Алексей Грищенко

Мои годы в Царьграде. 1919-1920-1921: Дневник художника

Научная редакция Владимира Полякова

Издательство искренне благодарит за возможность воспроизведения в книге работ А. Грищенко и редких фотоматериалов:

Национальный художественный музей Украины (Киев), галерею Meşer (Стамбул), лично г-на Омера Коча и куратора выставки А. Грищенко в Стамбуле (2020) Эбру Эсру Сатыджи, а также коллекционеров Александра Демко (США) и Фрэнка Уильямса (США).

Приносим свою признательность за ценные консультации

Евгению Деменку, Марине Дроботюк, Вите Сусак, Недрету Яшару.

Нашу особую благодарность за помощь на всех этапах подготовки книги хотим выразить Тюркан Олджай.

Перевод с украинского:

Михаил Рашковецкий

Научная редакция, вступительная статья и перевод с французского:

Владимир Поляков

Комментарии и примечания:

Сергей Кудрявцев, Владимир Поляков

© ООО «Издательство Грюндриссе»・

e-mail: info@grundrisse.ru

http://www.grundrisse.ru

© ООО «Издательство Грюндриссе», издание на русском языке, 2020

Алексей Грищенко. 1920-е

Дневник художника

Константинопольский дневник художника Алексея Грищенко при его жизни его жизни был опубликован дважды. Первое издание вышло весной 1930 года в парижском издательстве Quatre Vents на французском языке под названием «Два года в Константинополе». Роскошно изданный фолиант помимо текста, отпечатанного на великолепной веленевой бумаге, также содержал репродукции сорока акварелей художника с видами Константинополя и факсимильно воспроизведённых в технике пошуара известной мастерской Д. Жакоме. Выход этого издания стал своеобразным продолжением грищенковской выставки, посвящённой Константинополю, которая проходила в 1929 году в парижской галерее Дрюэ. Второе издание увидело свет через 31 год. В Мюнхене, в издательстве «Днiпрова хвиля» под названием «Мои годы в Царьграде. 1919-1920-1921» был опубликован переработанный украинский перевод дневника.

В отечественной литературе, как это не покажется странным, дневник до сих пор практически неизвестен. Отчасти причиной тому послужило имя самого художника, ещё и сегодня остающееся малоизвестным даже специалистам. Несмотря на довольно значительный след, оставленный им в московской художественной жизни 1910-х годов, – не только участием в выставках «Бубнового валета», но и целой серией ярких докладов о языке современной русской живописи и её связях с наследием Византии, с одной стороны, и с западными традициями, с другой, – работы художника того времени, дошедшие до нас, в буквальном смысле можно перечесть по пальцам. После его неожиданного бегства из Москвы летом 1919 года все находившиеся в квартире художника полотна достались студентам Вхутемаса. Смыв изображения, они использовали их в качестве основы для своих собственных работ. В результате из ранних работ Грищенко сохранилась только одна картина в фондах Третьяковки, ещё три – в коллекции Русского музея и несколько полотен в провинциальных собраниях.

Французское издание вышло ограниченным нумерованным тиражом и в российские библиотеки не поступало. Его выход в свет был отмечен в парижской прессе, книга получила хорошие отзывы, но оказалась абсолютно незамеченной русской художественной колонией. Грищенко совершенно не стремился к установлению контактов со своими бывшими московскими коллегами. Таким образом, книга осталась фактом по преимуществу французской художественной жизни. Отсутствие упоминаний о ней в эмигрантской прессе привело к тому, что её название выпало и из всех многочисленных отечественных публикаций по «русскому Константинополю».

Подготовка украинской версии дневника началась в конце 1950-х годов по инициативе старого знакомого художника – украинского художника и критика Святослава Гординского. Оригинальный текст находился у художника – несколько тетрадей с аккуратными записями, сделанными по-русски^1. Однако карандаш, которым пользовался автор, в отдельных местах сильно стёрся, и расшифровка текста требовала времени и определённых усилий. Кроме того, и в предыдущем, парижском издании автор вовсе не стремился воспроизвести его буквально. Довольно большие фрагменты были написаны художником позже специально для этого издания. С их помощью он смог уточнить свои мысли и наблюдения, точнее расставить нужные ему акценты, обобщить те положения, которые в дневнике были лишь намечены. Оригинальные дневниковые записи в этом случае использовались в качестве исходного материала для работы, и их публикация не могла бы дать того представления об образе города, которое возникло в сознании художника и которое он стремился донести до читателя. Поэтому для мюнхенского издания было решено взять за основу французский перевод 1930 года. Сразу же после выхода книги в свет несколько её экземпляров попали в Советский Союз, где, по условиям того времени, осели в спецхранах центральных библиотек. Таким образом, и это последнее, вышедшее при жизни автора, издание не помогло возвратить «константинопольский» дневник художника отечественному читателю.

Вырезка из газеты Candide от 3 февраля 1931 (С. 3) с рецензией на книгу А. Грищенко «Два года в Константинополе» (Париж, 1930)

Размышления, которыми автор делится с читателем, как и внутреннюю мотивацию всей этой, с таким трудом поддающейся объяснению поездки из голодной Москвы через раздираемую гражданской войной Украину в захваченный и поделённый войсками стран Антанты древний город невозможно понять без учёта тех идей и настроений, которые владели русским обществом, а точнее – интеллектуальной элитой обеих столиц в середине 1910-х годов. Грищенко был в числе наиболее активных участников столичной художественной жизни. Без него не проходил ни один из многочисленных тогда диспутов, на которых отвергалось искусство Запада, «опошляющего наши и восточные формы и всё нивелирующего»2, и провозглашался путь «к первоисточнику всех искусств, к Востоку»3. Невероятное оживление первых лет начавшейся мировой войны, связанное с успехами на кавказском фронте против Османской империи, вызвало к жизни, казалось, навсегда похороненные надежды на возвращение Константинополя и его главного символа – собора Св. Софии – в лоно православия. Во множестве газетных статей, в разного рода изданиях и памфлетах неуклонно проводилась мысль о мистическом предназначении России освободить «Царьград наших первых древнейших былин» от власти неверных и «вновь водрузить крест на куполе Св. Софии»4.

Грищенко в эти годы не только часто выступает с докладами, публикует свои статьи в печати, но и ведёт активную издательскую деятельность. Его работы посвящены, на первый взгляд, сугубо художественным проблемам, прежде всего – открытию древнерусской иконописи, которая именно тогда после проведённых расчисток предстала в своём первозданном виде. Однако от взгляда художника не ускользает вызванное этим событием разительное изменение в художественных вкусах общества. Ориентация на европейскую традицию, так долго господствовавшая в русском искусстве, неожиданно отошла на второй план. «Со старинного портрета внимание перешло на икону, – замечает Грищенко. – Модники и модницы XVIII в. уступили место патрицианкам и патрициям "ромейской" эпохи… Запах духов "тонких и острых" смешался с запахом воска и ладана. Любовь к шитому золотом кафтану, кринолинам и пр. пала на ризу, гиматий, мафорий, корзно»5. Для него самого все эти попытки стилизации оказываются неприемлемыми. «Современный настоящий художник, – утверждал Грищенко, – подаёт руку древнерусскому художнику вопреки всяким историческим справкам и наставлениям»6. Решающими на этом пути оказываются не знания, почерпнутые из академических историй искусства, а способность ощутить, подобно древнему новгородскому иконописцу, силу «воздействия живого тогда византийского центра искусства»7.

Слова о «живом центре искусства», написанные в Москве в 1917 году, оказались для Грищенко пророческими. С другой стороны, линия его судьбы, так или иначе, всё равно привела бы художника в Константинополь. Поездка в Париж на Осенний салон 1911 года стала здесь отправной точкой, дав возможность напрямую познакомиться с новаторскими принципами современной живописи. Затем последовало долгое путешествие по старым итальянским городам, в которых он изучал образцы местной живописи, испытавшей на начальном этапе своего развития сильнейшие византийские влияния. Потом – Новгород и Псков, кремлёвские соборы и их ризницы, богатейшие частные собрания икон московских купцов Ильи Семёновича Остроухова и Александра Викуло-вича Морозова, изученные и описанные художником. Константинополь должен был стать логическим завершением этого проекта.

После революции, как и большинство левых художников, он принимал довольно активное участие в разного рода начинаниях новой власти. Стал профессором Свободных художественных мастерских, наскоро организованных на базе Строгановского училища. Вошёл в состав музейного отдела Наркомпроса, куда его позвала руководившая отделом Наталия Ивановна Троцкая. Как и Грищенко, она родилась на Сумщине и явно симпатизировала художнику. Паёк, который он регулярно получал как госслужащий, в то голодное время имел немаловажное значение. Служба также давала возможность включить свои картины и картины коллег-художников в список произведений, предназначенных для государственной закупки и последующего распределения в музеях страны. Грищенко с иронией вспоминал в дневнике об этой своей «жилке» – в коллекцию Третьяковки с подачи Троцкой попал только один его пейзаж («Серый мост»). Правда, он смог тогда помочь своим друзьям – художникам Александру Шевченко и Борису Григорьеву, а также филологу и литературному критику Андрею Шемшурину, своему близкому другу, пристроив их на различные преподавательские должности в мастерских.

Сам Грищенко объяснял свой отъезд «жгучей жаждой бродяжничества»8, но речь ведь идёт о лете 1919 года, когда выезд из Москвы был крайне рискован! Неслучайно у него остались в памяти расклеенные по всему городу плакаты, угрожавшие расстрелом каждому, кто выезжает из Москвы без спецпропуска. До конца понять причины, двигавшие художником, трудно. Шемшурин, например, считал, что ему просто «взгрустнулось по домашним пирогам», и он решил отправиться к родным, как часто делал это в летние месяцы^9. Возможно, однако, что сыграли роль и личные обстоятельства – так ничем и не закончившиеся отношения со знакомой ещё по школе Юона дочкой богатого торговца лесом, некоей Зинаидой Петровной, имя которой неожиданно возникло на страницах мемуаров^10. Ещё одной причиной могла стать больно ранившая самолюбие художника неудача с персональной выставкой. В то время на повестку дня выходил лозунг – «искусство – в жизнь», звавший молодых художников перейти «от создания произведений к производству вещей». Идеи самоценности станковой живописи, которые утверждались Грищенко в выпущенном специально к выставке манифесте, в московской художественной среде были восприняты как устаревшие. Как бы то ни было, но именно после закрытия выставки Грищенко решает уехать из Москвы.

Алексей Грищенко (сидит, второй слева) со своими учениками.

Государственные свободные художественные мастерские. Москва. 1918

В Константинополь художник прибыл в конце ноября 1919 года. Не имея никаких контактов, он почти на ощупь пытается освоиться в незнакомом городе, стремясь обзавестись знакомыми среди пока ещё немногочисленных русских беженцев. Однако первое, что он делает, найдя ночлег, – отправляется на свидание с городом. Эти практически каждодневные свидания будут длиться долгих два года. И словно влюблённый, художник страницу за страницей своего дневника будет посвящать их подробному описанию, стремясь ничего не упустить – ни дурманящего запаха Буюк-базара, ни случайного взгляда проходящей красавицы, ни особого оттенка тёмно-зелёных вод Босфора. Что же касается тех тягот и мытарств, с которыми была сопряжена его жизнь всё это время, о них в дневнике мы найдём лишь краткие упоминания. И даже бурная жизнь русской диаспоры, многократно увеличившейся уже через год после приезда Грищенко, в ноябре 1920-го, когда город заполнила разношёрстная толпа беженцев, покинувших Крым с остатками армии П.Н. Врангеля, даст о себе знать в тексте дневника лишь эпизодически, да и то в пересказе историй, услышанных от близких друзей или случайных соседей по ночлежке.

В литературе хорошо известны великолепные примеры текстов, созданных художниками. Некоторые из них по яркости и занимательности рассказа мало в чём уступят произведениям профессиональных писателей. Достаточно вспомнить репинские мемуары или «Мою жизнь» К. Коровина. Однако со времён публикации дневников Делакруа начала формироваться совершенно другая традиция. «Дневник художника» оказывается особой литературной формой, в которой автор продолжает оставаться художником. Жизнь со всей её суетой, шумом, яркими, порой анекдотичными ситуациями воспринимается им в первую очередь как движение красок и форм. Текст Грищенко, безусловно, примыкает к этой традиции. Подлинные герои его повествования – это «плывущее облако, верблюд, зарешёченное окно какого-то дома в Стамбуле, романтичный беспорядок Золотого Рога и лаконичная простота оборонных стен»1 Г Каждодневные записи тех или иных событий и впечатлений, как и отрывочные размышления об искусстве, культуре, эпохах и стилях, – всё это даётся автором сквозь призму собственного художнического опыта, всё видится им в качестве непрестанно движущегося мира красок и форм.

В то же время было бы ошибкой воспринимать грищенковский текст в качестве своего рода словесных «иллюстраций» к его многочисленным акварелям и гуашам, воссоздающим образ древнего города. Да, страницы дневника художника действительно кажутся написанными не маслом, а акварелью, его излюбленной техникой. Так много в них настроения, они наполнены особым восточным «ароматом». Лишь в самых драматичных сценах заметны мазки гуаши. Но не стилистические изыски определяют подлинное своеобразие и уникальность дневника.

Для Грищенко этот город велик во всём – и своим славным прошлым, и своим современным ему униженным положением. Османский Стамбул в понимании автора является таким же полноправным наследником великой ромейской культуры, как и Русь. Именно этим «посылом» определяется своеобразие грищенковского текста. В рамках намеченного им триединства (Византия – Русь – Турция) он упоминает не только многочисленные факты наследования Русью византийской традиции. Перед нами предстаёт гораздо более глубокая и масштабная по своему охвату общность, в которой дающей стороной, наряду с Византией, выступает и её нынешняя наследница – Турция. В силуэтах московских построек автор угадывает не только ниспадающие очертания Св. Софии. В Иване Великом и Сухаревой башне ему видятся стремительно уходящие вверх завершения минаретов, а величественный размах площади перед мечетью Баязида, расположившейся на месте античного Бычьего форума, заставляет вспомнить Ивановскую площадь в Кремле.

Одна из страниц дневника А. Грищенко.

Внизу – номер телефона

И. Чаллы

Мысль Грищенко о единстве конфессионально различных культур и сегодня кажется крамольной. В тексте дневника она к тому же усложняется введением ещё одной составляющей. Долгие дни, проведённые художником за рассматриванием иранских рукописей в стамбульском музее, лишь укрепили его убеждение, что «персидские миниатюры родственны нам», поскольку «их источником является Византия». Именно влияние персидского искусства, по мысли Грищенко, определяет своеобразие поздней, так называемой «строгановской» школы иконописи. Конечно, художник не был первым, кто заметил поразительную близость между «мелочью» строгановских писем и затейливой орнаментальностью сефевидских рукописей. Но высказаться о ней вслух до него никто так и не посмел. До сегодняшнего дня подобные идеи если и существуют, то лишь на уровне искусствоведческого фольклора. Конечно, они ещё ждут своего осмысления. И дело тут, видимо, не в манускриптах, которые на Русь всё-таки не привозились. Вместо них широким потоком шли узорчатые и лицевые «кызылбашские», как их тогда называли на Руси, ткани, заполненные изображениями мелких фигурок среди условно намеченного пейзажа. До сегодняшнего дня зримым напоминанием об этих связях служат выставленные в Оружейной палате персидский трон Бориса Годунова и подаренный ему же шахом Аббасом кафтан из голубого атласа с вытканными на нём изображениями Искандера. Привозилось и оружие, и изразцы, и керамика, в том числе и османская^12. Очень показательно, что все эти привезённые с Востока предметы не нуждались на Руси ни в какой дополнительной переделке, тем самым красноречиво подтверждая её родство восточному миру.

Неслучайно, читая грищенковские описания о встреченных им на улицах Стамбула турках «с чекменами на плечах, открытыми, как у наших запорожских казаков», об их «синих, вышитых золотом шароварах», невольно видишь перед собой репинских «Запорожцев» с их чубуками и турецкими кафтанами. Словно стремясь поддержать эти сравнения, так часто в разных формах высказываемые на страницах дневника, Грищенко специально для второго издания дневника пишет дополнительные вставки, в которых вспоминает о казацких дружинах, совершавших «на своих челнах дерзкие набеги на берега Анатолии».

Мысль о глубинном родстве двух культур, отталкивающихся в своём развитии от византийского наследия, пронизывает даже те страницы дневника, где приводятся описания бытовых, житейских сцен. Здесь особенно показателен рассказ о встречах художника с представителями местной интеллигенции. Мало кто из его коллег, повторявших на московских диспутах слова о грядущем объединении «с современными восточными художниками для совместной работы»13, смог воплотить их в жизнь. Грищенко же не просто познакомился, но сумел сблизиться, стать своим среди местных мастеров, завсегдатаев «Османского Монпарнаса», собиравшегося в небольшой греческой кофейне в районе Шишли. Ориентированные в своём творчестве на усреднённые образцы европейских академий, они поначалу с недоверием отнеслись к акварелям художника с их обобщёнными формами и сплошными цветовыми заливками. Но постепенно, не в последнюю очередь благодаря энтузиазму его почитателя и верного друга Ибрагима Чаллы, со временем самого ставшего известным живописцем, работы Грищенко помогли открыть местным художникам красоту форм и изысканность цветовых созвучий их родного города. Поэтому не приходится удивляться тому интересу, с которым турецкие исследователи подходят к дневнику художника, воспринимая его в качестве важного свидетельства общественной и культурной жизни города в начале 1920-х годов^14.

При подготовке русского издания дневника нам пришлось обратиться к обоим переводам. За основу был взят текст мюнхенского издания, представляющий последнюю авторскую версию. Различные его недочёты, в том числе объяснявшиеся «украинофильской» направленностью издательства, были сверены и скорректированы по изданию Quatre Vents, по которому мы также восстановили многие подробности и детали (часто личного свойства), опущенные в украинском тексте^15.

Прижизненные издания дневника вышли в свет без каких-либо комментариев, если не считать нескольких примечаний, которые в парижском издании Грищенко вынес в конец текста. Тогда казалось достаточным развернутого авторского вступления. Сегодня, напротив, кажется важным не только услышать шум и дурманящие запахи древнего города, но и максимально полно воспроизвести маршрут ежедневных блужданий художника по его семи холмам, не оставив в комментариях без внимания ни одной существенной детали. Реконструировать те события, о которых автор упоминает вскользь. Увидеть лица его друзей и знакомых. Только тогда и мы вслед за автором сможем в полный голос повторить: «Привет тебе, Царьград!»

Владимир Поляков

1 С середины 2000-х годов дневник хранится в Национальном музее Украины в Киеве.

2 Ослиный хвост и Мишень. М.: Тип. Ц.А. Мюнстер, 1913. С. 13.

3 Выставка картин Наталии Сергеевны Гончаровой. 1900–1913. М.: Типолит. В. Рихтер, 1913. С. 1.

4 Погодин А.Л. Последние годы Турции // Царьград. Сб. под ред. И. Лазаревского. М.: Изд. Д.Я. Маковского, 1915. С. 38.

5 Грищенко А. Русская икона как искусство живописи (Вопросы живописи. Вып. 3). М.: Издание автора; Тип. В. Зеликова и К^0; Тип. т-ва

А.И. Мамонтова,! 917. С. 261.

6 Там же. С. 248.

7 Там же. С. 262.

8 См. с. 51 наст. изд.

9 См. с. 446 наст. изд.

10 Грищенко О. Роки бурi i натиску. Спогади мистця. 1908–918. Нью-Йорк: Слово, 1967. С. 67.

11 См. с. 42 наст. изд.

12 Красочные изникские блюда вплоть до 1960-х гг. прошлого века украшали кокошники Троицкой церкви в Хорошеве, возведённой в конце XVI в.

13 Ослиный хвост и Мишень. С. 12.

14 См.: Guler A. Tale of Emigre Artist in IstanbukThe Impact of Alexis Gritchenko on the 1914 Generation of Turkish Artists//Transcending the Borders of Countries, Languages, and Disciplines in Russian Emigre Culture. Cambridge Scholar Pubk, 2018. P. 119–142; Alexis Gritchenko. Istanbul Yillari. Istanbul: Me$her, 2019.

15 В процессе подготовки книги мы узнали о выходе сразу двух изданий константинопольского дневника А. Грищенко – в Турции (перевод, сделанный по фр. изданию 1930 г.) и в Украине (воспроизведение мюнхенского издания 1961 г.): Gritchenko A. Istanbul'da IkiYil. 1919–1921. Istanbul: Yapi Kredi Yayinlari, 2020; Грищенко О. Моїроки в Царгороді 1919–920–921. Львiв: Пiрамiда, 2020.

Мои годы в Царьграде 1919-1920-1921

Воистину сей град выше слова и разума есть.

Андрей Критский'

Карта Константинополя в византийский период и эта же часть города на карте 1903 года

Карта Константинополя. 1903

Бронзовые врата IX в. в Вестибюле воинов собора Св. Софии. Кон. XIX – нач. XX в.

Вступление

Для нас, русских, нет более яркого слова, чем слово Царьград. Оно освящено веками и связано с выдающимися событиями нашей истории. Со времени первого культурного пробуждения, от своего крещения, старая Русь оборачивается лицом к славной столице – центру богатейших рынков. Один за другим следуют завоеватели, сменяются культуры, рождаются новые политические и социальные концепции. Но живучесть и особое очарование Царьграда никогда не увядают. В них отражаются целые эпохи, их древность и весомость – теряются в седине времени. В них сосредоточена тайная сила, которая властно привлекала самые невероятные народы далёких столетий и недавнего прошлого.

Наполеон сказал: «Кто завладеет Царьградом, тот станет властелином половины мира»2. Это не преувеличение. Перед нашими глазами разворачиваются грандиозные события, раскрывающие весь глубокий смысл этого афоризма. Кто только не добивался славной столицы!

Однако нет в целом мире другой страны или нации, которая сохраняла бы воспоминание о Царьграде с такой ревностью и которая столетиями мечтала бы о нём так мистически, как Россия и русский народ. Ни обширность границ, ни наезды орд, ни смены правительств, ни последние кровавые лихолетья – ничто не может отвлечь или затемнить взгляд, который однажды обратился к чудесному городу, «царю-городу, защитнику всех других городов, всех церквей, средоточию знаний и искусств»3, как выразился один византиец.

Можно было бы целыми томами рассказывать о том, как переходила от столетия к столетию и из поколения в поколение идея Св. Софии, эмблема культуры и духовности, как укоренялась она в русском сознании. К сожалению, характер этой книги не позволяет мне привести некоторые факты, которые раскрыли бы взаимные связи между Царьградом и нашими центрами культуры – Киевом, Новгородом, Волынью, Суздалем, Москвой.

Всё это сложилось бы в целые разделы исторического труда об основных элементах многовекового воспитания, сила которого всё меняется и меняется, не теряя, однако, никогда своего значения.

Законы интеллектуальной культуры подобны законам материи: ничто не пропадает, всё изменяется.

Основные принципы нашей жизни покоятся в глубоких недрах, омываемых водами далёких праисточников.

Торговля и её пути изменились. Наплыли новые силы. Но основа нашего ума была и остаётся до сих пор неизменной. Только в этом направлении и надо искать прочные вехи. Это они определяют Восток и Европу, Россию и Запад. Они стоят нерушимо вопреки работе столетий и упорству гениальных умов, а также вопреки судьбе, которая меняет народы.

Византийский костёр имеет такую силу, что огонь, который зажёгся от него в наших землях, ничто не в силах было потушить.

Престиж интеллектуальной культуры, единственная в своём роде краса падшей столицы и её первостепенное значение столетиями наполняли русскую душу мыслью о праве унаследовать её и присвоить.

