча сняли автоматы и передали партизанам.

— А теперь пойдемте, — приказал Боцык и повел их к Шевереву.

Начальник штаба внимательно выслушал рассказ венгерских солдат, которые охотно отвечали на все его вопросы.

— Мы давно знали, что здесь много партизан, и хотели перейти к вам, — сказал один из них по-чешски.

Один из солдат оказался венгром по имени Лайош Келемен, другой был закарпатец, Юрко Жидик.

Жидик и Келемен рассказали все, что им было известно о расположении гитлеровцев в окрестностях, а также сообщили, что их подразделение остановилось здесь по случаю дня рождения гитлеровского офицера Миллера.

— Мы готовы задавить его хоть сейчас, — сказал Жидик.

— Об этом мы сейчас потолкуем, — ответил Шеверев.

— А откуда вы так хорошо знаете словацкий язык? — спросил Жидика Боцык.

— Мои родители живут недалеко от Ужгорода, в селе Худлево. Оттуда я и был мобилизован в армию.

— Хорошо, об этом после, — сказал Шеверев. — А сейчас выслушайте меня.

Шеверев поручил Жидику и Келемену подъехать с подводами ближе к лесу и направил вместе с ними нескольких партизан. После этого все партизаны заняли свои прежние места, ожидая Додека.

Когда Додек подбежал к дороге, его остановил оклик Павла Подошвы.

— Мы ждем тебя, Ян, — сказал Павел. Он показал разведчику место засады партизан, и тот быстро направился туда.

Еле переводя дыхание, он подробно доложил результаты разведки.

— Выходит, венгры нас не обманули, — сказал Шеверев.

— Какие венгры? — удивился Додек.

Шеверев показал рукой на двух венгерских солдат, которые сидели среди партизан.

— Здорово, — улыбнулся Додек. — Пока я в разведке был, вы уже успели пленных заиметь.

— Нет, они сами пришли. Но мы их сейчас проверим.

Шеверев подозвал к себе Келемена и Жидика.

— Сейчас сюда явятся два солдата из вашего подразделения. Их надо взять без шума.

Жидик и Келемен внимательно выслушали Шеверева и в знак согласия кивнули головой. Не успел Шеверев закончить инструктаж, как со стороны подлеска появились две фигуры.

— Действуйте, — приказал Шеверев.

Жидик и Келемен вышли на дорогу и остановились. Две темные фигуры медленно приближались к ним.

— Лайош, Юрко! Это вы?

— Мы, мы! Подходите сюда!

Солдаты подошли поближе и остановились в нескольких шагах от засады партизан.

— Почему вы без оружия? — удивленно спросил один из пришедших.

— А мы больше не желаем воевать за Гитлера, — весело ответил Жидик.

— Смотри, какой герой! — воскликнул один из пришедших.

— И в самом деле, надоела вся эта канитель! — заметил второй.

— Так бросайте и вы оружие, — сказал Жидик.

— Ты что? Хочешь пулю в лоб от Миллера?

— А может, лучше мы сами его прикончим?

— Ну хорошо, а потом куда?

В этот момент из укрытия вышел Шеверев с партизанами. Увидев их, венгры растерялись.

— Да вы не бойтесь, — успокоил их Жидик. — Партизаны вас не тронут. Нас ведь не тронули!

После этих слов венгры стали смелее подходить к партизанам. Они с любопытством смотрели то на вооруженных людей с красными ленточками на головных уборах, то на Жидика и Келемена.

— Нашего полку прибыло, — весело пошутил Жидик.

— Еще неизвестно, как настроены эти красавчики, — тихо сказал Додек.

Однако вскоре партизаны убедились, что оба венгерских солдата, как и Келемен с Жидиком, были настроены против гитлеровцев и уже при первой беседе изъявили желание перейти на сторону партизан. Они рассказали Шевереву о настроении и других венгерских солдат.

— Они готовы сдаться в плен русским, а если бы их приняли, с удовольствием перешли бы к партизанам.

— Ну, как они встретят нас, мы сейчас увидим, — сказал Шеверев.

Он подал команду, и партизаны, разделившись на две группы, стали ползком пробираться к костру. Вместе с ними поползли и венгерские солдаты.

По команде Шеверева партизаны почти перед самым костром поднялись в полный рост и с криком «Руки вверх!» окружили группу. Жидик крикнул по-венгерски:

— Товарищи, бросайте оружие, вас никто не тронет!

Внезапное появление партизан вместе с четырьмя венгерскими солдатами ошеломило сидящих у костра. Гитлеровские офицеры и венгерские солдаты подняли руки вверх.

— Именины Миллера отменяются!

И Шеверев приказал обезоружить немцев.

Пьяные гитлеровские офицеры лопотали что-то непонятное, но их никто не слушал. Партизаны подхватили их и увели в сторону.

— Разрешите, мы сочтемся с ними за все, — обратился к Шевереву один из венгерских солдат. Додек перевел.

— Хорошо. Судите их сами, — ответил Шеверев.

Солдаты-венгры поговорили между собой и в сопровождении партизан повели гитлеровцев. Вскоре послышались четыре глухих выстрела.

Все венгерские солдаты с радостью приняли предложение перейти к партизанам. Один лишь их офицер стоял и тупо смотрел вниз.

— О чем думаете, лейтенант? — спросил его Шеверев.

Офицер ничего не ответил. Как выяснилось позже, он был напуган появлением партизан и считал, что будет расстрелян, как и гитлеровские офицеры. Однако солдаты, с которыми он служил, охарактеризовали его как хорошего, душевного человека, нередко выражавшего недовольство фашистами. Они стали просить Шеверева оставить лейтенанта с ними.

В оживленной беседе, которая завязалась после того, как ликвидировали гитлеровцев, выяснилось, что взвод, перешедший на сторону партизан, входил в состав третьей венгерской дивизии. Один из батальонов этой дивизии дислоцировался в городе Велке Ровно, находящемся километрах в пятнадцати от расположения нашей партизанской бригады.

Солдаты подробно рассказали Шевереву обо всем, что делалось в их батальоне.

Боевая операция была непредвиденной, но успешной. Подводы с боеприпасами и продуктами Шеверев направил в партизанскую бригаду. Вместе с партизанами пришли и венгерские товарищи.

Выслушав доклад Шеверева и рассказы венгерских товарищей, я разработал план дальнейшей боевой операции, который партизаны назвали операцией «Венгерский батальон».

* * *

Выполняя приказ командования бригады, Николай Шеверев, Ян Додек, новички Келемен и Жидик отправились в деревню Вгрека. Им было поручено произвести подготовку к операции «Венгерский батальон». На помощь Шевереву был также направлен командир подрывников Анатолий Володин. Составляя план захвата венгерского батальона, мы рассчитывали прежде всего на то, что большинство венгерских солдат перейдет на сторону партизан. Полученные разведывательные данные свидетельствовали о нежелании этих солдат воевать. В подготовленных нами листовках мы призывали их повернуть оружие против гитлеровцев.

С листовками в Велке Ровно был направлен связной партизанской бригады Павел Ворачек. Не в первый раз он выполнял подобные поручения командования бригады. Ворачек прибыл к нам в отряд сразу же после нашего приземления на чехословацкую землю и воевал все время вместе с нами.

Перед выходом на задание я вручил Ворачеку письмо, адресованное командиру венгерского батальона, в котором излагалась сущность преступных замыслов Гитлера и предлагалось венграм перейти на сторону партизан.

К городу Велке Ровно Ворачек подошел ранним утром. Был воскресный день. Жители окружных деревень спешили на базар. Жизнь была тяжелая, и люди, боясь голодной смерти, несли сюда все, что могли, для обмена на хлеб и другие продукты. Везде видны были следы голода, нужды, разрухи. Только гитлеровцы самодовольно прохаживались по городу, словно не замечая народных бедствий.

По улицам двигались военные автомашины и самоходная артиллерия. Ворачек пристроился к группе крестьян и прошел в ними в самый центр.

Штаб венгерского командования был расположен в помещении городской школы. Около калитки стоял часовой, во дворе Ворачек увидел много венгерских солдат.

— Мне необходимо пройти к вашему командиру батальона, — обратился он к часовому.

— А кто вы?

— Я местный житель, хочу сообщить ему кое-что важное.

— Легитимация! — равнодушно бросил часовой.

Ворачек подал свой документ. Часовой долго рассматривал его, затем возвратил и приказал подождать.

Ворачек видел, как часовой нажал кнопку электрического сигнала. Вскоре к калитке подошел венгерский солдат.

— Вот, просится к командиру батальона, — сказал часовой.

— А что это у вас за портфель? — спросил солдат.

— Здесь бумаги, я хочу их показать вашему командиру.

— Оружие есть?

— Нет, — ответил Ворачек.

Солдаты прощупали портфель и одежду Ворачека, убедились, что оружия у него нет, и снова предложили обождать. Всю эту процедуру партизан перенес не без волнения: ведь в портфеле были листовки.

Прошло минут пятнадцать, однако к Ворачеку никто не выходил.

— Почему так долго никого нет? — спросил он у часового.

— К нашему командиру приехало большое начальство из вермахта, — ответил часовой и, помолчав, добавил: — Видно, опять на фронт погонят.

— Наверное, не терпится? Скучно в тылу?

— Какой черт! — выругался солдат. — Надоело все это.

Ворачек с интересом слушал солдата и наконец решил говорить более откровенно.

— Говорят, здесь в Бескидах очень много партизан? Вы знаете об этом? — спросил он.

— Еще бы не знать! На облавы нас гоняют почти каждый день. — И солдат проговорился, как однажды они вместо облавы зашли в лес и просидели там всей ротой до позднего вечера, а когда возвратились, командир роты доложил немецкому подполковнику, что они якобы целый день искали партизан, но не нашли.

— А вы кого поддерживаете, партизан или немцев? — вдруг спросил солдат.

Рисковать своей жизнью Ворачеку приходилось не впервые, и он, подумав, ответил:

— Я не только уважаю партизан, но и помогаю им.

— Смелый вы человек, — вздохнул солдат.

— А вы?

— Когда надо, и я могу быть смелым, — уклончиво ответил венгр.

Разговор их прервал человек в форме офицера венгерской армии, быстро подошедший к калитке.

— Вы к командиру батальона?

— Да, — ответил Ворачек.

Офицер повел его в помещение школы и указал место, где он должен был ожидать вызова. Ждать пришлось недолго. Как только от командира батальона вышел немецкий полковник, адъютант проводил Ворачека в кабинет.

За письменным столом сидел молодой капитан, лет двадцати шести, черноволосый и смуглый. Он встал навстречу, и его черные, как уголья, глаза неприветливо уставились на Ворачека.

— Я слушаю вас, — сказал капитан.

— Я пришел сообщить вам очень важные сведения.

— А вы кто?

— Местный крестьянин.

— Документы у него проверили? — спросил капитан у адъютанта.

— Так точно!

Капитан подал знак адъютанту, и тот вышел.

Ворачек молча достал из бокового кармана запечатанный конверт и вручил его капитану. Тот нетерпеливо разорвал его, вытащил два листа исписанной бумаги и принялся за чтение.

Ворачек не мог не заметить, как менялось лицо капитана. Вначале он побледнел, а затем позеленел. Руки его заметно дрожали.

Дочитав письмо, капитан помолчал и спросил:

— А какое вы имеете отношение к партизанам?

— Я сам партизан, — отчетливо произнес Ворачек.

Капитан снова пробежал глазами письмо, затем вслух прочитал: «Ответ дайте в письменной или устной форме подателю этого письма. Командование партизанской бригады «Родина».

— Что, у вас там целая бригада? — глухо спросил он.

— Да, — ответил Ворачек.

— А где она находится?

— На этот вопрос отвечать я не уполномочен.

Разговор между капитаном и Ворачеком длился около часа. Особый интерес у капитана вызвало сообщение о переходе взвода венгерских солдат на сторону партизан.

— Неужели это правда?

— Клянусь честью, — подтвердил Ворачек.

Вертя в руке письмо, капитан снова о чем-то задумался.

— Никакого ответа вы от меня не получите, — неожиданно поднял он голову. — И давайте отсюда поскорее, пока я вас не арестовал! — уже сердито воскликнул он.

Ворачек приподнялся со стула и направился к выходу.

— Мы все же будем ждать, капитан, подготовьте ответ, — сказал он, открывая дверь.

«Кажется, погорел», — думал Ворачек, выходя. Он уже подумал, что капитан позвонил часовым, и они вот-вот схватят его.

Приемная и коридор школы были пусты. Ворачек вытащил из портфеля листовки и разбросал по коридору. «Хоть одно полезное дело сделаю», — подумал он и быстро направился к выходу.

Во дворе на него также никто не обратил внимания. У калитки стоял тот же часовой. Ворачек подмигнул ему, вытащил из портфеля пачку листовок и сунул в руки.

— Что это? — растерянно спросил часовой.

— Возьми, раздай своим товарищам, — ответил, не оборачиваясь, Ворачек.

В этот же день Ворачек явился в штаб бригады и доложил нам о переговорах с командиром венгерского батальона.

Поведение комбата было для нас не совсем понятным. Необходимо было довести начатое до конца.

Бригада в это время собиралась переходить в другие леса. В связи с этим завершить боевую операцию с венгерским батальоном я поручил начальнику штаба бригады Николаю Шевереву. Ворачеку было поручено вторично связаться с командиром батальона и получить от него более конкретный ответ. Ему было также передано письмо командира венгерского взвода, который недавно перешел на сторону партизан. Он писал своему бывшему командиру батальона о бесполезности сопротивления советским войскам, о неразумной затее фашистов, о будущем Венгрии. Это была сильная в политическом смысле записка, и мы не сомневались в том, что она поколеблет нерешительность командира батальона.

Получив боевое задание, Ворачек ушел в Велке Ровно. Все мы понимали, что выполнение этого задания связано с большим риском. Никто не был уверен в том, что при вторичном появлении Ворачека в расположении венгерского батальона все пройдет благополучно. Это хорошо сознавал и сам Павел Ворачек.

* * *

Когда Ворачек подошел к расположению штаба венгерского батальона, он услышал резкий звук трубы, возвещающий боевую тревогу. Уже находясь у самой школы, он увидел, что во дворе строятся солдаты. Ворачек зашел в соседний двор, выбрал укромное местечко и стал наблюдать.

Вскоре на площади появились три всадника. Первым ехал на светло-серой лошади командир батальона, за ним двигались два гитлеровских офицера-эсэсовца.

Солдаты нестройно ответили на приветствие, и один из эсэсовцев стал говорить. Он распространялся о «предательстве» и «измене» венгерского взвода, который перешел на сторону партизан, затем гневно заговорил о расстреле партизанами четырех немецких офицеров.

— Именем фюрера призываю вас найти этих бандитов! — закончил с пеной у рта гитлеровец.

Затем эсэсовец, вытирая лоб носовым платком, наклонился к командиру батальона и о чем-то начал с ним говорить. Наконец командир батальона дал команду, и солдаты стали выходить из расположения части.

Ворачек понял, что готовится облава. Но как сообщить об этом своим? Прежде всего, он не знал, куда ушла партизанская бригада, а чтобы узнать это, необходимо было найти связных, на что понадобилось бы немалое время. Кроме того, Ворачек еще не выполнил боевого задания, порученного ему командованием бригады.

«Выходит, командир батальона и не думает переходить к партизанам», — подумал Ворачек, наблюдая за колоннами солдат, которые продолжали выходить с территории школы.

Как только со двора вышел последний взвод, Павел быстро направился к воротам.

— Мне к командиру батальона, — сказал он часовому, протягивая свою легитимацию.

Часовой пристально посмотрел ему в лицо.

— Не ты ли был у нас несколько дней тому назад?

— Да, я.

— Так это ты, шкура, донес командиру батальона, где находятся партизаны? — процедил часовой и изо всех сил ударил Ворачека в лицо. Удар был настолько сильный, что Ворачек чуть не потерял сознание. Из носа потекла кровь. Отплевываясь, он молча слушал часового, который продолжал осыпать его проклятиями.

Вдруг с улицы послышался знакомый голос:

— Здорово, дружище! Ты снова к нам?

Ворачек обернулся и увидел подошедших со стороны улицы двух венгерских солдат.

— Ты что, не узнаешь? Ты же передал позавчера мне листовки! — оглядываясь, сказал один из них. — Да что с тобой?

— Это провокатор! — возмущенно воскликнул часовой.

— Ты с ума сошел! Это наш человек! — сказал подошедший солдат.

Затем трое отошли в сторону и стали шептаться.

Ворачек стоял в стороне и наблюдал. Вскоре один из солдат попросил его подойти.

— Он просто ошибся, не понял. Вы уж извините его. А листовки ваши мы прочли, спасибо.

— Листовки наши справедливые. Мы призываем вас вести борьбу против фашистов. Ну, и что же вы решили?

— Да мы не прочь, но… Если бы кто-нибудь дал команду…

— Ишь, чего захотели! А сами вы такой команды подать не можете?

— Нам бы хорошего организатора, — сказал тот же солдат.

— Хорошо, будет у вас и организатор, — улыбнулся Ворачек. — Лишь бы вы были готовы.

Ворачек и сам не замечал, что, находясь здесь, он постепенно устанавливает деловой контакт с солдатами.

— Чем вы можете помочь партизанам сейчас? — спросил он.

— А вы скажите, что нам делать, — ответил часовой.

— Куда пошли сейчас ваши солдаты?

— Немцы погнали их в Маковские леса, на облаву, — ответил один из солдат.

— Значит, они воюют против партизан?

— Их погнали насильно. Но я знаю, что они и сами готовы перейти к партизанам.

Ворачеку было хорошо известно, что партизаны из Маковских лесов уже ушли, поэтому выслушал это с облегчением. Подбодрили его и вести о настроении венгерских солдат. Теперь он более уверенно приступил к выполнению основного боевого задания.

— А зачем вам наш командир батальона? — спросил часовой.

— Это пока секрет.

— Слушай, Миклош, проведи партизана к комбату, пусть потолкует с ним, — обратился часовой к одному из солдат.

Тот повел Ворачека по коридору к приемной.

— Только вы поосторожнее с ним, — сказал он и ушел.

Еще до этого Ворачек старался выпытать у венгров об их комбате, но ничего толком не узнал. Солдаты говорили только, что он замкнутый и необщительный человек. В приемной Ворачека встретил адъютант.

— Подождите здесь — сказал он, указав на стул в углу.

«Значит, ему сообщили уже о моем появлении», — подумал Ворачек.

Вскоре в приемной раздался звонок, и Ворачек в сопровождении адъютанта вошел в кабинет. За письменным столом на своем прежнем месте сидел командир батальона, а по обеим сторонам два эсэсовских офицера.

Ворачек сразу же узнал в них тех, которые недавно погнали солдат на облаву.

Справа сидел толстый, лысый подполковник, который выступал перед строем.

«Теперь попался, — подумал Ворачек, ощущая неприятный озноб в теле. — Жаль, что не взял оружия, сейчас бы оно пригодилось». Многое еще передумал он за несколько томительных секунд, ощущая на себе пристальные взгляды эсэсовцев.

— Я вас слушаю, — прервал молчание командир батальона.

И тогда у Ворачека созрел в голове план. Он посмотрел прямо в глаза капитану и сказал:

— Я пришел сообщить вам очень важные сведения.

— Что именно?

— Я знаю, где находятся партизаны.

Оба эсэсовца подняли брови и с интересом уставились на него.

— О, зер гут! — откинулся на спинку стула толстый эсэсовец.

Ворачек, постепенно входя в роль, сообщил гитлеровцам, что видел партизан вчера вблизи Макова, — очевидно, они переходили в Маковские леса. Их было около тысячи человек. Он подробно рассказал о вооружении партизан, о том, кто шел впереди и кто замыкал колонну.

Эсэсовцы слушали его очень внимательно и, когда он закончил, стали расспрашивать, кто он, как очутился в Макове, где живет, какова у него семья. Ворачек уверенно отвечал. Один лишь командир батальона сидел молча и не задавал ни одного вопроса. А уж ему было о чем спрашивать: ведь ему Ворачек лично вручил письмо командования партизанской бригады. Он-то наверняка знает, что Ворачек сам партизан. Эти мысли не покидали Павла в течение допроса. Время от времени он посматривал на комбата, следя за каждым его движением и ожидая, что он вот-вот начнет говорить, и тогда ему, Ворачеку, несдобровать.

Беседа приближалась к концу, однако капитан продолжал молчать.

Один из эсэсовцев записал фамилию Ворачека и пригласил его зайти к нему.

Ворачек назвал себя Личиком.

— Так вот, Личик, я ожидаю вас сегодня в шесть часов вечера. Не беспокойтесь, за все это мы вас достойно отблагодарим.

Ворачек в свою очередь извинился, что отнял у офицеров столь дорогое для них время, а затем, обратившись к ним, спросил:

— Разрешите идти?

В ответ послышался знакомый ему грубоватый бас командира батальона:

— Можете быть свободны.

Ворачек шел по коридору, не веря тому, что все обошлось благополучно.