Такая идея, злая или добрая, справедливая или ложная, является показателем того, какое особое значение имеют для нас Византия и Царьград.

У нас есть ещё и вторая духовная родина: Италия – страна заклятых врагов Византии.

Много книг и трудов посвящены Италии. Шедевры её искусства занимают первое место в мире. Мерой именно этого искусства оценивается искусство «схизматиков» как варварское, безжизненное, убогое.

Византийское искусство рассматривают как искусство недвижимое, догматическое, неспособное обновляться. Оно, мол, под наблюдением церкви концентрировало свои тысячелетние усилия на постоянном повторении работ нескольких гениев.

Теперь мы знаем Византию в совсем другом аспекте. Надо рассматривать её образ беспристрастным глазом и сердцем. Рассматривать памятники просто без посредничества. Надо дышать воздухом её художественных центров, чтобы оценить во всём размахе и силе это передовое человеческое искусство.

Я видел Св. Софию, стены Феодосия, Кахрие-Джами^4, церкви в Салониках и Дафни^5, Мистре (около Спарты)6 – славные византийские Помпеи. Всё это в руинах. Но здесь не меньшая интенсивность творческой работы, чем в искусстве Италии.

И действительно. Разве итальянский Ренессанс с его гениями – Чимабуэ и Джотто, как и век спустя гений нашего Андрея Рублёва – не был поздним развитием идей Царьграда, Салоник, Мистры, дыхание которых раздувало паруса венецианцев, пизанцев, неаполитанцев^7? Гуманизм взял начало под сводами келий Мистры, в её дворцах и монастырях, подобных орлиным гнёздам на высокогорьях. Мировое значение Византии не вызывает сомнений. При этом ещё надо знать, что многие памятники не сохранились до наших дней!

Обложка малотиражного издания работы А. Грищенко «Русская икона как искусство живописи»

Если бы не было Св. Софии, – говорил Шарль Диль^8, – мы не могли бы ни оценить, ни представить себе гений Византии.

Остался ли какой-нибудь след от церкви Апостолов (VI столетие), шедевра и почти современника Св. Софии? Одно из прекраснейших произведений византийской архитектуры, где впервые реализован гениальным способом план пяти куполов, был ограблен и разорён крестоносцами. Мохаммед сравнял церковь с землёй и устроил из разрушенных частей мечеть, которая носит его имя^9.

Можно представить, какие мозаики были в церкви, где похоронены десять поколений императоров. Мозаики представляли собой жизнь Христа и были выполнены выдающимися мастерами эпохи.

Современные мозаики Равенны, которая была византийской провинцией во времена Юстиниана, и церковь Св. Димитрия в Салониках могут дать только тень представления обо всём этом искусстве. К сожалению, и на наших землях много памятников также пропало. Большая часть византийских икон попала на север в российские музеи ещё перед Первой мировой войной. К счастью, Россия бессознательно сохранила всё это сокровище, до сегодняшнего дня неизвестное и неоценённое в Европе.

Так, например, оказалась в Москве прекрасная чудотворная икона Матери Божией, которая до 1155 года хранилась в украинском Вышгороде. Вывез её суздальский князь Андрей Боголюбский на север, и она не только оказалась в Москве, но авторство её некоторые пробовали приписать российскому художнику Рублёву^10.

Последние грабежи и уничтожения византийских памятников на наших землях доделали большевики.

Когда Царьград трагически пал и его выдающиеся церкви Мохаммед переделал в мечети, иконы стали лишними. Ислам запретил человеческий облик в доме Аллаха. Побеждённые столетиями ютились в маленьких церквях.

Константинополь. Городские сцены. 1898

Иконы искали вместе с беглецами и преследуемыми убежища на севере. Только так и можно объяснить их огромное количество в России. Вместе с тем это объясняет также, почему старые иконы так редки на территории Византийской империи.

Лучшие из её сокровищ, открытые в последнее время, относятся прямо к Византии, гениальной вдохновительнице наших старых художников. Недаром Константинополь имел когда-то славу Парижа Средневековья^11. Это приравнивание многозначно. Но славянское название Константинополя отвечает ему: Царь-град – властитель городов.

В течение многих столетий Царьград был координатором жизни как для диких, так и для цивилизованных стран. Он был моделью и образцом в делах военных, торговых, права и искусства, не говоря о вопросах моды, этикета и обычаев.

Видеть Царьград и Св. Софию означало когда-то больше, чем в наши дни видеть Париж и Нотр-Дам. Вот чем была византийская столица.

Книга, которую даю читателю, представляет собой результат того, что я записывал почти каждый день в своём дневнике, часто прямо на месте во время работы или во время моих походов и приключений.

Форма дневника имеет свои хорошие и плохие стороны. В нём можно найти свежесть восторга и заразительное тепло, которое исходит из личных наблюдений. С другой стороны, основной её план подчинён каждодневной жизни.

Впрочем, какому плану может быть подчинён Царь-град? Столетия охватили и перевернули глубокие слои различных цивилизаций, жизнь временных завоевателей или постоянных властителей.

В Царьграде всё важно, всё красиво. Собор Св. Софии, мозаики Хоры, воды Босфора, ранняя зелень Эюба^12, взгляды таинственных барышень, фески чоджуков[1], возгласы улиц, шум мостов, молчание сохранившихся стен, кладбища, гробницы, – всё это проникнуто тем самым единственным дуновением, всё это часть одной жизни.

Византийская церковь – это также мечеть, и с её минарета муэдзин посылает пять раз в день свои призывы. Акведуки восходят к римской эпохе, но они с оттоманскими аркадами. Вода султанов течёт и в наши дни, но именно там забавляются чоджуки, пуская бумажных змеев. И если здесь и там встречаются кофейни или турецкие бани, все они отмечены духом Ромеи^13.

О Царьграде можно было бы написать труды трёх родов: 1) чисто научные или археологические исследования, 2) компиляции и 3) личные труды.

Было написано много компиляций на всех языках, а авторские книги не менее редки, чем научные.

Каждый предмет можно рассматривать с разных точек зрения. Анатом и физиолог рассматривают растение под разными углами. Что имеет ценность для одного, не имеет никакого значения для другого.

Физиология Царьграда (если позволительно так выразиться) – это жизнь его памятников, улиц…

Основой моей книги является светлая и художественная сторона мира, увиденная глазом художника и проявленная моей собственной концепцией мироздания. Вот задача и цель этой книги.

Здесь второстепенную роль играет тот факт, что Св. София построена в 537 году. Значение имеет именно её художественное действие, её отпечаток в душе художника. Не то важно, что орден дервишей был основан несколько столетий назад в Конье Джалаладдином^14, а то, что в нём – дух религиозного танца и его пластическая красота.

Если признавать ценность искусства, следовательно, тем самым и точку зрения художника, который руководствуется инстинктом, то его заинтересованность не может не иметь значения.

Автор достигнет своей цели, если читатель перенесётся хоть на минуту в атмосферу его потрясений и мыслей, которые рождаются под сводами Св. Софии или на площади незабываемой Кахрие-Джами, на стенах и улицах Стамбула, перед книгами с восточными миниатюрами.

Я буду рад, если художник, который разделяет мой взгляд, последует моему примеру, углубится в действительность, обратится к природе – этому истинному источнику искусства. Потому что только природа, которая даёт душе форму в широком значении этого слова, только она охраняет его от разного рода академизмов…

Плывущее облако, верблюд, зарешёченное окно какого-то дома в Стамбуле, романтичный беспорядок Золотого Рога и лаконичная простота оборонных стен – это только слова, которыми надо пользоваться, чтобы говорить на языке искусства и формы. Здесь бесконечное поле для художника, для его специальности и видения.

Пересылаю выражение глубокой благодарности всем тем моим приятелям в Царьграде, которые уменьшали мои страдания и разделяли моё счастье.

Привет носильщикам и дервишам, привет чоджукам и таинственным женщинам… Привет тебе, Царьград!

[1927–1961]

Севастополь. Бухта. 1918

I. Севастополь

Отъезд

10 ноября 1919 г.[2]

Прошло уже пятнадцать дней, как я приехал к [брату][3] Николаю. Не писал свой дневник уже вечность. Моё подавленное настроение проходит. Каждый день рисую потихоньку на каком-то клочке бумаги. В городе^15 невозможно что-либо достать.

Море всё время бурное. Волны неистово прыгают. Буруны догоняют друг друга со страшной силой. Под их ударами дрожит мол, и слышно, как скрипят опоры на сваях. Бешеное море свирепствует до самой глуби. Это так буйствует в Украине буря…

На берегу двое татар чинят судно. Один из них, в каракулевой плоской шапке на голове, подчищает раковины на днище, второй, обутый в чувяки из козьей кожи, присев на розовые валуны, забивает щели в лодке.

Солнце радостно светит. На рынке тьма-тьмущая овощей. Каждую пятницу – байрам, – татары из Бахчисарая, Альмы и других сёл едут длинными мажарами, часто запряжёнными волами. Виноград, гранаты, красные яблоки, ярко-красный перец, огромные тыквы – поздние дары южной осени. Всё это радует мой «измученный» глаз и напоминает мне моего славного деда.

Сколько всячины рассказывал он мне о Крыме. Как он покупал «на око» (три фунта) яблоки у одного татарина, который показывал в шатре свой намаз; как в Таганроге поймали на его глазах большую белугу, которая весила под пятьдесят пудов, как он ходил в одну греческую церковь, в которой удивительным голосом пели «Кирие элейсон»[4], как ездил бескрайними степями, ночевал под звёздами и варил чумацкую кашу.

Во время таких мучительных дней картины нашего детства трогают нас до глубины. Никогда не забуду тех долгих вечеров. Иногда дедушка вёл разговор до полуночи, потом начинал удивительно храпеть, так, как будто бы в его носу был звонок. А я долго всматривался мечтательно в потолок, чувствуя на себе его тёплое дыхание.

11 ноября

Москва отдалилась на тысячи вёрст. Города, стоянки на станциях, путешествия в октябрьском холоде в товарных вагонах рядом с перекупщицами соли и хлеба, весь этот ужас и сегодня меня пугает. Мой непромокаемый «большевик»16, английская фуражка и солдатские шнурованные ботинки навлекают на меня беду.

В Харькове^17 на улице обращаюсь к офицеру жандармерии, который меня грубо оборвал:

– Кто вы такой? Пошли сначала в участок, а после того укажут вам агентство путешествий (кой чёрт дёрнул меня обратиться к нему!).

– Ваш паспорт^18?.. Дипломирован Императорским университетом в Москве… Но это же написано вашей рукой… С какой целью вы едете в Севастополь?

– Еду к моему брату, где думаю работать. Я художник.

Он долго изучает мой паспорт, подкусывая гневно усы. Затем, не говоря ни слова, позволяет мне отойти.

Дела белых грустны и мрачны. В поезде крестьяне говорят свободно об Украине, большевиках, Деникине. Только пора Богдана Хмельницкого может дать представление об этих злосчастных передвижениях народных масс.

Махно взорвал знаменитый мост на Днепре^19. Нет возможности добраться ни до Севастополя, ни в Одессу. Прожил, как собака, пятнадцать дней в Харькове в ожидании поезда. Это уже была не станция, а военный лагерь.

Толпы генералов и начальников, все при оружии. Трагическая мешанина классов, профессий, одежд. Бесконечные очереди людей, которые еле-еле плетутся неизвестно куда. Первый поезд на Николаев взят приступом. Непроходимая грязь, холод, лохмотья странников, время от времени станции, будки часовых под серым и отяжелевшим небом. Степь, размытая осенними дождями, ковыль под ветром, – всё это терзало мою душу безграничной тоской. Мне казалось, что и сам я стал перекати-полем, тем свитком сухой травы, вырванной из земли, который пробегает верста за верстой, не зная куда.

От моего доверия самому себе остался только тусклый огонёк посреди этой вечной осени. Художническая душа ощущала себя будто зерно пшеницы, которое упало под мельничный камень грубой толпы, подобной зверям, которая думает только о текущей минуте, о куске хлеба, о соли и опасностях, подстерегающих на каждом шагу.

В Херсоне в бурной толпе еврейских беженцев вылез я на палубу маленького парохода. Мой взгляд прояснился, и душа задрожала радостью. Светило октябрьское солнце. Над днепровским лиманом поднимался бело-молочный туман. Далеко на горизонте берег вырисовывался линией тростника и парусами лодок. За серыми лиманами виднелось багровое море.

Чувствую в себе живительную свежесть, безграничность пространства и особое ощущение свободы, которое рождается перед широко разлитой водой. Можно было бы сказать, что я вырвался из тюрьмы.

– Вы знаете, чтобы прожить один день в Константинополе, нужно как минимум две тысячи «керенских» (рублей)?

– Знаю, потому что как раз возвращаюсь оттуда (услышал я, как отвечал кому-то какой-то офицер, указывая рукой в сторону таинственного пространства).

Магическое слово «Царьград» пронизывает меня как гром. Это там – Царьград, это туда тянет меня какая-то тайная сила, будто скворца с холодного севера на юг… Но как добраться туда, как добыть паспорт, где взять деньги?

Севастополь

12 ноября

Несчастье! Полицейский меня препроводил в участок. Рисовал в сумерках на базарной площади. Приблизился какой-то командир. Обвёл пронзительным взглядом мой подозрительный плащ и мои солидные ботинки английского солдата. На его свист прибежал второй полицейский.

– Приведи мне его в участок, там, увидим…

– Ты рисовал мясной рынок, в то время как без разрешения властей не имеешь права рисовать даже деревья, – говорил мне укоризненным тоном полицейский, который вёл меня. – Чтобы снимать улицу Одессы, фотограф просил каждый раз особенное разрешение у моего покойного отца, – добавил он.

Объясняю мой «футуристический» рисунок, показываю паспорт. Какое счастье, что меня не задержали и не послали воевать вместе с Деникиным!

– Ты, однако, правильно повёл себя, Ключников, – сказал комиссар именно тогда, когда я, как на крыльях, выходил из мерзкого участка.

13 ноября

Новая беда! Рисовал я в Казачьей бухте, сидя на скелете разбитой лодки. Кругом меня крутились неизвестные фигуры, как стая хищников. Отважно приблизились в обществе какого-то старшего и окружили меня толпой. Начался допрос.

– Это большевистский шпион, надо отправить его к коменданту крепости.

– В этот раз, – сказал я себе, – тебе аминь.

Однако чтобы выиграть время, я растягивал дело. Любопытные разошлись.

– Ваш рисунок, – сказал офицер, – непонятный, и над ним надо думать. Порвите его, и я вас отпущу.

– В городе полная нехватка бумаги, поэтому малейший лист для меня дорог.

– Разорвите верхнюю часть.

Я подчинился. Охранник порта, наблюдавший эту сцену, саркастически улыбнулся.

– Они боялись, чтобы вы не делали эскизов. Когда в Севастополе хозяйничали немцы, они снимали каждый угол крепости, даже сняли дно залива…

14 ноября

Мои задержания и приключения досаждают мне, и я укрываюсь в пустынных кварталах в границах белого города, окружённого тёмными отблесками моря. Сегодня я обнаружил мечеть^20. У входа две татарки сидели на корточках, одна из них была укрыта чадрой лимонно-жёлтого цвета. Для меня этот цвет является эмблемой Востока; в нём всё его очарование. Однако татарский восток слишком мирный. Мне бы хотелось чего-то более грандиозного и более героического. Как это странно! Тишина наших деревень, широта и монотонность наших степей способствовали возникновению у меня, по контрасту, непреодолимой тяги к драматическому колориту, сложным фонам, фантастической и роскошной.

15 ноября

Вчера, в пору перед сном, я случайно нашёл среди номеров «Нивы» альбом старых снимков Царьграда^21. Не спал всю ночь. Растянувшись на полу, крутился из стороны в сторону под солдатским плащом. Строил горячечные планы. Все мечты врывались в мою голову: видеть Св. Софию, мозаики, минареты, завуалированных турчанок, услышать дивные песни, нежную, унылую музыку, жить в фееричной столице, которая столетиями притягивала моих предков. Я чувствую её пульсацию в мельчайших деталях. Вчера молодой художник, мой ученик, сказал, что один из его приятелей поедет в Царьград и, может, привезёт мне краски.

Итак, я покинул Москву, одетый только в мой плащ. Картины, краски, холсты, манускрипты, книги, типографские клише – всё добро моё осталось там, до последней кисти и карандаша. Я запер мою дверь на деревянный засов и написал на ней мелом: «Нет оружия, прошу сохранить!»22 Поехал на станцию в летней одежде. Чудом заскочил в пригородный поезд, позже путешествовал на платформе вагона с красноармейцами, которые прямо со школьной парты шли воевать с Деникиным.

Долго мерещились мне колоссальные афиши, расклеенные на стенах дворца: «Кто едет из Москвы без специального разрешения, того расстрелять». Спас меня только мой плащ. Во время всей дороги ни один большевик не спрашивал меня о бумагах (носа не высовывал на станциях). Теперь голый, как дитя, что только родилось. Был профессором искусств в «Государственных мастерских», членом Комиссии музеев и, в конце концов, имел свою «жилу»…23

Жгучая жажда бродяжничества и путешествий перевернула всю мою жизнь.

16 ноября

Блуждал, не находя успокоения, внутренне сломанный, больной. А так хотел бы работать! Никакой развязки, никакого выхода. Чувствую себя как в тюрьме. Царьград – фантастический, пугающий, и именно к нему мой путь и в нём моя судьба.

Этим утром, после того как всю ночь пережёвывал мои мысли и надежды, я сказал Николаю:

– Решил ехать в Царьград! Как – сам не знаю. Но оставаться мне здесь дольше невозможно!

– Давай подумаем, ты же погибнешь там! А.А.24 рассказывал тебе, что там только купцы, ищущие наживы, и спекулянты. В Царьграде никого не будет волновать твоё искусство.

– Там всё создано для меня. Смотри: этот Золотой Рог, Босфор, дворцы, минареты, турчанки… Я устрою выставку и, может, справлюсь.

Море и простор особенно захватывали мою душу, исполненную до краёв не знаю какой тревогой. Вчера в сумерках я заметил на горизонте полосу пара и узкие пряди дыма на чистом осеннем небе. Корабль пробивался прямо на юг, вероятно, к Константинополю.

21 ноября

Каждое утро во время заморозков, одетый в свой плащ, бегу к чайной, где извозчики пьют чай. Нет угля. Наша хозяйка не хочет больше подавать нам самовар. Невозможно раздобыть спирт или керосин. Не выхожу совсем на улицу. В конце концов, нечего на себя надеть. В холодной комнате работаю допоздна над своими акварелями.

22 ноября

Ура! Еду! Вчера, вернувшись очень поздно с морской базы, Николай сказал мне несмело:

– Ты знаешь, твой план осуществится. Завтра в три часа «Николай 119-й» отправляется в Яффу, где примет груз яблок. Он заедет в гавань в Царьграде. Хотел бы ты ехать кухонным помощником? Будешь чистить картошку, помогать повару Возможно, что поедешь как матрос. Объявишься завтра в морской базе, тебя запишут.

Я онемел перед таким чудом. Без паспорта, бесплатная поездка в такие страшные времена! Газет не читаю, но это спокойствие и тишина таят в себе «исторические» события.

24 ноября

В течение 24 часов на палубе. Ночь провёл на помосте. Едем не прямо в Царьград. Делаем остановку в Новороссийске. Море шёлковое, сияющей черноты. Слышно, как бьют в борта его широкие, ленивые волны. В душе царит покой. Можно было бы сказать, что кто-то снял верёвку, которая давила мне горло.

Но вчера сколько драматических моментов! Никогда не забуду той минуты, когда овладело мной сомнение.

Бежал в порт, распрощавшись с Николаем (может, навсегда). Внезапно останавливает мысль о моём будущем. На углу одного дома остановился, возвращаюсь. Потом плетусь снова в порт. Будет, что будет…

Беда! Корабль уже отплыл? Нет, узнаю, что он сменил причал. Внизу лестницы дружески встречают меня матросы. Еле успел втиснуть в какой-то угол мой узел, как появилась комиссия военного контроля… Сколько страха! Наконец с грохотом поднимается якорь. Издали уже рассматриваем маяк на Херсонесе: первые огни Севастополя теряются в величественной картине ночи. Никогда и ни один из моих выездов не наполнял меня такой радостью жизни! Еду в Царьград! Моя мечта осуществляется. Чувствую, что меня ведёт рука Провидения.

Новороссийск. Эстакадная пристань. Открытка. Нач. XX в.

Вчера в полночь мы плыли вдоль берегов Крыма. По огням я распознавал незабываемые окрестности, вспоминал незабываемые путешествия. Это там случились мои первые художественные пробы, мои блуждания и моя работа на скалах и в пещерах^25. Форос, Кикенеиз, вершины, которые поднимаются над Алупкой, многочисленные, неизвестных имён полуострова.

В.Д.26 живёт здесь! Сколько воспоминаний! С ним делил я первую радость обретения солнца, цвета. Радость, которую сопровождали бунт и пантеизм памятной эпохи импрессионизма. Той ночью какая-то странная особа – поэтесса – погадала мне… Молодая, бледная, с загадочными, как у кота, глазами.

«Линия искусства очень у вас заметна, вы – художник», – добавила она, бросая удивлённый взгляд на мой плащ. – Вы поедете в Париж, станете знаменитым во всей Европе, женитесь в 1927 году и будете жить до 91 года»27.

25 ноября

С утра укладывают сено. Большие пахучие шары летают в воздухе. Коловорот для подъёма груза грохочет, заикаясь, и издалека слышны могучие сильные удары: бум! бум! бум…

Пенные гребни забегают на мол, за которым глухо бунтует море. Трагические отблески прожекторов погружаются совсем в тёмную ночь, как если бы они были живыми существами и двигали своими гигантскими плавниками. За ними взбаламученное чёрной зелени море, тёмно-синим пятном на нём какой-то остров.

Вокруг меня в тёмном, что вызывает отвращение, трюме, господствует темень. Этим утром мне выдали книжечку матроса второй категории. Охраняемый ею, я проскользнул между отрядами стражи, чтобы осмотреть Новороссийск – его молодой и цветущий порт, который охватил обширным полукругом море.

На рынке грязь непредставимая. Всюду кишат спекулянты. Белый хлеб, всяческая еда. У меня осталось из денег четыре «катеринки» по 25 рублей и один «колокольчик» Деникина (сто рублей)28. Я купил большой круглый хлеб и ещё кое-что, чтобы перебиться первые дни в Царьграде.

Вернулся на корабль в шлюпке, переплывая рейд – зелёный, как ящерица, и широкий, как озеро. Вокруг везде мрачные горы, выщербленные сердитым норд-остом. У их подножий придавленные хатки, огромные здания элеватора и белые трубы цементного завода.

Как это всё живёт в моей памяти! Когда я был студентом, побывал здесь проездом в Красную Поляну^29. Там она поднимается на высоту среди эпического пейзажа, узких русел рек, ледников, девственных лесов (помню, в дупло одной сосны я всадил палку размером в два аршина), логовищ медведей, оленей и барсуков. Никогда не забуду рогатых туров, их боёв на недосягаемых горных вершинах. Тут я почувствовал впервые могущество и чары Кавказа, этот единый мир в горах.

26 ноября

Море совсем спокойное. Ноябрьское солнце светит без лучей. На куполе неба застыли неподвижно в полном зените тонкие листочки облаков.

Вчера ночью покинули мы Новороссийск, чтобы вырваться в беспокойное и чёрное море. Тихий месяц светил, окружённый облаками, сильные волны вздымались. Но не было никакого ветра. Высокий мыс проступал бесформенной массой. Будто копья, торчали из воды мачты затопленных кораблей. Эскадра Чёрного моря обрела там в 1918 году свой покой^30. Трагическая картина будто пригрезилась мне во сне.

Сегодня – всё спокойное, ясное, улыбающееся. Издали догоняет нас стая дельфинов. Сначала они плывут рядом, позже рассыпаются во все стороны, гоня рыбу к бортам корабля (об этом рассказывал мне один «морской волк»). Они плавно подпрыгивают, плескаются, разбрызгивают радостно струи воды кристальной прозрачности. Один подпрыгивал до высоты ватерлинии корабля: большой, солидной эластичности, будто рессора из железа. Его спина в чёрных спиральках, живот белый. Пробивает, будто сверло, компактную массу воды и, кажется, улыбается, вжимаясь в белую шумную пену.

Какая-то татарка вылезла на палубу. Целая родня едет из Бахчисарая в Стамбул. Бабушка одета в юбку, которая спадает к ногам. На голове у неё светло-красная повязка, удерживающая концы её белой чадры, бахрома которой, вышитая золотом и серебром, развевается с каждым дуновением ветра. Она прикрывает ладонями лицо и смотрит долго вдаль.

Повсюду, куда ни глянь, море бежит и простирается в бесконечность.

Заплываем в сердце Понта Эвксинского^31. Ни одного острова, ни чайки, ни лодки. Вода и небо дышат нетронутой свежестью.

Со вчерашнего дня начал учить у татар турецкий язык. Люблю медлительность и жёсткость этой странной речи с её гортанным бормотанием и поющими звуками, часто – неуловимой тонкости.

27 ноября

Ночь была холодная. Одна русская, завёрнутая с ног до головы в шотландский плед, всю ночь не смежила глаза.

– Невозможно спать на холодных досках.

Она сидит, как чёрная статуя, на сундуке с книгами, которые везёт своему сыну в Царьград.

С торсом, опущенным на колени, и головой, сжатой мозолистыми руками, дремлет один моряк. Его измятая феска мигает в темноте, словно фонарик.

Широкий, просторный трюм почти пуст. Столько людей спит! Евреи, греки, армяне – эти путешествуют с выгодой.

Толстые женщины исчезли в пуховых перинах, матрасах и подушках. Бесцветные лица, уставшие черты.

Никто не говорит о Царьграде, о «золотых», зашитых в мешочки.

Босфор

29 ноября

Что за день! Спешу записать в моём дневнике то, что я видел. Холод разбудил меня поздним утром. Очень счастливые турки бродят по палубе. Кто-то вскричал: «Земля!» В море сверкает багровое и огромное солнце. Влажно и холодно. Слева от оборонительного вала чуть вырисовывается пологий хребет Анадолу^32, как называют его турки. Чувствую, как душа содрогается. Приближаемся.

Внезапно погода меняется. От Севастополя в течение шести дней было солнечно. Сегодня впечатление, будто бы кто-то погасил свет. Небо омрачается, и всё море покрыто маленькими синеватыми романтическими волнами. Можно увидеть узкие ворота Босфора. Слева, на высоком, более возвышающемся мысе едва проступает, словно белый маяк, столб какого-то минарета. Справа второй, нижний мыс без какого-либо следа населения. Между этими двумя полуостровами простиралась когда-то цепь генуэзцев, которой они запирали вход в Босфор, подобно другой цепи, которой византийцы закрывали вход в Золотой Рог^33.

Нежная, синеватая дымка заслоняет горизонт, на котором едва можно заметить несколько спиралей дыма. Корабль берёт направление на Чаталджу^34. Из ворот выдвигается рыболовецкое судно с треугольным парусом. Так Европа и Азия разделены с праисторических времён толчками вулкана. Перед нашими глазами разворачивается теперь картина эпического величия. Берега возвышаются, и мы проплываем совсем близёхонько около грозных скал красно-медного цвета. Краски налиты зеленью, пурпуром и синью-индиго. Величавая византийская мозаика. Небо становится мрачнее и суровее. Всё здесь дикое, тяжёлое, угрожающее…

Проплываем ещё несколько вёрст. Показывается первое село. Мои жадные глаза не устают. Малюсенькие азиатские силуэты. Хатки с усложнёнными крышами, украшенные балконами, покоятся на сваях. Румели-кавак^35 – первая пристань для кораблей, плывущих из Чёрного моря. Здесь надо пройти карантин.

На пароход поднялся первый турок: высокой осанки, одетый по-европейски. Его новая, чистая феска сидит аккуратно на голове. Он говорит свободно по-французски.

Румели Кавагы (Румели-кавак). Открытка. Нач. XX в.

Всех нас собрали на палубу. Османский эскулап прописал нам четыре дня карантина. Какая драма! Ожидать четыре дня, пока сможем въехать в Царьград. Но даже совсем скупой бакшиш всё устраивает. Собрано по двадцать четыре пиастра^36 с человека, и турок отошёл довольный. Но несчастливцы, которые не могли оплатить карантин, должны побывать в бараках, искупаться и отдать для дезинфекции одежду.

Возвращаясь на борт корабля, толстые, шумные женщины громко рассказывали, как во время купания появился среди голых «красавиц» (россиянок, армянок, гречанок, евреек) какой-то турок..

Женщины принесли первый запах страны: зелёные веточки рододендрона с красивыми розовыми торчащими ягодами, как клубники. Маленькое, тихое село расположено словно сокровище среди буйного пейзажа. Между мощными раскидистыми тополями стройно высятся минареты и кипарисы. На берегу лежат опрокинутые курносые лодки. Облака плывут над густо-синими горными хребтами. А на первом плане холмы – изумрудно-зелёные.

Окраины Константинополя. Берег Босфора. 1919

И вот я в Турции! Никогда не испытывал такого прилива умиления. Спешу в трюм, беру бумагу и начинаю рисовать. На борт взбирается лоцман, корабль поднимает якорь. Пассажиры собрались на верхней палубе. Многие смотрят через бинокль. Они не могут оторвать глаз. Берега то расходятся, открывая долины и холмы с пологим спуском, то внезапно поднимаются.

На широких склонах, которые простираются у подножия гор, появляются сады, виллы, дворцы, замки. Вдоль хребтов, выше и ниже, чёрные сосны, будто нарисованные углём, раскрывают густые зонты. Всё вместе образует необычный вид: серый, синий, чёрный, грозный. Начинают падать крупные капли дождя (под ними моя бумага морщится). Тучи прядут. Вода обретает цвет тёмно-зелёных изумрудов. Корабль движется медленно в полной тишине.

Берега разворачиваются феерической панорамой. Мимо нас движутся с поднятыми мачтами флотилии лёгких шаланд (какой ритм!). Вода, растрёпанная пеной, совсем белая.

В Бюйюкдере, в столетнем парке, стоит дворец российского посольства^37. В заливе причалены две лодки. Делаем поворот, и неожиданно вырастают, словно из-под земли, унылые очертания башен, которые восходят по косому склону гор. Одна из них поднимается над самой водой. Крепкие средневековые стены прорезают зубцами горизонт. Чёрные кипарисы и тополя оформились фалангами: крепость Мохаммеда – Гюзельгисар^38, – подсказывает мне какой-то турок, мой проводник.

Вид на Босфор и Скутари. 1915

Проплываем самую узкую часть Босфора. Здесь проходил старейший путь, соединявший два континента. Из седины истории всплывают имена Дария, Ксенофонта, Олега, Готфрида Бульонского^39. Сколько прошло тут азиатских и европейских войск!

Вид на мечеть Сулеймание и Золотой Рог. 1910-е

Любопытство усиливается. Берега расширяются… Бегаю как сумасшедший с одного конца парохода на другой, с листками бумаги, увлажнёнными дождём. Не успеешь задержать взгляд на горе или мечети, как она уже исчезает, уступая место белому дворцу, окружённому водой. Надо бы руки старого японского мастера, который схватил бы на лету эти формы и краски.

Облака опускаются очень низко, медленно опускается ночь. Дым и мощные силуэты военных кораблей заслоняют бледную линию горизонта. Выплываем на широкие воды. С одной и другой стороны возникает панорама бесконечных поселений. И прежде всего ищу (всё мерещится мне растушёванный рисунок) Св. Софию. Мой турок показывает на четыре минарета и купол, установленный на оранжевом кубе – «бу Айа София…»

Вот знаменитая церковь! Наш пароход – русский, поэтому нам не позволено приближаться к пристани. «Николай 119» быстро плывёт к Скутари^40. С высокого красного берега смотрят на нас вблизи мечети, величественные жёлтые казармы, малюсенькие хатки. Над нашими головами появляется и исчезает целая масса минаретов. Глаз не может объять такой широкий простор. Синий воздух наполняет грудь. Корабль замедляет свой ход и вдруг бросает якорь. Мы сделали 60 километров по Босфору, остаётся ещё восемь до Царьграда.

Слева Стамбул, справа Галата^41. Не видно моста. Он закрыт башней Вавилона^42. Дымоходы печей, мечети, флаги – еле видно. Серые грязные клочья дыма, чёрные точки, белые шары, которые светятся, – всё это смешивается в широком рейде и прекрасном узоре. За мостом купола и минареты, лёгкие, высокие, прозрачные, достигают неба. Над Галатой и побережьем размещается Пера^43: посольства, большие дома-казармы, небоскрёбы с рябыми стенами. На крутой башне Галаты величественно развевается французский флаг^44.

Будто картина в синеве – невозможно оторвать глаз. Выстаиваю часами на палубе. Недалеко от нашего корабля показывается башня Леандра^45. За ней Босфор простирается в бесконечность Мраморного моря. На горизонтах мерцают покрытые синим туманом острова. Корабли появляются как чёрные точки. Возникают сине-голубые глыбы, тянутся гирляндами и зажигаются то тут, то там в разбросанных окрестностях. А за ними молчаливая восточная феерия, за которой можно угадать людей, движение, жизнь. Их шум и вздохи растушёваны ночью и издали доходят и до нас.

Какую встречу готовит мне завтра Константинополь?

Галатская башня. Кон. XIX в.

II. Царьград

В еврейском приюте

3 декабря

В течение многих дней не заглядывал в мой дневник. Должен записать в нём важные события. Уже моё отправление в дорогу не было обычным. Но моё прибытие было и вовсе драматичным. Я завидовал людям, которые покидали грязный трюм и отвратительную палубу. Приходили турки, предлагали очень дорогой хлеб, забирали путников (имевших деньги).

За два дня трюм опустел, и я ночевал один в атмосфере, наполненной пронзительным холодом. Чувствовал себя, как в тюрьме. Все мечты моих снов укрылись там, за глубокими водами. Ещё один раз каик приплыл – забрать капитана.

– Мне не разрешают даже на час сойти на землю.

– Вы должны были быть солдатом, – твёрдо ответил мне командир корабля. – Я не могу выпустить вас иначе, как поручив вас военному атташе^46.

Чего хочет от меня этот дурень? Я же был в Севастополе в комиссариате и получил свой паспорт.

Дело становилось трагическим. Корабль отплывал в Яффу. Как затравленное животное, бросался я с одного борта на другой, запертый в клетке между Скутари и Стамбулом, который стал для меня обетованной землёй.

Охрана, примкнув штыки, охраняет лестницу Корабль покинутый, одинокий посреди вод. Не будет подходить сюда больше ни одна лодка, и я никогда не поеду в Царьград… Жестокая ирония судьбы!

Однако человеку дана возможность влиять на события. По какой-то причине перевозчик вернулся на корабль. Я наблюдаю внизу, совсем у лесенки, белый челнок, который покачивается. Перевозчик-турок ходит передо мной. Безумная надежда вырывает меня из отупения. Хватаю мой узел, вытаскиваю три «катерники» по двадцать пять рублей^47.

– Вот мои вещи, – говорю, умоляя его отвезти меня на сушу. К счастью, командир зашёл в свою каюту. Турок смотрит на деньги (они не стоили более одного гроша), не говоря ни слова, сворачивает их презрительно и прячет в кожаном поясе.

– Айда, – отвечает мне.

Со страхом прохожу перед солдатом с ружьём. С каждым шагом представляется мне, что меня пронизывают пули. Остроконечный каик покачивается под моими пьяными ногами. Здоровенный лодочник садится возле меня. Ещё минута страха, и мы спрятались за скачущими волнами. Сердце прыгает от радости. Белые гребни забрызгивают мой плащ. «Быть или не быть», – эта мысль пронизывает молнией. Каждую минуту может обрушиться несчастье. Вёсла ритмично ударяют, вода ёжится волнами. Вокруг нас разворачивается величественная картина. Стамбул угадывается дальше и ниже. Боюсь оглянуться. Мой турок гребёт, глядя одним глазом на «рус буюк икмэк» – большой новороссийский хлеб. Он начинает просить. Отрезаю ему большую горбушку, обязательный бакшиш.

Галатский мост. Вид на район Галата. 1910-е

Переезд длинный. Под конец прокладываем себе дорогу между четырьмя корпусами кораблей-трансат-лантиков. Въезжаем в тесные ряды лодок (какие краски!). И причаливаем совсем рядом у моста Стамбула в Галате. Закидываю мой узел на плечо и, прижимая к животу двумя руками мой хлеб, бреду неизвестно куда.

Какая-то неведомая сила толкает меня к Стамбулу: увидеть Св. Софию. Перехожу мост. В толпе не перестают показывать на меня пальцами: – «рус икмэк, рус буюк икмэк». В конце моста, за будкой часового закутываюсь комично в мой пресловутый плащ.

Опускается ночь, а я не знаю, куда идти спать… Без всякой цели перехожу мост, мучимый тревогой за первую ночёвку. Поднимаюсь по лестнице Галаты^48 до высот Перы.

– Смотри, вы тоже здесь! – восклицает, сияя, музыкант – еврей из Феодосии. – Какие шикарные магазины в Пере!.. Есть здесь чехи, продающие знаменитые колбаски… У вас есть, где ночевать?

– Нет ни приюта, ни денег, а, однако, какой красивый город – Царьград!

– Есть здесь американская ночлежка. Хотите, чтобы я выдал вас за еврея? Туда не принимают никого, только евреев.

– Но кто-то сможет принять за еврея эту украинскую рожу?

– Не печальтесь об этом.

Галатский мост. Вид на старый город. 1910-е

В одном доме в Галате мерцает свет. У входа охрана в чёрных шлемах на голове, сжимают обеими руками винтовки на высоте колен (избегаю встречи, потому что могут спросить про паспорт). Вонючие лестницы. В отвратительном нужнике, двери которого открыты, какой-то еврей с грязным мальчиком с растрёпанными курчавыми волосами. За перегородкой в вестибюле сидит неподвижно бледный эфенди. Он тянет свою наргиле – водяную трубку. Это – владелец «отеля». Говорят обо мне на еврейском.

– Ваша кровать обозначена номером 3, – говорит мне мой земляк, – это будет стоить вам несколько пиастров.

В зале – кровати, прижатые друг к другу (страшно прикоснуться). Кладу мой узелок и возвращаюсь в вестибюль. Можно подумать, что вы находитесь на какой-то станции в день погрома. Вещи, люди, непонятные жаргоны, запах чеснока, неумолкаемый галдёж. Чистый Вавилон!

Замечаю и русских; мы были вместе на корабле. Все разодеты в богатые шубы с меховыми воротниками, которые они понадевали даже на ночные рубашки. Дети визжат, и матери успокаивают их шлепками. В тумане затхлого дыма жестикулируют старики. Длинные столы залиты водой и усеяны шкурками от апельсинов. Пол покрыт слоями липкой грязи.

Опять бегу на встречу со Стамбулом. Решётка. Мавзолеи султанов. Во дворе фонтан и контрфорсы желтоватой белизны. Минареты – как высокие башни. Перед главным входом [в Софию] – охрана, вооружённая ружьями, в касках из серого фетра, как у румынских солдат.

– Ваш паспорт?

– Нет паспорта.

Обескураженный и раздражённый до слёз, незаметно удаляюсь в страхе, чтобы не навлечь на себя неприятности. Не увидел Св. Софии!..

5 декабря

Кошмарная ночь. Вчера поздно вечером, когда начали сходиться ночлежники, меня перевели с кровати номер 3 на номер 5. Я бросился на мою кровать, укрываясь плащом. Под потолком чадили два нефтяных каганца. В одном углу неровно скулила скрипка, заглушая минутами неистовый шум, который причиняла тарабарщина. Ведут разговоры о социализме, большевиках, французах и англичанах, которые «измываются над человеческими существами». Россияне, которые только что покинули родину, кричат и горланят сильнее других. С гневной бранью срываются новые «пансионеры»: завшивленные, одетые в фантастические костюмы в зависимости от ремесла, которым занимаются.

Уже за полночь, но дискуссия не прекращается. Кто-то влезает на мою кровать (чтобы сильнее кричать), толкутся по моим ногам. Кто-то молотит сердито по столу кулаком. Ночлежка готова взорваться под давлением наплыва слов в этой смердящей атмосфере.

Еврейский квартал Константинополя. Март 1898

Наполовину заспанный, слышу, как кто-то тянет за мой плащ.

– Кто здесь? Это моя кровать. – Грязное проклятие.

– Оставь его, это какой-то художник из России.

Наконец лампы гаснут. На дворе льёт дождь, барабаня по оконным стёклам.

Уличные торговцы хлебом. Константинополь. 1920

Внезапно просыпаюсь и подпрыгиваю, как ошпаренный. В темноте ударяюсь обо что-то холодное и липкое. Стираю с лица омерзительную грязь. Владелец кровати повесил на моих перилах свои штаны, полные болотной слякоти…

Ещё очень рано. Окна широко раскрыты. Какой-то еврей-венгр заметает пол и выгоняет всех «аборигенов»: должен навести порядок для следующей ночи. Забираю мою папку и бегу в направлении Стамбула. Спешу, чтобы смешаться с толпой в этом замечательном городе.

7 декабря

С утра до ночи брожу по Стамбулу: мосты, пристани, лабиринты базаров, площади, рынки, византийские церкви. Слоняюсь, идя на поводу инстинкта художника. Он ведёт меня и учит лучше книг и проводников.

Живу счастливый, но каждую минуту моё счастье и благоденствие пронзает, будто удар кинжала, забота о завтра. Лишь бы не подохнуть на улице от голода под чужим и печальным небом!

На каждом шагу манят меня: богатство хлеба, плодов, рахат-лукум. Что же, рассматриваю их как прекрасные натюрморты. Уже третью ночь ночую в еврейском приюте!

Кахрие-Джами

9 декабря

После долгих поисков наконец удалось добраться до Кахрие-Джами. Она на другом конце света. Сегодня я обежал город во всех направлениях.

После дождя день обрёл перламутровый цвет. Покинув [Галатский] мост, я перешёл на пристань Золотого Рога: здесь – беспрерывное кишение людей. Обременённые тяжестями, караваны носильщиков вытягиваются бесконечной очередью. Что за одежды! Сквозь пахучие рынки и лабиринт кривых улочек я вышел на улицу.

Двор мечети Баязида II. Кон. XIX – нач. XX в.

Огромная площадь [Беязид], обведённая стенами. Перед воротами охрана. В центре площади башня, совсем как наш Иван Великий в Москве^49. Издалека видны одинокие фигуры в фесках. Прохожу мимо другой площади. У подножия здоровенного платана европейский цветник. С высоты какого-то минарета разносится пение муэдзина. Звуки молодого голоса, разогретые святым призывом, дрожат над землёй в протяжном, медленном и грустноватом пении.

В центре высокий портал с кружевными сталактитами, маленький двор, выложенный плитами, широкие крытые лоджии на колоннах из порфира и зелёного мрамора. В центре фонтан. У слабых струй воды наклонившиеся старцы. За застеклёнными лоджиями на звериных шкурах сидят турки, величественные и равнодушные, в белых тюрбанах^50.

На тимпанах, словно грозди цветов, нежно-голубые фаянсы из Персии. Поднимаю тяжёлую завесу: в полутьме на светло-красном ковре правоверные, будто погружённые в отупение, простираются длинными рядами. Контральтовый голос имама отражается эхом и разносится поразительными тонами.

Идя сожжённой местностью, поросшей травой, схожу в долину. Удалённый квартал. На большой площади базар с певучим гомоном. Маленькие деревянные домики. Облокотившись на забор, рисую украдкой. Подходит полицейский (на его каракулевой шапке красная опояска). Думал, что будет меня допрашивать. Он посмотрел на меня и ушёл, не говоря ни слова.

Я ошибся в направлении. Залезаю снова на холм. Вдруг показывается необычной белизны мечеть: два минарета из слоновой кости, удлинённые и тонкие, простираются очень высоко в небо над скоплением маленьких и больших куполов.

Это святое место Стамбула. Вокруг царит особая тишина. Начинаю рисовать. Собирается детвора: девочки в синих буфастых штанах, мальчики в фесках, красных как маки, насаженных набекрень на чубы. Они шепчут, трясясь от холода:

– Фати… Фате… Мехмедие рессим чикариор[5]…

Это мечеть Мохаммеда Завоевателя^51. Поперёк библейского двора караваны верблюдов. Они делают здесь остановку.

Спускаюсь в узкую улочку. Мне говорят, что на другом конце я найду Кахрие. Опять холмистая местность, обширное сожжённое пространство. За холмами виднеются минареты. Улица тянется без конца. Она снова входит в город. По краям домики цвета раздавленной клубники или зелёной воды с молотками на раскрашенных дверях. Окна за решёткой, с балконами в форме корзин. На одном из них мальчик и девочка, одетые в жёлтое и наклонившиеся, словно два чижика.

Дома пересекают кладбище. Трогательная тишина. Слышны только удары подков белого коня. На нём едет молодой турок, который въезжает в толпу прохожих. Можно было б сказать: виньетка со старой иконы.

Я долго шёл. Наконец увидел огромный высохший водоём глубиной в несколько метров. Местами сохранились каменные стены. Внутри огороды, миниатюрные дома на два этажа. Целое село.

Это старая византийская цистерна – Аспара^52. И вот дальше направо я увидел знаменитую оранжевую мечеть, маленькую и трогательную, с многочисленными куполами. Над ней тёмная пирамида кипарисов. Около неё белый минарет^53.

Далеко на горизонте маячит красный византийский дворец^54. Переступая порог церкви, чувствую радость от вида мозаики. Богатые хроматические краски играют небесными цветами. Матовое золото переливается с синим и серым цветами фона. Трещины бегут чёрными зигзагами (следы землетрясения^55). В тех частях, которые утрачены, виднеются оранжевые кусочки.

Развалины Нового (Малого) Влахернского дворца (Текфур-Серая). 1900-е

В первом нартексе мозаики вроде уничтожены временем^56. Зато во втором – они свежие, как будто вчера были скомпонованы гаммами.

Вижу, как входит английский старшина атлетического сложения с дамой, мелкой и хрупкой, закутанной в большую шотландскую шаль. Какой-то турок, весь кучерявый, объясняет весело мозаики (не как гид, а как любитель). Говорит быстро на ломаном французском языке. Другие оборванцы стоят с раскрытыми ртами.

Нас проводят от одного крыла аж до внутренней части античной килисы. Замечательные пропорции, высокие панели из драгоценного мрамора цвета опала. Стены, белёные известью, ковры мягкого красного цвета. В одной из часовен (отреставрированные фрески не обнаруживают особую ценность^57) устроился отряд турецких солдат. Это время войны, и солдаты занимают большое число мечетей, переделанных в казармы. Кровати, под стенами опёртые ружья. На колоннах белые флаги, украшенные полумесяцем.