«А может, это ловушка?» — мелькнуло у него. Он оглянулся и быстро направился к выходу. Вдруг перед самым выходом из ворот его остановил знакомый голос:

— Ну как, переговорили с командиром батальона?

Навстречу ему вышел уже знакомый солдат.

— Всего сказать ему не смог, помешали, — ответил Ворачек. — Но то, что я вас сейчас встретил, — это очень хорошо.

Ворачек вытащил из кармана запечатанный конверт и передал его солдату.

— Возьми вот, передай своему комбату.

— А почему же вы сами не передали?

— Не мог, там сидят эсэсовцы. Подберите людей, которые желают перейти к партизанам, а я к вам приду, потолкуем конкретно.

Ворачек назначил место встречи с солдатами и быстро вышел за ворота.

В переданном Ворачеком письме было написано:

«Ответ на наше письмо мы ждем послезавтра, в семь часов вечера, в ресторане «Весна».

В этот же день Ворачек пришел в село Вгрека, где находилась группа начальника штаба Шеверева, и доложил о результатах встречи с командиром венгерского батальона. Шеверев через связного сообщил обо всем мне.

Хорошие вести были и у группы Николая Шеверева. Келемен и Жидик трижды встречались с венгерскими солдатами и узнали, что большинство их воевать против советских войск полностью отказывается. В батальоне все время ведутся разговоры и споры о том, переходить ли к партизанам или разойтись по домам. Большая часть солдат выразила свое согласие перейти к партизанам.

Непонятным было только поведение командира батальона, и все мы с нетерпением ожидали вестей о его встрече с Ворачеком.

Для выполнения задания Ворачек вышел на следующий день.

В ресторане «Весна» он появился точно в условленное время. Целых три часа ожидал он венгерского комбата, однако тот на встречу не явился. Ворачек вышел из ресторана и направился к расположению штаба. Там ему предстояла еще одна не менее важная встреча с солдатами батальона. Ворачек прошел мимо ворот воинской части и направился в конец улицы. В канавах журчали весенние ручьи, было тепло. Нигде не было видно ни одного человека. Павел остановился. Здесь, в глухом уголке, он должен был встретиться с солдатами.

Через некоторое время показались две приближающиеся к нему фигуры, в которых Ворачек узнал знакомых венгерских солдат.

В этот вечер они рассказали о многом. Самым ценным в их сообщении было то, что рота солдат, в которой служили новые приятели Ворачека Габор Коморои и Андраш Надь, готова перейти к партизанам.

Ворачек также с интересом выслушал рассказ солдат об «облаве» на партизан у Маковских лесов. Все они зашли в лес, остановились на опушке и пробыли там до вечера следующего дня, никакой облавы не производили.

— Это мы так не в первый раз, — смеялся Андраш.

Ворачек радостно пожал им руки.

— Так я сообщу своим, и мы все вместе пойдем в партизаны, — сказал Андраш.

— Нет, подождите, — остановил его Ворачек. — Об этом я должен доложить своему командованию. А что делает сейчас ваш командир батальона?

— Его будто кто подменил. Ходит мрачный, никаких команд от него сейчас и не слышно, — ответил Андраш.

Попрощавшись с солдатами, Ворачек направился в село, где его с нетерпением ждал Шеверев.

Разведывательные операции по венгерскому батальону были в основном проведены. Что касается встречи с его командиром, то здесь действительно получалось что-то непонятное. А встретиться с ним было необходимо. Мы знали, что комбат пользовался большим авторитетом среди солдат, и переход его на сторону партизан смог бы ускорить переход всего батальона и сделать его бескровным. Все эти обстоятельства были тщательно продуманы командованием бригады.

Встретиться с командиром венгерского батальона я поручил Николаю Шевереву, Анатолию Володину и Яну Додеку.

* * *

Командир второго батальона 23-й венгерской дивизии Миклош Загонь проснулся в это утро очень рано. Его все больше беспокоили события последних дней. И сейчас не без волнения вспоминал он о встрече с Ворачеком. Кто же все-таки этот Ворачек? Действительно ли он партизан? Сообщил эсэсовцам о месте нахождения партизан, вел себя в разговоре с ними непринужденно, смело… Может быть, это агент, подосланный эсэсовцами?

«Нет, все-таки правильно я сделал, что не вышел на встречу с этим Ворачеком, — думал Загонь. Он снова развернул письмо, в который раз перечитывая четко исписанные листки. — Но как правдоподобно все написано! Народ поднялся на революционную борьбу против буржуев и помещиков, а я, Миклош Загонь, сын бедняка, продолжаю воевать вместе с фашистами!»

«Нет, такое острое и справедливое письмо могли сочинить только партизаны!» — думал Загонь, наблюдая сквозь окно, как по двору снуют солдаты его батальона. Дисциплина в последние дни совершенно развалилась, солдаты то и дело собираются группами, о чем-то долго толкуют. Появились листовки…

Загонь задумчиво смотрел на солдат и думал, что у каждого из них своя семья, свои заботы, свой жизненный путь. Что ж, пусть выбирают этот путь сами.

Зазвонил телефон. Не отрывая глаз от окна, Загонь протянул руку к трубке. Послышался знакомый ему голос эсэсовского офицера Кальтенбруннера. Подполковник приглашал Загоня в свою резиденцию к девяти часам утра. «Что там еще стряслось?» — с тревогой думал Загонь. Он хорошо знал этого ярого фашиста. Не одного венгерского офицера Кальтенбруннер отправил на тот свет с помощью своей агентуры и различного рода провокаторов.

Единственный грех, который чувствовал Загонь, — это нежелание воевать вместе с фашистами. Этого было бы для Кальтенбруннера, конечно, вполне достаточно, чтобы убрать его или, в лучшем случае, упечь в концлагерь. Правда, своих сокровенных мыслей Загонь никому еще не высказывал. И снова он внутренне порадовался тому, что не вступил в переговоры с Ворачеком.

Но как же с письмом, которое он получил от партизан? Может быть, оно подослано этим же Кальтенбруннером?

Тревожным мыслям не было конца, а время уже подходило к девяти.

Ровно в девять Загонь постучал в дверь кабинета Кальтенбруннера. Подполковник сидел за письменным столом, листая какие-то бумаги. Лысина его напоминала полированный деревянный шар.

Кальтенбруннер исподлобья взглянул на Загоня и сухо предложил сесть, продолжая перелистывать свои бумаги.

Прошло несколько минут.

— Я вас слушаю, господин Кальтенбруннер, — напомнил о себе Загонь.

Подполковник поднял голову и, захлопнув папку, сказал:

— Разговор у меня с вами будет короткий. Знаете ли вы, что ваши солдаты перепрятывают партизанские листовки? Знаете ли вы, что они готовы бросить оружие и разбежаться куда попало?

Глаза подполковника налились кровью.

— Где же все это время находились вы? — заорал он. — Расстрелять вас надо! «Союзники!..»

Загонь молчал. Все ожидал, что он напомнит ему о Ворачеке, о письме, однако подполковник ничего об этом не сказал. «Значит, не знает», — подумал Загонь.

— Чего же вы молчите? — снова закричал Кальтенбруннер.

— Я думаю, что с вашей помощью мы наведем порядок, — ответил Загонь.

— Вижу, что без нас вы ни гроша не стоите, — уже тише заметил эсэсовец. — Ну, вот что. Надо действовать.

И он заявил о своем решении подготовить список зачинщиков беспорядков в батальоне, чтобы расстрелять их для острастки, и таким образом укрепить пошатнувшуюся дисциплину. Загонь слушал его молча.

— Поняли все?

— Понял, — ответил Загонь.

— Ожидайте наших людей, — сказал на прощание Кальтенбруннер.

Загонь ушел он эсэсовца в подавленном настроении. Он никак не был согласен с готовящейся расправой над земляками и ругал себя за слабоволие, за то, что не посмел возразить этому людоеду.

На следующий день к нему явились два эсэсовских офицера и положили на стол обещанный список. Помимо солдат и младших командиров, в нем значился и командир первой роты Матяш Будаи, земляк и друг Загоня. Всего в списке было четырнадцать человек.

— За какие же грехи вы записали моего командира роты? — спросил Загонь.

— Он и есть главный организатор бунтовщиков, — ответил один из эсэсовцев.

— Я против этого, — решительно возразил Загонь.

Эсэсовцы удивленно переглянулись, затем один из них с вежливой издевкой проговорил:

— Между прочим, можно заменить Будаи вашей кандидатурой.

Загонь промолчал, но мысль его работала все четче и яснее. Теперь он смотрел на многое будто другими глазами, и ему не хватало только решительности.

Оставшись один, Загонь приказал позвать командира первой роты Будаи.

— Послушай, Матяш, тебе необходимо сейчас же бежать.

— Куда? — удивился Будаи.

Загонь рассказал ему о грозящей опасности.

— Когда они собираются это сделать? — спросил Матяш, помрачнев.

— Завтра перед строем, в пятнадцать ноль-ноль.

— Спасибо, Миклош, что предупредил. Но сам я бежать не буду. Если бежать, то всем.

— Сволочи! — прошептал Загонь, будто не слыша его слов. — А я, слепец, только сейчас это понял!

— Необходимо срочно связаться с партизанами и уйти к ним, — сказал Будаи.

— Да, я уже думал об этом. Это единственный выход. — Он впервые высказал свои мысли открыто и почувствовал облегчение. — А впрочем, если не в партизаны, то я с тобою готов бежать куда угодно, — добавил он.

— Подожди бежать, надо сначала за все отомстить им, — сказал Будаи.

И он поделился с товарищем своими мыслями. Надо поговорить с солдатами, заручиться их поддержкой, и тогда легче будет планировать.

— Хорошо, Матяш. Действуй. Потом придешь и расскажешь.

Будаи направился в роту. Он уже знал, что его солдаты Андраш Надь и Габор Коморои поддерживают связь с партизанским связным, и поэтому пошел прямо к ним. Он отыскал их в казарме и рассказал о готовящемся расстреле. Солдаты с тревогой слушали своего командира. Не в первый раз уже гитлеровцы расстреливали их товарищей, но до сих пор все это оставалось без возмездия.

— Теперь все, — гневно сверкнул глазами Коморои.

— Товарищи, надо немедленно связаться с партизанами, — взволнованно сказал Будаи.

— Где партизаны, я не знаю, но с их связным встретиться можно, — ответил Надь.

— Вот и хорошо. Бери лошадь и скачи к связному.

Через несколько минут Надь уже скакал по направлению к Кораловице, где он рассчитывал встретиться с Ворачеком.

Старинное кладбище, тянувшееся вдоль центральной дороги, он нашел без труда. На окраине его оказалась небольшая поляна с могучим дубом. В нем должно быть дупло, о котором говорил Ворачек. Убедившись, что за ним никто не следит, Надь привязал лошадь и направился к дереву. На его восточной стороне, на высоте человеческого роста действительно было едва заметное дупло, прикрытое мхом. Надь осторожно просунул в него руку и вытащил листок чистой бумаги, в правом углу которого было написано: «1 + 4». Еще раз оглянувшись, он вложил в дупло конверт, прикрыл мхом и возвратился к лошади.

В письме сообщалось о готовности венгерской роты перейти к партизанам в эту же ночь. Было указано в нем и о готовившемся расстреле. Надь просил, что, если ему не удастся связаться с Ворачеком в этот же день, пусть партизаны обязательно прибудут завтра в Велке Ровно к пятнадцати часам.

Целый день Надь провел в Кораловице. Он долго бродил по селу, надеясь хотя бы случайно увидеть Ворачека, однако его поиски были безрезультатными.

Тогда он начал спрашивать о Ворачеке у местных жителей, но на его вопросы всюду отвечали, что Ворачека они не знают.

Начало темнеть, и Надь решил пойти к дереву, надеясь найти там желанный ответ. Вблизи кладбища, за поворотом дороги, его вдруг кто-то хлопнул по плечу. Надь обернулся и увидел Ворачека.

— Это вы? — обрадовался он.

— Мы давно вас заметили и письмо прочитали.

Надь подробно рассказал о событиях последних дней.

— А все ли ваши солдаты готовы выступить против фашистов? — озабоченно спросил Ворачек.

На этот вопрос Надь не смог дать точного ответа. Он неплохо знал обстановку в своей роте, но о том, что делалось в других подразделениях батальона, имел лишь приблизительное представление.

Ничего конкретного не мог он сообщить и о командире батальона Загоне, которым очень интересовалось командование бригады.

Затем Надь с волнением сообщил, что в список, составленный гитлеровцами, вошел их командир роты Будаи.

— Он просил передать вам, что наша рота сегодня ночью уйдет в лес.

— Да, но как же остальные? — задумчиво спросил Ворачек.

— Пока лишь наша рота. И мы не знаем, примете ли вы нас в партизаны.

Время встречи приближалось к концу. Ворачеку необходимо было срочно все это сообщить командованию бригады.

— Вот что, — решительно сказал он, глядя на часы. — Мы вам сообщим, что нужно будет делать в дальнейшем.

— Но как же… Ведь немцы расстреляют наших товарищей!

— Мы успеем связаться с вами до того, как немцы что-либо начнут предпринимать.

* * *

Удивительно красивой была в этом году весна в Словакии. В горных ущельях и оврагах еще лежал смерзшийся в крепкие ледяные глыбы снег, а на склонах и пригорках уже пробивались ярко-зеленые молодые побеги. Теплые ветры ласкали землю, и она почти на глазах меняла свою окраску.

По горной извилистой дороге ехали четыре всадника в форме венгерских офицеров. Они двигались молча и уверенно, как по давно знакомому пути, любуясь долгожданной красотой весеннего дня.

Впереди на серой лошади ехал переодетый в форму майора венгерской армии Николай Шеверев, следом за ним партизаны — Ян Додек, Анатолий Володин и Ян Чубон. Всадники спешили. Они должны были явиться в расположение венгерского батальона до трех часов дня.

Километрах в шести от Велке Ровно впереди показалась большая колонна гитлеровской мотомеханизированной пехоты.

Всадники ехали дальше. Да и чего было опасаться четырем венгерским офицерам своих верных союзников по войне? Вот они поравнялись с автомашиной, из которой выглядывал гитлеровский полковник. Он скользнул равнодушным взглядом по разукрашенным лошадям венгерских офицеров и даже не ответил на их приветствие. Машина ушла вперед, и мимо всадников, колыхаясь, потянулись колонны запыленных гитлеровских солдат с серыми, изнуренными лицами. Большинство из них составляли пожилые или совсем еще юнцы.

«Что, туго приходится?» — не без злорадства подумали партизаны.

Через несколько минут всадники въехали в Велке Ровно. В этом далеком от линии фронта городе было сравнительно спокойно. Улицы его заполняла одна военщина. Повсюду стояли автомашины, пушки, бронетранспортеры. Видимо, гитлеровцы перебрасывали свои войска на восточный фронт.

Гражданского населения почти не было видно. Только возле продуктового ларька толпились женщины, старики и дети, стоящие за хлебом.

— Глядите туда, — прошептал Додек, кивая в сторону двух пьяных гитлеровских солдат.

Остановив какого-то старика, солдаты забавлялись тем, что пытались вырвать у него сверток, который он бережно прижимал к груди. Один из них, хохоча, ударил по свертку рукой, и на тротуар что-то посыпалось, очевидно, крупа.

Старик упал на колени и стал бережно собирать в бумагу остатки.

Тяжело было смотреть партизанам на это зрелище, но помочь старику они не могли ничем. Ведь их ожидало другое, более ответственное задание, и сорвать его они не имели права.

Стиснув зубы, партизаны направились к месту расположения венгерского батальона. У входных ворот стоял часовой, беспрепятственно пропустивший офицеров. Подъехав к штабу батальона, всадники спешились и направились в помещение.

В приемной их встретил дежурный офицер.

— Мы к командиру батальона, — сказал Додек по-венгерски.

— Вы откуда?

— Из штаба дивизии.

— Не знаю… У него сейчас немецкие офицеры, — сказал дежурный.

— Вы все же доложите, у нас важное донесение, — настаивал Додек.

В разговор с дежурным вступил Ян Чубон. Шеверев и Володин слушали, втайне завидуя тому, как хорошо владеют их друзья венгерским языком.

— Сколько их там? — словно невзначай спросил Чубон.

Дежурный открыл дверь и зашел в кабинет, а партизаны тем временем переложили приготовленные к бою пистолеты в карманы и насторожились, ожидая вызова.

Через несколько минут дежурный пригласил их в кабинет.

За письменным столом сидел командир батальона, а по обеим сторонам его, облокотившись о стол, — четверо офицеров в форме СС.

Партизаны сразу же обратили внимание на лысого толстяка в форме подполковника, который сидел почти рядом с командиром батальона.

Эсэсовцы повернули головы в сторону вошедших, внимательно осматривая их. Нельзя было не заметить волнения и растерянности командира батальона, который настороженно смотрел то на сидящих возле него эсэсовцев, то на вошедших офицеров.

— Хенде хох! — крикнули партизаны, направив пистолеты в эсэсовцев.

— Здание окружено! — предупредил Шеверев.

Эсэсовцы рванулись к оружию, но партизанские пули предупредили их.

— Дверь! — крикнул Шеверев.

Партизаны направили пистолеты на появившегося в дверях офицера.

— Не стреляйте! Я с вами, — крикнул он.

Это оказался тот же дежурный офицер, который встретил их в приемной несколько минут назад.

— Осторожно, он еще жив, — указал он на лежащего на полу толстого эсэсовского подполковника.

Действительно, эсэсовец шевелился, правая рука его расстегивала кобуру пистолета. Дежурный офицер подскочил к нему и выстрелил в упор.

— Это Кальтенбруннер, — сказал он, тяжело дыша.

Командир батальона Загонь все еще стоял около стола с поднятыми руками.

Когда с эсэсовцами было покончено, Шеверев, обращаясь к нему, спросил:

— О чем они тут толковали с вами?

— Хотели расстрелять четырнадцать человек венгров.

— Да вы опустите руки!

Загонь взял со стола лист бумаги и передал Шевереву.

— Это подготовленные к расстрелу «неблагонадежные», — сказал он хмуро.

Первым в списке значился командир первой роты Матяш Будаи.

— А где он сейчас? — спросил Шеверев.

— Это я, — ответил тот же дежурный офицер.

— И вы сидели в приемной, ожидая, пока вас расстреляют? — с укором спросил Шеверев. Венгру перевели.

Будаи вытащил из кармана две гранаты-«лимонки».

— Вот. А кроме того… — он показал в окно.

Партизаны увидели солдат, бежавших к штабу.

— Когда я услышал стрельбу, то сейчас же послал за ними часового, — объяснил Будаи. — Они готовы перейти к партизанам.

В это время в коридоре послышался топот, дверь распахнулась, и в кабинет ворвалась толпа вооруженных венгерских солдат.

— Спокойно! — крикнул Будаи. — Здесь партизаны!

Толпа остановилась.

— Смерть фашистам! — раздались крики солдат.

Шеверев вышел на середину комнаты и обратился к солдатам. Переводил его слова Ян Додек. Шеверев не обладал ораторскими способностями, однако ему удалось кратко изложить все, к чему стремились венгерские солдаты.

Криками «ура» встретили солдаты окончание выступления Шеверева. Затем к ним обратился Будаи:

— Товарищи, сейчас мы должны подготовиться к встрече с карателями. Они должны быть с минуты на минуту.

— Встретим, как полагается! — закричали солдаты.

— Это надо сделать умело и организованно, — сказал Шеверев.

После краткого обсуждения предстоящей операции солдатам было предложено разойтись по своим местам и ждать команды.

Будаи позвал к Шевереву солдат Андраша Надя и Габора Коморои и представил их.

— Это одни из первых наших солдат, которые установили связь с вами, — с гордостью сказал он.

Шеверев уже знал о них со слов Ворачека, и все же личная встреча с патриотами доставила ему большое удовольствие.

— Партизанами хотите быть? — спросил их Шеверев.

— Конечно! — дружно ответили они.

Все были оживлены, громко обменивались своими впечатлениями. Один лишь командир батальона вел себя по-прежнему молчаливо. Он сидел в своем кресле и молча курил сигарету.

Когда солдаты вышли, Шеверев обратился к нему:

— Ну, а вы как? Все еще раздумываете?

— Нет, я твердо решил воевать против гитлеровцев, но…

— Что — но?

— Не знаю, верите ли вы мне.

— Ну что ж, вы сможете еще завоевать наше доверие, — дружелюбно сказал Шеверев. — Было бы желание!

* * *

Ровно в пятнадцать часов по приказу командира батальона Загоня второй венгерский батальон по боевой тревоге был выстроен на территории школы.

Перед строем верхом на лошадях, кроме командира батальона, сидели командиры подразделений партизанской бригады «Родина» Шеверев, Додек, Володин и Чубон. На правом фланге были приготовлены к бою два станковых пулемета.

Наконец в воротах воинской части показался взвод автоматчиков-эсэсовцев.

Как только каратели приблизились к правому флангу батальона, Загонь подал команду:

— По фашистским палачам — огонь!

Стремительные очереди из двух пулеметов ударили по фашистам. Послышались также одиночные выстрелы из карабинов: это стреляли по гитлеровцам венгерские солдаты.

Операция по уничтожению карателей длилась всего несколько минут. Эсэсовские палачи были уничтожены.

Автоматы убитых были розданы солдатам, а их карабины уложены в повозку.

Вместе с Додеком, Володиным и Чубоном Шеверев внимательно следил за ходом событий. Это было первое испытание венгерских солдат, и они справились с ним успешно.

— Какие будут дальнейшие указания? — спросил Загонь у Шеверева.

— Надо немедленно готовиться к рейду.

В это время к Загоню подбежал дежурный по части и сообщил, что его вызывает комендант города.

— Пойдемте послушаем, — сказал Шеверев, и они вместе с Додеком и Загонем пошли к телефону.

В трубке послышался недовольный голос:

— Что там за стрельба?

— У нас были занятия, — ответил Загонь.

— Так какого же дьявола вы не поставили нас в известность?

— Виноват, господин полковник, забыл, — ответил Загонь.

Комендант выругался и повесил трубку.

Возвратившись к солдатам, Загонь и Шеверев приказали спешно упаковать все военное имущество и быть готовыми к длительному рейду. Солдаты чувствовали, что в их жизни происходят большие перемены, и работали с подъемом, без суеты.

Многие интересовались, как их встретят партизаны. Когда все было готово, Загонь подал команду выхода в рейд. Батальон двинулся в путь. Впереди на лошадях ехали Шеверев и Загонь.

Город кишел немецкими войсками. Когда батальон вышел на главную улицу, там как раз остановились на привал части самоходной артиллерии. Немецкие солдаты и офицеры приветливо махали руками своим «союзникам», кто-то из них даже высказывал чувство удовлетворения тем, что они «не одни».

Местные жители города Велке Ровно и не предполагали, куда так торжественно движется венгерский батальон. Одни говорили — на фронт, другие считали, что они направляются на облаву, а кое-кто склонялся к мнению, что венгры идут строить новые укрепления на реке Ваг. Среди толпы местных жителей стоял в это время и Павел Ворачек. Он получил новое боевое задание и в связи с этим был в городе. Ворачек, конечно, знал, что это идет новое боевое пополнение в партизанскую бригаду «Родина», и молча радовался успехам проведенной боевой операции.

При выезде из города на одной из улиц Додек узнал двух гитлеровских солдат, которые издевались над стариком. Они шли, пошатываясь, в другую сторону. Додек показал их Володину и Чубону, затем пришпорил лошадь и подъехал к Шевереву.

— Узнаете? — показал он на солдат.

Шеверев вначале не понял, в чем дело.

— Да вот же они, те, что рассыпали у старика крупу! — сказал Додек.

— Ну и что вы предлагаете?

— Неплохо бы их прихватить.

— Действуйте! — кивнул Шеверев. — Только без шума.

Трое партизан поскакали в хвост колоны батальона, где двигалась хозяйственная часть.

— Хлопцы, надо заманить на подводу двух гитлеровских вояк, — обратился Додек к венграм, которые ехали на подводе с продовольствием, и рассказал им, в чем дело.

— Недурно придумано, — улыбнулись те.

Подвода с продовольствием отделилась от общей колонны и быстро направилась вперед. За ней рысью поскакали Додек, Володин и Чубон.

— Вот они, — показал Додек на двух пьяных гитлеровцев, шедших по дороге.

Венгры остановили подводу, расстелили на ней брезент, поставили сверху хорошую закуску и стали разливать коньяк. Заметив, что гитлеровцы двигаются в сторону подводы, они начали умышленно звенеть бутылками и стаканами. Солдаты обратили на это внимание и устремились к подводе.

— Камараден, тринкен шнапс![12] — крикнул один из венгров.

Гитлеровцы с радостью забрались на подводу и потянулись к стаканам.

Ездовой не стал ждать начала трапезы, тронул лошадей, и подвода двинулась по улице.

После второго стакана один из немцев свалился и уснул. Второй обнял венгерского солдата и пытался запеть какую-то песню, но вскоре также лег и затих. Ездовой натянул вожжи и стал нагонять колонну. За ним рысью поскакали Додек, Володин и Чубон.

— Вот и языки есть, — с довольным видом сказал Володин.

— Не знаю, будет ли только возможность возиться с ними, — заметил Додек.

Отъехав километров пять от Велке Ровно, колонна повернула на запад и направилась по извилистой горной дороге, держа курс на Чадские леса.

* * *

К расположению партизанской бригады батальон добирался почти целую ночь. Особенно трудно было продвигаться гужевому транспорту.

Узкие горные тропинки, которые встречались почти на всем пути, требовали расчистки. Чтобы продвинуться на несколько километров вперед, солдатам зачастую приходилось рубить или спиливать деревья. К тому же, крутые горные спуски, а порой и обрывы заставляли их объезжать эти места, чем также задерживалось продвижение.

Солдаты шли молча. Они старались точно выполнять все распоряжения своего командования.

На рассвете батальон добрался к высоте 1370, где и находилась партизанская бригада.

Шеверев расположил батальон на привал, а сам вместе с Яном Додеком и командиром батальона Загонем направился к штабу бригады.

На подъездной дороге неожиданно из-за густых елей появились три автоматчика с красными ленточками на шапках. Наставив автоматы на всадников, они скомандовали: «Руки вверх!»

— Да ты что, своего начальника штаба не узнаешь? — улыбнулся Шеверев, обращаясь к переднему.

— Какой вы начальник штаба в гитлеровской форме? — хмуро ответил тот.

— А почему же пароль не спрашиваешь?

Позже выяснилось, что в секрете находились партизаны-новички, которые до этого еще не видели ни Шеверева, ни Додека.

Все же руки вверх Шевереву поднять пришлось, и только после этого он назвал пароль. Несмотря на все это, партизаны потребовали от всадников спешиться и следовать вперед.

— Да вы что, очумели? — раздался чей-то голос.

Шеверев обернулся и увидел партизана Боцыка.

— Это же наш начальник штаба бригады! — воскликнул Боцык и бросился обнимать Шеверева.

Все недоразумения были тут же утрясены. Теперь и новички не сомневались уже в том, что человек в форме майора венгерской армии является их начальником штаба.

— За бдительность вы достойны похвалы, а вот пароль спрашивать надо, — миролюбиво сказал Шеверев новичкам. Те виновато поглядывали на него исподлобья. Видно, на всю жизнь запомнилась им первая встреча с начальником штаба бригады Шеверевым.

Партизаны направились в дом лесника, где был расположен штаб партизанской бригады. Все радовались успехам проведенной Шеверевым боевой операции. Я здесь же вызвал к себе радиста Маслова и вручил ему текст радиограммы на имя начальника штаба партизанского движения генерал-лейтенанта Строкача. В радиограмме также сообщалось о проявленной отваге и героизме чехословацких патриотов — Яна Додека, Павла Ворачека и Эдуарда Боцыка.

Вскоре возле расположения штаба был выстроен полностью весь венгерский батальон.

Необходимо было «расквартировать» бывших солдат, а ныне — партизан бригады «Родина». Тут же был выделен переводчик, через которого мы могли вести разговоры с венграми.

Когда я вышел из дома лесника, ко мне подошел командир батальона Миклош Загонь и четко отрапортовал, что партизаны второго батальона построены.

Венгры дружно ответили на приветствие. На их головных уборах уже красовались алые ленточки. Оказывается, Жидик еще задолго до перехода к партизанам прятал у одного жителя деревни Высока два красных полотнища, и вот теперь из них в спешном порядке были нарезаны традиционные партизанские ленточки, украсившие головные уборы нового пополнения бригады.

Командиром венгерского батальона был назначен Миклош Загонь. В торжественной и волнующей обстановке прошла церемония принятия новичками партизанской присяги, текст которой был переведен на венгерский язык Яном Додеком и Эдуардом Боцыком.

«Кровь за кровь, жизнь за жизнь, за убитых матерей и детей, за сожженные города и села… Я клянусь», — снова звучали торжественные слова в лесу.

После окончания церемонии венгры были размещены в оборону. Они сразу же приступили к сооружению оборонительных рубежей и новых лесных жилищ.

Тем временем мы с начальником штаба направились в домик лесника к радистам. Радисты у нас были на особом счету, и им была выделена почти единственная пригодная для жилья комната. Правда, Маша Дубинина и Иван Маслов были нетребовательны и быстро приспосабливались к любой обстановке. Нередко их походную палатку можно было видеть под толстыми деревьями или грудой камней. И все же мы всегда старались создать им максимально удобные условия для работы.

В комнате радистов мы застали Маслова, который возился возле радиостанции. На кровати лежала укрытая шинелями и плащ-палатками Маша Дубинина.

Еще утром мне доложили, что Маша заболела, и после всех срочных дел мы решили проведать ее. Самочувствие Девушки оказалось тяжелым.

— Температура — сорок, — тихо сказал Маслов. Мы подошли к кровати, Маша бредила.

— Какие-нибудь лекарства принимала? — спросил я.

— Да, выпила несколько таблеток стрептоцида, но не помогает.

В то время у нас из всех медикаментов остался лишь стрептоцид, да и он был на исходе.

Как на беду, Вилл Поспелов еще четыре дня тому назад был направлен для оказания помощи тяжело раненым партизанам далеко за пределы бригады. Как помочь Маше, мы просто не знали.

— Может быть, среди венгров есть медработники? — предположил я.

— Надо выяснить! — обрадовался Шеверев.

Я приказал адъютанту немедленно пойти в венгерский батальон и узнать, есть ли у них врач.

Через несколько минут адъютант вернулся с коренастым человеком среднего роста, с черными усиками.

— Батальонный врач Солнаки, — отрекомендовался он. Несколько минут он осматривал больную, прощупывал пульс, слушал дыхание.

— Крупозное воспаление легких, — сказал он наконец.

Солнаки приказал своему помощнику-фельдшеру подготовить шприц и стал немедленно вводить Маше пенициллин. Мы с интересом наблюдали, как быстро и умело делал все это Солнаки. Когда все процедуры были закончены, он подошел ко мне и сказал:

— Слишком запущено у нее, одна надежда на пенициллин.

Только на третий день Маша почувствовала облегчение и уже могла отвечать на вопросы заботливого врача Солнаки.

— Ничего, ничего, скоро поднимешься! — успокаивал он Машу.

Действительно, вскоре Маша Дубинина была здорова. Не только она была признательна Солнаки: все мы от души благодарили его за спасение нашего боевого товарища.

С каждым днем все более крепла наша дружба с венгерскими товарищами. Вместе с русскими, украинцами, белорусами, чехами и словаками они ходили на боевые задания, подрывали мосты, вражеские эшелоны. Вместе с венгерским батальоном бригада отражала атаки гитлеровских карателей, навязывавших нам бои.

Через некоторое время мы получили радиограмму от начальника штаба партизанского движения генерал-лейтенанта Строкача, который поздравил нас с успехами. В этой радиограмме Тимофей Амвросиевич обращался и к венгерским товарищам, призывая их к борьбе за окончательный разгром фашизма.

Все мы, десантники, хорошо, знали этого заботливого, умного и дальновидного стратега, душевного и доброго человека — Тимофея Амвросиевича Строкача. Сколько теплоты и ума было вложено им и в эту кратенькую радиограмму!

Мы знали: там, на Большой земле, думают о нас, и в мыслях благодарили Коммунистическую партию за то, что руководство штабом партизанского движения было поручено такому талантливому человеку.

Перед строем бригады я прочитал волнующую радиограмму нашего партизанского генерала. Она окрыляла нас на новые боевые успехи.

У ЗАКАРПАТСКИХ ПАРТИЗАН

Весна вступила в свои права. Вокруг все зазеленело, пробудилось. Ветви деревьев густо покрылись молодой листвой. Воздух, напоенный ароматами весеннего цветения, пронизанный щедрыми лучами солнца, звенел от птичьего щебета.

Однажды утром к штабному шалашу группа партизан из секрета привела незнакомых людей. Начальник штаба Шеверев вызвал меня из шалаша. Командир отделения, находящегося ночью в секрете, показал на четырех вооруженных:

— Вот, задержали на маковской дороге.

На головных уборах каждого из них были красные ленточки.

— Вы из какого отряда? — спросил я.

— Из бригады Яна Жижки, — хором ответили все четверо.

— Старший кто?

Вперед вышел молодой человек, лет двадцати четырех, с красивым девичьим лицом и синими глазами.

— Старший я, Иванов, — отрывисто ответил он. Следующий, черноволосый юноша среднего роста, назвал себя Сидоровым. Остальные двое молчали, очевидно считая, что о них доложит старший.

— За каким делом пожаловали к нам? — прищурился Шеверев.

— Мы шли с задания, подорвали эшелон. На обратном пути напоролись на карателей, и вот… вынуждены были бежать к вам, — сказал Иванов. Затем он подробно стал рассказывать о выполнении задания.

Мы хорошо знали командира партизанской бригады имени Яна Жижки Даяна Мурзина. Но, наученные горьким опытом засылки к нам разного рода провокаторов и шпионов, не могли сразу поверить словам этих молодых людей. Установлению истины помогло одно случайное обстоятельство.

— С какого времени вы в партизанах? — спросил Виктор Богданович.

— Я с октября 1944 года, — ответил Иванов. — Мы вдвоем с Сидоровым бежали из лагеря военнопленных в Мукачеве и сразу пошли в партизаны.

— Как же так, ведь Мурзина в то время здесь не было, — заметил кто-то с недоверием.

На какой-то миг у нас появилось подозрение к пришедшим.

— Нет, мы тогда были не у Мурзина, а в Закарпатье, в партизанском соединении Русина, — спокойно ответил Иванов.

О действиях партизанского соединения Василия Русина нам подробно рассказывали еще перед вылетом в тыл противника. Рассказ Иванова подтверждал все, о чем говорили нам в штабе партизанского движения. Я и сейчас помню, как во время получения боевого задания заместитель начальника отдела кадров штаба подполковник Пиров рассказывал нам о боевых подвигах закарпатских партизан.

Давая нам наставления, Пиров приводил примеры героической борьбы в тылу врага командиров-десантников — Героя Советского Союза Александра Тканко, Василия Русина и многих других.

Десантно-партизанская группа, командиром которой был назначен Василий Русин, была подготовлена для десантировки в тыл фашистско-венгерских войск на территории Закарпатской Украины. Это было в начале сентября 1944 года. Стояла золотая осень. Днем еще по-летнему грело солнце, а тихими, уже прохладными вечерами на небе сверкали звезды, светила ясная луна. В одну из таких ночей парашютисты группы Русина летели на боевое задание в двух быстроходных десантных самолетах. Внизу показались необъятные карпатские леса. Прошло еще несколько минут. «Полонина Руна, приготовиться!» — крикнул пилот, и парашютисты стали один за другим у двери самолета. Внизу сверкали три огонька — костры, разложенные треугольником. Дверь самолета открылась, и парашютисты друг за другом выпрыгнули в ночную бездну.

Приземлились они на высокогорной равнине, вблизи костров. Везде было тихо, лишь издали доносился шум горного ручья. Местность была сказочно красивой и, казалось, безлюдной. Однако сразу же после приземления из-за стройных елей навстречу им выбежали вооруженные люди с красными ленточками на шапках. Это были партизаны соединения Героя Советского Союза Александра Тканко. Имя этого партизана было уже давно известно по славным делам на Украине, Буковине и в Закарпатье.

Четыре дня партизаны Василия Русина пробыли в соединении Тканко, после чего в одно дождливое, хмурое утро вышли в рейд. С этого времени началась самостоятельная деятельность отряда. Шли дни, недели, отряд рос, усиливал боевую деятельность. Ночью, и днем на боевые дела отправлялись подрывники, разведчики взвода, роты народных мстителей. Отряд с каждым днем пополнялся новыми людьми и вскоре вырос в партизанское соединение.

Сколько смелых, рискованных операций провели партизаны этого соединения! С большим интересом слушали мы рассказ Петра Иванова и Ивана Сидорова о бесстрашных подвигах наших братьев по оружию.

Мы сидели на небольшой лесной полянке, в лесу щебетали птицы, журчал горный ручей, а Иванов все рассказывал о действиях закарпатских партизан, и из его рассказов перед глазами слушателей вставал боевой путь наших друзей.

* * *

Ночь была по-осеннему темной. Еще днем тяжелые тучи заволокли небо, почти полдня в Карпатах лил шумный, обильный дождь, перейдя к вечеру в густую осеннюю изморось. В лесу было темно, как в подземелье, и так тихо, как бывает осенней ночью, когда монотонный шум дождя как бы поглощает все звуки.

Связные Ковач и Фегер, раздвигая мокрые ветки лесных кустарников, пробирались по знакомой тропинке в село Бабич-Покутье. Мокрая одежда прилипала к телу, в ботинках хлюпала вода. Шли молча, чутко прислушиваясь.

Командиру соединения Василию Павловичу Русину было известно, что для борьбы с партизанами гитлеровцы направили 23-й мадьярский пехотный полк, основные силы которого вместе со штабом расположены в Бабич-Покутье. Необходимо было узнать численность противника, его вооружение, расположение постов. Это ответственное задание Русин поручил Ковачу и Фегеру, местным лесникам, хорошо знающим все тропы в окрестных лесах.

Впереди шел Ковач — молодой смуглолицый крепыш с голубыми, как небо, глазами. Следом за ним, немного поотстав, двигался сухощавый, жилистый Фегер. Партизаны договорились, что в случае, если один из них попадет в ловушку, второй должен обойти засаду и во что бы то ни стало добраться к Бабич-Покутью.

Впереди показалась поляна. Ковач остановился, осмотрелся вокруг. Было тихо. Где-то крикнула сова, и глухое эхо прокатилось над лесом.

Ковач медленно двинулся к темневшим кустарникам. Вдруг из-за них поднялась темная фигура, за ней вторая.

— Стой! Руки вверх! — раздался резкий окрик на венгерском языке.

Ковач метнулся в сторону и побежал. Вслед загрохотали автоматные очереди, засвистели пули. Впереди показался ров, и Ковач камнем скатился в него, неожиданно погрузившись в ледяную воду. В воздух взвилась красная ракета, выстрелы участились.

Ковач неподвижно стоял в воде, даже не ощущая холода, сковывающего все тело.

Стрельба немного утихла, и Ковач, выбравшись из рва, быстро направился в чащу. Через несколько минут он уже был среди толстых деревьев, где больше не угрожали пули. Свистнул, подражая пению птицы. В ответ отозвался Фегер. Связные осторожно обошли засаду и продолжали свой путь. Очевидно, фашистские засады были расставлены в основном на лесных дорогах, поэтому партизаны начали пробираться прямо сквозь чащи.

Небо постепенно светлело, в просвете показалась бледная луна и, будто испугавшись, снова спряталась за тучи.

Поздно ночью партизаны, усталые и промокшие, добрались к лесной опушке. За ней виднелось раскинувшееся на равнине село Бабич-Покутье. Перед тем как выйти на равнину, партизаны прошли несколько метров в сторону лесной дороги и осмотрелись.

Между деревьями виднелась военная палатка, и разведчики залегли. Вскоре недалеко от них показалась темная фигура с карабином. Партизаны прижались к земле, приготовили пистолеты и стали внимательно наблюдать за часовым. Тот двигался прямо на них.

«Неужели обнаружил?» — подумал Ковач.

Подул влажный холодный ветер, и промокший Ковач задрожал всем телом.

Часовой прошел мимо дерева, за которым лежал Фегер, и, тихо напевая какую-то венгерскую песенку, пошел дальше.

Когда он удалился, партизаны отползли в сторону и по узкой тропинке двинулись к селу. Наконец в темноте показался старый, покосившийся домик. Залаяла собака. Через минуту скрипнула дверь, и на пороге появилась темная фигура. Собака умолкла и заскулила.

— Кто такой?

— Свои, свои, хозяин!

Это был Василий Пусан, житель этого села, с которым они должны были произвести разведку. Партизаны поздоровались и вошли в дом.

— В селе полно карателей, — сообщил Василий. — Заняли почти все дома. Только вот моего особняка не тронули, — шутя добавил он. Лачуга Василия Пусана действительно была настолько неприглядна, что даже солдат не поселили в ней.

Ковачу и Фегеру, напротив, домик показался теплым и уютным. Предупредительный хозяин сразу заметил мокрую одежду путников и немедленно предложил переодеться в другую — старенькую и заштопанную, но чистую и сухую. Пока сушилась одежда, Пусан рассказывал все, о чем ему удалось разузнать. Теперь необходимо было только установить численность и вооружение противника. Эту задачу и предстояло им выполнить завтра.

Уже перед рассветом они направились в центр села.

Дождь не прекращался. Густые тучи, казалось, еще плотнее затянули небо. Чуть вырисовывались контуры церкви, находящейся в центре села. Партизаны направились к ней: вблизи нее была школа, где размещался штаб полка карателей.