Эдирнекапы (Адрианопольские ворота). 1910-е

С милой улыбкой на рябом от оспы лице аскер спрашивает у меня, «рус» ли я.

– У тебя есть жена?

– Нет, – отвечаю, покидая этих милых парней.

Начинает медленно сеять дождь. Стамбул, Пера, Галата, Скутари – мираж неизмеримой синевы. На одном холме недалеко от Кахрие бегут зубчатые стены. Византийские укрепления. Мощные контрфорсы, маленькие арки, башни.

Внутри, в полусумраке цыганские маски. Через ворота выхожу за стены.

– Что это за ворота?

– Эдирне Капу^58, – отвечает с самодовольством какой-то эфенди.

Это Адрианопольские ворота, через которые вошёл Мохаммед Завоеватель. Вокруг Царьграда – героический пейзаж. Тропы вьются белыми прядями. Вверху и внизу высокие башни образуют мощную цепь. Напротив лес кипарисов и старое кладбище. Совсем вдали, далеко в зелени – белые мечи минаретов. По ту сторону – Золотой Рог. На его водах можно наблюдать, как отчаливают неподвижными точками лодки, и сёла и пригороды уже на другом берегу. Стамбул заканчивается византийской стеной. Таким образом, он не переступил границ старого города.

Начала опускаться ночь, и я волочился медленно к себе через огромный восточный город с душой, наполненной счастьем. Образ еврейской ночлежки вдруг заслонил мозаики. Дрожу, думая о грязных штанах и гнетущей атмосфере.

10 декабря

Мне повезло провернуть финансовую операцию. Я показал патрону-еврею, тому, что курит непрестанно свою вечную трубку, один «колокольчик» с Дона, одну бумажную сторублёвку – очень плохо напечатанную, – котлетку, – как называли в одесском порту деньги, сделанные у себя. Не говоря ни слова, он извлекает из уст чубук и даёт мне пятьдесят пиастров, – турецкие пол-лиры. Имущество! Я рассчитываюсь с менялой за мой ночлег, и мне остаётся ещё на что прожить несколько дней.

12 декабря

Произошли важные события. Нашёл новое жильё. Покончил с ночным азилом. Все мои пиастры разбежались. Ни одного «колокольчика» (а как трудно было их выменять!). Положение стало безнадёжным. Вспомнил, что некий молодой человек на корабле рассказывал о российском госпитале. Я взялся разыскивать его^59.

– Комендант как раз вышел, – говорит мне перед дверями какой-то незнакомый. – Вы художник? У нас есть тут уже один. Возможно, что знаете его. Это С [ологуб]60…

– Знаю его только как архитектора, но я близко знаком с его друзьями в Москве.

Мы поднимаемся наверх.

– Вы из Москвы, простите… Грищенко. Да, я вас знаю. Удивительно, что я не видел вас у Б [арта]61. Я часто выставлял в Москве проекты, – добавляет С[ологуб]. Плотный, широкоплечий весельчак дёргает свою квадратную бороду.

– Ваше счастье, приятель, что попали сюда. Можете находиться годами и ещё всего не увидеть. Одна только Св. София заслуживает путешествия! Безусловно, надо жить в холоде и голоде, надо терпеть, но зато вы станете художником и чему-то научитесь. Вот я готовил выставку. Не знаю, что это мне даст. Здесь эти дела очень тяжёлые.

– Вы давно уехали из Москвы? – спрашиваю я.

– Когда я понял, что все бросились драпать, отправился в Сибирь. Был в Японии. Это тоже очень красивая страна. Уже десять месяцев как я в Константинополе^62. Я пересёк моря и океаны на лодке; много продал американцам. Вам негде ночевать? Я думаю, это удастся устроить. Скажу два слова начальнику. Вы можете перебраться.

Гран рю де Пера. 1919

Поздним вечером иду за носильщиком, который тащит мои вещи. Он продвигается шаг за шагом, собственно говоря, покорный, как верблюд, равномерно покачивается под корзиной, просунув плечи сквозь её широкие уши. Ни объём, ни число узлов, ни расстояние не пугают носильщика. Харбие! Через Галату, позже лестницей Юксек Калдырым, проходим Перу и площадь Таксим. На обходной дороге начинается ливень и хлещет мне в лицо большими холодными каплями.

Мы в другой части Царьграда. Высокие европейские здания, широкие улицы. Будто на другом конце большого города. Она совсем противоположна той части города, в которой я посещал Кахрие-Джами.

В моём новом жилье двадцать четыре свободные кровати. Это большой зал с широкими открытыми настежь окнами, с несколькими выбитыми стёклами. Волнующая труба английских индусов играет на отбой. Думаю, буду ночевать один в этой просторной комнате. Какой Царьград большой!

Святая София

13 декабря

Сегодня удалось мне добраться до Св. Софии. Какая архитектура! Ритм скруглённых линий поднимается всё выше и выше, охватывает вас и непреодолимо тянет в божественную центральную сферу, широкую, как само творение, как купол звёздного неба. Какая ширина и какое вдохновение в замысле архитектора, какая взаимосвязь и какая сила композиции с самыми утончёнными нюансами, которые всё завершают!

Задерживая дыхание, – ноги в туфлях, – продвигаюсь бесшумно. Мощные лучи света текут косо на красный ковёр. Безлюдье. В мечети нет верующих. Проходят двое мужчин с ботинками в руках. Говорят шёпотом. Муэдзин в платье цвета зелёных яблок выгоняет широкими рукавами голубей. Слышно, как под ударами крыльев шумит воздух.

Блики золота касаются едва видной нити цепей, которые поддерживают люстры, свисающие очень низко под куполом гигантскими кругами. Час молитвы. Сходятся верующие. Звуки отражаются глухо и плывут вразнобой.

На михрабе зажигаются цвета витражей: зелёные, жёлтые, умбровые, голубые, белые, розовые, вишнёвые, ляпис-лазурные. В боковом нефе в порфировых колоннах, на высоких трибунах и отдалённых углах медленно сгущается сумрак. Храм наполняется мистической атмосферой меланхолического, молитвенного настроения.

Мечеть Айя София. Кон. XIX в.

Я приблизился, трепеща, к мощному порталу, заслонённому пурпурной завесой. Выхожу, исполненный мыслями, неведомым мне вдохновением. Какой особенный случай привёл меня аж сюда!

Брожу по Стамбулу. Слышу мелодичный дуэт муэдзинов: молодой и звонкий голос раздаётся на фоне матового пения старика. Приближаюсь смело к охраннику:

– Рус, – говорю (может, на этот раз повезёт пройти).

Доверяя, военный спрашивает у меня миролюбиво:

– Ваш паспорт?

Алексей Грищенко. Святая София. 1920-е. Бумага, акварель

– Вар, вар[6]… – Есть, есть…

Не оглядываясь, прячу под плащом мой картон, надеваю туфли, которые подал мне вежливо ходжа, и вот – достиг цели.

Принёс несколько рисунков, которые сделал украдкой за колонной. Ходжа следит зорким глазом и наблюдает за каждым джавром.

В квартале токарей

15 декабря

Я бродил долго под сводами, где живут токари^63. Не мог оторвать глаз. Длинная улица, вся обложенная лавочками-верстаками. За токарными станками сидят почти на полу медлительные и величественные ремесленники. Каждый носит тюрбан или феску, перевязанную цветным платком. Они в тёплых фуфайках и в очень широких штанах (мой дедушка имел похожие, синие, сшитые из дорогого сукна). Их сильные живописные и забавные силуэты вырисовываются в синеве полутьмы. Летают стружки: коричневые, чёрные, белые.

Звенят ножницы и скрипит дерево, которое обтёсывают. В воздухе пахнет рогом^64 и кофе. Время от времени молодой турок приносит на красном подносе, который он умело удерживает на кончиках трёх пальцев, кофе.

Шлёпаю по грязи и лужам между камнями улицы, которая датируется византийской эпохой. Задерживаюсь у каждой мастерской: замечаю, рисую. Товар, развешенный ожерельями и разложенный небольшими кучками.

Заходит какой-то посетитель, садится на стружках и начинает разговор. Старики, в основном те, что носят зелёные тюрбаны (они отбыли богомолье в Мекке), злятся и смотрят косо на джавра. Убегаю, так как один смуглый турок со свирепым видом встаёт и, выйдя из хижины, угрожает мне кулаком.

Есть что-то древнее в этой наивной работе. Дуновения ветра доносят чуть слышное пение муэдзинов. Далеко над крышами можно наблюдать мощные силуэты минаретов. Токари покинули верстаки, чтобы отдаться молитве. Сидя на корточках, с втянутой головой, они опустили могучие плечи в сторону Мекки. Короткая молитва – намаз, и снова токарные станки начинают работать.

Пишу эти строки под куполами одной лоджии, во дворе Баязид, которую я уже знаю^65. Это старейшая мечеть Стамбула[7].

Сам не знаю, что думать о турецкой архитектуре, потому что многие люди отрицают её: всё, мол, взято из Византии, у арабов, персов. Однако есть много в ней логики и величия. Какое чувство пропорций, какая тонкость в деталях! Стрельчатые арки сделаны из кубов красного и белого мрамора. Капители колонн имеют особый вид; пендентивы нисходят сталактитами, временами золочёными. Сочетание двора с мечетью даёт впечатление роскошной взаимосвязи монументального образа. Каждое строение таит в себе что-то библейское.

Две женщины на Галатском мосту. 1910-е

Эта мечеть была построена на месте Бычьего форума^66 и это оттуда взяты её чудесные порфировые колонны.

Вечернее омовение давно закончено, и дворик почти пустой. Недалеко от меня за столом в форме красного куба расселся важно общественный писарь. Две молодые женщины – ханум, с закрытыми лицами (как они меня беспокоят!) диктуют письма. Навостряю ухо для очаровательных, экспрессивных и музыкальных звуков совсем восточного характера. Через пролёт узких ворот видны голуби на соседней площади. Они подлетают шумной стаей и тотчас садятся. Пожилая женщина сидит под чёрным зонтиком перед тарелкой с горохом. Приближается турчанка. Бросает голубям горох. Вечер наполняется игрой грозных теней. Пора возвращаться в Харбие. Моё новое жильё где-то на конце света…

16 декабря

Работаю с жаром, примостившись на кровати, которая служит мне сразу столом и живописным станком. К несчастью, некоторых красок мне не хватает. Маленький тюбик у испанских евреев стоит шесть пиастров. Какая ирония судьбы! Я всегда рассматривал акварель с пренебрежением, сравнивая работу над ней с игрой на гитаре^67.

Никто не мешает мне в работе, хотя двери широко раскрыты. Около меня лежит незнакомец в солдатском плаще и фуражке.

К несчастью, мои руки леденеют, а идти в Стамбул далеко. Более десяти километров от Харбие к византийским стенам и к Кахрие-Джами.

Очень трудно шлёпать по грязи в дождь через мерзкую Перу (обойти её невозможно). Мой непромокаемый плащ совсем меня не греет.

Из жестяной коробки сделал себе чайник. В семь часов бегу за кипятком. Мне дают, ворча. Это заставляет меня вспомнить о русском великодушии, вокзалах, людях с синими чайниками…

17 декабря

Ненавижу Перу с её торговцами со всех концов мира. Ни одного честного лица, ни одного человеческого выражения. Грязные дела, спекуляция, разгул – вот боги и стимул всех перотцев^68.

Долго искал дорогу, которая вывела бы меня в Стамбул так, чтобы не переходить Перу.

Этим утром мой план осуществился. Я только что вернулся с прогулки. После дождя и темноты, которая, казалось, спеленала Царьград на годы, неожиданно распогодилось, небесный купол прояснился, блеснуло солнце, туман поднялся. Из окон моей просторной комнаты видны в эти минуты Босфор и окна Скутари, будто поцелованные пламенем пожара. Несказанная фантасмагория. Это так далеко, а, однако, цвета такие живые!

Следуя новой дорогой, чтобы добраться до Стамбула, я открыл неизвестный мне участок. От Харбие улочками, которые сокращали путь, я добрался прямо в Золотой Рог, в долину. С вершин высоких холмов разворачивается панорама Стамбула, восточный город светился кубами пепельной красноты. Минареты и чёрные силуэты кипарисов будто мачтами украсили горизонт. Оттуда можно было увидеть во всей целостности Золотой Рог. Это действительно рог. Со стороны моста он очень широкий, а в сторону Эюба – это только тонкий конец. Налево, словно напружиненная кобра, порочная, пёстрая Пера. Справа турецкий участок Касым-паша^69 возносится из долины на холм.

Наконец бреду в потоке грязи по бетонным тротуарам. Прошёл по доскам перед кораблями, шаландами и каиками, чтобы хоть пробраться к Старому мосту^70, шлёпая по лужам грязи и воды.

Мост замечательный! Пейзаж, который открывается во все стороны, неповторим. Здесь только один старик, предназначенный для сбора жетонных оплат. Уже давно через мост не переезжают возы, не слышно больше ни скрипа тормозящих колёс, ни шума вавилонской башни. Редкие прохожие мечтают, часто опершись о перила чугуна, украшенного арабесками. Сквозь щели видно, как быстро гонят каики, корабли-черкеты. Вода катит зелёные волны.

Став лицом к Скутари, можно видеть издалека, как красным пылает Эни-Кепру (так его рисуют)71. Этот мост тяжёлой и безвкусной архитектуры построили немцы на месте старого. Он похож на Риальто в Венеции или на мост Веккио во Флоренции, украшенный магазинами, у которых собирался целый Стамбул.

Слева Галата и над ней Пера. Направо разлёгся амфитеатром на холмах Стамбул. Огромный, тянется без конца, от острия Серая с дворцами султанов^72 и минаретами Айя Софии через долину, над которой воздымается акведук Валента^73, аж до Эюба, который уселся на конце Золотого Рога. Долго сидел я на балках, которые бог знает для чего здесь разбросаны…

Около меня отдыхают носильщики, и турецкие женщины едят халву. Гомон из Золотого Рога как непобедимая музыка в тысячу тонов. Но как трудно работать, когда всё плывёт, меняется: краски, движения, формы. Лицо горит у меня ещё от чрезмерного солнца, света и свежего воздуха.

19 декабря

Я высоко где-то на холме между камнями около мечети султана Селима^74. Внизу вижу пристани, толстую византийскую стену вдоль Золотого Рога. Солнце радостно светит, но между камнями холодно и влажно. Натянул на себя сегодня всё, что имею: непромокаемый плащ, в котором мне скорее холодно, чем тепло. Тяжёлый плащ сам говорит любопытным, кто этот бродяга и откуда он прибыл.

Передо мной раскрывается долина смерти, огня и трясения земли. Я понимаю теперь, как эта долина тянется широкою пепельно-серой полосой от Золотого Рога, поднимается под сводами акведука Валента, переходит площадь и снова включается в долину, по которой я уже бродил, в районе Аксарай^75. Отсюда можно объять и охватить мыслью всю топографию этого такого сложного города.

Знаменитые холмы выделяются рельефнее. Как в Риме, их семь. Все они служат подножиями для больших мечетей султанов. Когда-то здесь стояли византийские храмы, которые в наше время частично исчезли. Город сохранил по наши дни патриархальный характер. Рядом со старыми домами из почерневшего от дождей и солнца дерева чаще всего в один или два этажа (на случай землетрясения это куда безопаснее) стоят огромные жилища Аллаха, величественные мавзолеи-гробницы, дворцы, казармы, фонтаны, купальни, крытые рынки. Величественные купола и самые маленькие, скромные, одинокие или многочисленные, сферические кровли, будто собранные наподобие чёток.

И всю эту замечательную находку архитектуры дополняют большие речные пути, реки, мосты, горизонты. Взгляд заворожён вращением многочисленных сфер, то дальних, расположенных очень высоко и насквозь синих, то размещённых внизу (они выглядят, будто опрокинутые бокалы). Купола купален всегда розовые с большими стеклянными главками тёмного цвета, они похожи на огромные овощи с чёрными зёрнышками. Розовая краска – это краска Востока, наследие Византии. Ею заполнены иконы и миниатюры евангелий. Наши монастыри и церкви раскрашены этим цветом.

Тайна очарования Царьграда покоится на его холмах. Нигде в мире нет столько пространства, разнородности, архитектурного богатства. Всё всегда непредсказуемо, планы постоянно меняются. Сегодня, в ясный день, картина феерическая, но когда идёт дождь и облака нависают тёмной массой, она становится захватывающей: живой образ тысячелетней античности, трагедия города.

Люблю эту сторону. Сюда доходит только приглушённый шум, свисты, вой сирен. Нет здесь подвижной толпы, едва только несколько прохожих или пастухов со стадами жёлтых овец, которые тянутся медленно по зелёным склонам серых руин.

21 декабря

Холод заставил меня уже два раза натянуть мой проклятый плащ, и мне пришлось за это дорого заплатить. Дважды цеплялась ко мне полиция, сначала на пристани среди толпы людей, позже – недалеко от Эюба. Их комиссар приблизился, покопался в моей папке, перетасовал рисунки. Подозрительным взглядом рассматривал плащ.

– Листовок нет?

Он подозревал, что я большевик, который разбрасывает листовки.

23 декабря

В течение многих дней не заглядывал в мои записки… Изо всех сторон валятся на меня несчастья. Перевели меня в тёмную и пустую комнату с тем же незнакомцем, который выходит на рассвете и возвращается поздно (мы с ним не обменялись ещё и словом).

Опять возвратились дожди. Руки леденеют, а душа цепенеет. У окна, где гораздо светлее и где я работаю, ощущается наводнение. Через проблески форточки видны в темноте быстро опускающейся ночи чёрные сосны и кипарисы.

Высокие стены, серые, будто стены тюрьмы, железные голые кровати, пол в пятнах – всё это пахнет больницей (в последнее время здесь был военный госпиталь). На лице выскочил у меня чирей, такой, какой есть у турок. На руке панари. Мой хлеб из Новороссийска давно закончился. Конец пиастрам, конец российским деньгам…

Меня придавило бремя жизни. Просыпаюсь ещё в полусумраке грязного утра и бегу, будто сумасшедший, чтобы не потерять чашку горячей воды (армянин ворчит каждый раз). Разогревшись немного «чаем», берусь за акварель или, растянувшись на кровати, как одетое бревно, натягиваю на себя холодный матрас. Спрашиваю себя горько, как из ничего сделать пиастры. Все мои планы, замыслы канули в воду. Счастье, что мне удалось продать за семьдесят пиастров палитру из свиной кожи, которую я привёз из Новороссийска. Здоровенный владелец российского ресторана долго торговался. Проклятые греки! От отчаяния я задумал рисовать «виды». Оправил их и сейчас же понёс в магазины.

– Не нуждаемся, – ответили мне на французском языке греки, бросая презрительные взгляды и показывая глазами на двери.

Сегодня старая прачка, россиянка, вернула мне моё грязное бельё:

– Не могу достирать, такое оно чёрное, чернее белья моряка.

Ещё только три дня осталось до Рождества…

Рождество

25 декабря

Сегодня у нас Рождество. Ночь. Слышен плеск дождевых капель. Повешенная очень высоко лампа бросает тусклый свет. Комната полна напряжённой тишиной. Во всей больнице ночуют только три человека. За садом проходит, постанывая, запоздавший сторож-турок. Долго раздаётся его тоскливый крик: Го, го, го, бу, бу, бу… Потом снова тишина. Ночной сторож равномерно отбивает на улице кованой железной палицей. Затем звуки обрываются, и опускается тишина, будто в могиле.

Читаю дневник Марии Башкирцевой. Её наивные описания наших праздников рождают во мне волну воспоминаний^76. Украина!..

Рождество. Все хаты празднично убраны. В течение двух недель молодые и старые готовятся к этой исключительной поре. Каждый вытащил новый наряд и чистое бельё. На большом костре из соломы на льду из свиньи делают украинские колбасы, паштет, буженину.

В это время года дни красивые и ночи с большими звёздами. Перехватывает дыхание трескучий мороз. Снег скрипит под ногами и отражает синеватую ясность романтического сияния. Люди сумасшедшие в радости. На улице смеются, шутят, целуют молодых девушек, которые придушённо пищат. Тогда появляется фантастическая шестиугольная звезда. Вспоминаю, с какой радостью мы готовили её за месяц до Рождества. Огромный скелет с подвижными разветвлениями, покрытыми цветной бумагой. В центре самая известная картина из Рождества. Удивительная звезда, прекрасно освещённая, движется и путешествует ночью. Посещаем каждый дом. В темноте звезда крутится влево и вправо цветными огнями. Хорошие голоса, прекрасные басы тянут «Слава в вышних Богу».

Собираем мелкие монетки, конфеты, бублики. С другого уголка города подступает угрожающий маскарад – группа молодых ребят в средневековых одеждах. Скрещиваются настоящие сабли, звенят шпоры. Высокие статные дружинники сопровождают Маланку, красивого переодетого хлопца^77. Дед Мороз, совсем чёрный, накрытый звериной шкурой, размахивает палкой и всех смешит. С оглушительным шумом входят в хаты.

Царь восседает на троне и начинает играть перед женщинами, сидящими вокруг, и детворой, теснящейся гурьбой на печи, которые с восторгом следят за зрелищем, полным движения и красок. Трогательная мистерия…

Выходя из дома, маскарад нападает на «Звезду». Происходит упорная драка. «Звезда», не имея сил выдержать, скрывается под какими-то воротами.

Есть также рогатая «Коза», которую водят на четырёх ногах, покрытую пёстрой шкурой, вывернутой шерстью наверх.

В комнатах зажжённые печи излучают приятное тепло. Гости, разогретые горячей запеканкой^78, рассказывают весёлые рождественские истории. Через окна, расписанные морозом, слышен шум и провоцирующий стук.

Утром в тихом воздухе вылетает из труб дым. Из церкви медленно вываливается праздничная толпа. Каблуки звенят на затвердевшем снегу. Вечером собираются есть кутью, а утром в синем тумане Крещения поют колядки и щедривки. Печальные и медленные или пенящиеся радостью. Поют их на одном дыхании, с запевами из древних времён (в них распознают ионийские мелодии).

Для Крещения в морозный день, сверкающий снегом и радостный чириканьем птиц на голых деревьях, выбираются на Крыж[8]. Бесконечная очередь упряжек в один или два коня. Между сугробами нагромождённого снега видно, как появляются и исчезают каракулевые шапки, красочные платки, рыжие лошади. На чисто подметённом льду поставлены величественные кресты. Узкие длинные борозды, вырубленные в льдине, наполнены красным квасом. Большие круги, струи воды, кресты, византийские символы крещения.

Что делают теперь там на Рождество? Всё такое далёкое во времени и пространстве! Всё такое печальное, холодное, плохое вокруг меня! Пишу в моём дневнике и уже почти ничего не вижу. Зажёг бы с радостью свечу. Может смогу выменять её на кусок хлеба. Который сейчас час – не знаю. Мои часы – единственный «ценный» предмет, который имею – остановились. Когда вернусь в Стамбул?

В проливном дожде слышны частые пистолетные выстрелы. Это греки делают такой шум. Вдруг бешеная стрельба посреди тёмной ночи. Без остановки пронзительно выли сирены, били пушки, всколыхивая стены домов. Царьград бомбардируют союзники?.. Нет, это просто Европа встречала на кораблях Рождество.

27 декабря

Этим утром ел борщ с сибирским воловьим мясом и гречневую кашу. Каким-то чудом мои часы стали ходить (они стояли уже месяц). Побежал в магазин турка-часовщика. Вышел оттуда, не оглядываясь, с одной лирой и двадцатью пиастрами. Купил у одного грека две коробки консервов (их приготовили в Сибири для армии, а они неизвестно как попали в Царьград), один карандаш и маленький тюбик золотистой охры. Но я не могу работать. Моя рука нездорова, хоть я и живу в больнице. Здесь нет ничего и никого, кроме случайных гостей.