Не доходя до школы, они заметили в темноте три фигуры.

— Спрячемся там, — сказал Пусан, показывая рукой на небольшой сарайчик вблизи дороги. Партизаны быстро направились за ним. Три вооруженных солдата прошли по дороге мимо.

— Боятся партизан, патрулируют, — прошептал Пусан.

Когда часовые скрылись во мгле, разведчики двинулись дальше и вошли в небольшой кустарник, росший на возвышенности. Они были совсем близко от школы. Пусан, наклонившись к Ковачу и Фегеру, показывал оборонительные рубежи карателей.

Возле школы были вырыты траншеи, расставлены станковые пулеметы. Затем партизаны направились к церкви, где находились пушки и минометы.

На востоке серело. Пели петухи, лаяли собаки, кое-где в домах уже зажглись огоньки. Надо было спешить.

Разведчики вышли на дорогу и направились к лесу. Они уже прошли крайние домики, как вдруг впереди показался человек в венгерской военной форме. Лес был близко, и партизаны решили смело идти навстречу.

Военный оказался ротмистром. Едва поравнявшись, Ковач подскочил к нему с пистолетом, а Фегер и Пусан мгновенно заломили ему назад руки и завязали платком глаза.

— Будешь сопротивляться — прикончим! — предупредил ротмистра Ковач. Однако это оказалось напрасным: пленный был так напуган, что лишился дара речи и совершенно обмяк. Партизаны затащили его в лес и, выбрав удобное местечко, стали допрашивать.

Уже совсем рассвело. Ротмистр пришел в себя и стал отвечать на вопросы. Чтобы проверить правдивость его ответов, партизаны спрашивали его сначала о том, что уже было им хорошо известно.

Спрашивал за всех один Ковач — с целью конспирации, чтобы пленный не слышал голоса остальных. Ведь во время задержания было темно, и разглядеть он мог только Ковача, который первый подскочил к нему.

Ротмистр рассказал о вооружении полка, расстановке сил, а главное — о том, что атаку каратели думают начать завтра в 5 часов утра.

Когда закончили допрос, ротмистр стал просить о пощаде.

— Я сделал все, что вы требовали, не убивайте меня, — жалобно просил он. — У меня дома ребенок маленький…

— А когда ты ходил на облавы, о ребенке не думал? — сердито спросил Ковач. — О том, сколько у каждого из нас детей, не думал?

Ротмистр заплакал. Партизаны притихли: решался вопрос, как поступить с пленным. Тишину нарушил Ковач. Обращаясь к ротмистру, он спросил:

— Листовки среди солдат распространить сможешь?

— Да я… Ну конечно, смогу! — обрадовался пленный.

— Вот, возьми, — протянул ему Ковач пачку листовок на венгерском языке. — А теперь иди. И чтобы во время облавы солдаты твоего подразделения не сделали ни одного выстрела!

— Хорошо… Сделаю, — в радостной растерянности ответил тот.

Ротмистра вывели на лесную тропинку. На прощание Ковач его предупредил:

— Повязку снимешь через двести шагов.

Партизаны с минуту смотрели ему вслед, затем скрылись в густой чаще леса. Не чувствуя усталости, они поспешили в соединение доложить о результатах разведки своему командиру Василию Русину.

* * *

Стоянка партизанского соединения Василия Русина напоминала лесной городок из землянок, куреней и палаток с узенькими тропинками-улицами, с площадью, где проходили тактические занятия и зачитывались приказы командования. Были здесь даже столовая, пекарня, портняжные и сапожные мастерские, мастерская по ремонту оружия, склады. Ночью и днем над головой шумели столетние сосны и ели. Вились и таяли среди деревьев серые дымки. Со всех сторон, будто пчелы к ульям, сходились сюда партизаны.

Ковач и Фегер направились к штабной землянке, возле которой толпилось человек пятнадцать партизан. Все они недавно прибыли с боевых заданий и теперь поочередно докладывали командованию о результатах разведки. Однако, как только адъютант доложил командиру о прибытии разведчиков из села Бабич-Покутье, их приняли вне очереди.

У самого входа в землянку их встретил командир соединения Василий Русин. Большие карие глаза его пытливо смотрели на усталых, мокрых людей в испачканной, рваной одежде. Командир пожал руки разведчикам и показал на скамейку.

— Садитесь, рассказывайте!

Ковач, стараясь не упустить ни одной подробности, доложил об обороне и вооружении противника. Его дополнял Фегер.

Василий Русин сидел за низеньким столом, склонившись над военной картой. Он внимательно слушал, изредка задавал вопросы, уточнял обстановку, отмечал что-то на карте. Когда разведчики закончили, он переспросил:

— Так, значит, начнут атаку завтра в пять?

— Да, в пять утра, — подтвердил Ковач.

Командир снова склонил голову над картой. Черные брови сошлись на переносице, на лбу появились морщины. Вдруг он приподнялся, пригладил рукой рассыпавшиеся волосы и позвал адъютанта.

— Командиров отрядов ко мне!

Разведчики сидели как будто без дела, но командир их не отпускал. Через минуту в землянку зашел молодой человек с худощавым смуглым лицом, стройный и подтянутый.

— По вашему приказанию прибыл! — отрапортовал он.

Это был командир первого партизанского отряда Николай Логойда. За ним в землянку вошли командиры отрядов Илья Печкан, Василий Мишко и Лука Святыня.

— Не явились Керечун и Зозуля, они на задании, — доложил адъютант.

— Знаю… Они останутся в резерве, — ответил Русин. — А где комиссар и начальник штаба?

В это время в дверях появился высокий человек, лет сорока восьми, светловолосый, но уже с заметной сединой. Спокойный взгляд, быстрые и уверенные движения выдавали в нем натуру волевую и энергичную. Это был Иван Стендер, назначенный начальником штаба еще перед вылетом и десантировкой в тыл противника. За ним появился молодой, улыбчивый комиссар Иван Фабриций.

Когда все собрались, Русин доложил обстановку.

— Каратели напали на наш след и готовят на завтра облаву, — начал он спокойным, уверенным тоном. Затем подозвал всех поближе к столу и, расправив исчерченную стрелками карту, объяснил результаты разведки.

Когда он закончил, посыпались вопросы к разведчикам. Командиры отрядов спрашивали о путях подхода к селу Бабич-Покутье, о пулеметных точках, траншеях и обо всем, что могло интересовать их во время боя.

Командир соединения еще не поставил боевой задачи, однако собравшиеся уже поняли, что дело предстоит трудное.

Отправив разведчиков на отдых, Русин стал объяснять план предстоящей боевой операции.

— Какие будут предложения? — спросил он, обращаясь к начальнику штаба и комиссару.

— Я одобряю план операции, — сказал Стендер.

Это же повторил Фабриций, а за ним командиры отрядов.

Далее Русин поставил боевую задачу каждому отряду в отдельности. Было решено разгромить полк карателей в Бабич-Покутье внезапным нападением.

Старшая радистка соединения Ленина Джанаева передала на Большую землю радиограмму генерал-лейтенанту Строкачу о предстоящей операции.

* * *

После обеда соединение двинулось в путь. Склады, мастерские и все дополнительные сооружения было решено перевезти на запасную базу, подготовленную несколько дней тому назад. Для этого командование выделило группу партизан из хозяйственных взводов. На новую базу также эвакуировались дети, женщины и старики, бежавшие от фашистской расправы и нашедшие приют в партизанском соединении.

Погода в этот осенний день выдалась, на диво пригожей. Дождь прекратился, небо очистилось от туч и сияло, словно вымытое до блеска. Солнце, уже скупое на тепло, пронизывало золотыми лучами каждый листик, обнажая тончайшие прожилки.

Чудесный осенний денек подбадривал партизан, и к вечеру они приблизились к цели.

Командир соединения, комиссар и начальник штаба взошли на возвышенность. Легкий ветерок ласково теребил выбившиеся из-под фуражки черные кудри командира. В бинокль было отчетливо видно, как по улицам Бабич-Покутья двигались вражеские грузовики, минометы, шли пехотинцы.

— Видишь каменный забор возле церкви? — спросил Русин Печкана. Тот приложил бинокль к глазам.

— С юга от церкви, где кустарники?

— Да. Оттуда твой отряд поведет наступление.

Отряд Логойды должен был нанести удар по врагу с северной стороны, а отряды Святыни и Мишко — с запада.

— Место расположения пулеметных и артиллерийских расчетов запомнили? — спросил Русин.

Все утвердительно кивнули головой.

— В первую очередь огонь по пулеметным расчетам, — распорядился Русин.

Командиры отрядов разошлись по подразделениям, а Русин еще долго стоял на возвышенности. Вдали виднелись родные закарпатские полонины, горы, реки. Всю свою молодую жизнь провел Василий Русин в этом чудесном крае. Здесь он рос, учился в гимназии и еще совсем юным принимал участие в борьбе против венгерско-фашистской оккупации Закарпатья.

Голова была полна забот о предстоящей боевой операции, но воспоминания о тех годах сами возникали в памяти. Вспоминалось, как руководил организацией молодежи в Сваляве, как вместе с членами этой организации Фегером, Токарем, Решетарем и другими распространял среди населения листовки. Тогда он был учеником седьмого класса гимназии. Особенно запомнилась Василию Русину одна из майских ночей 1939 года.

Перед тем он однажды слушал радио из Москвы. Советская страна готовилась к первомайским праздникам, диктор говорил об успехах социалистического строительства, затем зазвучали чудесные советские песни. Пришли Токарь, Решетарь и другие товарищи, и Русин с волнением рассказал им обо всем, что слышал. Решение пришло как-то само собой: достали красный лак и, выехав на велосипедах на шоссе Свалява — Поляна, стали рисовать на указателях дорог коммунистические лозунги: «Да здравствует СССР!», «Да здравствует коммунизм!», «Да здравствует 1 Мая!» А когда закончили на этой дороге, переехали на шоссе Свалява — Быстрый… До самого рассвета работали они в каком-то радостном, лихорадочном исступлении: пусть видят оккупанты, что закарпатские трудящиеся не покорились им, что они заодно со своими братьями на Востоке!

Вспомнилось еще, как в августе 1939 года вместе с членами этой организации он выпустил и распространил среди населения фотооткрытку, изображающую дружбу тружеников Закарпатья с народами Советского Союза, как распространял листовки и вел агитацию против фашистско-венгерских оккупантов. Начались преследования, скрываться становилось все тяжелее. И вот настал день, когда ему вместе с товарищами — Фегером и Шандором — пришлось бежать в Советский Союз. Они благополучно перешли границу и явились к советским властям, рассказав о том, чем занимались и почему бежали из Закарпатья. С того времени Русин жил в Советском Союзе, а когда началась Отечественная война, принял участие в борьбе против фашистских полчищ в составе чехословацкой бригады генерала Свободы. Вместе с советскими войсками, сначала командиром взвода, а затем роты, участвовал в боях за Киев, Белую Церковь, Жашков и другие населенные пункты. Но мысль о земляках не давала покоя. Как поскорее поднять их на борьбу?

В 1944 году он попросился в штаб партизанского движения Украины и в этом же году вылетел с парашютным десантом в тыл противника — в свое родное Закарпатье. И вот он снова на родной земле. Теперь его отряд разросся в соединение. Мечтам и воспоминаниям не было пределов, но надо было действовать.

К нему подошел начальник штаба Стендер.

— Командный состав отрядов по вашему приказанию явился для инструктажа!

Незаметно подкрался вечер. В темно-синем небе зажглись крупные холодные звезды, всплыла луна…

Партизанский отряд Ильи Печкана ползком пробирался к каменному забору. По флангам продвигали станковые пулеметы. Отряду было приказано захватить первую линию траншей с южной стороны, уничтожить пулеметные и артиллерийские расчеты.

С других сторон подходили остальные отряды. Ими непосредственно командовал командир соединения. Вокруг было тихо. Каратели не подозревали о нападении на свой штаб. Их артиллерия была наведена на партизанский лагерь, куда на облаву ушло больше половины солдат.

— Приготовиться! — передал по цепи Русин.

Партизаны отряда Печкана ударили по пулеметным и артиллерийским точкам. Одним рывком ворвались они во вражеские траншеи. Спасательный круг траншей превратился для карателей в огненную петлю, все теснее сжимавшуюся вокруг их горла. Фашисты выскакивали из укрытий, спасаясь бегством, но их настигал шквальный огонь партизан.

Большая группа фашистов скрылась в помещении школы, успев подтянуть туда несколько пулеметов, минометы и одну пушку. Они открыли сильный огонь из окон, с чердака, заставив партизан прижаться к земле и залечь в только что отбитых траншеях. Но тут по окнам и чердаку школы полоснули партизанские автоматы и пулеметы отряда Николая Логойды, уничтожив артиллерийский и несколько пулеметных расчетов. Уцелевшие фашисты укрылись в помещении, продолжая огонь; с западной стороны школы, из-за ограды, отстреливалось целое вражеское подразделение.

Командир отряда Логойда с несколькими автоматчиками был уже на школьном дворе за сараем. Он израсходовал все гранаты, бросая их в засевших с западной стороны фашистов, но выбить их оттуда никак не удавалось. Обратно возвратиться тоже не было возможности, да и гранат не было.

Это заметили партизаны Горновенко и Турик. Взяв ящик с гранатами, они направились к Логойде. Каратели открыли по ним огонь, пули визжали над головами, но каким-то чудом смельчакам удалось достичь цели.

Вдруг с западной стороны послышались сильные взрывы. В воздух полетели куски дерева, ветки. Каждый взрыв усиливался эхом, земля дрожала. Казалось, по вражеским траншеям ведет огонь артиллерия. Прошел еще один миг, и возле самой обороны с криком «ура» пошли в атаку партизаны отряда Луки Святыни. Это они забросали фашистов противотанковыми гранатами. Послышались крики. Из ямы выскочил фашистский офицер с поднятыми руками.

Здесь, рядом с партизанами, находился и командир соединения. Он руководил боем через связных, сам подавал команды. Ему помогали начальник штаба и комиссар.

— Вперед! — крикнул Русин, и партизаны отряда Логойды первыми ворвались в школу. Каратели бросились во двор, пытаясь вырваться из окружения через огороды, однако и там их встретили огнем партизаны.

Около двухсот солдат, оказавшись в безвыходном положении, побросали оружие, подняли руки вверх. Пленных отвели в сторону. Партизаны начали подсчитывать трофеи.

Партизаны к утру уже успели привести себя в порядок и передохнуть. Соединение ожидало возвращения из леса ушедших на облаву карателей.

Была организована оборона, выслана разведка. Партизаны заняли приготовленные карателями траншеи; установили пулеметы, минометы и отбитые у противника пушки. Однако враг не появлялся. Прошло еще несколько часов, вокруг было тихо. Кое-кто уже начал волноваться. Наконец явилась разведка.

Оказалось, что каратели, пробравшись к месту, где ранее находились партизаны, окружили его и открыли ураганный огонь, но вскоре убедились, что лагерь пуст. Тогда они прочесали лес, никого не обнаружили и направились обратно к штабу полка.

По пути, услышав взрывы и сильную стрельбу в Бабич-Покутье, каратели послали туда разведку. Им доложили, что село занято регулярными частями Советской Армии и партизанами, которых насчитывается около 10 тысяч человек, и что в селе находятся также танки и самоходная артиллерия. Были ли фашистские разведчики в селе, никто этого не видел, но факт то, что каратели были перепуганы до смерти и больше здесь не появлялись.

* * *

Отдыхать пришлось недолго. Около двух часов дня в штабную комнату зашла старшая радистка соединения.

— Вам радиограмма, — доложила она, протягивая командиру листок исписанной бумаги.

Генерал-лейтенант Строкач сообщал, что советские поиска и чехословацкая бригада находятся на подступах к городу Свалява, и предлагал сообщить план боевых операций по выведению из строя путей отхода фашистских войск.

Еще вчера разведчики доложили о сооружении фашистами оборонительных рубежей в населенных пунктах Пасека, Ряпидь и Чинадиево.

В конце радиограммы указывалось, что конкретное задание будет сообщено завтра, после получения ответной радиограммы.

Партизанам-десантникам хорошо была известна мудрая дальновидность начальника штаба партизанского движения Тимофея Амвросиевича Строкача. Он никогда не издавал приказов, оторванных от конкретных обстоятельств и условий, в которых находилось то или иное партизанское соединение. Глубоко изучив боевые операции, намеченные по инициативе командования отрядов, бригад и соединений, он выбирал самое главное и только тогда разрабатывал очередное задание, требуя безусловного его выполнения. Бывали и такие случаи, когда задания диктовались стратегическими планами штаба фронта, армии. Но во всех этих случаях деятельность партизан в тылу противника искусно и умело координировалась. Не удивительно поэтому, что Тимофей Амвросиевич и на этот раз потребовал прислать ему план боевых операций. Русин принялся за изучение обстановки, в которой приходилось действовать соединению. Самым больным местом сейчас он считал концентрацию фашистских войск в населенных пунктах Чинадиево и Ряпидь.

— Передайте радиограмму: «Соединение уходит для уничтожения группировки войск противника в районах Чинадиева и Ряпиди», — сообщил он радистке.

Не успела уйти радистка, как он уже беседовал с начальником штаба. Стендер словно чувствовал, почему так срочно вызвал его командир. Он был неплохим стратегом.

— Что, начнем с Чинадиева и Ряпиди? — спросил он с улыбкой.

— Вот по этому вопросу я и вызвал вас, Иван Петрович, — ответил командир.

Стендер был гораздо старше своего юного тогда командира, и Русин всегда называл его по имени и отчеству.

— Вам придется двинуться на Ряпидь, Иван Петрович, — сказал Русин и стал подробнее разъяснять задание.

Стендер хорошо понимал всю ответственность и сложность боевой операции. Он знал, что у Ряпиди полно фашистских войск. Для выполнения задания были подготовлены отряды Мишко, Печкана, Зозули и Керечуна. С наступлением темноты партизаны двинулись в поход.

Село Ряпидь находилось километрах в девяти от места расположения партизанского соединения, среди гор, поросших лесом и кустарниками. Аккуратные, в несколько рядов, домики с хозяйственными пристройками среди роскошных деревьев и виноградников скорее напоминали не село, а дачный поселок. Рядом с северной стороны протекала быстрая и бурная река Латорица.

Никогда еще жители не видели в своем селе такого большого скопления войск. Только за последние два дня в Ряпидь прибыло около трех тысяч солдат. Приходили они небольшими группами — по пятьдесят, сто человек.

— Видать, бегут от красных, — поговаривали старики, наблюдая за колоннами оборванных, небритых и грязных вояк.

Почему они скопляются в Ряпиди, никто вначале не знал. Почти каждый дом был до отказа набит постояльцами. Дело дошло до того, что фашисты бесцеремонно выгоняли хозяев на двор, а сами занимали их дома. Они по целым дням пьянствовали, грабили население. Только в крайние домики, примыкающие к лесу, вояки боялись наведываться. Они уже хорошо знали, что такое партизаны.

Когда за селом начали рыть траншеи, народ заволновался. Всем стало ясно, что венгерско-фашистские войска готовятся к сопротивлению.

Поздно вечером партизаны подошли к Ряпиди. Холодный осенний ветерок подул с гор, пахнуло осенними заморозками. Шумела неугомонная Латорица, звеня на перекатах камнями. То в одном, то в другом конце села слышались пьяные выкрики солдат.

Стендер и командир отряда Мишко сошли с невысокой горы и направились в село. Партизан они оставили в обороне, на опушке леса.

— Иван Петрович, куда же вы? — взволнованно окликнул адъютант, догнав Стендера у домиков. — Я тоже с вами!

— Давай, — ухмыльнулся Стендер.

Впереди вырисовывались силуэты сельских домиков, раскинувшихся на большой, просторной поляне. Партизаны подошли к одному из них, заглянули в окошко. В комнате было темно, она казалась пустой.

Мишко нажал плечом на входную дверь, и обе половинки ее раскрылись. В коридоре тоже было тихо. Подкрались к двери в комнату — за ней слышался женский смех и неясный мужской разговор. Партизаны приготовили оружие к бою и внезапно открыли дверь. Навстречу им пахнуло душным теплом и винным перегаром, смешанным с запахом духов. Справа на кровати лежала обнаженная женщина, у стола сидели двое венгерских солдат.

Увидев вооруженных людей с красными ленточками на головных уборах, женщина вскочила, закрывшись руками, и попыталась крикнуть, но партизаны пригрозили ей, и она не проронила ни звука. Солдаты о чем-то пьяно спорили и не сразу заметили вошедших. Но вот один из них, рыжеусый и худощавый, наклонился в угол, хватая карабин. Стендер подскочил к нему и ударил рукояткой автомата. Тот выпустил из рук карабин и свалился на пол. Второй солдат не сопротивлялся и продолжал сидеть, подняв руки вверх.

— Ни шагу! — приказал Мишко женщине, которая набросив платье, направилась к двери.

Прошел еще миг, и солдат, которого сбил с ног Стендер, зашевелился.

— Отошел, — сказал Стендер. — Ну-ка, поднимайся, вояка! — Тот медленно встал.

— А ты откуда, красотка? — спросил Мишко женщину, стыдливо уставившуюся в пол.

— Я местная, — ответила она с наигранной беспечностью.

— Ты что же, добровольно с ними?

Девица молчала. Это оказалась сельская проститутка, каждый вечер веселившая фашистских вояк. Сейчас она была застигнута партизанами за обычным своим ремеслом.

Пленных вывели во двор и повели в лес.

— А мне что делать? — растерянно спросила девица.

— Сидеть здесь, пока мы уйдем, — на ходу бросил ей Стендер.

Партизаны с тревогой ожидали возвращения своего начальника штаба и командира отряда.

— Вот вам два языка, — сказал Мишко, подталкивая сзади венгерских солдат.

Начался допрос пленных. Они рассказали, что в селе в основном находятся солдаты и офицеры 14-й Дебреценской дивизии, которая готовилась к сопротивлению наступающим частям Советской Армии. Здесь дивизия должна была переформироваться, подготовить траншеи, ходы сообщения, противотанковые рвы, для чего фашисты силой выгоняли гражданское население. Пленные также рассказывали все, что им было известно о вооружении дивизии. Силы ее оказались довольно значительными.

Стендер созвал к себе командиров отряда и объяснил обстановку. Пришлось вступать в бой с регулярными, хорошо вооруженными войсками противника, по численности равнявшимися дивизии военного времени.

— Я думаю, наступление надо начать сейчас, — сказал он собравшимся. Командиры отрядов, как и Стендер, представляли всю трудность операции, но воля к победе подсказывала им один путь — немедленное и решительное наступление.

Вскоре партизаны отряда Мишко отделились от основных сил соединения и направились в обход. Впереди двигались автоматчики, за ними пулеметчики. Они должны были первыми занять исходные рубежи.

Через некоторое время отряд уже был на противоположной стороне деревни. Партизаны спускались с горы, покрытой хвойными деревьями и кустарниками. Внизу виднелась шоссейная дорога, разделявшая село Ряпидь на две части. Из-за туч вынырнула луна, осветив суровые лица партизан.

Как только народные мстители вышли на небольшую поляну, на них обрушился пулеметный и автоматный огонь. Это было так внезапно, что партизаны не успели даже установить станковые пулеметы.

— Ложись! — скомандовал Мишко, и партизаны, выбирая удобные для обороны места, залегли.

Было ясно, что фашисты обнаружили отряд Мишко. Огонь усилился, участились разрывы мин, появились раненые. Партизаны отстреливались. Сначала повели ответный огонь из ручных пулеметов, автоматов и винтовок, затем вступили в бой станковые пулеметы.

Каким сильным ни был ответный удар партизан, все же огонь противника был гораздо мощнее. Казалось, противник выставил против каждого партизана в отдельности по пулемету. И действительно, по сравнительно небольшому партизанскому отряду вела огонь целая вражеская дивизия.

Услышав сильную стрельбу, Стендер подготовился к наступлению. По сигналу красной ракеты отряды Керечуна и Печкана с криком «ура» пошли в атаку с флангов.

Внезапная атака с трех сторон ошеломила врага. Фашисты сначала перенесли минометный огонь на отряд Керечуна. Тем временем партизаны отряда Мишко сошли с горы, залегли за деревьями и уже с более удобных позиций обстреливали минометные и пулеметные расчеты противника, расставленные у шоссейной дороги. Стендер с отрядом Зозули ворвался в село, пошли в ход ручные гранаты. Фашисты не знали, в какую сторону бросаться: стреляли со всех концов. Началась паника.

Командование дивизии успело проскочить на легковых машинах по шоссе в город Мукачево, но партизаны Мишко сразу же взяли под контроль дорогу, и больше никто по ней прорваться не смог. Всех, кто появлялся на шоссе, уничтожали пулеметным огнем. Фашисты бросились бежать через Латорицу, но здесь их продолжал преследовать Стендер с группой партизан. Друг за другом бросались фашисты в быструю, разлившуюся реку, но выплывали оттуда немногие. К самому берегу подбежал с пятью партизанами помощник начальника штаба соединения Дмитрий Волченко. Но стрелять по барахтавшимся в реке уже не стал.

— Лежачих не бьют!

Вдруг Волченко заметил, что в одном из домов засели фашисты и уже успели поразить нескольких партизан. Это был последний пункт сопротивления врага. Волченко приготовил связку гранат и пополз к домику. Фашисты заметили его, открыли огонь. Над головой разорвалось несколько разрывных пуль. Тогда он метнулся за сарайчик, обошел дом и снова стал приближаться к нему. Размахнувшись, бросил на крышу связку гранат. Сильный взрыв всколыхнул насыщенный пороховым дымом воздух. Последний опорный пункт фашистов был уничтожен.

Отовсюду группами и поодиночке сводили пленных. Их было гораздо больше, чем партизан в соединении.

Услышав стрельбу и канонаду в Ряпиди, находящиеся в соседних селах фашистские войска решили, что там уже линия фронта, и, чтобы задержать наступление советских войск, взорвали мосты в селах Пасека и Подгоряны, чем сами себе отрезали пути отхода перед лицом действительно наступавшей Советской Армии.

Заключительные операции по сбору трофеев осуществлял с группой партизан Дмитрий Волченко. Это был широкоплечий, среднего роста, русый весельчак. Детство он провел далеко от Закарпатья, в Челябинской области, но здесь нашел своих верных боевых товарищей — народных мстителей. Командир соединения Василий Русин высоко ценил героизм десантника Волченко, о его бесстрашных делах не раз сообщал на Большую землю. А таких операций на счету у Волченко было много.

В один из сентябрьских дней командир соединения поручил Дмитрию Волченко захватить вражеский склад боеприпасов и обмундирования, расположенный в небольшом селе Оленево. В распоряжение Волченко было выделено семь партизан.

С наступлением темноты группа вышла на задание. При свете луны партизаны пробирались сквозь лесные массивы. Подойдя к центральной дороге, они увидели большое движение автомашин. В эти сентябрьские дни движение на дорогах особенно усилилось. Гитлеровцы, оказавшись вблизи линии фронта, передвигались только ночами.

Партизаны остановились, наблюдая из-за толстых деревьев за дорогой. К линии фронта сплошным потоком ехали грузовики с солдатами, на прицепах громыхали пушки, минометы. Внизу виднелся небольшой мост.

«Жаль, что нет мины», — подумал Волченко. Он уже представил, как ползет к мосту, подкладывает мину. Проходит минута, две, три — и вдруг взрыв. Вон те две автомашины с пушками и солдатами, которые сейчас въезжают на мост, взлетают в воздух, и движение на дороге прекращается на целые сутки…

Но автомашины благополучно минуют мост, и Волченко, очнувшись, вспоминает, что надо побыстрее перейти дорогу и двигаться вперед. Ничего, для подрыва командир соединения направил другие группы!

Деревня Оленево тонула в вечернем полумраке. По обеим сторонам дороги виднелись домики с увитыми виноградом верандами. Кое-где из окон пробивались тусклые полоски света. Партизаны подошли к окраине и заметили стоящие у домов грузовые автомашины.

На улицах, казалось, было безлюдно. Видимо, и прислуга автомашин ушла на отдых. Волченко оглядел партизан, подошел к высокому худощавому парню.

— В разведку пойдем с тобой, Шандор.

Тот поправил автомат и направился за Волченко.

— Ожидайте нас здесь, — уже на ходу сказал Волченко, и оба они направились к селу.

Улицы оказались не такими уж безлюдными. То в одном, то в другом конце села маячили темные фигуры с винтовками или автоматами. В центре стояли танки, артиллерия, а у шоссе, как и на окраине, темнели автомашины. Стало понятно, что к складу пробраться будет тяжело. Кроме венгров, тут и там прохаживались немецкие эсэсовцы, артиллеристы, пехотинцы.

Вдруг впереди показались два венгерских солдата, шедшие по направлению к партизанам. Деваться было некуда, разведчики зашли в густой кустарник, росший на обочине дороги, и залегли. Солдаты, о чем то беседуя, приблизились к партизанам. На груди одного из них сверкнули ордена и медали.

Волченко схватил беззвучную винтовку, прицелился и уже хотел нажать на спусковой крючок, но в этот момент невдалеке появилось еще несколько солдат.

— Пароль! — крикнул солдат с орденами.

— Будапешт.

Прошло еще несколько минут, но венгерские патрули продолжали прохаживаться взад и вперед возле кустарника. Волченко с ненавистью смотрел на откормленную фигуру солдата с орденами. Ждать было некогда. Наконец он прицелился и выстрелил в солдата из беззвучной винтовки. Тот упал, к нему быстро подошел второй патруль, в недоумении наклонился к упавшему, Волченко выстрелил вторично.

Разведчики схватили убитых и поволокли в кустарник. Там сняли с них одежду, переоделись и через несколько минут в форме фашистских солдат неторопливо вышли на улицу.

Из-за поворота вышла группа офицеров. Неприятная дрожь пробежала по телу партизан. Волченко достал ручную гранату-«лимонку» и, выдернув кольцо, зажал в левой руке. Правой он взялся за рукоятку автомата, подготовился к бою. Шандору он никаких команд не подавал, но тот инстинктивно выполнил то же самое. Смущала только винтовка с брамитом[13].

Гитлеровцы уже приближались к партизанам.

— Пароль! — крикнул Шандор по-венгерски. Послышался ответ. Партизаны поравнялись с гитлеровцами.

Один из офицеров посмотрел на разукрашенный орденами мундир Волченко и самодовольно похлопал его по плечу:

— Гут, гут!

— А это что у вас? — спросил офицер, указывая на бесшумную винтовку.

— Это в случае нападения партизан, — ответил за Волченко Шандор.

Восхищению не было пределов. Офицеры убедились, что их отдых охраняют надежные люди, которым можно довериться.

Как только они ушли, партизаны направились к складу. Он был в противоположной стороне села, обнесенный проволочным забором. Во дворе курсировали взад и вперед часовые. Разведчики обошли его вокруг, изучая пути подхода. Караульное помещение оказалось метрах в пятидесяти.

Через несколько минут партизаны уже спешили к опушке леса. Была полночь. Луна время от времени пряталась в редких облаках.

Прошли крайний домик, повернули в лес. Первым шел Шандор, закрывая собой разукрашенную орденами фигуру Волченко.

— Еще увидят хортиевские побрякушки да полоснут по ним, — усмехнулся он.

Они уже вошли в чащу, но товарищей не было видно. Шандор сделал несколько шагов, и вдруг на него набросились какие-то темные фигуры, зажали рот и повалили на землю. Он стал сопротивляться, но кто-то ударил его по голове.

— Что вы делаете, это же свои! — властно крикнул Волченко, узнав своих братьев по оружию.

Шандора сейчас же отпустили, однако он еще долго потирал голову.

Через несколько минут партизаны уже подходили к складу. Шли окольным путем и только со стороны склада вошли в село. Винтовку с брамитом Волченко передал Печкану, которому было поручено снять часовых. Приблизились к складу, подползли к проволочному забору. Четырех партизан Волченко направил к караульному помещению, где они залегли около входной двери. Печкан выстрелил в часового из беззвучной винтовки, тот упал. Из-за угла появился второй часовой. Печкан выстрелил еще раз, но, по-видимому, промахнулся. Часовой продолжал идти в том же направлении. После второго выстрела фашист упал на колени, заорав не своим голосом, затем повалился на землю, продолжая дико кричать. Из дверей караульного помещения выскочило двое вооруженных солдат, но партизаны, находящиеся в засаде, направили на них автоматы и заставили поднять руки вверх.

Волченко послал двух партизан к складам, а сам с Печканом поспешил на помощь к партизанам, находящимся возле караульного помещения. Были приготовлены к бою гранаты.

— За мной! — подал команду Волченко и направился в караульное помещение. Следом за ним побежали остальные.

— Руки вверх! — закричали партизаны.

Кое-кто из фашистских солдат пытался сопротивляться, но тут же был сражен партизанскими пулями. Остальных обезоружили, загнали в отдельную комнату и заперли, предупредив, что в случае сопротивления все будут расстреляны. Солдаты, очевидно, полагали, что партизан в селе много, и не сопротивлялись.

Народные мстители бросились к складу. Он уже был открыт посланными туда ранее партизанами. Из складских помещений успели вынести несколько ящиков с гранатами, патронами, винтовками. Во дворе стояло несколько крытых грузовиков. Шандор залез в кабину одного из них, включил мотор и подъехал к двери склада. Вскоре машина была доверху нагружена боеприпасами и обмундированием.

Шандор сел за руль, рядом в мундире с орденами поместился Волченко. Автомашина тронулась с места. Выехав из села, помчались по центральной дороге. Перед рассветом свернули в лес.

Когда совсем рассвело, впереди показалось небольшое селение.

Шандор вопросительно посмотрел на Волченко.

— Ехать прямо?

— Надо спросить, что делается в селе, — ответил Волченко.

Автомашина остановилась около небольшого деревянного домика, обсаженного молодыми елями.

— В селе военные есть? — спросил по-венгерски Шандор крестьянина, копавшегося во дворе.

— Нет у нас никаких военных, — сердито ответил тот.

— А партизаны? — спросил Волченко.

Крестьянин удивленно посмотрел на венгерского солдата с орденами, затем перевел взгляд на людей с красными ленточками, выглядывавших из кузова.

— Бог вас знает, кто вы, — сказал он.

— Да ты, папаша, не бойся, мы и есть партизаны, — весело сказал Печкан, соскакивая на землю.

Крестьянин подошел поближе.

— А что же вы везете, если вы партизаны? — спросил он.

Печкан поглядел на его лохмотья и достал тюк с венгерским обмундированием.

— Выбери себе, это мы отбили у фашистов!

Крестьянин вначале не решался брать подарок: его смущали венгерские мундиры Волченко и Шандора.

Вскоре возле автомашины собралась толпа жителей селения, партизаны раздали им несколько тюков с одеждой.

Автомашина двинулась дальше, держа курс в расположение партизанского соединения. Кончалась проезжая дорога, и они въехали в густую чащу леса. Спрятав боеприпасы, пешком направились в партизанский лагерь.

* * *

О разгроме вражеского гарнизона в Ряпиди командиру соединения было доложено немедленно. В эту же ночь Василий Русин через связного приказал Стендеру явиться в соединение с отрядами Керечуна, Печкана и Зозули.

Отряду под командованием Мишко приказано было занять оборону в Ряпиди и держать под контролем шоссейную дорогу.

Уже на следующий день Стендер доложил, что вышел в расположение соединения. Трофеи, захваченные в Ряпиди, партизаны захватили с собой.

Радистка передала на Большую землю обширную радиограмму об успешной операции партизан в Ряпиди.

Редко видели командира соединения к таком хорошем, приподнятом настроении, как сейчас. К тому же было уже известно, что советские войска взяли Сваляву, а значит, недалеко до полного освобождения Закарпатья.

В землянку зашел адъютант и сообщил о прибытии из Чинадиева связного Ивана Кручаницы.

Село Чинадиево в это время особенно интересовало партизан. Через него по железной дороге проходили военные грузы на передовую линию фронта. Здесь фашисты сконцентрировали войска для сопротивления наступающей Советской Армии. В селе активно действовала подпольная организация, непосредственно связанная со штабом соединения Василия Русина.

В последние дни у Кручаницы было очень много забот. При помощи членов подпольной организации и связных он добывал данные о движении фашистских войск на фронт, об их вооружении. Особенно помогали ему в этом состоящие в подпольной организации железнодорожники Чинадиева. Все эти данные передавались по радиостанции на Большую землю.

Не дождавшись приглашения командира, связной поспешно зашел в землянку, вытащил листок бумаги и молча подал его Русину. Это был план оборонительных сооружений в Чинадиеве.

Командир внимательно рассмотрел план и что-то отметил на карте.

— Рассказывайте!

Кручаница доложил о железнодорожных составах, ушедших на фронт в прошедшие сутки через Чинадиево, о вооружении и технике, размещенной в селе. Уже под конец своего доклада он сообщил:

— Там на станции наши подпольщики загнали в тупик вагон с боеприпасами и оружием.

— Что в вагоне?

— Патроны, винтовки, гранаты и тол.

— А разгрузить его можно?

— Все подготовлено. Только вот людей маловато.

— Людей мы дадим, — ответил Русин.

Он вышел из землянки и сказал кому-то:

— Позовите мне Масяка.

В землянку вошел высокий, стройный юноша, кудрявый и темнобровый.

— Масяк по вашему приказанию явился!

— Садись, — сказал командир. — Думаю послать тебя на боевое задание. Кто еще у нас из Чинадиева?

Масяк назвал фамилии своих товарищей. Через некоторое время в землянке появилось еще трое: Иван Сабов, Петр Масинец и Василий Халявка. Все они были так же молоды, как и Степан Масяк. Увидев своего старого знакомого Кручаницу, они обрадовались: это он связал их с партизанами и привел в соединение.

Командир объяснил юношам боевую задачу, пожелал успехов, и через несколько минут они уже были в пути.

В эту ночь молодым партизанам удалось благополучно добраться до станции. У вагона, стоявшего в тупике, их ожидали местные подпольщики. Ящики с гранатами, толом и винтовками лежали на земле. Партизаны взяли по ящику и направились обратно. На следующий день боеприпасы были доставлены в соединение.

* * *

После того как противник взорвал мосты в селах Пасека и Подгоряны, ему оставался один путь к отступлению — через село Ряпидь-Буковинку. Командир соединения отдал приказ установить там огневые точки.

На лесистой возвышенности у окраины села партизаны отряда Мишко начали устанавливать пулеметы, копать траншеи. Вся ночь прошла в упорном труде.

Василий Мишко не спал ни одной минуты. Он помогал устанавливать пулеметные расчеты, вместе с партизанами подготавливал пути отхода, выбирал наиболее удобные места нападения на врага.

Сами едва держась на ногах, партизаны с тревогой поглядывали на своего командира. Лицо его вытянулось и почернело, глаза лихорадочно блестели.

— Отдохните хоть немножко, Василий Васильевич! — уговаривали они его, но он только отмахивался.

Мишко понимал, что сделано еще далеко не все. Еще вчера он послал разведку, которая должна была возвратиться ночью. Однако разведка почему-то не возвращалась. Он подумывал и о том, что по дороге могут передвигаться танки, самоходная артиллерия и другая мощная техника, против которой устоять партизанам невозможно. Уже серело. Над горами нависли темные облака, повеяло сыростью и прохладой.

Партизаны дремали, сидя в траншеях. Только часовые, не отнимая от глаз биноклей, зорко всматривались в светлеющее внизу полотно дороги.

Как ни тревожно было на душе, но усталость одолела и командира. Склонив голову на бревно, он задремал тоже. Ему приснилось, будто по шоссе, грохоча, несутся многотонные советские танки, а вслед за ними шеренга за шеренгой шагают колонны краснозвездных бойцов сквозь толпы счастливых жителей, забрасывающих их цветами. А он, Мишко, стоит у обрыва и никак не может добраться к дороге, чтобы обнять дорогих освободителей…

— Вставайте! — слышит он над ухом. — На Ряпидь движутся две дивизии!

Мишко очнулся. Возле него стоял командир разведки Петр Бовин, за ним взволнованные разведчики.

Бовин подробно доложил о результатах разведки. Задержались они потому, что вначале трудно было понять, по какой дороге будут передвигаться вражеские дивизии. Видимо, они сами вначале не могли определить, в какую сторону бежать от ударов Советской Армии. Несколько раз дивизии меняли маршруты, и вот сейчас без всяких сомнений они двинутся на Ряпидь. Дивизии пехотные, с ними артиллерия, минометы.

— Лишь бы танков не было, — заметил кто-то.

Командир отпустил разведчиков и подал команду:

— Приготовиться!

Партизанский отряд пришел в движение. Раскрывали коробки с пулеметными лентами, автоматными патронами, гранатами. Минометчики готовили мины. Все заняли свои места.

Хмурое небо, грозившее дождем, прояснилось. Над головами партизан заголубели клочки лазури.

Ждать пришлось недолго. Из-за поворота извилистой дороги вдали появились длинные вражеские колонны. Шли они неорганизованно, не в ногу.

— Дали им жару наши на передовой, — заметил кто-то из партизан.

Однако было не до шуток. Двигались большие колонны вооруженных до зубов вражеских войск, и казалось, не будет им конца. Командир, не отнимая бинокля от глаз, вглядывался вдаль, определяя вооружение и силы противника.

Первые ряды пехотинцев уже прошли мимо обороны партизан, но командир не спешил с командой, ожидая подхода артиллеристов. Они представляли для партизан наибольшую опасность. Вскоре появились и артиллеристы. Как только они подошли поближе, раздалась долгожданная команда.

Шквальный пулеметный, автоматный и минометный огонь обрушился на врага. Снайперы вели беспрерывный прицельный огонь по фашистским командирам. В колоннах началась паника. Противник бросал пушки, пулеметы, винтовки и бежал в лес с единственной мыслью — уйти от смерти.