В городе не встречаю больше россиян. Они поехали в Крым к Деникину. Совсем недавно пришли тревожные вести из Украины, охваченной войной…79

Я выгреб в больничной библиотеке пожелтевшую брошюру, написанную монахом с горы Афон, в которой содержатся списки византийских базилик^80. Там представлено немало деталей. Царьград имеет пятьсот колодцев, шестнадцать кварталов и более ста больших мечетей султанов. На большом крытом рынке (где я чуть не потерялся) девяносто две улицы, фонтаны и площади^81. Св. Софию строили шесть лет. Работали над ней десять тысяч рабочих с десятью мастерами, под руководством двух архитекторов-создателей: Анфимия из Тралл и Исидора из Милета. Она была открыта в 537 году, именно 27 декабря.

28 декабря

Этим утром посетил мою комнату некий «философ». Одет в широкое пальто американского военного кроя, длинные штаны, потёртую фуражку. На ногах чёботы со сбитыми каблуками. Он был покрыт волосами, будто пухом, и при этом имел длинную лохматую бороду. Для иноземцев – это тип русского интеллектуала. Я наблюдал его часто в Пере у витрин магазинов.

– Вы здесь живёте?

– Да, тут.

– Здесь холодно и влажно?

– Да, здесь далеко до счастья.

Он обвёл взглядом голые стены, потом взглянул в мой угол и вышел унылый. Возможно, это такой же бродяга, как и я, без тепла и места.

Каждую минуту могут выбросить меня за дверь. Мой сосед спит ночью и днём, не раздеваясь, сохраняя свой военный плащ и кепи, всегда надвинутое на нос. Однажды он бросил фразу:

– Когда спится, меньше чувствуется голод…

Он потерял работу, несчастный. Однажды он рассказал мне (я дрожал, слушая): чтобы проникнуть в бюро труда, нужно пройти под батогом французского негра и английского солдата. Этот рассказ не отпугнул меня от поисков занятия. Моё будущее невесёлое. А впрочем, я не думаю много. Никогда и нигде не чувствовал я такого притока энергии, такого желания работать. Одни только эти тяжёлые стены будят во мне страх.

Святая София

1 января 1920

Опять я в Св. Софии, и снова впечатления поражают меня. Есть правило: приравнивать архитектуру к музыке. Если это так, то архитектура Св. Софии всё превзошла. Какие замечательные оратории! Только здесь можно почувствовать гений византийского искусства во всей его реальности и понять основную причину его влияния на весь мир. Это единство и полнота, пыл мысли, необычная сила её воплощения, способность пользоваться различными материалами и так реализовывать чудеса Божьей мудрости – всё это инспирируют эти два слова: Айя София!

Видел я базилику Св. Петра в Риме. Это ни собор, ни храм, только дворец, и даже не один дворец, а дворцы, ещё не оконченные до сих пор, с размахом, который не знает границ. Они удивляют своими пропорциями и количеством лет, потраченных на строительство. Они были задуманы в духе величия и осуществлены разными поколениями в различные эпохи.

В Св. Софии мы видим великое искусство. Оно осуществляет уникальную волю того, кто её задумал – волю архитектора, ремесленников и народа, который невидимо участвуя, дал свой импульс, интенсивность и полноту.

За шесть лет храм был построен, и уже в то время его окружали легенды, он приковывал внимание огромной империи, от Египта до Испании, от берегов Кавказа и Крыма – до африканских побережий Средиземного моря.

Интерьер Айя Софии. Северо-восточная часть. Кон. XIX – нач. XX в.

Он был святыней, для строительства которой использовали материал, датируемый многими тысячелетиями, – со времён фараонов, циклопов античной Эллады, вплоть до греко-римской эпохи. По приказу Юстиниана старинные города, даже очень мало известные, присылали: цветной мрамор, гранит, колонны, золото, серебро, слоновую кость, бронзу. На одном только престоле было сорок тысяч фунтов серебра – на призыв одного византийца того времени. Поражают материалы, используемы для храма, и смелость купола, а размеры святыни были совершенно исключительными для той эпохи: 67 метров длины, 71 – ширины. Огромный куб, в котором она разместилась, разделён на два боковых нефа с четырьмя притворами и основной корпус. Четыре главных столба образуют знаменитый четырёхугольник, покрытый вверху четырьмя гигантскими арками, с крытыми углами. Купол покоится непосредственно на этих арках, отвечает квадрату между столбами и нависает над церковью на высоте шестидесяти пяти метров – божественной сферой. Ниже, на запад и восток от центрального купола сходят вниз два полукупола одинакового диаметра. А ещё ниже появляются маленькие полусферы ниш. Боковые нефы и абсиды отделены от центрального корпуса шестнадцатью колоннами из зелёного крапчатого мрамора, размещёнными между столбами. За ними в каждой абсиде две порфировые колонны. В глубине обочин и нефов многочисленные колонны поддерживают своды и арки.

На верхнем этаже галерея также расположена, что и на нижнем. Шестнадцать гранитных, порфировых и мраморных колонн меньшей высоты поднимаются чудесным лесом. С помощью трёх арок святыня объединена в длинную галерею шестидесяти метров длиной.

Десять монументальных ворот вели во внутренность церкви. Теперь открыты только три.

Купола, пендентивы, воздушные полусферические завершения ниш, своды нефов, трибуны и галереи, покрытые мозаиками. Те, что изображают человеческие лица, замазаны оранжевой краской. Весь низ – серосинего глубокого цвета, покрыт мраморными плитками, образующими горизонтальную линию, которая делит церковь на две части. Они дополняют друг друга фактурой и цветом[9].

Зеленоватый мрамор не имеет ни ясности, ни блеска неба Эллады, но он горячий, насыщенный охрой и кобальтом. Он придаёт всему храму глубокий живописный характер, мистический и мечтательный, столь отличный от греческих святынь. Одни только базы и капители колонн, арки имеют эту элегантную белизну, оттенённую порфиром и зелёным крапчатым мрамором. Капители (они вокруг ионические: Исидор и Артемий происходили из Малой Азии), арки и пилястры украшены нежно вырезанными и досконально проработанными тонкими листьями, необычными и красивыми, как персидские ткани с серебряной нитью.

Чудом купола балдахина над престолом было место, в котором висел голубь Святого Духа со спрятанными внутри Святыми Дарами.

Но чудом всей церкви был пыл великого вдохновения, проникавший в каждого присутствующего и распространяемый затем в странах. День открытия Св. Софии был большим праздником во всей империи. Император Юстиниан выехал из своего дворца в колеснице, запряжённой четырнадцатью лошадьми, чтобы добраться до атриума, пересекая Августейон^82. Перед главными царскими вратами поздравил его патриарх Мина^83. Юстиниан прошёл через весь храм, поднялся на амвон, окинул взглядом огромное здание и, подняв голову к небу купола, сказал:

– Благословен будь Господь, который выбрал меня для выполнения такого дела. Я превзошёл тебя, о, Соломон!

Он мог обратить свои слова не только к мудрецу Востока, но также и к будущим западным строителям собора Св. Петра. Здесь нет подражания, но есть новая творческая концепция архитектуры, прекрасно приспособленной к воздуху, берегам, водам нового Рима, новой столице человеческой мысли. Проявляют себя здесь различные элементы: широта и римская солидность, эллинская точность и ясность плана, искусство композиции, прозрачность, ажурность углов, восточный экстаз, волнение, грация, ритм. Но в искусстве преобладают не эти элементы, а только действие, которое даёт жизнь новому произведению, наделённому лучистой творческой энергией на протяжении столетий, исходящей из каждой клетки этого архитектурного тела.

«Вначале было слово» – можно было бы сказать об этой первой святыне Божьей мудрости и человеческого гения.

Сегодня, как и в день первых моих посещений, светит солнце. Оранжевый купол и главный неф кажутся внутри залитыми его божественным сиянием. Лучи золотого света мерцают. Голубь мягко хлопает крыльями. Тот самый ходжа, одетый в зелёный кафтан, чистит щёткой ковры, открывая время от времени ценные мозаики на полу: на сером фоне мелодичными кругами вставлены пурпурные квадраты.

Я вышел, исполненный странными чувствами, которые когда-то бурей наполнили мою юную душу под тёмными сводами ночи. Присел отдохнуть на камнях рядом с мавзолеем султанов на площади Ат-Мейдани^84. Солнце заливает сиянием пустынную площадь. Ещё совсем недавно находившиеся в аллее старых платанов типично восточные лавки перебрались от одной мечети к другой. Передо мной, на западе, вырисовываются голубые горы далёкой и таинственной Азии. Внизу Мраморное море взбивает мерцающую белую пену и колышет свои зелёные волны.

2 января

Вчера вернулся домой глухой ночью. Надолго задержался на Старом мосту. За золотым серпом Золотого Рога, на возвышенностях Эюба солнце заходило огненным шаром. Было ясно и спокойно. В неподвижном воздухе небо простиралось без малейшего облачка. Люди выходили в летних одеждах. Я думал, что время дождей прошло. У нас такая погода предвещает долгий солнечный период. Но день взорвался, будто видение, и расплылся, словно светлое воспоминание. Сегодня с самого утра так же, как и накануне нашего Нового Года, оловянное небо извергает потоки дождя.

Посетил художника С[ологуба]. У него теплее, потому что горит нефтяной ночник. Однако и он не сбрасывает пальто. Его обстановка – это обстановка отшельника. На длинном столе жестяная коробка вместо стакана, сбоку у стола ведро, чайник. На полках между тубами красок большие чёрные головы редьки.

– Я ем лук без хлеба, – говорю ему. – Одно «око» стоит три пиастра, он съедобен и хватает как раз на одну неделю, но оставляет горьковатое послевкусие.

– Да, – отвечает он, – редька это также очень хорошая вещь.

Продавцы лука. Май 1920

Всё это без позы, без искусственности, так, как бы художники и должны так питаться в это время всеобщей революции в наилучшем из городов, полном поразительнейших контрастов.

– Теперь эта сенегальская обезьяна^85, – говорит он, – которую вы видели вон там, на углу, со своим ружьём, имеет большее значение, чем мы все остальные. Эти греки, думаете, интересуются искусством? Надо браться рисовать корабли или возвращаться в Россию. Причиной всему – буржуи. Как только это всё закончится, еду в Москву. Закачу им три выставки. У нас, мой друг, любят искусство… Ваши разговоры возвращаются постоянно к Св. Софии в Стамбуле, к византийским стенам, которые не каждый рассматривает.

19 января

Уже давно я не писал мой дневник. Холодно и грязно, моя рука не заживает. Она совсем не даёт мне работать, физический гнёт пронзает острой болью.

Весь день я волочился под дождём. Опоздал на базар, который проходит во дворе Эни-Джами^86, что стоит как бы на страже сразу у моста при входе в Стамбул. Как Сухарева башня в Москве.

Жарят рыбу, ягнят, длинные крокеты из молотого мяса. Оно пахнет луком и ещё чем-то неопределённым. Аппетитные клубы пара исходят из больших котлов, в которых варятся на медленном огне рожь и грубый горох. Из медных урн с маленькой шейкой наливают в чашечки пахучий салеп. От тарелок, засыпанных орехами и жареными орешками, поднимается синий дым. В восьмиугольных витринах наложены разноцветными брусками различные сорта халвы. Глубокие ящики наполнены до краёв апельсинами и сладкими мандаринками, из которых вытекает сок. Я жалел, что не было у меня пиастров, потому что безумно хотел их попробовать.

Мешанина людей, одетых в кафтаны из верблюжьей шерсти, в синие, тёплые фуфайки, обильно многие вышитые чёрным, с головами, замотанными в тюрбаны, красные фески, цветные платки, фригийские белые шапки, подпоясанные красными, как кровь быков, поясами, в широких шароварах. И чёрные платки таинственных турчанок. Всё это спутывается вместе, гармонизируется и заново преображается. Мягкие лица, чудаческие физиономии, певучая музыка голосов…

Серые стены мечетей, широкие лестницы, длинные колодцы с многочисленными кранами над каждым кубом камня. Старики, которые моются, наклонённые над маленькими кубами, под узкими струями воды. Палатки магазинов, стоптанная грязь. Вокруг фон серых колеров, и на нём замечательная картина Делакруа. Крики: «бир тане, бир чейрек, йозе пара, йозе пара, ели драм, бир чейрек!»[10] – мелодично доносятся сквозь шум и гудение толпы.

19 января[11]

Рисовал долго под мостом вблизи от быстрой и зелёной воды, словно малахит. Чудесные караваны чёрных кораблей, временами нагруженных белыми мешками, будто пеной. Могучие и обеспокоенные турки, вооружённые длинными шестами. Напряжение, жизнь, движение.

Внезапное опадение парусов, как это красиво! – и опускание мачт. Можно было бы думать, что они поломались.

Белые каики летят стрелами. Пассажиры прячутся под зонты. На мосту неумолкаемый гомон прохожих, грохот трамваев, повозок. В Галате, в месте, где мост выплёвывает из чёрной пасти валы людей, я видел, как из одной улочки вырвались огромные верблюды, странные, с подвижными горбами и рыжими спинами, вытягивая «лебединые» шеи.

Верблюды в Скутари. 1918

Утром, когда я проходил по Банковской улице^87, меня толкали безумные люди: босые, простоволосые, одетые в спортивные, светлые и пёстрые одежды. Они бежали по грязи, неся на плечах медную блестящую помпу. Английский солдат стоял в стороне, и его красные щёки почти лопались со смеха. А люди, как привидения, исчезли…

Мною пройдено тысячи вёрст по Стамбулу. Самое неприятное – возвращаться пешком через Перу, пересекать площадь Таксим, проходить вдоль казарм союзников^88 с их «цветными» солдатами и штабом англичан, в котором можно увидеть высокомерно держащихся офицеров с чересчур блестящими раскрасневшимися лицами.

27 января

«Я на мели», как говорят моряки. Уже давно ем только лук. Носил для обмена свечу.

– Гибну от голода, будьте так добры, дайте кусок хлеба за эту свечу. – Но пекарь, который как раз вытаскивал из печи пахучие хлеба, ответил:

– У нас электричество, и свеча нам не нужна.

Или это был какой-то противный грек или армянин? Не знаю. Я глодал мой лук и корочку копчёного сала. Она валялась на дне моего чемоданчика.

В кухне, где армянин ладит свой котелок и выдаёт отвар, все раздражены и одновременно унылы. В Таганроге всё кончено… Большевики приближаются к Новороссийску^89. Американцы открывают для россиян столовую.

В полусумраке рассвета, наполненного душным дымом, бледные и изголодавшиеся лица беззащитных людей зажигаются надеждой. Художник С [ологуб] горячо проповедует братство. Некий плохо выбритый армянин (из турецкой Армении) поддерживает каждую фразу постоянным «конечно». Сторож Грункин, худощавый еврей происхождением из далёкого Гомеля, бросает подобострастно в толпу:

– Мосье прав.

Молча все соглашаются с сердцем, полным печальных мыслей. Одна глухая старушка, пришедшая от святого гроба из Палестины, крестится…

2 февраля

Носильщики выносят небольшие ящики и чемоданы «буржуев», одетых в меха. Когда смотришь на них, кажется, что и мне становится теплее. Все прибыли из Одессы… Один из них, В., профессор в университете^90. По их разговорам – они едут в Париж, – ловлю имена известных мне художников из Петербурга.

Мне холодно, я голодный и совсем у меня уже нет пиастров, но Париж, который я уже знаю, не манит меня. Они все могут убираться туда. Я остаюсь здесь, в городе, который для меня дороже всего на свете. Опухшими от холода руками работаю у моей кровати над акварелями. Приближается профессор.

– Ваша фамилия?

Мой плащ, мой образ жизни не возбуждают никакого доверия. Помимо всего он добавляет:

– В Европе я буду следить за вашим талантом…

Мой молчаливый сосед устроился санитаром в английский госпиталь.

– Что до еды, можно выдержать. После обеда подают нам сыр, варенье и белые лепёшки. Как уминаем их! Но вы не смогли бы это делать. Работа санитара. Знаете… Не жалейте, что не смогли добраться туда. Нас посылают в деревню Татавлю^91, за городом. Пришли новые соединения индусов^92. Я ходил сегодня утром. Шатры разбиты прямо на земле. В грязи, влаге, холоде. Можно сдохнуть…

4 февраля

Мои соседи в шубах убежали. Не смогли перенести холода. Отправились. Теперь я один в огромной комнате. От этого делается жутко.

Вот два дня уже заметает снег. Зря затыкаю отверстия окон тряпьём с кроватей. Снег падает на стол. Тяну на себя всё, что возможно, но ночью не сплю, а едва дремлю под холодным матрасом. Перед рассветом снятся ужасные сны. Представляется, что меня разыскивают. Намного дольше можно переносить голод, чем тот холодный и сырой, пронизывающий холод, неизвестный в нашем климате.

Казак с Кубани

8 февраля

Новое окружение: болгарская больница^93. Обходятся со мной как с больным. В первый день не дали мне ничего есть, посадили на диету… в то время, когда мои зрачки расширяются от голода.

Порядок жизни был суровый. Вечером после восьми часов гасят свет… Тяжелобольные перестают кашлять и начинают ужасно стонать. В печи зажигают огонь, выздоравливающие подкидывают сухие поленья. Тайком, как матросы в машинном отделении, заваривают чай в металлических, прицепленных проволоками банках. Рядом со мной сердитый русский моряк. Он чахоточник, в больнице в течение длительного времени. В другом ряду есть ещё один россиянин, похожий на турка или болгарина. Совсем серый, обросший, одетый в госпитальный халат, как герой из «Записок из мёртвого дома» Достоевского или дядя Ерошка из «Казаков» Толстого.

– Вам не страшно? – спросил он у меня тихо вчера. – Именно перед вашим прибытием перевели из вашей кровати во вторую палату тифозника, россиянина из Харбие.

Я не ответил. Вернулся, почесал голову и подумал: дохнут только раз в жизни!

Моя последняя ночь в Харбие была ужасная. Рано утром я встретил во дворе нового коменданта. Попросил у него письмо в болгарскую больницу. Он бросил недоверчивый взгляд на мой плащ.

– Кто вы? Я вас не знаю.

– Я художник, живу в палате более двух месяцев.

«Большевик», – должен был он себе подумать.

– У вас румяное лицо, и нечего вам делать в госпитале. Я знаю, почему все вы проситесь туда.

К счастью, врач Б. из Москвы был другой. Я рассказал ему всё искренне. Он дал мне письмо к директору больницы. Я натянул мой плащ, повесил на плечи ящик с красками и пустился искать новую защиту.

Вышел из города. Неистовствовала метель, путь был присыпан снегом. Не встретил ни души, но не было бы счастья, да несчастье помогло: врач-болгарин прочитал моё письмо, коснулся руками лба, позвал медсестру и указал мне номер моей палаты. Слава Богу, метель подняла мою температуру.

Болгарский госпиталь. Открытка. Нач. XX в.

Появился среди нас новый больной. Старый крепкий болгарин с белыми волосами. Он разговаривает сам с собой. Его голос звучит непонятно, как иерихонская труба: «го, го, го…»

– Заткнись уже, старый, – говорит ему, смеясь, «дядя Ерошка». Вчера мы разговаривали с ним потихоньку за полночь. Это казак с Кубани.

– Не судите меня по тому, что теперь я серый, как волк.

Его круглое лицо, с тысячами морщин у его добрых глаз, покрыто растительностью. Когда-то молодой и сильный, был он в казачьем отряде.

– Нам дали приказ стрелять в забастовщиков. Это было в 1905 году.

Но мы отказались. Думаешь, помиловали? Надо было бежать, нас сорок четыре человека, каждый промышлял на собственную руку. Я бежал в горы. Оставил жену, детей, всё моё добро. Землю.

Его ласковый и глухой голос сломался. Пауза.

– Пятнадцать лет их не видел. Они не знают, где их отец, и не имеют от меня вестей по сей день.

– Ведь можно было писать?

– Но как писать? Я боялся навлечь несчастья на мою семью. Потом пришла свобода, но письма доходят трудно, я живу в глухом углу. Так хочу вернуться домой, так хочу. Чтобы хоть одним глазком взглянуть, что произошло с ними. Должны были повырастать. С весной, только покажется солнце, отправлюсь в дорогу.

– Говорите по-турецки?

– Каким образом? Я сошёл с гор, прямо к Трапезунду. Что за горы! Скитался, как военный, по звёздам, хребтами, вдали от людей. Питался корешками. Спустился без препятствий к Трапезунду. Стоял на набережной. Приблизился турецкий полицейский. Сразу узнал он птицу по полёту. Отправили меня, бедолагу, в тюрьму. Не такую суровую, как у нас, это правда. Долго меня таскали по тюрьмам, из одного участка к другому, так долго, пока не надоело им. Мне разрешили выйти. Что же делать? Когда казак не на войне, он на воде. Я встретил товарищей, которые выбрали другие пути для возвращения. Мы объединились для рыболовства. Другие, кто были молодые, женились на турчанках. Жилось нам хорошо. Турки – славные люди. Надо только уметь держать их в руках. Рассерженные мелочью, они вынимают ножи. Ревнивые, Боже сохрани! Турки любили нас, а мы их. Всё шло хорошо. И мы бы продолжали так жить, если бы не война. Нас забрали неизвестно для чего, заперли в одном лагере.

Солдат армии Врангеля в Константинополе. Ок. 1920

Немало я там видел, много натерпелся, но до сих пор жил хорошо. Большие озёра. Много рыбы. Земля урожайная и тучная, ты знаешь. В долинах стада скота, в горах леса, в сёлах сады, на полях виноградники, сеют пшеницу. Несчастье в том, что паша, их губернатор, дерёт с них шкуру. Крестьянин только стонет. Надо дать этому, надо дать тому. Всюду бакшиш. Отдай ему половину урожая. Он бог и царь. Делает, что захочет. Каждую пятницу несём рыбу в Измир. Большой город – Смирна вроде^94. Для нас, может, чуть меньше, чем Стамбул. Зарабатывали много. Рыба была толстая, 70 пиастров за «око». Жиды и армяне – половина населения, – как знаешь, лакомые к рыбе.

Теперь мы вернулись к нашей работе. Остались на постоянно в Анадоле^95, у озёр. Я заболел, сам не знаю отчего. Мы тянули осенью, во время дождей, верши. Ловили рыбу в основном ночью.

Сейчас, слава Богу, уже идёт лучше. А ты, вижу, рисуешь. Вам, другим, трудно жить здесь… Вот, ешь. Хочешь, чтобы я заварил чай?

Он говорит, будто тихонько играет на струне.

– Братишки не разнеживают нас. Они воры, сволочи! А ты почему не ложишься спать? Там холодно у вас, – говорит он одному молодому сифилитическому татарину с феской на голове.

После обеда, простого и скромного, когда чувствуешь, что голод начинает дёргать снова, он раздаёт остатки хлеба, в первый день – двум больным, на второй день – другим. За свои турецкие копейки посылает в магазин за хлебом, халвой, мучнистыми, сладкими фигами.

13 февраля

Рано утром казак с круглым и смешным лицом, обросший как дикая свинья и освещённый улыбкой, пришёл посидеть на моей кровати.

– Знаешь, думал всю ночь о тебе, как тебя устроить… Если бы мы были в Измире, я дал бы тебе сразу работу. Знаю там армян, имеющих мастерскую ковров. Ты сочинял бы для них рисунки. Работа нетяжёлая, хорошо оплачиваемая, но редко случается, чтобы кто-то умел её выполнять. В Стамбуле турки, знакомые моих приятелей, имеют такую же мастерскую. Ты наверняка видел её, это недалеко от большого рынка. Я поговорю с ними.