Проскочившая в село часть войск сразу же наскочила на партизанских автоматчиков. Без всякого сопротивления уцелевшие подняли руки вверх, начали сдаваться.

Однако вскоре обстановка изменилась. Приближающиеся вражеские части развернули артиллерию, минометы, открыли огонь по высоте. Противник подбросил резерв, занял оборону. Началась ожесточенная перестрелка. Бой принял затяжной характер.

Мишко приказал позвать связного, вытащил из полевой сумки листок бумаги и написал донесение командиру соединения. Через минуту связной уже скакал к Русину.

События разгорались. Фашисты усилили артиллерийский и минометный огонь. Чтобы не выдавать себя, Мишко подал команду прекратить огонь. Партизаны замаскировались в траншеях, притихли.

Враг, очевидно, решил, что партизаны снялись с обороны. Шли минуты, у подножия горы появилась вражеская разведка. Она подошла чуть ли не к самим партизанским траншеям. По ней не стреляли. Затем разведчики возвратились на шоссейную дорогу и ушли в село. Везде было тихо. Казалось, что село вымерло. Не было слышно и партизан.

Вскоре вражеская разведка возвратилась. Прошло еще несколько минут, и на шоссейной дороге снова появились колонны фашистских войск.

Двигались они смелее, так как были уверены, что не встретят никакого сопротивления. Как только они подошли поближе, партизаны всей мощью оружия ударили по врагу. Огонь длился не более пятнадцати минут. Эффект был колоссальный: фашисты в панике бросились бежать и не возобновляли попытки пройти в Ряпидь.

Несколько фашистских подразделений двинулись по направлению станции Чинадиево, а остальные взяли курс на село Лецовица.

Прибыл посыльный и передал командиру запечатанный конверт.

Василий Русин приказывал отряду сняться с обороны в Ряпиди и прибыть в соединение, чтобы всем вместе преследовать отступающие фашистские войска.

К вечеру Мишко докладывал Василию Русину о проведенной боевой операции.

Соединение двинулось на Лецовицу. Еще вчера жители этого села жаловались партизанам на зверства фашистско-венгерской военщины и издевательства ее над мирными людьми.

В село была послана разведка, а соединение тем временем заняло оборону в лесу, недалеко от Лецовицы.

Командир соединения стоял, прислонившись к дереву, и смотрел вдаль на волнистые горы, за которыми скрывалось родное село.

Шумели деревья, пахло прелым дубовым листом, невдалеке звенел горный ручей. Здесь было знакомо ему каждое дерево, каждая поляна.

Не хотелось верить, что в родном селе, где прошло его детство, хозяйничают оккупанты и, может быть, издеваются над родным отцом и матерью. Скорее бы возвратились разведчики!

Разведка прибыла из Лецовицы поздно вечером. В селе было сконцентрировано около двух тысяч войск противника. Невеселые вести принесли разведчики: оккупанты пытали и расстреливали жителей, грабили население, отбирая птицу, зерно, скот, личное имущество.

Бледный от ярости, командир соединения отдал приказ приготовиться к бою.

Встретились с противником у дороги, ведущей в село. Открыли огонь из пулеметов, минометов. Рвались гранаты, стучали автоматы и винтовки. Лес стонал от выстрелов и взрывов.

Противник занял оборону и начал отчаянно отстреливаться. Появились раненые и убитые, но партизаны упорно продвигались.

— Вперед! Это последний наш бой! — подбадривал их Василий Русин.

— Советские войска совсем близко! — слышались в другом конце слова комиссара.

Вблизи лесной опушки противник особенно укрепился, и попытки партизан выбить его оттуда не увенчались успехом.

Василий Русин подозвал командиров отрядов Логойду и Мишко и приказал им пробраться в тыл фашистам. Отделение Петра Глушка ползком подобралось к самой обороне противника. С криком «ура» партизаны ворвались в расположение обороны, бросили гранаты.

Пулеметчик Михаил Фагараший, выбрав удобный момент, ударил по врагу из пулемета. Фашисты обратились в бегство.

Через несколько минут отряды Мишко и Логойды открыли огонь с тыла. Отделения Ивана Шелевера и Владимира Турика незаметно подкрались к пулеметным расчетам противника и забросали их гранатами. Четыре вражеских пулемета умолкли. И тогда Русин скомандовал в атаку.

С громкими криками «ура» народные мстители устремились на врага, на ходу бросая гранаты.

Партизаны Суран, Зозуляк и Папп, бежавшие впереди, вывели из строя минометные расчеты, и, когда к этому месту подбежали остальные партизаны, солдаты уже стояли с поднятыми вверх руками.

Фашисты не устояли, начали сдаваться в плен, бежать. Они уже не составляли воинской части. Это были жалкие разрозненные группы, думающие лишь о том, как бы спасти шкуру.

* * *

Еще когда партизаны окружили вражеские подразделения, группа фашистских офицеров и солдат во время прорыва напала на партизанское отделение, где были Петр Иванов и Иван Сидоров. Под шквалом пулеметного огня отделение вынуждено было отступить.

Иванов и Сидоров ушли от преследования фашистов глубоко в лес и сбились с пути. Два дня они разыскивали свое соединение, но, не зная хорошо местности, окончательно заблудились.

Ранним утром на пути партизан показалось небольшое селение. Голод давал себя знать. Они зашли в небольшой крайний домик, постучали в дверь. Открыл худенький, низкорослый старичок. Почесывая седую бородку, он исподлобья посмотрел на партизан маленькими, как у крота, глазенками, затем без слов пригласил войти. Видимо, такие гости были у него не впервые.

— Хотите есть? — приветливо спросил он.

— Очень хотим, — ответил Иванов.

Хозяин молча вышел в сени и вскоре возвратился с кувшином молока, затем достал кусок хлеба.

— Кушайте.

Партизаны принялись за еду. Не успели они допить налитое молоко, как в комнату вдруг ворвалось шестеро вооруженных людей. Партизаны бросились к оружию.

— Не стреляйте! — вдруг крикнул один из вбежавших.

Только теперь Иванов и Сидоров разглядели на головных уборах вошедших красные ленточки.

Вскоре они разговорились. Неизвестные оказались партизанами из отряда Ягупова, действовавшего тогда недалеко от этих мест, на территории Словакии.

Иванов и Сидоров решили временно присоединиться к ягуповцам, а затем отыскать свое соединение и возвратиться обратно. Но время рассудило иначе.

Лесными тропинками, через горы, долины и овраги, Иванов и Сидоров пробирались вместе с новыми знакомыми к штабу Ягупова. Почти двое суток шли они, но когда достигли лагеря, их встретили пустые, разрушенные землянки. Ни одного человека в лагере не оказалось. Позже от населения они узнали, что на отряд внезапно напали каратели, разрушили лагерь, а оставшиеся в живых партизаны, прорвав кольцо, ушли в неизвестном направлении.

Начались поиски. Шли дни, недели. Иванов и Сидоров находились с ягуповцами на территории Словакии. Им стало известно, что Закарпатье полностью освобождено от фашистско-венгерских захватчиков, и они полагали, что соединение Русина влилось в регулярные части Советской Армии.

Где только не побывали они за это время! Прошли Высокие и Малые Татры, приблизились к городу Жилина. Здесь их застала зима.

Лес стоял тихий, печальный. Он как будто стыдился своей наготы. Земля, деревья, крыши домов за ночь покрылись серебристым инеем. Днем с севера надвинулись тяжелые снежные тучи, повалил снег.

Партизаны вошли в небольшую деревушку вблизи города Жилина. Здесь они и установили связь с партизанской бригадой имени Яна Жижки, которой командовал Даян Баянович Мурзин.

На следующий день связные бригады представили партизан командиру. В штабной землянке их приветливо встретил невысокий, черноглазый, с нависшими на лоб черными кудрями человек лет двадцати пяти.

— Я слышал о вас от своих людей, — пожимая руки партизанам, произнес Мурзин.

В этот же день Иванов, Сидоров и шестеро других партизан были приняты в бригаду имени Яна Жижки.

Партизанская жизнь продолжалась. Сидоров и Иванов ходили на подрывы, в разведку, принимали участие в боях и засадах.

Прошло немало времени. В один из весенних дней 1945 года группа партизан, в составе которой были Петр Иванов и Иван Сидоров, возвращалась из боевого задания. По пути их настигли каратели. Вышли все боеприпасы, и партизаны ушли в лес. На свою базу идти было далеко, да и опасно без боеприпасов. Партизаны знали, что где-то близко в этих местах дислоцируется партизанская бригада «Родина».

Так они и натолкнулись на наш партизанский секрет…

Я распорядился выдать им боеприпасы, приказал накормить ужином, во время которого Петр Иванов и Иван Сидоров продолжали подробный рассказ о боевых действиях закарпатских партизан.

Стояло солнечное весеннее утро. В лесу звонко щебетали птицы, будто приветствуя пробуждающуюся природу.

Партизаны бригады имени Яна Жижки были готовы к походу.

Мы крепко пожали руки новым товарищам, пожелав им успешного боевого пути.

ТРУДНЫЕ МИНУТЫ

В конце марта 1945 года в Словакии установились теплые дни. На горах еще белел снег, но в долинах весна была в полном цветении. Бурные реки Ваг и впадающая в него Кисуца стремительно несли свои мутные воды сквозь ущелья и долины, одетые в свежую зелень. Пьянящие запахи весны, птичий гомон, яркие солнечные лучи — все это заставляло на минуту забыть о войне. Но вот горную тишину будило эхо далекой канонады, и яркие весенние краски словно меркли: перед глазами вставали картины кровавых ужасов, разрухи, народных бедствий. Война длилась уже четвертый год.

И все же весенняя радость брала верх. А может быть, сознание подсказывало близость победы…

Однажды утром наша бригада после тяжелого ночного перехода достигла населенного пункта Бахроня. Я отдал приказ расположиться на высоте вблизи этой деревни. Партизаны принялись разбивать на новом месте палатки, сооружать курени и землянки. Некоторые жилища здесь сохранились с недавнего времени, когда бригада еще находилась тут перед выходом в леса под Моравской Остравой. Однако и они оказались порядком разрушены карателями.

Несмотря на усталость, бригада к обеду полностью устроилась на новом месте. Партизанская жизнь потекла своим чередом.

Вместе с комиссаром Мельником мы тщательно рассмотрели карту, наметили оборонительные рубежи.

Затем я предложил Мельнику внимательнее осмотреть место расположения подразделений.

Выйдя из куреня, мы направились к жилищам партизан. Вокруг было тихо. Вдруг откуда-то послышалось пение.

— Наши поют, — мечтательно проговорил Мельник и остановился. Звуки песни доносились из шалаша, отведенного для радистов. Среди мужских голосов выделялось чистое сопрано Дубининой.

— Зайдем? — предложил я, и мы направились к шалашу.

Навстречу нам вышел партизан Эдуард Боцык.

— Командир! — обрадованно воскликнул он, будто не видел меня бог знает как давно. — Там хотят спеть вашу песню, да слова забыли.

Эдуард был нашим общим любимцем. Этот молодой, веселый словацкий паренек пришел к нам в отряд еще в первые дни и был назначен в распоряжение Дубининой. Вместе с радистами он готовил аппаратуру для приема и передачи радиограмм, таскал на себе в походах питание для радиостанции, а нередко участвовал и в боевых операциях.

Мы вошли в шалаш.

— Командир, споем нашу партизанскую! — задорно воскликнула Дубинина. Мы поддержали ее с комиссаром, и полилась песня с нехитрыми, но волнующими нас словами, сочиненными мною на мотив известного «Огонька»:

Далеко в тыл противника

вылетал самолет.

Партизаны-десантники

отправлялись в поход…

Мы пели о том, как темной ночью покидали родные города и поля, отправляясь в далекие края, где живут наши братья-славяне, как наши парашюты раскрылись над Кисуцкими лесами. Мы пели о суровой партизанской дружбе.

Партизанские трудности,

наш обычай и быт,

и тропинки лесистые

никогда не забыть…

Песню прервал вбежавший в шалаш Андрей Патока.

— Командир, прибыли разведчики, важное донесение!

Мы быстро направились в штабной курень. Там уже нас ожидал командир отделения разведчиков Йозеф Коллар.

— Немцы готовят нападение на лагерь, — торопливо доложил он. — Они уже приближаются!

Я дал распоряжение привести бригаду в боевую готовность, а сам ушел с Мельником в расположение 2-го батальона. Здесь каменистая почва не позволяла рыть траншеи, и надо было готовить оборонительные рубежи среди больших камней и деревьев.

Комбата Овсянникова мы застали на оборонительном рубеже. Вместе с пулеметчиками он устанавливал среди камней станковые пулеметы. Он доложил, что оборона готова и что вперед послан взвод разведчиков под командованием Стефана Кристофика. Мы осмотрели оборону и остались довольны. Вскоре прибыли связные от 1-го и 3-го батальонов: там уже также заняли оборону.

Около горной дороги укрепился взвод Шурляка.

— Имею честь первым встретить гостей, — пошутил он.

В это время в лесу, ниже расположения 2-го батальона, послышались выстрелы.

— Это Кристофик! — тихо сказал Овсянников.

Выстрелы участились, раздались пулеметные очереди.

Вскоре от Кристофика прибежал посыльный Немчак. Разведчики действительно наткнулись на гитлеровцев у лесной опушки и вынуждены были вступить в бой. Кристофик приказал с боем отступать к расположению бригады. Во время перебежки он был ранен в ногу, и командование принял Алойзо Войтило. На спасение Кристофика были посланы партизаны, однако ураганный огонь врага не давал им возможности подойти к раненому. Так длилось минут пятнадцать.

Когда удалось наконец подползти к месту, где был ранен Кристофик, его там уже не оказалось. Партизаны увидели только лужу крови и выстрелянные гильзы от автомата.

Тем временем фашисты пустили в ход минометы и усилили пулеметный огонь. Войтило подал команду отступать.

Батальон Яна Чубона встретил гитлеровцев одним из первых. Здесь было много партизан-новичков, впервые принимавших участие в таком жарком бою. Разведчики доложили, что именно туда немцы бросили крупные силы, и я поспешил к оборонительным рубежам Чубона.

Оборона здесь тянулась среди скал, где были неплохо замаскированы пулеметы.

— Двое убиты, — доложил Чубон.

На правом фланге обороны в сторону гитлеровцев неслись беспрерывные автоматные очереди.

— Кто у тебя там? — спросил я.

— Это взвод Яна Додека.

Вместе с адъютантом я направился короткими перебежками туда.

— Содруг велетель, осторожно! — крикнул Додек. — Там простреливается!

Мы укрылись за скалу, и сейчас же на том месте, где мы только что находились, разорвалось несколько мин.

— Кто это у тебя так щедро строчит из автоматов? — спросил я Додека.

— Да это новички!

Я подполз к камню, из-за которого доносились беспрерывные автоматные очереди.

— Ты кого свинцом поливаешь, немцев или камни? — сердито крикнул я молодому партизану. Тот ошалело обернулся.

— Да их там много! — ответил он, растерянно мигая.

— Сейчас же переведи на одиночные и стреляй в цель, а не впустую!

Мы поползли дальше. Немцы подтянули артиллерию и минометы, начали усиленную артподготовку. Раненых отправляли в тыл, к Виллу Поспелову.

Шесть раз до наступления темноты гитлеровцы подымались в атаку, но все они были отбиты. При каждой атаке мы пускали в ход противотанковые гранаты, оглушительные взрывы которых заставляли фашистов откатываться назад.

Противник подтягивал все новые резервы, пополнял свои боеприпасы, и к концу дня ему удалось окружить бригаду.

У нас же боеприпасы, полученные с Большой земли, были наполовину израсходованы, появилось много раненых, выбывших из строя.

К вечеру гитлеровцы прекратили атаки. Видимо, они решили, следуя своей пунктуальности, ждать до утра.

В радиограмме генерал-лейтенанту Строкачу я сообщил о создавшемся положении. Вскоре мы получили ответ. Нам приказывалось прорвать этой же ночью кольцо, а пути отхода заминировать.

Как только стемнело, я созвал совет, пригласив на него, кроме штабных работников, и командиров батальона. Мы начали с Мельником планировать место прорыва. На карте были видны сплошные массивы.

— Я думаю, лучше всего прорваться на юг и выйти на Яворник, — предложил мой заместитель Янушек. Он вырос вблизи этих лесов, и никто лучше его не знал окрестностей.

Необходимо было найти надежное место для излечения раненых. Этим местом действительно могли быть обширные лесные массивы Яворника.

Прорыв был поручен батальону Яна Чубона, за ним должны были выйти остальные. Раненых намечалось вывезти сразу после прорыва. Мною также был отдан приказ о заминировании подъездных дорог.

Операция была назначена на 3 часа ночи. После короткого совещания командиры батальона разошлись по своим местам. Началась усиленная подготовка. Партизаны приступили к минированию дорог и путей подхода к лагерю.

В штабной курень был вызван командир штабного взвода Милан Свитек.

— В тыл гитлеровцев пробраться сможете? — спросил я его.

— Один или с группой?

— С группой.

— Попробую.

Свитеку была поставлена задача с группой в 6 человек пробраться в тыл гитлеровцев и укрепить мины на больших деревьях.

— На какое время поставить механизмы? — спросил Свитек. Этот вопрос был очень важным, и мы долго совещались, пока не пришли к единому мнению.

После инструктажа Свитек со своей группой ушел к линии нашей обороны, а затем ползком направился в сторону гитлеровцев.

Шел дождь, мы все промокли и замерзли. Наступили самые трудные минуты. Комиссар Мельник только что вышел от радистов: по радио было передано о новых победах советских войск на фронтах, и он спешил рассказать об этом партизанам. Вместе с политработниками батальона, рот и взводов он провел с партизанами краткую беседу.

В штаб бригады он возвратился в полночь. В это время я совместно с штабными работниками Янушеком, Богдановичем и Резником разрабатывали план выхода из окружения. Вскоре в штабной курень зашел комсорг бригады Иван Маслов.

— Считаю необходимым провести перед боем краткое комсомольское собрание, — сказал он.

— Правильно, Ваня, — поддержал его комиссар.

Я также был рад этому предложению. Иван Маслов был не только хорошим радистом, но и отличным комсоргом. В самые тяжелые минуты жизни бригады он умел зажечь бойцов, поднять их боевой дух.

На собрание были созваны представители комсомольских организаций всех батальонов.

— Товарищи, — взволнованно говорил Маслов. — Враг окружил нас и наутро бросит все силы, чтобы уничтожить бригаду. Но мы не намерены ждать. Комсомольцы никогда не страшились смерти, они всегда верили в победу. А победа уже близка. Советская Армия все более стремительно гонит фашистов на запад. Мы должны прорваться и продолжать громить врагов. Комсомольцы всегда побеждали, победят они и сегодня!

В эту ночь партизаны-комсомольцы торжественно поклялись быть первыми в бою и во что бы то ни стало прорвать окружение.

После собрания все разошлись по местам. Несмотря на позднее время, было не до сна.

Мы с комиссаром пошли в расположение 1-го батальона и стали ждать назначенного часа. Радисты, разведчики и работники штаба также перебазировались к нам.

Наконец в северной стороне нашей обороны послышались сильные взрывы.

— Группа Свитека сработала! — сказал комиссар. Судя по характеру и времени взрывов, это было действительно так.

Вскоре послышалась стрельба, усиливающаяся с каждой минутой. Среди автоматных и винтовочных выстрелив были слышны четкие пулеметные очереди.

— Вперед! — крикнул я, и партизаны ринулись по направлению южной стороны обороны.

Завязалась жестокая схватка. Не обращая внимание на шквальный огонь, мы стремительно продвигались вперед.

Бой длился недолго. Вражеское кольцо было прорвано. В первую очередь были эвакуированы раненые, затем в прорыв двинулась вся бригада, направляясь к Кораловице. К утру мы сделали километров 15. Партизаны были утомлены, однако останавливаться на отдых было еще рано: каратели могли снова нащупать нас.

Лишь у самого Кораловице мы решили передохнуть. Крестьяне окраинных домиков встретили нас приветливо, дали приют, накормили и даже помогли поштопать изорванную одежду. Одни только разведчики лишены были этого удовольствия: они ушли вперед.

На следующий день разведка вернулась. Йозеф Коллар доложил, что в Велке Ровно стоят гитлеровские автомашины с боеприпасами. Это сообщение было для нас очень важным: боеприпасов у нас осталось совсем мало. Дождливая погода препятствовала доставке грузов с Большой земли, да и бригада наша находилась сейчас в пути.

В засаду по захвату боеприпасов было отобрано пятьдесят партизан. Руководить операцией я решил сам.

С наступлением темноты наша группа двинулась в путь по направлению Велке Ровно, откуда, как сообщила разведка, должна вскоре выйти вражеская колонна с боеприпасами.

Вскоре мы дошли до поворота дороги, ведущей в Велке Ровно, и я приказал группе занять на возвышенности оборону.