А ты пойдёшь в гостиницу монастыря Св. Андрея^96. Спросишь обо мне у брата Гелиодора, того, у которого длинные волосы и управляет хозяйством. Он меня знает. Я бываю у них, когда приезжаю в Царьград с рыбой. Это как раз то, что тебе надо…

Чуткость кубанской души тронула меня до слез.

– Покидаю сегодня больницу, – звучит голос «дяди Ерошки». Но этот, тут, – обречён на смерть. Смотри на его ноги! У него руки Голиафа. Он ничего не делает, только призывает Пречистую Деву: «Матка Божья, Матка Божья».

Болгарский Голиаф смотрит на нас равнодушными глазами.

– Я ухожу через два дня, – говорю, – в воскресенье. Что сказал главный врач?

Мой сосед, сердитый матрос, который хорошо понимает болгарский язык, отвечает злобно:

– Сказал, что всего тебе хватает, что ты прикидываешься, и что придёт время вернуться домой.

Однако «мой дом» после пяти дней пребывания среди сифилитиков, тифозных и туберкулёзных не кажется мне слишком привлекательным.

Снег тает быстро. Это похоже на нашу весну в марте. Кругом чёрные трещины, серые стёжки дорог. На небе временами бледные блики лазури. Кругом поля, тишина. За канавой длинный хребет чёрных домиков Татавли. Стамбул, Айя София – трудно отсюда угадать. Какой Царьград большой!

20 февраля

Записываю новые события. Меня поместили в комнату – в общество одного «сметливого» художника С.

– Пора покончить с ателье, – произносит злобно, говоря о нём, заместитель коменданта с длинными усами лицемера (экс-префект полиции из Гомеля).

Всё произошло в отсутствие С. Он поехал к своей жене и ребёнку в Принкипо. Только что прибыли массы людей. Все холодные и опустевшие виллы заняли беженцы. С. весь сгорбился.

– Даю тебе добрый совет, Грищенко, никогда не женись. Художник должен жить как монах. Я понимаю ещё мою жену, она молодая и меня понимает. Но чего приехал этот буржуй (его зять)? Кто бы его там трогал!

Теперь они на моих плечах. Никто не имеет ни копейки. И они притащили ещё с собой няню. Мой Стамбул в озере.

В городе много русских, одетых в удивительнейшие костюмы, гражданские и военные. Массовое переселение старой «буржуазной» России. По Пере бродят генералы с широкими, слишком красными эполетами, с руками, полными шуб (они продают их по поручению).

Дамы – слишком элегантные для неурочного времени. Кавказские колпаки, казацкие мантии с красным верхом, каракулевые шапочки, пальто интеллектуалов, подбитые ветром, плотные шерстяные рясы монахов и священников. Невероятная смесь всех сословий, профессий, общественных слоёв. Россия пришла врасти в толпу Перы, Галаты, Стамбула. Вокруг слышна российская речь. «Сто тысяч россиян – вот мирное завоевание Константинополя»97, – пишут журналы (которых я никогда не читаю).

Какой-то старик с белой разделённой на две части бородой продаёт свечи в церкви, что стоит между кипарисами в госпитальном саду^98. Он открыл «чайную» в небольшой пристройке дома, которая выходит на улицу. Старик – заправский «кулак», хозяин «на всю губу», из «старых трактирщиков», статный, хорошо ухоженный. Какой-то дьякон, заморённый на горе Афон, служит ему помощником. Когда старика нет, нам, мне и С., дают даром чашку кипятка. Иначе надо вытащить полпиастра.

Езжу всё время в Стамбул и много работаю. Ходил в болгарскую больницу за моей бритвой. Хотел «приклеить» её одному банабаку – за 20 пиастров. Мой план не удался. Вернулся из госпиталя, бредя по ужасной грязи, которая залила дороги и тропы. На полях красная земля проваливается под ногами.

Русские беженцы торгуют пирожками на улицах

Константинополя. Ок. 1920

Болгарский Голиаф умер. Мой молчаливый сосед – где-то, наверное, у англичан. Прошёл месяц, а он всё ещё не появился за своими вещами.

23 февраля

Пробую выхлопотать себе паспорт, чтобы иметь возможность осматривать Св. Софию. В последнее время трачу все дни в очередях перед консульством".

Настоящая русская вавилонская башня. Очередь простирается на целую версту. Солдаты продают печенье, коржики.

Какой-то парень стоит, отчаявшийся, перед своим товаром.

– Что продаёшь?

– Селёдку, – отвечает грустно, отданный своей жестокой судьбе, украинец с турецким лицом.

Сегодня С. дал мне кусок белого хлеба с Принкипо и угостил австралийским «корнбифом»[12]. Он хотел бы принадлежать к «гостям английского короля», но, кажется, всё заполнено. Не принимают больше никого.

Вечером я долго бродил по Стамбулу. Искал [мечеть] Рустема-паши^100. На холмистом месте, у Сулеймание^101 какой-то вроде сумасшедший, который нёс корзину, привязался ко мне. «Хорошо» – это имя, которое дают каждому россиянину в Царьграде, подобно тому, как мы называем китайцев «ходями»102. Я так и не понял, чего, собственно, хотел он от меня. Пиастры? У меня не было их.

26 февраля

Мы надеемся, С. и я, что уедем на Принцевы острова^103 как художники. Сегодня нам дали письмо английскому коменданту острова^104. Выезжаем вечером последним кораблём. С. купил для своей маленькой дочки за пять пиастров жареных орешков. Я попробовал несколько, хрустящих и пахучих…

Русские дети на острове Проти. 1920

III. На острове

На острове

[26 февраля]

Вот три дня, как я на острове. Нахожусь в долине между горами, покрытыми сосной. Долина сбегает к морю крутым, горячим, как индийская красная[13], спуском. Примостившись на больших белых камнях, покрытых клочками зелёного мха, наблюдаю маленькие силуэты греков и турок в фесках и широких шароварах. Их ряды (словно ряды деревянных солдатиков) шевелятся медленно. Плечи и лопаты поднимаются и опускаются беззвучно.

Погода ласковая и вполне тёплая, как весной. Из долины поднимается синий, едва заметный туман. Краски на диво сильные и мягкие. Внизу аркой скругляется море. Арка удаляется спокойной и ритмической массой до горизонта. Изумрудно-синий залив молчаливо обрызгивает берег белой пеной. Цвета ракушек отражаются на камне. Совсем близко движется, как детская игрушка, паровоз.

Нахожусь в центре острова. Долина имеет форму седла, зажатого с обеих сторон морем. Маленькое местечко и виллы, куда проплывают черкеты, лежат на расстоянии многих километров. Царьград – шумный, огромный, задымлённый со всем своим гамом, кажется ещё более неизмеримым, трагическим…

Чтобы добраться сюда, я шёл по белой дороге. Сквозь свисающие ветви сосен делал эскизы моря и незаселённого полуострова. Здесь душа отдыхает. Молчаливо стоят пахучие сосны. Воздух насыщен смолой. Ветки старых деревьев амбры обильно покрыты бутонами. Можно было бы подумать – майскими жуками.

Опускается ночь. Какой-то маленький рыбак между густыми цветами кажется белым призраком в обрамлении тёмной зелени сосен. Комичный рёв осла (за горами, на берегу моря село) всколыхивает тишину ночи.

Земля. Свежесть и полнота первобытных сил. Новая жизнеутверждающая сила наполняет моё тело, измождённое усталостью. Древние справедливо говорили, что «Адам» (по-турецки – человек) вышел из праха земли.

3 марта

Опять новое окружение. В этот раз – окружение села. В первую ночь я спал на столе, после того, как насытился различными лакомствами. Теперь я один на втором этаже «Фреско». Хорошую виллу заселяют многочисленные семьи разных классов^105.

Я сплю на английских носилках, почти на земле. Нет мебели. Работаю на скамейке из сада. Через окно, за морем, рассматриваю азиатские горы. Временами проходит поезд из Анатолии и видны белые клубы его дымного ожерелья.

Верховный комиссар США адмирал Бристоль со своими сотрудниками и служащие американского Красного Креста высаживаются на остров Проти. 1920

Меня и С. определили в качестве полноправных членов лагеря. Ведём совместную жизнь. Ходим к англичанам за продуктами. Каждый из нас имеет очередь в кухне (обед общий), рубит дрова и носит воду из греческой цистерны. Нам дают всего, сколько захотим, и хорошего качества (не как французы в Халках или итальянцы в Антигоне). Белый хлеб, мороженое мясо из Австралии, шинку или сало, овощи, сыр, молоко, варенье, рис, чай, белые коржики, свечи, мыло, уголь, дрова, изюм для детей. Каждый человек имеет право на полный паёк английского солдата.

В британском лагере царит образцовый порядок. Два или три начальника управляют всем – для двух тысяч беженцев. Делегированные из виллы стоят в очереди. Часто с плотными мешками из коричневого полотна в шляпах цвета спелой дыни, как грузчики. Профессора с седыми волосами, женщины с напудренными лицами, полковники.

Между русскими постоянно одно и то же. Кто-то у кого-то утащил мясо. Лепёшки были для другой виллы. Распределение заканчивается всегда спором. У этого больше варенья, у того лучший кусок шинки, а третьему мало картофеля. Тот, кто уезжает в Царьград, может остаться ни с чем. Какая-то старая княжна из Петербурга, очень скупая, является предметом хроники «Фреско». Молодой карикатурист изобразил её в своём журнале (он издаёт его со своей сестрой так, как бы они были ещё в школе). Княжна прибегает на кухню. Из котла, перед которым стоит дежурная кухарка, выглядывает кость. Внизу такая надпись: «Отдайте мне мою кость». Она отказалась от совместного обеда, но свою кость варит в общем котле.

Ужасная суматоха. Она очень неприятна. Я работаю ранним утром, когда целая вилла спит и молчит. В свободные часы убегаю в горы. Брожу одиноко, рисую и ищу, как раздобыть десять пиастров, чтобы поехать в Стамбул…

Вчера в лесу на дороге, ведущей в долину, во время пения имама приблизился ко мне какой-то человек в феске, но одетый по-европейски. Это арабский художник. Я нашёл общий язык с ним по-арабски и по-французски. Он радовался, словно дитя, моим рисункам и пригласил посетить его ателье.

6 марта

Рано утром поехал в Царьград. День серый. Густой туман. Едва можно разглядеть нежные зарисовки островов, как на японской гравюре. Не видно берегов. Высоко в сером небе волнистая линия. Пена под бортами парохода (когда он задерживается перед пристанью островов) рассеивается замечательными зелёными мотивами на сером фоне.

Я помчался быстро в Стамбул. После моего пребывания на острове мой глаз жадно схватывает всё необычное.

Рустем-паша Джами

[6 марта]

Наконец открыл вход в Рустем-паша Джами. Её трудно найти, это правда. Сколько раз бродил по этой длинной и изрытой улице, где народ лезет сквозь дым и где жареный кофе трещит, как сотни испанских кастаньет, и где из жаровен, наполненных горячими зёрнами, доносится пахучий пар.

Каждый раз я проходил мимо, не замечая маленькой арки над тёмной лестницей. Двор расположен высоко, словно старый атриум, как и сама мечеть. Она возвышается, тихая, над шумом улицы. За толстой стеной – фонтаны. Глубокий портик с плоской крышей завершают стрельчатые арки. Кругом на стенах фаянсы^106, от пола до потолка портика, который сияет необычным блеском. Очарование красок синих туркусов прославляет Восток.

На дверях мечети (из тёмно-каштанового дерева) квадратики и кружки из инкрустированного перламутра блестят как алмазы. Тяжёлая пурпурная завеса спадает очень низко. Над дверями огромные арабские буквы, словно разложенные причудливые пауки. На жёлтых матах (их краска так хорошо дополняет лазурь керамики) молятся турки. Один из них держится монументально, с плечами великана и высоким тюрбаном. Другие сидят на корточках, их мозолистые руки отдыхают спокойно на коленях. С обеих сторон портика соединены с мечетью крытые галереи с длинными каменными скамейками. С улицы доносится приглушённая музыка.

Квартал столяров

7 марта

День, полный событий. Я отдыхал на лавке в квартале столяров. Около меня разговаривали два эфенди: один из них – огромный турок с белой бородой, с белоснежным платком на феске (от которой можно заметить только небольшой розовый кончик), в шароварах и зелёной жилетке, подпоясанный красным, цвета кармина, поясом. Второй – помладше, одетый в синие штаны и фиалковую жилетку. Перед ними широкая круглая тарелка. На ней вверх дном расставлены маленькие светлые чашки. За лавкой опрокинут огромный медный красный котёл. Купец продал всю свою чорбу. Он покоится, скрестив руки на коленях.

Мой сосед разводит руками, вяло поддерживает разговор. Одежды, движения – можно сойти с ума. Средневековье. Рубанки свистят, пилы скрипят, дощечки, совсем горячие, их сгибают в форму лука или круга и глухо отбивают звук. Языки пламени колышутся (над ними греют дерево).

Перед нами пристроился какой-то албанец, продавец пилава. Он приближается. Я становлюсь немного в сторону и быстро рисую.

На улицах Константинополя. Кон. XIX – нач. XX в.

Старик бежит ко мне, чтобы рассмотреть мой эскиз. Всё пропало. Отхожу пройтись, возвращаюсь и снова начинаю рисовать. Албанец снова подходит ко мне. Турки окружают его, просят, чтобы он сел на своё место. Он разъясняет что-то непонятное. Позже приносит длинную трубку, садится тяжеловесно, принимает вид курильщика и смотрит на меня смешно искоса. Что за примитивный народ! Они сохраняют детскую наивность и чрезмерную серьёзность в забавах.

Я – за моим третьим рисунком, и старый албанец, опоясанный своим красным фартуком, всё ещё сидит на корточках, окружённый прядями дыма из трубки цвета кораллов.

Нищие.

Ок. 1920

В другом месте какой-то турок с непомерным носом просит меня сделать ему портрет. Он обещает заплатить орехами. Начинаю рисовать. Мгновенно собирается толпа, будто вода в несущемся потоке. Чёрные буйволы колют меня своими рогами. Внезапно вся улочка заполнена. Продавец орехов просит меня как можно скорее убираться, он машет руками: «Олмаз, олмаз[14]…» Он недоволен портретом – нос кажется ему слишком длинным…

Вечером пробегаю многочисленными улицами, по-настоящему турецкими. Что за жизнь на участке вокруг Сулеймание, Баяазидие, Мехмедие! Всё спокойно. Нищие, присевшие по-восточному на тротуарах, тихо бубнят. Одинокие силуэты проходят без шума, другие умываются у длинных колодцев. Высоко в небе дивный призыв муэдзина бродит в тишине.

Мечети размещаются вывернутыми чашками, высокие минареты, тонкие балконы, белые и ажурные, где прохаживаются, как чёрные точки, муэдзины со звонкими голосами. В библейских дворах, очень широких, отдыхают верблюды. Мавзолеи султанов открыты. В молчаливом спокойствии между роскошными цветами тканей, шалей, камней и металлов покоятся останки падишаха.

Я вернулся в Харбие, перейдя по Новому мосту. Вид на пристань всегда хорош. Туркусовое море живёт, движется. Чёрные шаланды с белыми парусами отдыхают. Это сопоставление цветов напоминает мне наши старые иконы, где квадрат белой завесы вставляется в сине-чёрный фон.

8 марта

Какое очарование – вот это побережье Стамбула! Что за формы, какие краски, корабли, какой товар и толпа! Чёрные, синие, венецианская красная, бронзовые, розовые, пёстрые в полосах, или в одном сочном цвете. Паруса и мачты поднимаются ритмичным лесом, протягивая свою тёмную сеть на Галату и Перу, покрытую с другой стороны Золотого Рога кубическими домами. Плывут красные павильоны (сегодня байрам), сорочки, брюки, брезенты, натянутые как шатры, сушатся. Всюду валяются дольки мандаринок, цитронов и апельсинов под навесами, на земле, в корзинах, на командных мостиках, в трюмах кораблей (недаром побережье называется «Лимон Искелеси[15]»). Без передышки носильщики прут огромные тюки с тошнотворной кротостью. Они ломятся под тяжестью, бегут рысцой, крича: – Достур!..[16] Трудно следить за движением, так всё меняется, дышит, живёт. Со всех сторон народ напирает на вас безнадёжно. Как вечером в наших банях, шум народа превращается в прерывистый гам.

Воздух насыщен криком. Звон погремушки пронзает вас до боли. Где она звонит? Невозможно выяснить. Ощущается как одеревенение, ухо не ловит больше направление звука. Золотой Рог такой нарядный, плывёт быстро – то там в центре, то тут барахтается в грязных лужах, через брусья и углы набережной, где молодые ребята-носильщики вылавливают в воде мандаринки.

Многочисленные извилистые улочки, обрамлённые домами и складами розового и жёлто-канареечного цвета, выливают и проглатывают бесперебойные струи народа. Старые каменные дома в два или три этажа, с гзимсами на выступах и закруглениях и усложнёнными спиралями. Квадратные окна с наличниками в форме арок, охраняемые железными массивными прутами. Как будто в Венеции. Когда-то здесь был участок венецианцев и пизанцев, отделённый от Стамбула стеной^107.

Люблю созерцать жизнь, полную красок, на набережной. Картина с каиками всегда заманчива: длинные, нарядные, как венецианские гондолы, с носами, цветными бёдрами и подвижными вёслами. Их многоцветная чешуя мерцает, плывёт и меняется. На скамейках пурпурные ковры. Самые обычные лодки, «сандалы», сделаны из простого дерева. Причал. Пассажиры поднимаются (молодые барышни – кизляр – грациозно выпрыгивают, поправляя косынки). Отъезжают. Подходят женщины – ханумляры, часто одетые в фантастические чарчафы, охраняемые чёрными и таинственными завесами, эфенди, уважаемые ходжи, манерные пероты, какой-то пекарь с длинной лопатой – всё это движется без потрясений, с ритмом, перемещается без задержки, без замешательства…

Набережная Золотого Рога. 1920

Египетский базар

9 марта

Сегодня посчастливилось мне найти Египетский базар^108. Он лежит в двух шагах от Нового моста. Через аркады Эни-Джами надо выйти на какую-то заваленную улицу, и сразу слева вход под тёмной аркой (когда речь идёт об этом базаре, надо всегда сделать чертёж). Сколько раз я проходил перед этой нишей с железными прутьями!

Базар – это прямая улица, покрытая высоким сводом. Через вставленные в рамы доски слабо протискивается свет. Полутьма, земляной пол, справа и слева – торговые ряды «египетской» бакалеи. Чего здесь только нет! В маленьких и больших мешках, в огромных тюках разнообразные продукты. Пахнет Индией, Египтом, Аравией, Азией… Перец, корица, ладан, древесная смола всех сортов, ревень, имбирь, корни таинственные и известные, краски в порошке, мускат, сандаловое дерево, сера керамзитовая, амбра, арабская резина и различные клеи в «слезах», мастика, желатин, краска для ногтей и волос, ароматические мази для бровей, гашиш, опий, специальные краски для шерсти. На высоких прилавках всё это разложено с живописным вкусом. Руно, которое переливается через край. Ни шума, ни движения. Продавцы держатся тихо, сидят, «одурманенные» бакалейной атмосферой сладкой отравы. Лавка не похожа на лавку. Ни дверей, ни замков. Как это всё сохраняется и упорядочивается, один Аллах знает! На другом конце улицы надо протиснуть голову через железную решётку, и снова: свет, оглушительный шум, гам, толпа увлекает вас в свой поток и несёт.

Валиде Султан Джами (Эни-Джами). Кон. XIX – нач. XX в.

В сумерках поднимался по холму Сулеймание. Какой контраст со старой частью Стамбула! Проходил через пустые, обезлюдевшие участки. Можно было бы сказать, что ангел смерти прошёл там. Окна и двери герметично закрыты. Через щели проникает слабый свет свечи. Двери на секунду открываются, какая-то ханум протягивает бедному милостыню. Двери заново закрываются, и всё становится унылым. Одинокий нищий шепчет: «Аллах, Аллах…» Опускается ночь. Последний призыв муэдзина едва слышен. Он говорит речитативами, словно чайка, с верха минарета слабо освещённой мечети.

Вернулся в Харбие Старым мостом. Здесь появляются замечательные мысли. Но стоит только перейти на другую сторону, и моментально очарование восточной Шехерезады исчезает. Ставя ногу на первую улицу Перы, можно почувствовать себя вдруг в Европе. И эта Европа, низкопробная, делает всё ужасным и печальным.

13 марта

Жду отправления на острова. Порт кишит жизнью. Что-то прерывисто дышит, булькает, свистит и вдруг взрывается сдавленным грохотом. На воде каждую минуту панорама образует новые комбинации. Масса трансокеанской английской «Индианолы» тяжело поворачивается. На одной волне её мощный корпус заслоняет весь горизонт. Клубы дыма то закрывают точку Серая Бурну^109 с дворцами султанов, то открывают синие красоты Скутари.

Между шаландами и пароходами немало каиков, словно туча рыб с красными плавниками. Они плывут близко, быстрые, с большими взмахами вёсел. Глухой шум, подобный регулярному летнему дождю, который падает на лес, доходит до моста. Повсюду пароходы-черкеты причаливают к пристаням, где стоят уже лавки с восточными товарами. Люди мечутся, как в муравейнике.

15 марта

Живу на острове. Ем, работаю и отдыхаю после езды в Царьград. Вчера был в турецких купальнях. Хорошо помылся. Вечером прогулялся по лесу.

После обеда стало прохладно, а сейчас холодно. Над Царьградом и Халками нависают синие и тяжёлые облака. С севера веет ледяной ветер. В то время, когда я рисовал, внизу проходили турецкие рабочие. Они обернулись, засмеялись и произнесли акцентированные слова:

– Рус яхчи, тюрк яхчи. – (Рус хороший, турок хороший.)

Это очень симпатичный народ. Среди них чувствую себя хорошо, тогда как в отвратительной Пере страдаю от несправедливости жизни. Турки, склонённые и согнутые вдвое, тащат ужасные тяжести: шкафы, диваны, тюки, железные балки. Другие идут за ними, чисто одетые, ловкие, проворные. Народ с медленным мышлением работает, тогда как другие, лукавые, устраивают дела…

Наконец получил паспорт для заграницы. Консул спросил меня:

– Куда вы хотите ехать?

– Напишите: в Египет, – ответил я.

Возможно, что оттуда я действительно буду иметь счастье поехать в Афины и в край обелисков.

Скоро восемь дней, как я занимаю белую комнату, совсем чистую, на нижнем этаже «Фреско». Она сырая, и этим утром было даже холодно. Но взамен имею уединение и спокойствие, столь нужные художнику. На острове начинают цвести дикие вишни, а у нас это ещё даже не весна…

К вечеру бродил над берегом моря. Вода серой зелени, без берегов и гладкая, словно озеро, начинает насыщаться, приобретает у берега бледно-розово-лиловый цвет и пенится на красноватом песке. Вдали синие полосы азиатских берегов и треугольные вершины гор. Облака расплываются в синеватом, нежном цвете неба. Во всём сером пространстве, без границ неба и моря, отчётливо вырисовываются силуэты одиноких фелюк, которые, наверное, пришли из Азии. Поднятые паруса и мачты колышутся ритмичным движением. На боку фелюк ряд полос тёмно-синей, светлой охры, тёмно-коричневой и чёрной красок, таких характерных для Востока. Как часто мы видим их как ценную составляющую на картинах Делакруа и на наших старых иконах.

17 марта

Вчерашний день отметился примечательным событием. Как обычно, готовился поехать в Константинополь. Сел на второй корабль. Было солнечно. С моря поднималась дымка, то зелёная, то тёмно-синяя. Издалека надувались паруса турецких фелюк. На азиатском берегу с проезжающего поезда развевался стружками дым.

Корабль причаливал к Халки, Антигони и Проти и быстро от островов отчаливал. Уже ясно были видны Айя София, башня Галаты. Пассажиры собрались на мосту корабля. Нервничая, смотрят, дискутируют. Угрожающие военные корабли союзников заблокировали въезд в Царьград. Неожиданная французская команда:

– Капитан, отступи назад, Гайдар Паша^110!

На палубе большое оживление. Гигантские жерла пушек одного из броненосцев направлены на Скутари. Мы причаливаем в Гайдар Паша на азиатской стороне. Капитан выходит на мостик и объясняет по-турецки:

– Въезд в Царьград сегодня запрещён. Стамбулу угрожает бомбардировка. Должны вернуться на острова^111.

Пароход поворачивает. Жерло пушки появляется перед нами, и тот же французский офицер кричит и угрожает. Ему объясняют, что корабль плывёт к островам. Греки поднимают гам, и кричат «браво». Кажется, что вчера был последний день для утверждения условий мира. Турки не хотят подписывать, и были уже стычки между их частями и армиями Антанты. Многие англичане убиты в Галате. Была провозглашена священная война. Такие слухи. Никто не знает на самом деле, как обстоят дела. Что точно, так это то, что нам не разрешили въехать в Царьград (а у меня была такая охота работать) и что у Галатского моста в порту были видны тёмные массы военных кораблей. Некий английский офицер рассказывал, что перед городом выстроились тридцать пять броненосцев. Что там делается? Ничего не знаю.

Приближаемся к первому острову. Туман закрыл горизонт густой завесой. В двух метрах ничего нельзя увидеть. Вода, воздух, всё было серое, насыщенное странным свечением. Тяжело было причалить к Проти. Фантасмагория. Если пристально вглядеться, можно было различить очень высоко, во мгле, волнистую линию гор. Мы стояли часами между Антигони и Халки. Сирены отчаянно верещали, свисток завывал без удержу. Корабль топтался на месте, не бросая якоря.

Вечером я был здесь, чтобы сделать этюд острова с другой стороны. Японская мимоза цвела. Вернулся в сумерках через лес. Внизу светилось ночными огнями село. Издали брезжат туманные очертания Халки и Антигони при закатном солнце. На тёмном фоне леса поднималось маленькое дерево, всё белое от цветов.

Я закончил мой этюд. Формы смягчались, укутывались в тёмную синь ночи. Моя душа радостно пела. Чувствовал себя тихим, спокойным…

18 марта

Замечательный денёк. С утра бродил на берегу или лежал, вытянувшись, чтобы погреться на солнце. Много рисовал, иным способом, чем обычно. Удивительно! Это даёт странный рисунок в японском стиле. Я совсем не думал об этом. Наверное, научила природа, которая меня окружает.

Погода необычная. Целый день море, будто зеркало, серо-синее, небо неподвижно. Пахнет водорослями. Издали долетает неясный шум от фелюк и голоса из окон монастыря (на горе)112 и рокот моторной лодки.

Я разулся и долго с радостью шлёпал по воде. Совсем поздно, вечером, опять рисовал. «Японизированные» вершины азиатских гор заливают весь горизонт кобальтом ночи. Гладкое небо начинает сморщиваться. Можно наблюдать, как внезапно освобождённый ветер поднимает волны.

На острове Принкипо. Открытка. Ок. 1920

Приехал С. В Царьграде уже всё спокойно, и рейсы выполняются регулярно.

19 марта

День гораздо лучше вчерашнего. Прогуливаюсь по высокому крутому берегу в южной части острова. Всё окутано синим густым туманом, искрящимся на солнце. Тепло и тихо. Море абсолютно спокойное. Не увидать, где оно сливается с небом. Воздух горячий, насыщенный ароматами. От вдыхания его нельзя устать. Время от времени с севера доходит слабый ветерок.

Ближе к берегу краски насыщеннее. Они подобны цветам византийской мозаики. В глубоком море плещется род морской выдры или толстой рыбы. Камни играют. В серо-зелёных кустах щебечет синичка, прогуливаются цокотухи-сороки. Огромные чайки бьют крыльями, верещат и пролетают над моей головой. Земля вспаханная, красная, как огонь, щедро выдыхает испарения… Пряди бледных гор Анатолии, кажется, на мгновения исчезают. Там, за заливом, турецкий город Измит – старая византийская Никомедия, римская Вифиния, легендарный Астакос, старейшая колония греков из Мегары.

Наслоения человеческой культуры подобны наслоениям земли. Сколько событий, имён, счастья, стихийных бедствий и гибелей! И какие парадоксы судьбы, которые встретили Константина Великого – основоположника блестящего города, – так же, как и Мохаммеда Завоевателя, который нанёс ему смертельный удар! Один и второй покоятся недалеко от Никомедии-Измита^113.

Фонтан султана Ахмеда III. 1912

В течение короткого византийского периода острова несколько раз меняли свои названия. Они назывались Демонесскими (Народными), Паподенесскими (Монашескими, так как там было много монастырей), и, наконец, – Принцевыми. Сюда ссылали императоров, монастыри служили местами заточения императриц и их детей. На Принкипо, в монастыре Кама-рес, императрица Ирина, свергнутая Никифором I, тяжело закончила свои дни. Позднее императрица Зоя, дочка Константина VIII и мать Алексея Комнина со своими детьми. Острова переживали все перипетии в жизни знаменитой столицы. Все события находили здесь своё отражение, как и в наши дни. Они подвергались нападению пиратов, захватывались латинянами и разорялись венецианскими корсарами. Самые лучшие и наиболее процветающие острова теперь отошли англичанам, самые пустынные – достались американцам.

22 марта

С утра мерцает в комнате солнце. Его лучи падали прямо на моё лицо и разбудили меня. Бойко ем завтрак, беру свои картоны и еду в Стамбул. Никогда не было в моей душе столько покоя, как сегодня.

Прибыл в Эски-Кепру новой дорогой: туда, где турецкие улочки сбегают в скучные европейские участки Перы, в которые они вливаются.

У Адмиралтейства (оно выходит на Золотой Рог)114 я открыл старый фонтан, очень похожий на индусскую пагоду. Его построил Ахмед III. Маленький, в форме луковицы купол, из глубоких изгибов свод^115. Между колоннами мотивы из чудесного тонкого железа. Фаянсовые панели, массивный бассейн в камне, куда падает струя воды. Какая-то турчанка возвращалась от фонтана с кувшином на голове. Сделал рисунок карандашом.

Дворец Топкапы.

Старый платан во Дворе янычар. Кон. XIX – нач. XX в.

Со Старого моста открывается великолепная панорама. Это средоточие красоты Царьграда. Золотой Рог меняет всё время чешую. Она блестит, как золото, обретает меняющийся цвет изумрудов, становится серой или превращается в яшму. Слова и названия цветов кажутся слишком смутными, чтобы это передать… Сижу на тех же столбах: окружают меня грязь, щели, ямы. Внизу, вижу, плывут корабли, фелюки волнуются, живут. Редкие прохожие передвигаются, словно синие тени. Рождённые здесь, они объединяются в симфонию на этом широком просторе и отвечают друг другу отголоском тысячи голосов из отдалённых уголков огромного города городов, самого фантастического среди городов!

Опять видел Св. Софию и ещё раз был очарован. Вокруг, куда ни шагнёшь, бьёт сияние и слава этого гениального произведения. Мрамор, гранит, порфир – какое благородство и какие цвета! Как они смягчают гигантские стены!

От Айя Софии, переходя против фонтана Ахмеда III (в том же стиле, что в Галате)116, через высокие стрельчатые двери, пробитые в византийской стене, я вышел на уютную площадь янычар^117. Церковь Св. Ирины, современная Св. Софии, заливает всю площадь розовым цветом^118. В центре площади, недалеко от руин конака, старый платан янычар прислонился к гранитной колонне. От него осталась только половина, но и она невероятного размера^119. В глубине можно увидеть дверь, башни в форме шатров и стены Серая… Когда-то это было самое святое и наиболее оживлённое место Стамбула. Теперь два стража, которые охраняют вход, дают лишь слабое представление о блестящей эпохе древних султанов.

В день селямлика падишах в золочёной карете, запряжённой белыми лошадьми, переезжал через площадь, чтобы добраться из Св. Софии в свой дворец. Во главе кортежа гарцевали самые высокопоставленные янычары. Члены свиты, вооружённые, в огромных тюрбанах. Одеты в кафтаны ослепительных цветов. Шли парами. Народ кричал восторженно:

– Падишах хим чок якшам[17]. – Это так венецианец Доменико Франческо (1565) зарисовал триумфальный въезд Сулеймана Великолепного^120.

Времена изменились. С площади вышла колонна французских негров. «Обезьяны», сильные, хорошо построенные, держались гордо. Они положили оружие, сбросили блузы зелёно-рыжего цвета, красные фески и начали делать гимнастику под команду своих командиров. Эта картина, сравнимая с образом из Старого Серая, наверное, не по вкусу туркам, которые наблюдали красивое шествие завоевателей.

Пройдя Чинили-киоск^121, я спустился в дворцовый парк [Гюльхане]. Колоссальные стены, суровые и молчаливые, хранят секреты киосков. Сквозь ветки огромных скрюченных деревьев можно увидеть Стамбул романтический: мечети с их минаретами, Золотой Рог, Галату, порт – все темнеет в голубом весеннем тумане и исчезает в дымке. Нехотя, по Эни-Кепру, вернулся в Харбие. Под мостом, в узком месте, турки гудят в своих шаландах. Проносятся мимо каики, толпа кишит, корабли стоят…

25 марта

Погода ужасная. Собираюсь в Стамбул. Неожиданно небо проясняется. На Старом мосту всё интересно. Синий цвет бесконечного города, чёрное ожерелье кораблей, розовые стены на побережье – что сказал бы Делакруа!

День не прошёл без удачи. Рисовал турчанку в чарчафе цвета мальвы с жёлтыми яблоками. Следил за ней так долго, пока она не села в белый каик, который похитил её, как белый призрак из Стамбула. Позже – некоего азиата в синих коротких шароварах с чёрной жилеткой анатолийцев (плечи малинового цвета, вытканные арабесками), на голове белая фригийская шапочка, перевязанная фиалковым платком. Бежал, словно сумасшедший, вслед за ним, пробивая себе в толпе проход. Десять раз он исчезал, словно проваливался сквозь землю, но мне всё время везло его ловить в тесном лабиринте улочек. Под ногами месиво, лужи воды и грязи. Буйволы колют бока рогами. Рисую на бегу. К счастью, смог закончить в ту минуту, когда мой азиатик задержался на мгновение, глядя на Золотой Рог.

Алексей Грищенко.

Музицирующая в лодке. 1920-е.

Бумага, акварель

Толпа мне сильно мешает. Люди теснятся вокруг меня, подсматривают, присматриваются. Если я спрячусь на какую-то высоту, они приносят сундуки, стулья, прикатывают бочонки и тычутся большим носом в картон. Преимущественно греки.

В одном месте я сказал:

– Чтобы посмотреть, надо платить. – Повернул мой рисунок к стене. Это помогло. Многие быстро отошли, ощупывая карманы…

Однако один из них живо оборачивается, протягивает пять пиастров решительным движением.

– Айда, – иди, – говорю ему, рассерженный.

Он втискивает мне свои деньги в руку. Я беру, поворачиваю картон. Смущённый смех… Любопытная толпа толчётся вокруг. Какой-то полицейский продирается сквозь неё – едва смог убежать живой…

На Золотом Роге проскользнул на шаланду Два молодых грузчика полезли за мной, окружили меня. Я подскочил и закричал так сильно, что они убежали, как крысы. Один из них прыгнул в воду. В эту минуту отвязали якорные цепи, и шаланда закачалась. На берегу кто-то смеётся и скандалит. С плывущей шаланды я перескочил в другую.

1 апреля

После нескольких дней дождя вновь распогодилось. Когда нет дома и живёшь на улице, которая часто заменяет мастерскую и служит местом отдыха, то радуешься, когда видишь солнце и хорошую погоду.

На Эни-Кепру необычная суета. Проход на мост преграждает верёвка. Перед будками менял стоят турки, одетые в длинные блузы, стоят, зажатые в ряд, и кладут полпиастра – как пошлину за переезд через мост. Ничего не берут у русских, только делают вид, выставляя руки.

Можно видеть забавные сцены. Кто-то протиснулся через верёвку. Другой спрятался в трамвай, чтобы пройти без жетона. Его ловят. Догоняют третьего с угрозами. Тысячеголосый гам. Мгновенно всё смешивается. Адский шум, потом всё стихает, а потом начинается ещё с большей силой.

2 апреля

Часто отдыхаю во дворе Баязид. Каждый раз удивляюсь её колоннам из порфира или зелёного пятнистого мрамора. Они происходят из какой-то старой византийской церкви, но никто не знает, для какой языческой святыни их сюда привезли.

Двор мечети Баязида. 1910

У входа через портик огромная полукруглая порфировая плита испорчена. Она отполирована и вмурована между плитами. Всё здесь напоминает прошлое, великие события. Здесь, где стоит [мечеть] Баязид, во времена Византии размещался форум Таурус [Бычий], а Капитолий – где теперь Министерство войны и башня Сераскиерата^122. Площадь Капитолия с Бычьим форумом была самой центральной и широкой площадью старой столицы, где поднималась спиралью порфировая колонна со статуей Феодосия I. Она и сегодня – важнейший центр Стамбула. Через форум проходит триумфальная улица Месси (центральная часть), одна из самых оживлённых артерий города^123.

Во всю её длину во многих местах тянулись крытые аркады с полусферическими сводами, там находились атрополии (пекарни) и лавки с наиболее ценными столичными товарами. (Из-за этого квартал между форумами Таурус и Константина^124 назывался Атрополия.) Многочисленные византийские аркады являются частью сегодняшнего БуюкЧарси (Большого базара^125).

Между Бычьим форумом и Ипподромом был ещё форум Константина. На нём возвышалась великолепная порфировая колонна, увенчанная статуей основателя Нового Рима с крестом в руке. Колонна сейчас утратила около пяти метров; камни основания образуют цельный блок, завершающийся вырезанным изображением лаврового венка.

За кварталом Филадельфия Месси разделяется. Одна улица поднимается к улице Апостолов (где сейчас находится мечеть Фатих) и уходит далеко, к Кахрие-Джами и к воротам Эдирне-Капу. Вторая сворачивает к Мраморному морю, спускается к устью Ликуса, а затем поднимается на вершину седьмого холма к форуму Аркадия, с колонной и статуей в его честь, и далее проходит через первые Золотые ворота (в стене Константина) к Золотым воротам, Семибашенному замку^126 и стенам Феодосия. Отсюда начинался триумфальный въезд императорского кортежа и византийских полководцев, иногда с головами побеждённых. От акведука Валента, как и сегодня, шла поперечная ось через весь город к Золотому Рогу и Платее^127.

Артерии византийского города (как его топография мало изменилась!) остались главными артериями оттоманской столицы. Здесь бегут трамваи, гудят ара-баджи. Здесь находятся лучшие мечети, самые красивые киоски в замечательных садах, мавзолеи с золотыми надписями и лакированной росписью, кладбища за высокой проволочной оградой с блестящими прутьями. Это наиболее оживлённая часть Стамбула с толпой элегантных османов.

Сюда приходят, как стаи птиц, барышни и дамы в современных чарчафах или одетые в особые женские накидки, – таких разных, говорящих об их характере. Одни – одного цвета, кокетливо-грациозные, с короткой пелериной, из которой выступают рукава корсажа в чудных пятнах. Другие – с оборками, длинные, иногда до земли, со странными мотивами (как на костюмах жён бояр XVII века) и с длинными лентами, которые тянутся по земле. Старшины в высоких меховых шапках, важные (теперь печальные) баши в шинелях немецких генералов. Имамы, муэдзины и суровые, замкнутые дервиши с запавшими и влажными глазами.

Все идут без спешки по тротуарам, как и посреди улицы, где мальчишки, чистильщики сапог, задерживают прохожих взмахами щёток. Хельведжи стоят перед сладостями, орехами. Игрушки разложены на коврах. Иногда сквозь толпу протиснется какой-то продавец газет, покрикивая «Актам»[18], или какой-то носильщик с полной корзиной расталкивает прохожих.

Между рядами магазинов порой можно найти бани с розовыми куполами. Тютюнджи – продавцы табака со звонком, который звонит без перерыва целый день, как заведённые стенные часы. Кондитерские и кофейни обращены к улицам застеклёнными аркадами.

Сквозь закрытые двери можно видеть забавные сцены. На коврах под оранжевыми, синими и розовыми аркадами сидят пёстрой толпой покупатели, часто разутые, и их скрещённые ноги дают возможность увидеть цветные чулки. Опёршись на ковры, покрывающие стены, они мечтательно смакуют трубки или, наклонившись над чашками кофе, читают газеты, тайком обмениваются мнениями о Кемаль-паше^128, смеются над французами и англичанами.

В углу горит беспрерывно кафельная печь, на прилавке, возле кучи маленьких цветных узкой формы рюмок, можно видеть большой самовар из красной меди. На столах фонарики. На стенах – сверкающие синим народные картинки. Знаменитые кофейни не сильно изменились со времён Византии. Они сохранили античный характер: в пропорциях, красках, соотношениях размеров проёмов и стоящих рядом людей. Как часто можно встретить эту архитектуру на наших иконах!

За Баязид, перед широким видом Мармары^129 задержался долго на холмистой местности. Любовался картиной, которую мы, русские, так хорошо понимаем. Малые турченята пускают летающих бумажных змеев – гигантские, пёстрые, с рожками, цвета клубники или зелёного, оранжевого, синего, розового цветов. Длинные хвосты чертили зигзаги и развевались в синем романтическом просторе. Сколько восхищения и радости, сколько соревнования в этом детском весеннем спорте.

А впрочем, это не спорт, предназначенный исключительно для детей. Я вижу почтенного эфенди, который неистово забавляется, разматывая из клубка на палку бесконечную хлопчатобумажную нить.

Вернулся в Харбие изнемогший от усталости. Загорались уже огни городов: Стамбула, Перы, Галаты, Скутари. У Золотого Рога и Босфора вода сине-чёрная. Какая-то черкета, сверкая фонарём, кружит возле мостов и исчезает в направлении островов. Слышна тоскливая песня, которую словно колышет ветер. Очертания лодки едва заметные. Может, это песня какого-то каиджи из горячего Курдистана.

3 апреля

Зашёл в Св. Софию уже после полудня. Никогда не сумею передать все мои впечатления. Служба только началась. Жалостная молитва имамов, казалось, звучала из кавказской флейты – зурны. Тысячи верующих сидят на корточках длинными чёрными рядами. Как они чудесно дополняют силу гигантской базилики! Античная Св. София кажется сконструированной наискосок. Михраб – алтарь – ориентированный на юг, в сторону Мекки. Параллельные ряды молящихся, и между ними плоские ящики (в которые складывают туфли), повёрнутые под непрямым углом к стенам.

Вдруг правоверные поднимаются, как один человек. Разительно синие жилеты прекрасно гармонизируют с серым мрамором. Дикие призывы муэдзина, словно ускоренные порывистым течением, падают и рассеиваются в звонком и равномерном повторении.

Вся церковь гремит, её жалобные вздохи отражаются на хорах. А потом, будто стаккато, – глубокая тишина. Ни движения, ни звука, ни шума. Все в восторге, прикованные к местам. Слышно колыхание воздуха… Гигантские лучи солнца вливаются через окно большого купола и соскальзывают по огромным удивительным дискам золотых щитов, повешенных очень высоко на центральных колоннах. Охряная зелень нутра и золото запутанных арабских букв – в диссонансе всей базилике. И снова страстные звуки глубокого голоса певца, переходящего на фальцет. Они наполняют базилику монотонным чтением. Мистические лучи солнца исчезают. Освещение снижается. Вся блестящая масса становится серой. Канделябры чернеют, углы наполняются роскошными синими тенями. Гнусавый голос имама задерживается на одной и той же ноте, бормоча тихо: «Ган, ган, ган»… Слышно глухое повторение. Ряды тысяч людей падают на колени. И это делают много раз подряд под неистовые восклицания муэдзинов, которые с хоров отвечают имамам.

Храм, как живое существо, имеет свою жизнь. В присутствии людей или без них, в тишине или в голосе молитв. Сегодня я увидел Св. Софию особую, величественную, важную, как никогда! Можно понять послов Владимира Киевского, которые во время Богослужения воскликнули: «Мы не знаем, где мы, на небе или на земле»130.

Намаз закончен. Ряды правоверных раздробляются, и толпа выливается из мечети. Здесь и там остаются живописные кучки людей. Какой-то старик проповедник приволок низкий стол почти на середину храма. Он садится по-турецки, расстёгивает свою одежду из верблюжьей шерсти, кладёт широкие руки, повёрнутые ладонями, созерцает тех, кто приближается. Сразу же около него, большого и важного, маленькая наивная девочка с круглым и матовым лицом, маленький мальчик и ещё один, смуглый, с мрачным и интеллигентным взглядом, в цилиндрической феске. Они сидят друг около друга с руками на коленях и бросают любопытные взгляды на хорошее, цвета меди, лицо кетиба.

Круг расширяется. Турчанки в длинных белых одеждах и чёрных косынках, опущенных на лицо, старцы, подростки. За ними становятся могучие эфенди с чекме-нами на плечах, открытыми как у наших запорожских казаков. Руки засунуты в красные пояса. Под белым сарыком, надвинутым очень низко, глаза проповедника блестят вдохновением. Тихо, низким голосом начинает он рассказывать о пророке Мохаммеде. Это, кажется, то, что я смог понять.

Невозможно передать всё искусство рассказчика, экспрессивные движения, волнение, мимику глаз. Я слушал, как и все верующие, и не мог оторвать глаз от его фигуры и этой евангельской, восточной картины. То он поднимает руки и неожиданно раскрывает удивлённые глаза. То он их зажмуривает, склоняет голову, упирает белую бороду в могучую грудь и становится молчаливым.

Выпрямляется, волнуется, вдохновенным движением указывает на небо, ищет глазами кого-то в толпе, возвышается, направляет палец в сторону земли. То снова он умолкает на минуту и начинает тихо напевать. Есть там горы, птицы, пустыня, разговор с Аллахом, Пророком. Весь Восток и чары евангельских картин славного Дуччо^131. Недаром существует легенда, о том, что он учился в Царьграде, который был, правда, в ту пору византийский.

Голос кетиба милый, с сильными переливами, временами с нижними модуляциями. Часто он звучит захватывающими каскадами ливня. Проповедник говорит в то время, когда какой-то слепой нищий, присев на высокой подушке у дверей, произносит слова монотонной молитвы. Его тоскливая жалоба, бесконечная и печальная, тянется как шелковистая нить…

Весь этот шум и звуки, костюмы и стены, игра цветных мозаик и мрамора – что за картина Востока, всегда живой Византии! Сегодняшнее богослужение простое и с наслаждением растянутое, как дух самого ислама, без единого намёка на человеческие лица, без таинственности и мистичности, никак не похоже на византийскую литургию, а однако – святыня остаётся величавой, живой и таинственной, как творение.

Проповедь закончена. Очень высоко, прямо над куполом, слышны три звонких удара грома. Их грохот гремит и отдаляется. Углы всё более и более темнеют. Цвета радуги, которые светились только что – на михрабе, – померкли. Во дворе ливень тёплого и щедрого дождя.