До самого утра ждали мы в засаде, однако автоколонна не появлялась.

— Неужели данные Коллара ошибочны? — сказал Мельник.

— Может быть, — ответил я. — Подождем еще.

Партизаны заметно нервничали.

Было уже около половины десятого, как вдруг раздался голос комиссара:

— Приготовиться! Едут!

Впереди двигалась легковая машина. Когда она поравнялась с нами, я подал команду:

— На дорогу!

Партизаны выскочили из укрытия и окружили машины. В охране колонны было около двадцати солдат. Некоторые пытались защищаться, остальные подняли руки.

С патронами и гранатами оказалась лишь одна автомашина, остальные были с артиллерийскими снарядами.

Доставить машины в расположение бригады не представлялось возможным: лесные дороги были размыты весенней путиной. Я приказал разобрать и разделить между собой боеприпасы, а машины мы подожгли.

Мы уже были далеко от места произведенной операции, а позади все еще рвались снаряды. Группа, до отказа нагруженная патронами и гранатами, медленно двигалась в расположение бригады.

КРИСТОФИК

Почувствовав резкую боль в ноге, Кристофик упал. «Эх, не вовремя!» — с яростью подумал он. Патроны были на исходе, а гитлеровцы все усиливали огонь, и он продолжал стрелять. Но никто к нему не подходил. Из раны сочилась кровь. Кристофик с трудом поднял ногу и кое-как перевязал. От напряжения и потери крови потемнело в глазах…

Придя в сознание, Кристофик обнаружил себя на том же месте, под толстой елью. Бой продолжался. Собрав последние силы, Стефан заполз под ветки лежавшего невдалеке дерева и зарылся в снег. Сквозь обморочный полусон он слышал ночью разрывы мин, крики «ура», выстрелы, немецкую речь.

Когда все затихло, Кристофик выбрался из-под ветвей и еле поковылял по направлению к селу Бахроня, опираясь на палку.

— Немцы есть в деревне? — спросил он у крестьянина, рубившего дрова во дворе крайнего домика. Тот удивленно уставился на него, потом оглянулся вокруг и торопливо повел раненого в сарай.

— Нет пока немцев, — ответил он наконец.

— Принесите воды, — попросил Кристофик, морщась от боли.

Крестьянин пошел в дом и вернулся оттуда с чашкой воды и каким-то свертком. В нем оказались хлеб и сало. Стефан утолил жажду и набросился на еду.

— Мне бы в Маков добраться, — сказал он крестьянину, который молча наблюдал за ним.

— Я отвезу вас. Но сначала надо перевязать рану.

Крестьянин куда-то ушел и через несколько минут вернулся с костылем и бинтами.

— Как вас зовут? — спросил Кристофик.

— Михаилом. Я Михаил Гнатко. А вы партизан? Я сразу догадался.

Закончив перевязку, Гнатко вывез из сарая небольшую тележку, намостил в нее соломы, достал дерюжку.

— Довезете? — недоверчиво поглядел Кристофик на худощавого, немолодого крестьянина.

— Довезу! Я этой тележкой дрова из лесу вожу…

Под вечер они добрались к опушке леса вблизи Макова. Отсюда была видна центральная дорога, по ней двигались автомашины. Михаил и Кристофик подождали темноты и спустились с горы.

В Маков Кристофик спешил не случайно. Он знал, что местные подпольщики окажут ему медицинскую помощь и после выздоровления помогут найти бригаду.

Кристофик только не знал, как быть с Гнатко. Рановато было доверяться. У окраинных домиков он попросил Гнатко остановиться.

— Ну, вот и пришло время расстаться нам, — сказал, пожимая руку Михаилу. — Спасибо, товарищ!

Кристофик прошел несколько шагов и пошатнулся.

— Вот видите! — поддержал его подбежавший Гнатко. — Садитесь, я довезу вас, куда надо. Неужели вы не доверяете мне?

Кристофик остановился в раздумье.

— Смотрите, кто-то идет! — прошептал Михаил.

Вдали показался силуэт бегущего в их сторону человека. Кристофик и Гнатко отошли поближе к елям, напряженно всматриваясь.

Неизвестный приближался, и Стефан вдруг узнал в нем Михаила Липчака, маковского подпольщика, служившего в пограничных войсках.

— Липчак! Михаил! — позвал Кристофик, когда тот был уже близко. Липчак вздрогнул и, выхватив пистолет, бросился на землю.

— Это я, Кристофик! — позвал Стефан. Только после этого Липчак встал, подошел и радостно затряс его руку.

— Ты куда спешишь? — спросил Кристофик.

Липчак кратко рассказал ему о событиях, происшедших только что в Макове.

После ухода в партизаны маковских и бумбальских пограничников он выполнял различные задания командования партизанской бригады: проводил разъяснительную работу среди погранвойск, доставлял в бригаду продукты. Однако вскоре гитлеровцы взяли оставшиеся войска под свой личный контроль. В подразделение были направлены провокаторы. Подозреваемые брались на учет, за ними устанавливалась слежка.

И все же у Липчака все шло более или менее благополучно, пока не произошел один случай.

Месяц тому назад в пограничные войска было прислано пополнение. Соседом по койке в казарме, где жил Липчак, оказался солдат Иржи Попка. Веселый и разговорчивый, он вначале завоевал среди солдат всеобщее уважение. Вскоре Иржи привязался к Липчаку. В разговорах с ним и другими солдатами Попка высказывал недовольство гитлеровскими порядками, и Липчак был рад новой дружбе.

Однажды в разговоре с ним Липчак намекнул о партизанах. Попка проявил к этому чрезмерное любопытство, часто спрашивал, где находятся партизаны и сколько их.

Липчак вначале этому не придавал особого значения, однако дальнейшие события заставили его быть с Иржи поосторожнее. По заставе пронеслись слухи, что Попка часто встречается с немецкими офицерами.

Подозрительным для Липчака показалось то, что каждую неделю, по пятницам, Иржи куда-то исчезал.

Как-то, находясь в городе Жилина, Липчак встретил Иржи в центре. Он куда-то спешил. Липчак пошел вслед за ним.

Иржи шел быстро, оглядываясь по сторонам, и наконец пришел в большой четырехэтажный дом. Теперь сомнений быть не могло: в этом доме находился городской отдел гестапо.

Вскоре Липчак заметил, что за ним установлена слежка. Он часто замечал наблюдение за собой со стороны Попки.

Однажды, когда Липчак явился домой, увидел, что вещи в его чемодане разбросаны. В эту же ночь Липчаку сообщили, что подпольщиками добыты данные о готовящемся его аресте.

Получив распоряжение явиться в бригаду, Липчак провел ночь и день на квартире у Павелло. Здесь он ожидал новых разведывательных данных, которые должен был получить Павелло посредством связных. Только на следующий день вечером Липчак приготовился в путь.

Вечером Липчак, попрощавшись с Павелло, вышел на улицу. Мысли о предателе не давали ему покоя: «И чего я не прикончил этого негодяя?» Эти мысли еще более разожгли у него ненависть к фашистам.

Липчак вышел на центральную улицу Макова. Уже стемнело. В городе стояли гитлеровские войска. Одетый в форму словацкого пограничника, он свободно проходил мимо вражеских автомашин, никто его не останавливал.

У почты, где почти не было народу, он заметил двух пьяных эсэсовцев. Один из них зашел в помещение, а другой приставал к какой-то молодой женщине. Та оттолкнула его, и гестаповец хлестнул ее наотмашь по лицу, затем стал тащить в подъезд. Липчак не выдержал, подбежал к нему и ударил ножом в спину. Удар был меток: гитлеровец упал, даже не вскрикнув.

— Бегите! — торопливо бросил он женщине, а сам побежал к почте. Второго гестаповца он встретил у двери и с разбегу вонзил ему нож в грудь.

После этого Липчаку ничего не оставалось, как бежать из города в лес, к партизанам. Тут он встретился с Кристофиком.

— А что у тебя с ногой? — спросил наконец Липчак, заметив костыль. Кристофик рассказал ему о событиях прошедших суток.

— Надо идти в Копаницу, там тебя спрячут и будут лечить, — сказал Липчак.

Кристофик понимал, что в Макове сейчас быть опасно, и согласился с предложением товарища.

Гнатко с Липчаком усадили Кристофика в тележку и повезли в глубь леса. Отъехав километра полтора, Стефан горячо поблагодарил Гнатко за помощь и распрощался с ним.

— Мы еще встретимся с вами! — добавил он, сжимая его жилистую ладонь в обеих своих руках.

— Я тоже хочу воевать с вами, — сказал Гнатко.

— Хорошо, мы доложим о тебе командиру.

На прощание они поручили Гнатко собирать продукты для партизан, а также установить лиц, желающих стать бойцами партизанской бригады.

Гнатко скрылся за деревьями, а Липчак повез Кристофика в село Копаницу.

Была уже полночь, когда Липчак постучался в окно дома Йозефа Трибуляка. Тот без слов впустил партизана.

— Немцы в селе есть? — спросил Липчак.

— Нет, пока спокойно.

— Я привез раненого Кристофика. Он там, в лесу, на тележке.

Липчак с хозяином перенесли Кристофика в хату, перевязали и уложили в кровать. Жена Йозефа, Верона, приготовила ужин и ушла к раненому. Поужинав, Липчак попрощался с хозяевами и отправился в бригаду. Он не сомневался, что Кристофик попал в надежные руки.

ПЕРЕГРУППИРОВКА СИЛ

Деревня Ростока, в которой был назначен сбор бригады, затерялась в лесах Яворника, километрах в двадцати на север от Поважской-Бистрицы. В ней было всего четыре жилых дома с хозяйственными пристройками.

Жители деревни встретили нас гостеприимно, предоставив свои жилища и пристройки под партизанский госпиталь, штаб бригады и радиостанцию.

В Ростоке нам предстояло много дел. Из штаба партизанского движения пришла радиограмма о новых успехах советских войск. Мы стали готовиться к рейду на запад, в глубь Чехословакии.

Партизанская группа Йошки Заяца прибыла в Ростоку на третий день после нашего прихода. За время самостоятельных действий партизаны произвели ряд успешных боевых операций, заготовили продукты питания для бригады.

Все были рады возвращению смелого и находчивого партизана, прекрасно знавшего эти места и умевшего установить связи с местными жителями.

В Ростоку прибыла также группа Милана Свитека, блестяще выполнив поставленную перед ней задачу, что облегчило нашей бригаде выход из окружения.

Мы были восхищены подвигом Свитека. Перед строем бригады я объявил ему и его группе благодарность, после чего мы сообщили о подвиге Свитека по радио в штаб партизанского движения Украины.

Радостной была и встреча с командиром партизанского отряда Михаилом Савельевым и его партизанами. Тяжелый и суровый боевой путь прошел за это время их отряд. Находясь вблизи города Руженберга, отряд Савельева был атакован крупными силами гитлеровцев. Отражая беспрерывные атаки, семьдесят партизан постепенно отходили на восток. Фашисты пользовались явными стратегическими и иными преимуществами и беспрерывно преследовали отряд.

Особенно тяжело пришлось отряду, когда вышли боеприпасы. Савельев запросил боеприпасы с Большой земли, однако в связи с неблагоприятной метеорологической обстановкой грузы доставлены не были. Тогда Савельев после выхода из окружения оставил группу партизан в тылу противника, а сам двинулся через линию фронта.

Явившись в штаб партизанского движения при Военсовете 1-го Украинского фронта, Савельев получил боеприпасы, обмундирование, продукты питания и вновь, перейдя линию фронта, отправился в Чехословакию. В тылу противника он отыскал оставленную группу партизан и вместе с ней двинулся на территорию Моравии. По пути следования он зашел к нам.

С большим вниманием мы слушали рассказ Михаила Савельева и его партизан о положении на фронтах: ведь они принесли с Большой земли самые свежие новости.

— Да, — вдруг сказал Савельев, — к тебе движется сосед. Партизанский отряд Резуты! Теперь будет три отряда.

— Четыре, — поправил Мельник. — Ведь сейчас на эту сторону Вага перешла еще бригада Мурзина.

Под вечер Савельев собрался в путь. Мы пожелали им доброго пути и успехов в боях.

А через два дня нам стало известно о форсировании реки Ваг партизанским отрядом имени Суворова, которым командовал Дмитрий Резута.

Отряд остановился от нас примерно в 7 километрах.

Мы много слыхали о подвигах самого Дмитрия Резуты, а также его партизан, и на второй день с Григорием Мельником в сопровождении пяти партизан решили посетить его отряд.

Выйдя часов в 10 утра, мы шли около трех километров по долине и повернули к возвышенности Яворника.

Стояла теплая, тихая весенняя погода. Лучи весеннего солнца щедро осыпали землю, недавно освободившуюся от снега. Лесистые возвышенности и долина покрылись ярко-зеленой молодой травой. Журчание горной речушки и птичий гомон навевали мысли о мирной жизни, о которое мы уже стали забывать.

Неожиданно нас встретили часовые.

— Кто такие? — строго спросил один из них, в то время как остальные трое направили на нас автоматы.

— Не волнуйтесь, ребята! — прервал я. — Мы к вашему командиру, товарищу Резуте.

В порядке обмена опытом мы поинтересовались вооружением партизан и другими организационными вопросами. Всем нам сразу бросилась в глаза хорошая организованность и железная дисциплина партизан этого отряда.

— Ну что ж, послушаем последние известия? — сказал Резута и включил приемник. В это время в штабной курень вошел худощавый человек в военной форме.

— Наш комиссар, Всеволод Иванович Клоков, — представил нам его Дмитрий Резута. Мы пожали друг другу руки и все вместе начали слушать последние известия.

Много волнующих чувств и воспоминаний вызвал у нас мужественный голос Левитана. Невольно перед глазами вставала Москва, в ушах звенели куранты, всплывала в памяти боль первых поражений и радость первых побед, и ни с чем не сравнимое ощущение огромности Родины наполняло душу. Нет, никакая сила не может сломить народ, воодушевленный такими чувствами! Победа уже близка, и мы были горды, что внесли в это великое дело и свой партизанский вклад.

После радиопередачи Резута пригласил нас пообедать, и задушевный разговор продолжился. Много полезного почерпнули мы у своих боевых товарищей и были от души рады этой встрече.

В расположение бригады мы возвратились под вечер. Возле штабного домика меня ожидал Липчак. Он подробно рассказал о предательстве Иржи Попки, о ранении Кристофика, а также о работе подпольной организации Макова. Последнее меня порадовало, так как работе местных партизанских отрядов и подпольных организаций мы уделяли большое внимание.

Сейчас, перед выходом в глубь Чехословакии, наша задача заключалась в том, чтобы оставить здесь надежные ударные партизанские группы, способные вести активную борьбу с гитлеровцами. Это была большая и кропотливая работа. Мы гордились подпольщиками Макова, Турзовки и Велке Ровно, однако необходимо было умножать ряды борцов сопротивления.

Немалую работу мы провели также по подготовке к рейду на запад. Добытые вооружение и боеприпасы были розданы вновь прибывшим партизанам. Здесь, в Ростоке, молодые партизаны учились владеть оружием, знакомились с тактическими приемами партизанской войны.

Наконец в одно утро бригада вышла в рейд. Разведчики Йозефа Коллара, как всегда ушли вперед. С вещевыми мешками, туго набитыми походным имуществом, обвешенные патронами и гранатами, партизаны молча шли по горной лесистой дороге. Позади двигались повозки.

Я, Мельник и Богданович шли впереди колонны.

— Целую неделю не трогали нас, — сказал задумчиво комиссар.

— Видно, пронюхивают, гады, — отозвался Богданович.

— Не журитесь, еще встретимся с ними, — пошутил Мельник.

Некоторое время шли молча, думая каждый о своем. Затем мой адъютант стал рассказывать о своих родных местах, о невесте.

— Она у меня мастерица, — похвалился он, вытаскивая из кармана вышитый носовой платок.

— Разведчики! — сказал вдруг комиссар, и все посмотрели вперед. Из-за поворота навстречу спешил Йозеф Коллар со своей группой. Они тяжело дышали и были мокрые от пота.

— Немцы движутся к нам большой силой! — торопливо доложил он и начал подробно рассказывать о результатах разведки. Они обнаружили в бинокль карателей, двигающихся по дороге из Велке Ровно. Колонна насчитывает около шестисот человек. Гитлеровцы тянут за собой артиллерию и минометы различных калибров.

Я дал команду занять оборону на возвышенностях по обе стороны вьющейся между гор дороги. Партизаны выбрали удобные для засады места. Командиры батальонов и рот были вызваны для инструктажа.

Приготовившись к бою, мы стали ждать. Я, комиссар и мои заместители остались в центре обороны.

Первыми появились конники, которые пронеслись по дороге в сторону Ростоки. Через некоторое время показалась колонна карателей. Во главе ее верхом на лошадях ехали офицеры, за ними следовали автоматчики.

Разведчиков и первые шеренги гитлеровцев мы пропустили. За ними шли все новые и новые. Потянулась артиллерия и минометы. По всему было видно, что гитлеровцы твердо убеждены в том, что бригада находится в Ростоке.

Как только каратели полностью вошли в полосу нашей обороны, я подал команду.

Внезапность огня и выгодность расположения засады сделали свое дело. Гитлеровцы растерялись. Прислуга артиллерии и минометов бросила свое вооружение и попыталась укрыться, однако была уничтожена огнем партизан.

Мы поднялись в полный рост и с криками «ура» ринулись вниз, расстреливая гитлеровцев в упор.

Можно было с уверенностью сказать, что подобных молниеносных побед бригада до этого еще не одерживала. Немногим фашистам удалось уйти от этой облавы.

Однако радость победы оказалась несколько преждевременной. Вскоре сильный огонь обрушился на нас с противоположной, горной части леса.

Была дана команда занять прежние оборонительные рубежи, и партизаны стали быстро подниматься вверх. Огонь по нас усиливался, появились первые раненые.

Обстановка складывалась тяжелая.

Понятно было только одно, что стреляли по нас другие гитлеровские подразделения, которые, по-видимому, тоже направлялись в Ростоку.

Партизаны повели ответный огонь, завязалась неравная перестрелка. Вскоре землю стали сотрясать разрывы артиллерийских снарядов. Бой затянулся. Боеприпасы у нас истощались с каждой минутой. Необходимо было срочно отступать, однако разведчики доложили, что и на возвышенности со стороны Ростоки появились немцы. Бригада оказалась в окружении.

Я приказал вызвать ко мне разведчиков, поручил им пробраться к отряду Резуты и просить о помощи.

Разведчики ушли. Немцы начали усиленное наступление на участке обороны батальона Яна Чубона, прорвали там оборону и вклинились вглубь. Тогда мы направили в это место два взвода батальона Овсянникова. Усиленная оборона замедлила на некоторое время наступление гитлеровцев, однако, получив свежее подкрепление, фашисты снова начали теснить нас к северо-западу.

Прошло немало времени, а от Резуты не было никаких известий. Не возвращались и разведчики.

Оставался один выход — двигаться на северо-запад. Батальону Яна Чубона было приказано отходить первому. Его прикрывал батальон Овсянникова, которого, в свою очередь, должен был прикрыть батальон Ковалева.

Вырвавшись с боями из окружения, мы направились в леса Щавника, раскинувшегося на юго-восток от Ростоки.

Остановились мы вблизи деревни Ястребе.

После короткой передышки я вызвал к себе Марию Дубинину. Адъютант встретил ее по дороге: Мария направлялась ко мне.

— Большое несчастье у нас, товарищ командир! — взволнованно доложила она. — Питание не работает.

Дубинина рассказала обстоятельства, при которых во время боя было повреждено питание.

— Значит, радиограмму на Большую землю послать нельзя, — мрачно заключил Мельник.

— Да, придется добывать питание у немцев, — ответил я.

На новом месте партизаны занялись приготовлением пищи. Муку, пшено, картошку, масло и сало выдал нам Йошка Заяц, который заготовил продукты еще в Ростоке. Измученные боем и походом, партизаны с жадностью ели наспех приготовленную пищу. Необходимо было пополнить боеприпасы, и нами были направлены посыльные к подпольщикам в Велке Ровно, Оланово, Чадцу, Турзовку и другие места. Для добычи боеприпасов в эту ночь было послано в засады 12 партизанских групп. Все это заставило нас задержаться в Щавнике.

На следующий день утром меня разбудил Григорий Мельник:

— К нам пришла партизанская группа, 16 человек.

Я быстро поднялся и увидел худощавого, высокого человека.

— Моя фамилия Бегала, — отрекомендовался он, предъявляя документы. Затем он сообщил, что его группа передвигается в глубь Чехословакии для организации партизанского отряда. Но самым радостным было то, что в его группе оказалась радиостанция.

Мария Дубинина в этот же день отправила радиограмму на Большую землю. Бегала по-братски поделился с нами питанием, и следующие радиограммы мы передавали уже самостоятельно.

В нашем лагере Бегала пробыл недолго. На этом месте долго не задержались и мы.

Совместными усилиями подпольщиков и партизан нашей бригады мы частично пополнили израсходованные боеприпасы. Вскоре в Щавник явился выздоровевший Кристофик с группой партизан и вооружением.

После пятидневной стоянки в Щавнике бригада двинулась в рейд под Моравскую Остраву.

Во время похода нам перебросили с Большой земли боеприпасы. Много еще смелых и рискованных операций совершили партизаны бригады «Родина».

Советские войска стремительно наступали. Город за городом, деревню за деревней освобождали Чехословакию от фашистских захватчиков. Мы также спешили вперед, на запад, чтобы нанести удар остаткам гитлеровских войск в глубоком тылу.

ДВАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Каждый год все более отдаляет нас от событий Великой Отечественной войны. Уже выросло целое поколение, знающее о них лишь по книгам, кинофильмам и изредка — по рассказам очевидцев. Легендами стали подвиги героев величайшей битвы с фашизмом, равной которой не знает история человечества. Зарубцевались раны, нанесенные войной, улеглась боль безвозвратной утраты родных и близких, друзей и товарищей. Но не меркнет память о павших героях: она живет в бронзе монументов, в мраморе обелисков, в песнях и книгах, в сердцах благодарных народов.

Жизнь идет вперед. Там, где были руины городов и сел, усилиями трудолюбивых рук свободных народов поднялись корпуса фабрик и заводов, школ и больниц. Красуются новыми кварталами города и села.

И нет для меня большей радости, чем сознание, что кровь народных мстителей, боровшихся за освобождение этой страны от фашизма, не пропала даром: трудовой народ Чехословакии взял свою судьбу в собственные надежные руки и с помощью других социалистических стран строит свободную, счастливую жизнь.

В 1964 году мне выпала большая честь посетить социалистическую Чехословакию, страну, которая в суровые годы Отечественной войны стала как бы второй родиной, ибо не только ненависть к фашизму заставила нас сражаться насмерть на этой земле, но и горячая любовь к ее трудолюбивому, талантливому и жизнерадостному народу. Вот почему я с большим волнением и огромной благодарностью принял приглашение посетить эту страну.

Особенное волнение я испытывал, когда скорый поезд мчал по суровым горным местам, где двадцать лет тому назад проходила с боями наша бригада «Родина». Вдали на фоне голубого неба вырисовывались гордые, высокие Татры. Всюду на пути мелькали живописные ансамбли нарядных кирпичных домиков, проносились старательно возделанные поля коллективных хозяйств, розовели черепичными крышами обновленные села и деревни.

Наступил вечер. Вдали вырисовывались Бескидские горы. Родные суровые Бескиды! Хорошо послужили эти великаны нашей бригаде «Родина», надежно укрывая партизан в своих непроходимых пущах.

Было уже поздно, когда поезд подъезжал к станции Жилина, где я должен был сойти.

На станции было множество народа. Мелькали красные знамена, играл оркестр. «Празднуют, — с радостью думал я. — Да и как не праздновать: ведь сегодня 20-летие Словацкого народного восстания!» И вместе с тем к радости примешивалась какая-то грусть: люди веселятся, поглощенные своими торжествами, и вряд ли кто-нибудь из них помнит в лицо нас, советских партизан: ведь прошло двадцать лет, родилось новое поколение. Вот если бы удалось отыскать своих боевых товарищей…

Поезд остановился, и я решил сразу же направиться в справочное бюро вокзала. Каково же было мое удивление, когда прямо с подножки вагона меня подхватила целая Толпа людей, среди которых я узнал Рудольфа Янушека, Йозефа Коллара, Яна Марейку и других.

— Здравствуйте, содруг велетель, — взволнованно воскликнул, заключая меня в свои объятия, Ян Марейка, секретарь Чадского райкома партии. А на перроне нас окружила толпа других бывших партизан, представителей Народного выбора, партийных работников. Как рассказали мне позже товарищи, они собрались для празднования 20-летия Словацкого народного восстания в горном селении Бумбалка, а когда узнали о моем приезде, пришли на станцию встретить.

Для меня, простого советского человека, такая встреча была трогательной, волнующей неожиданностью. Значит, не забыли нас не только старые боевые товарищи, но и многие другие жители Чехословакии!

Начались поздравления, приветствия.

Затем меня пригласили на ужин, организованный в вокзальном ресторане. Мы расселись за длинным праздничным столом в просторном зале, залитом ярким электрическим светом. Первый тост поднял Ян Марейка. Он поблагодарил меня за то, что я приехал к старым друзьям, и предложил выпить за дружбу между нашими народами, скрепленную кровью борцов против фашизма. Громкое «ура» заглушило его последние слова. Я аплодировал, а сам с волнением думал: как подымает человека священное дело борьбы за свободу! Давно ли Ян Марейка был простым крестьянином, думавшим лишь о том, как бы, изгнав со своей земли непрошеных гостей, заняться хозяйством? А теперь он — видный партийный руководитель, общественный деятель, глубоко понимающий смысл международной политики и задачи, стоящие перед его страной… А другие товарищи? В них трудно узнать прежних крестьян, интересы которых шли немногим далее своего села. Зато сколько в них общего с нашим поколением, выросшим при Советской власти!

Часа в два ночи наши машины, рассекая темень, мчались по шоссе. Вот мост через реку Ваг, затем переезд, и мы уже мчимся по горной дороге. Впереди вырисовываются очертания города.

— Кисуцке Нове Место, — говорит Ян Марейка. — Помните?

— Такое не забывается, — отвечаю я.

По обе стороны машины мелькают новые многоэтажные дома, парки, скверы, памятники. Ничего этого не было во время войны: Кисуцке Нове Место напоминало в то время обычный поселок.

Переночевав в городе, мы отправились утром на празднование в Бумбалку. Утро обещало ясный, теплый день. Солнце плавно подымалось над горами, освещая необъятную панораму Кисуцких лесов.

Проехали Маков, с которым непосредственно была связана наша боевая партизанская деятельность. С интересом рассматривал я украшенный знаменами и цветами город, почетным гражданином которого я являюсь.

В это погожее утро горы, одетые пышными лесами, казались особенно нарядными. Высокие, стройные ели золотились в солнечных лучах. Дороги к Бумбалке были забиты праздничными колоннами гостей, автобусами, машинами. Народ не поместился на площади у трибуны и располагался прямо на склоне горы. Высоко в небе развевались знамена Чехословацкой Социалистической Республики и Советского Союза, гремели оркестры, звучали песни.

Наша машина приблизилась к трибуне. Среди приветствовавших нас людей я узнал своих бывших боевых товарищей — Кристофика, Додека, Немчака и других. На груди их сверкали ордена и медали. Послышались возгласы:

— Да здравствует Советский Союз!

— Навеки вместе!

Вместе с Яном Марейкой мы прошли мимо строя застывших в почетном карауле бойцов народной милиции и зашли в трехэтажное здание. В большом зале сидели бывшие партизаны, коммунисты, члены Народного выбора. Улеглись приветственные возгласы, и началась оживленная беседа. Затем председатель Народного выбора Чадского района вручил мне в торжественной обстановке палку Яношика — легендарного народного мстителя Словакии.

— Он боролся в этих же лесах, содруг велетель, — взволнованно сказал председатель, бережно вручая дорогой подарок.

Вдруг ко мне подошел невысокий старик, лет 65, с худым, морщинистым лицом и большими мозолистыми руками. Не спеша достав из-под пиджака небольшую сопилку, он стал наигрывать словацкую народную мелодию. После каждого куплета старик делал паузу и насвистывал что-то, напоминающее позывные.

Все застыли в молчании, а я смотрел на старика, не понимая, в чем дело.

— Узнаете эти сигналы, содруг велетель? — спросил наконец старик и в напряженном ожидании посмотрел на меня.

Я молчал, мучительно стараясь вспомнить его лицо. Губы старика задрожали, на глазах появились слезы.

— Режничек меня зовут, вы вспомните! — почти умоляюще произнес он.

Только после этого в моей памяти возникло местечко Папрадно, где стоял одно время вооруженный до зубов полк гитлеровцев. Фашисты согнали в большой подвал жителей, заподозренных в связи с партизанами. Обреченные на смерть с ужасом ожидали расправы. И тогда мы направили в Папрадно Йозефа Режничека, чтобы он разведал силы противника, выждал удобный момент и подал нам сигнал к наступлению.

Режничек дал сигнал самодельной дудой в тот момент, когда гитлеровцы спали у орудийных и пулеметных расчетов. Это дало нам возможность вывести расчеты из строя и ворваться в местечко. Охваченные паникой фашисты стали сдаваться. Только группа эсэсовцев, забравшись на второй этаж кирпичного дома, оказала бешеное сопротивление. Однако мы подтянули к дому захваченные у них пушки, ударили по окнам, и через некоторое время эсэсовцы тоже сдались.

Освобожденные из подвала жители, узнав о подвиге Режничека, бросились искать его, чтобы выразить свою благодарность, но его в местечке не оказалось. Как выяснилось позже, он скрыл перед заданием свою болезнь и, подав сигнал, потерял сознание. Местные жители перенесли его в соседнюю деревню, где он пролежал немало дней в горячке с воспалением легких. Я так и не увидел тогда в лицо отважного разведчика, но много слышал о нем со слов начальника штаба, комиссара и партизан.

— Так это вы! — шагнул я к старику и обнял его худые, сгорбленные плечи. Зал взорвался аплодисментами, многие утирали невольные слезы.

— Партизаны бригады «Родина» помнят о вас, дорогой Режничек, и ценят ваши боевые заслуги! — сказал я, и лицо старика будто помолодело.

Пока готовились к митингу, мы с Яном Марейкой, Кристофиком, Колларом, Додеком, Янушеком и Немчаком взобрались на ближнюю гору. Перед нами распахнулись просторы живописного горного ландшафта. У подножия лежал Маков, невдалеке — деревня Вгрека. Здесь, в этих памятных местах, приземлился наш авиадесант, на этой горе мы обосновали свою первую партизанскую базу. Молча смотрели мы вокруг, и самые противоречивые чувства теснились в груди: и радость встречи, и щемящая грусть о безвозвратно ушедших годах, и гордость за обновленный, пышно расцветший край, и боль за тех погибших товарищей, которым не суждено было порадоваться вместе с нами.

— Пойдемте, нас ожидают, — вывел нас из задумчивости Марейка. Мы сошли вниз. По дороге среди толпы я заметил немолодого человека на костылях, пристально вглядывающегося в меня.

— Узнаете? — с надеждой проговорил человек.

— Кучавик! Йозеф Кучавик! — в волнении воскликнул я, и мы обнялись.

Кучавик рассказал, что после того, как его выпустили гестаповцы, он вернулся в сожженную фашистами деревню, потом скитался по разным городам и селам Словакии, партизанил. После победы Народного восстания он работал на фабрике в Великой Битче. Невзгоды и лишения военных лет сказались на здоровье, теперь он на пенсии.

С гордостью смотрел я на этого простого словака, настоящего человека, человека с чистой совестью. Он не подрывал с нами эшелонов, не ходил в засады, но он был честен и смел и горячо любил свою истерзанную врагом землю, и его помощь партизанам оборачивалась смертельным огнем против фашистов.

Митинг открыл Ян Марейка. Он коротко рассказал о значении Словацкого народного восстания и о помощи, которую оказал восставшим Советский Союз. После него выступил министр Токач, прибывший из Праги, затем слово было предоставлено мне.

Подойдя к микрофону, я ощутил на себе тысячи взглядов — то любопытно выжидающих, то дружески подбадривающих, то радостно взволнованных.

С трудом преодолев волнение, я горячо поблагодарил товарищей за сердечную встречу, выразил восхищение успехами талантливого народа социалистической Чехословакии и глубокое удовлетворение тем, что кровь, пролитая на этой земле чехословацкими и советскими патриотами, не пропала даром, а дала такие чудесные результаты.

Не помню точно, о чем тогда говорил, но больше всего говорил о мире. Пусть никогда не будет больше войны. Пусть небо над нами всегда будет чистым. Пусть навеки поселится счастье в наших домах, пусть будут вечно счастливы наши дети, внуки и правнуки.

В этот же день мы посетили братскую могилу в селе Семетеш, где фашисты расстреляли около сотни мирных жителей и среди них — незабываемую Иванну с маленьким сыном. Над братской могилой высился гордый обелиск с фамилиями погибших, высеченными на мраморной доске. Возложив венки, мы молча стояли, склонив головы, у железной ограды. И каждый думал о том, что это никогда не должно повториться.

В городе Чадца, который мы посетили на следующий день, нас уже ожидали на площади толпы по-праздничному одетых жителей. Первым бросился мне навстречу Йозеф Заяц, затем подбежали Алойзо Шурляк, Алойзо Войтило и другие бывшие партизаны. Приветственные возгласы заглушили звуки оркестра. Вдруг Йозеф Заяц обернулся и махнул, кому-то рукой. Оркестр умолк, и через мгновение полилась до боли знакомая мелодия словацкой народной песни, которую мы пели вместе с чехословацкими боевыми товарищами перед тем, как идти на задание:

На брегу реки лодечка стои…

Поплавам с милкой, поплавам сполу,

Поплавам, дала лада, в Зеленый Гай,

Поплавам, дала лада, в Зеленый Гай.

Сотни людей подхватывают слова песни, пою и я, не замечая, как по щекам катятся слезы.

Много волнующих, незабываемых встреч было у меня в дни пребывания в этой чудесной стране.

А какой волнующей была поездка в город Жилина! Быстроходный лимузин плавно мчал нас по горной дороге вдоль зеленой стены стройных елей, а внизу несла свои воды неугомонная Кисуца, та самая Кисуца, которая была свидетельницей стольких народных страданий. Теперь вдоль ее берегов раскинулись светлые, нарядные села и города, зеленеют сады и поля, кипит мирный, свободный труд. И воды Кисуцы стали словно чище, не отражают больше в себе дымных пожарищ, отчего они казались в те годы розовыми, будто обагренными кровью…

В Жилине, во время приема в просторном кабинете секретаря райкома партии Рудольфа Катренчика, мы выработали программу посещения мест, где вели бои партизаны нашей бригады. Мне прежде всего хотелось побывать в городах Великая Битча, Велке Ровно, Кораловице, вблизи которого погиб геройской смертью наш незабвенный комиссар Рудольф Стой.

Здесь, в Велке Ровно, мне рассказали, что гитлеровцы сожгли труп комиссара, и похоронить его со всеми почестями не удалось. На стене школы вскоре установили мемориальную доску. Сюда и сошлись в день нашего приезда тысячи рабочих, крестьян, учеников и учителей, чтобы почтить память своего героя.

К мемориальной доске возложили много венков из живых цветов и почтили память героя молчанием. Окрестные жители знали о комиссаре из рассказов бывших партизан. О его бесстрашии, находчивости и душевности ходили целые легенды. Вокруг пестрели цветы, пламенели пионерские галстуки, имя Рудольфа Стоя было у каждого на устах, и было такое впечатление, что он жив и с минуты на минуту в толпе появится его высокая фигура, зазвучит знакомый голос.

У могилы Рудольфа представитель правительства социалистической Чехословакии вручил правительственные награды участникам Словацкого народного восстания. В этот же день мне было присвоено звание почетного гражданина города Велке Ровно.

В следующие дни мы посетили Бабище, Бахроню, Ростоку, Щавник и другие селения, в которых действовала наша партизанская бригада, после чего меня пригласили в Банску-Бистрицу. Мне очень понравился этот чистый, красивый город с обилием зелени и с высоким мраморным обелиском на площади Словацкого народного восстания, видным со всех концов. На празднестве в Банску-Бистрицу съехались представители многих национальностей — чехи и словаки, русские и украинцы, венгры и поляки, немцы и французы. От имени ветеранов Великой Отечественной войны собравшихся приветствовал бывший командир партизанской бригады, Герой Советского Союза Егоров. Когда мы выстроились в ряд для получения правительственных наград, это напоминало перекличку в интернациональной колонне.

Здесь же, в Банской-Бистрице, мне стал известен один любопытный факт двадцатилетней давности, который не был мне известен в то время.

В перерыве ко мне подошел Честмир Аморт, доктор исторических наук из Праги. До этого я знал его только по книгам по истории и был искренне рад знакомству. Оказалось, что Честмир Аморт изучает документы о деятельности нашей партизанской бригады, и я с готовностью отвечал на его вопросы, уточняя отдельные факты. В свою очередь, Честмир Аморт рассказал много нового о действиях гестаповцев, направленных на уничтожение нашей бригады. Историк обладал документами, которые удалось захватить чехословацким войскам во время боев.

Загадочно улыбаясь, Честмир вытащил из портфеля папку и бережно извлек из нее пожелтевший лист бумаги. Вот что было там напечатано:

«Штандартенфюреру войск СС Шильду.

В районе Моравской Остравы, вблизи г. Чадца, парашютным десантом высадилась большевистская банда партизан-диверсантов в количестве 11 человек под командованием некоего Горницкого в возрасте 21 года.

За короткое время банда разрослась в крупную боевую единицу и представляет опасность большую, нежели остальные.

Приказываю в течение нескольких дней уничтожить банду. Объявить всему населению окрестных городов и сел, что за голову главаря банды Горницкого немецкое командование уплатит 250 тыс. рейхсмарок, а за живого — 500 тыс. рейхсмарок.

Генерал-майор Ваффен СС Отто Скорцени».

Я с большим интересом прочитал этот документ. «Да, видно, здорово мы им насолили, — думал я, — если так высоко оценили они мою голову».

Наше пребывание в Банской-Бистрице было особенно насыщено интересными встречами. В тот же день я имел возможность поговорить с легендарным Людвиком Свободой, генералом Чехословацкой народной армии.

Кто из нас не знает бывшего командира чехословацкой бригады, прославившейся в жестоких боях против гитлеровцев за Киев, Белую Церковь, Жашков и другие города нашей Родины! Этот человек обладал не только огромным личным мужеством, но и большой дальновидностью. Когда штаб партизанского движения Украины стал готовить парашютно-десантные группы для забрасывания в тыл противника, Людвик Свобода направил в Киев своих людей — чехов и словаков. Все они прошли специальную подготовку при штабе партизанского движения, после чего вместе с советскими партизанами вылетели на боевые задания. Именно генерал Свобода направил в мое распоряжение замечательных людей — Рудольфа Стоя, Рудольфа Янушека, Андрея Гронца. Я горячо благодарил Людвика Свободу за это, и мы вместе с ним снова вспомнили добрым словом нашего комиссара Рудольфа Стоя.

Везде, где бы я ни был, мои боевые товарищи расспрашивали меня о судьбе советских партизан из нашей бригады. Я рассказывал им, что врач Вилл Поспелов служит в Советской Армии, Николай Шеверев работает бригадиром тракторной бригады на Черниговщине, Виктор Богданович — инструктор райкома партии в Минске, Григорий Мельник живет на Днепропетровщине, Маша Дубинина работает, как и раньше, радисткой, Иван Маслов — инженер, живет в Оренбурге.

Незаметно промелькнули волнующие дни пребывания в братской Чехословакии. Друзья провожали на поезд Прага — Москва. И вот опять за окном вагона мелькают нарядные, зеленые города и села дорогой моему сердцу страны, а в груди не остывает тепло незабываемых встреч.

Нет, никакие силы не в состоянии поколебать великую дружбу между нашими народами, закаленную в жестокой борьбе с общим врагом.

Примечания

1

Есть в доме солдаты?

2

Нет. Только моя семья.

3

Самогон из слив.

4

Товарищи (словацк.).

5

Легитимация — удостоверение личности.

6

Товарищ командир (словацк.).

7

Земяки — картофель (словацк.).

8

Сторонник фашизма, член словацкой фашистской партии.

9

Скорей, мать, скорей! (нем.)

10

Манжелка — жена (чешск.).

11

Кто там? (венг.)

12

Друзья, пить водку! (нем.)

13

Приспособление к огнестрельному оружию, благодаря которому во время выстрела не слышно звука.

Content

Среди врагов и друзей

ПРЫЖОК В НЕИЗВЕСТНОСТЬ

ЖЕЛАННАЯ ВСТРЕЧА

ФАМИЛИЯ ЕГО КУЧАВИК

НАРОДНЫЕ МСТИТЕЛИ

ЛЕСНИК АЛОЙЗО ВОЙТИЛО

ЛЮДИ И ЗВЕРИ

ВОЗМЕЗДИЕ

СКЛОНЫ У КРУТОГО ПОВОРОТА

ДОМ ЯНА МАРЕЙКИ

УПОЛНОМОЧЕННЫЙ ФИРМЫ КРУППА

ВНИМАНИЕ, МИНЫ!

СЕКРЕТНАЯ МИНА «ТОС»

ГНЕВ НАРОДНЫЙ

ОРГАНИЗАЦИЯ БРИГАДЫ

ВЕНГЕРСКИЙ БАТАЛЬОН

У ЗАКАРПАТСКИХ ПАРТИЗАН

ТРУДНЫЕ МИНУТЫ

КРИСТОФИК

ПЕРЕГРУППИРОВКА СИЛ

ДВАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Примечания