Появляется блестящее солнце, как летом. Ахмедие^132 вырисовывается совсем чёрная на фоне тёмных, синих и блестящих облаков, несущихся со стороны Азии. Это значит, что лето близко и моим несчастьям конец…

На острове Принкипо. 1920-е

6 апреля

Опять на острове. Было несколько исключительно ароматных дней. Расцвёл пахучий горошек, а также мимоза и абрикосовые деревья. Серые и дождливые дни приятные тоже: море томно-ленивое, будто убаюканное сном. Завтра еду в Царьград.

Священный дворец

7 апреля

Приехал очень рано и пошёл прямо на площадь Ат-Мей-дани, где Ахмедие, как лес, возносится шестью минаретами. Муэдзин снимает бабуши (они у моего дедушки не были так велики). Ступаю бесшумно по мягким коврам. Чувствую, будто понесла меня синева безграничного воздуха.

Белые сферы куполов простираются очень высоко, их поддерживают гигантские столбы и мощные стены. Мерцает чудесная синяя, белая, зелёная керамика. Ливень света вливается через многочисленные окна. Грандиозный дворец сверкает радостью и роскошью. С купола спускается тонко выкованный неслыханных размеров канделябр^133. По стенам чёрные надписи сахабов^134. Двое французских старшин в синих униформах смешно тащат за собой свои туфли. Очарованные, они не забывают осмотреть небесную арку. Живописные цыгане оживляют галереи и двор. Могучие деревья колышут свою весеннюю зелень.

Прохожу перед мавзолеем Ахмеда^135 вдоль проволочной ограды и выхожу на другую сторону площади. Чувствуется вплоть до наших дней, что здесь был один из центров античной столицы. На этом месте находилась главная, самая блестящая часть города, которая была в сильном контрасте с грязными его перифериями. В Св. Софии, Августейоне, Священном Дворце^136 и Ипподроме группировалась жизнь религиозная, духовная, и политическая, художественная и интеллектуальная, жизнь развлечений и любви – всё то, что владело не только Царьградом, но и всей империей. Императорская Византия проявилась здесь во всём своём блеске, в драматических событиях, в своих потерях и завоеваниях. Здесь рождались гениальные фигуры, которые управляли целым миром собственным талантом, вдохновением и созиданием.

Рядом со Св. Софией Августейон формировал квадрат (они были разделены проволочной решёткой и часовней для крещения, превращённой теперь в мавзолей султанов). Между столбами крытого портика были размещены греческие статуи. В центре стояла огромная колонна с изваянием императора^137. Здесь прогуливались студенты, патриции, пророки и шарлатаны города. Перед магазинами происходили нескончаемые дискуссии, неистовство которых было присуще лишь Византии.

От Августейона начинается блистательная улица Месси. Она проходит перед Ипподромом, сейчас – это улица Диван Иолу^138. Знаменитые константинопольские гонки колесниц – стержень политической жизни эпохи, арена битвы двух партий – синих и зелёных, и пять столетий спустя сохраняют о себе память в турецком названии площади – Ат-Мейдани, которое буквально переводится как Конная площадь.

Ипподром можно было распознать только по трём памятникам и вытянутой форме площади. В центре мы видим Змеиную колонну^139, в которой ощущается глубокая древность. Она была привезена в Третий Рим Константином Великим наряду с другими памятниками. Сплетённые тела бронзовых змей отдают бирюзой. Когда-то головы змей служили основанием золотому треножнику, поддерживающему позолоченную вазу, имевшую в диаметре три метра. (Османские историки утверждают, что будто бы Магомет отсёк голову последней змее в состоянии гнева.)

Теперь к ней близко подойти нельзя. Больше половины из её пяти метров утопает в колодце, окружённом решёткой. Во время раскопок в колонне была открыта свинцовая трубка и трубы, идущие от акведука. Вероятно, когда-то колонна служила фонтаном.

На той же линии (называемой Spina}^\ которая пересекает Ипподром, находится обелиск строгого и сурового стиля, привезённый из Египта Феодосием. Розовый гранит глубоко изрезан чёткими иероглифами. Совы с круглыми глазами, странные птицы, треугольники, круги доказывают древнее происхождение обелиска. Он был воздвигнут в Гелиополисе (позднее Юстиниан привёз оттуда порфировые колонны для Софии) фараоном Тутмесом (1700 г. до н. э). Пропорции обелиска укорочены. Прерванная надпись также подтверждает, что колонна раньше была выше^141.

Мраморная база, на которой стоит обелиск (на четырёх бронзовых кубах), со всех сторон украшена барельефами. Резьба типично византийского стиля исполнена наивности и особого шарма, она кажется исполненной на слоновой кости. Император на троне, императрица и два их сына – Гонорий и Аркадий. На других рельефах император во дворце участвует в играх, раздаёт деньги воинам, принимает дары от вассалов; снова во дворце с короной в руке окружён прекрасными куртизанками. Левая часть с женскими удлинёнными фигурами особенно замечательна. Под ложей два ряда голов представляют императорскую гвардию, и ниже – поразительная сцена с полуобнажёнными танцовщицами и музыкантами, играющими на древних эллинских инструментах (лире, флейте Лигейи^142, флейте Пана, состоящей из семи трубок в форме веера).

Силуэты танцовщиц и музыкантов – совершенно языческие, как будто они сошли со стен одного из домов в Помпеях. Во всех рельефах ощущается, что Византия ещё целиком пронизана римским духом. Под помостом, на котором выступают музыканты (решётка^143 также замечательна своим чисто византийским стилем), видна аркада из высоких колонн, сквозь которую колесницы выезжали на ипподром. На цоколе – сцена, изображающая установку обелиска. Надписи и римские типажи указывают на первые века Константинополя, так же как и сами мраморные плиты, все изъеденные временем, как и булыжник старой мостовой.

С другой стороны площади стоит одинокая колонна, множество трещин в изрядно выветренном камне – Золотой Колосс, когда-то столь знаменитый^144. Листы позолоченной бронзы (изображавшие подвиги императора) были переплавлены крестоносцами на монеты.

Ипподром и Айя София. Апрель 1919

Позади колонны находилось множество исторических памятников: настоящий музей античного искусства. Один Феодосий Великий вывез из Дельф три тысячи скульптур.

Цирк в Царьграде занимал большую площадь и мог вместить сто тысяч зрителей. В части, обращённой в сторону Св. Софии (поразительна эта близость ипподрома и церкви, разгула и святости – в этом само существо византинизма), была императорская ложа (миниатюрный дворец на 24 колоннах), соединённая с церковью Св. Стефана^145, где императрица, оставаясь невидимой, в сопровождении патрициев могла присутствовать на зрелище.[19] Дворцовую башню венчали кони Лисиппа, знаменитые в древности, чья судьба была так богата событиями[20]. Мраморные скамейки арен заканчивались террасой, украшенной статуями, откуда простирался обширный вид на Пропонтиду^146 и Принцевы острова. Прикрывал ипподром, где всегда кишела живописная толпа, огромный велум

Этим утром светит апрельское солнце. На площади тишина, и цветники с цветущими цветами – как в Париже.

Трудно представить себе праздничный день на ипподроме, куда сбегалась вся шумная столица, где завязывалось столько «романов» (на его доски выходила сама Феодора, дочь надзирателя за медведями, которая пленила Юстиниана своей красотой, умом, своей проникновенностью и смогла держать в руках как его, так и огромную империю в течение четверти века), где партии синих и зелёных делили весь город на два вражеских лагеря, от императора и императрицы до последнего служителя арены. Не осталось никаких следов пролитой крови.

В 532 году игры завершились непредвиденной трагедией. Зелёные, взбунтовавшиеся против дерзких преступлений и безнаказанного грабежа, устроенного синими, выступили против своих врагов^147. Бойня, длившаяся шесть дней, в результате коснулась каждого, поскольку драка в цирке переросла в угрожающую революцию. Сам Юстиниан был готов покинуть пылающую столицу. Раздражённые толпы уже украшали царскими одеждами нового императора, когда Феодора спасла жизнь и трон своего трусливого супруга: Велизарием были истреблены пятьдесят тысяч зелёных, запертых в цирке…

На этой площади начиналась ещё одна столичная трагедия, на этот раз османская, когда Махмуд II устроил расправу над янычарами, счёт убитых шёл на тысячи^148.

Императорский дворец был соединён прямо с храмом. Из Августейона открывались массивные железные двери в вестибюль обширного дворца, который своей асимметрией напоминал какой-то восточный город. Великолепные дворцы, изолированные церкви, построенные в разные эпохи, оратории, часовни, крещальни, библиотеки, содержавшие редчайшие рукописи, гвардейские полки, конюшни, подземные тюрьмы, галереи, портики с аркадами, узкие улицы, площади, вековые деревья в палатках, большие лестницы, открытые террасы, фонтаны, решётки, газоны, аллеи, ведущие к морю и утопающие в зелени, порт с императорскими галерами – величие и немыслимое богатство, изящество вкуса и чисто восточного восприятия жизни.

Мечеть Ахмедие (Голубая мечеть). 1900

Это удивительный город, замкнутый в своеобразном этикете, имел десять тысяч человек населения. Монахи, священники, охранники в экзотических нарядах, слуги, привратники и евнухи императорских комнат и недоступных посторонним гинекеев, секретари, которые обеспечивали связь с различными внутренними и внешними департаментами, множество самой разнообразной челяди – манежа, кухни, лакеи приёмных комнат, организаторы блестящих процессий, музыканты, актёры и художники, привлечённые ко двору, и певцы многочисленного хора.

Посещение дворца было священной мечтой каждого, кто приходил с севера, востока или запада. О нём рассказывали легенды. Он был символом богатства и могущества византийской империи, образцом обычаев и хороших манер. Посетители, иноземные купцы, просители, поклонники-энтузиасты – вносили ещё больше жизни, цветов, пестроты, шума, экзотической фантазии.

Отшельники из египетской Фиваиды выделялись своими лохмотьями на фоне пурпура царских одежд и, казалось, приходили с другого конца мира (часто они находили убежище во дворце Феодоры, преследуемы за ересь). Русские варяги, одетые в рубашки из белого полотна, вооружённые и усатые гунны, краснокожие полуголые африканцы, суровые готы, защищённые своими панцирями, стройные арабы – каждый приносил из своей страны подарки, проявляя свой национальный колорит.

От дворца не осталось ни следа. На огромной территории, которую он занимал прежде, теперь стоит целая череда деревянных домиков, мечеть Ахмедие, двор и жёлтое здание министерства юстиции.

А однако Лобарт воспроизвёл до мельчайших подробностей византийский кремль: все его части, названия помещений и церемоний, которые происходили в них^149.

Вестибюль назывался «халки». Здесь находился отдел охраны, суд, зал приёмов, парадная столовая, большая консистория. Вестибюль, который перестроил Юстиниан, удивлял иностранцев великолепием используемого материала, блеском и изобретательностью своей архитектуры. Разноцветный мрамор, золочёные мозаики. Пол выстлан плитами из порфира, яшмы, синего серпентина, оникса, перламутра, – и всё это покрыто цветными коврами. На стенах – мозаичные картины (что, может, были образцом для фресок на лестнице нашей Св. Софии в Киеве^150). Между образами Спасителя и Пречистой Девы – портреты Феодоры и Юстиниана в дворцовых одеждах.

В консистории – зала, великолепно украшенная драгоценными металлами, шёлковыми тканями нежных цветов. В глубине три ступени из порфира подводят к престолу императора, помещённого между двумя фигурами с опущенными крыльями и лавровыми венками на головах. Весь трон выполнен в золоте и драгоценных камнях, увенчанный золотым куполом, который покоился на четырёх колоннах. Достаточно вспомнить какую-нибудь вазу из византийского музея, выложенную драгоценными камнями и благородными металлами, чтобы представить стиль и красоту этого трона.

В дни приёмов император приходил принимать в них участие так, чтобы его не видели. Потом, словно чудом, возвышалась завеса, играл орган, ему вторил хор сильных голосов. Послы, охваченные священным страхом, падали на землю, простирались тогда, когда император поднимался уже наверх (с помощью специального механизма). В такой атмосфере чуда послы разглядывали «божественную» фигуру императора, который появлялся на трибунах, переодетый в другие одежды.

Со вкусом и исключительным тактом Византия умела насыщать повседневную жизнь фантазией и божественной мистерией. В наши дни мы можем почувствовать мистический стиль литургии во внезапном опускании завесы, в праздничном появлении священников и их процессий, в блеске нарядов, игре цветов, ритме и звучании литаний[21].

В этом месте дух Византии воскресает в дивной форме замечательных икон, таких непонятных для средневековой, практичной и лишённой всякой радости Европы, чуждой чудесам и проявлениям искусства в каждом жизненном явлении, ещё более, чем в эпоху, в которой живём мы.

Из «халки» входили в «триклиниум»[22]. Здесь происходили пиршества. Здесь император угощал чужих властелинов, не обычных гостей. Здесь были запасные комнаты императора, тайные покои императрицы с секретными казематами. Двенадцать лет прятала здесь Феодора Артемия^151 цареградского патриарха, преследуемого Юстинианом за ересь. В золотой комнате происходили большие церемонии: коронации, свадьбы императора, особые приёмы. Они ослепляли великолепием. Тронный зал выходил прямо во двор, отделённый пурпурной завесой. Здесь император и императрица показывались народу во всём великолепии дворцовой одежды. Народ падал на землю ниц в немом восхищении.

На севере, там, где теперь Министерство юстиции^152, царский дворец заканчивался триклиниумом Магна-Аулы^153, который был соединён особым проходом со Св. Софией. Не выходя из святых мест, император с императрицей могли сообщаться с внешним миром, присутствовать на литургиях в базилике и переходить в большой цирк для забав.

Эюб

8 апреля

В полдень выбрался я в Эюб per pedes apostolorum[23]. Уже давно намеревался поехать туда, но ждал хорошую погоду. Сколько раз тревожило меня гнездо его зелени!

Пишу мой дневник очень высоко, прямо над Царь-градом. Цветут сады. Всё живописное село раскинулось на холмах с серо-розовыми хатками, отражает свет и краски хорошего летнего дня. Холмы отделены друг от друга купами деревьев.

Внизу, недалеко от Золотого Рога, знаменитая мечеть Св. Эюба^154. Здесь начинается кладбище, которое поднимается очень высоко. Холм усеян плитами и колоннами, будто ромашками; окружён тёмной зеленью старых кипарисов. Их серые стволы кажутся железными. Между деревьями в синем безграничном пространстве виднеются окраины Царьграда. Очень далеко, над Скутари, туманятся нежно-фиалковые азиатские горы.

Точка Серая вся будто из кружева. Чудесный и блестящий серп Золотого Рога погружается глубоко в воду. Он будто нарисован с группой неподвижных кораблей и чёрными прочерками каиков. Обширная картина на могучей сцене. Поля пахнут белыми цветущими цветами. Детвора бегает с поднятыми головами: в воздухе будто застыли диски летающих змеев. Село замечательное, недвижное в особом очаровании, которое мы приписываем Востоку. Над холмом погибает синяя туча, разлетается щедрым дождём. Весенние почки наливаются синими прозрачными цветами. Село и сады, залитые солнцем, которое выглядывает из-за туч, выглядят ещё свежее.

Схожу в низину. Столетний платан растягивает широкий навес над просторным двором. На его верху гнездо неподвижного аиста, который тяжело склоняет к земле голову и поднимает, чередуя то одну, то другую ногу. Турки бросают овцам с длинной белой шерстью и розовыми ошейниками горох.

Выхожу во двор мечети. Вся стена искрится от фаянса. На необычной белизны фоне – цветы: голубые, фиалковые, тёмно-синие. Они перемещаются.

Кладбище в Эюбе.

1900-е

За этой стеной мавзолей Эюб-Ансара^155, известного воина, который пал под стенами Царьграда во время атаки византийской столицы арабами в 672 году.

Бросаю взгляд на два совсем маленьких окошка. Можно сказать: сказка! В полутьме – зелёный, чёрный, серый: ковры, призраки ходжей. Великолепие и траур. Ревнивая рука быстро закрывает окошко перед зачарованными глазами джавра. Феерия исчезает… В просторном дворе старики (какие кафтаны, костюмы, что за движения!) продают на широких подносах маленькие ампулы с волшебными благовониями. Вокруг разносится запах розового масла. Почётное место обладает особым очарованием святыни, как у нас в отдалённом монастыре.

Мавзолей Эюба-аль-Ансари (Эюб-Ансара). 1900

Женщины, одетые в чёрные или светлые чарчафы, уважаемые эфенди, ходжи в джюпе в несколько оборачиваний, – вроде как идут с паломниками. Еле-еле слышен шум: звоны, пение и крики долетают от базара, находящегося на соседней улице. Она тянется вдоль двора и теряется далеко внизу, под высокими кровлями.

Маленький базар, как и вся восточная торговля, очень любопытный. На больших круглых столах – табла (римские «табула») искрятся рыбы. В корзинах прессованный имбирь, египетские фиги, различные сорта халвы, белой или мраморной, с орехами. Мандаринки, сотни лакомств и всякие мелочи.

Что за толпа! Рисую у маленькой лавочки, которая похожа скорее на какую-то дыру. Из окна ворчит кто-то по-турецки ленивым голосом:

– Пора убираться!

На меня напирает толпа. Трудно держаться на ногах. Под окном сидит почтенный эфенди, он курит свой наргиле с красным шнурком. На полу синий графин с серебряной шейкой. В нём греется табак из Курдистана. Напротив покупатель каких-то непонятных вещей каркает, будто сорока.

11 апреля

Сегодня в России Пасха. Ночевал один, потому что С. поехал на острова. Хорошо спал. Случайно нашёл записку от С [ергея] М [аковского]156, критика из Петербурга. Он не застал меня вчера.

Никогда ещё не проводил я так пасхальные праздники.

Стою на мосту. Корабль, плывущий на острова, отправляется с шумом. Толпа людей из Перы. Флажки: оранжевые, армянские и греческие с синим крестом. Сумасшедшая суета грубых людей в богатых, перегруженных костюмах с тупым выражением, без следа человеческих чувств…

Акведук Валента. 1910-е

Вчера весь день работал в Стамбуле. Остался надолго и даже задремал на развалинах перед акведуком Валента. Так он напоминает мне Рим своими круглыми аркадами, совсем выщербленными, в два этажа! Заходило солнце. Пролёты могучей арки стали цвета шафрана.

Отдыхал на белом мраморе, нагретом солнцем (мечеть уничтожена землетрясением). Нарисовал несколько акварелей.

Что происходит в Украине? Что случилось с моими родными? Где Пётр, Гринько^157? Помню наше прощание в Харькове. Мы обнимались долго, без слов. Каждый чувствовал, что расстаёмся надолго, может навсегда… С того дня прошло уже шесть месяцев. Нет вестей, полная оторванность. Только искусство меня спасает. Судьба, предопределённая мне, кажется, свыше, осуществляется.

12–13 апреля

Каждый день бывал в Стамбуле. Рисовал. Рисовал акварели и отдыхал, как монах, в одиночестве. Сегодня работал в местах, выходящих на территорию у акведука, уничтоженную пожаром. Здесь чувствуется благородство и очарование восточной жизни. Нежность и почти женское обаяние. Долго присматривался, как чоджуки – детвора – играли в бабки в дворцовом дворе между руинами.

Нарисовал рыжую козу и старого пастуха. Он дремал, оперев свою пастушью палку на крепкое, обожжённое пожаром дерево.

Затем бродил в венецианском купеческом квартале^158. В просвете улиц виден временами Золотой Рог. Там жизнь, полная шума и красок. Теперь отдыхаю на моих брёвнах у Старого моста.

Гигантский золотой слиток качается в спокойных водах сумерек. В золотом тумане купола, минареты – далёкий Эюб мерцает как призрак. На краю побережья растягивается огромная сеть канатов, тросов, мачт кораблей.

15–21 апреля

Моя последняя поездка закончилась скандалом. С. заверил меня, что мой билет туда и назад действителен несколько дней. На набережной какой-то контролёр сказал:

– Ваш билет недействителен. Должны платить штраф. 25 пиастров.

Я отказывался. Сержант англичанин с грубым и злобным видом угрожал мне тюрьмой. Я должен был отступить. Мне выдали билет за 25 пиастров. Сержант сделал знак контролёру: «Надо его уничтожить». Его разрывают. Это вызвало во мне ярость. Я порвал ещё раз. Англичанин бесится, весь красный, налитый кровью, трясёт стальным подбородком, добивается у меня паспорта.

– Вы возьмёте его у командира в 5 часов вечера.

Вернувшись к себе, рухнул на кровать, возмущённый учинённым позором и презрением. Вновь остался без паспорта. Никогда не возьму этот проклятый плащ…

24 апреля

Опять на берегу моря. Вчера оно было тёмно-синее, взбитое волнами по всей своей ширине. Сегодня тихое, бесшумное. Никто не скажет, что это море. Слышны вздохи вечера, будто дыхание морского чудовища.

Влажные хребты морских собак отражаются чёрными пятнами. На гладком и прозрачном, как озеро, кафеле появляются парусники: ясно прорисованные лёгкие паруса. Рыболовные лодки причаливают совсем близко у берега. Вёсла врезаются ритмичными ударами в воду. У руля корабля, где свёрнута колесом розово-коралловая сеть, плывёт на лодке, гребя, какой-то плотный турок. Здесь море пахнет водорослями, влажностью и рыбой.

С гор долетает душистый аромат. Деревья в цвету. Цветут глицинии и иудино дерево^159. Издали приглушённо верещат чайки. Ленивые дельфины отдыхают, плещутся и колышутся на блестящей воде.

Сегодня принял меня комендант острова, полковник, англичанин. Он худой, красный, с заметными жилками. Неопределённого возраста. На столе около него карабин. Ассистируют ему секретарь и помощница-англичанка. Они перешёптываются потихоньку. Трудно уловить, о чём речь. Ни движений, ни возгласов. Что за машина – какой замечательный порядок! Установлены для всех продуктовые карточки.

Всё же комендант дал мне и С. разрешение ездить два раза в неделю в Царьград. Все нам завидуют.

Однажды комендант пригласил меня с акварелями. Он говорил на плохом французском языке. Рассмотрел работы (видно, что ничего не понимал в искусстве), затем взглянул на меня голубыми глазами и сказал:

– Oh, yes, c’est un type[24]. – Он хотел сказать, что это особый род живописи.

– Буду телеграфировать в Лондон в военное бюро о визе для вас.

Я поклонился ему, поблагодарил и ушёл довольный, что мой паспорт передали в комиссариат полиции, а не коменданту.

Кучук Айя София

25 апреля

Наконец нашёл Кучук Айя Софию^160. Церковь замечательная! Как раз её обновляют, внутри белят стены и кладут новые плиты. Кругом негашёная известь. Два столяра-турка наивно объясняют: они показывают на кресты на капителях, говоря, как дети: – «Рум» – то есть «Рим». Удивительная прозрачность тяжеловесного и архаического плана. Дух Византии прекрасно сохранён. Может, кажется это ещё и потому, что нет никаких украшений, потому что теперь работают. Белёные известью стены и колонны из тёмно-зелёного мрамора раскрывают во всей полноте примитивный план церкви Сергея и Вакха. Церковь – центрального типа базилика, такая же, как и Св. София, из-за чего и звали её турки Кучук София, то есть – Малая Айя София.

В квадрат вписан октогон. Восемь парусов поддерживают барабан купола. С каждой стороны узкие нефы, отделённые от основного пространства одним рядом колонн, расположенных по две между столбами. Сооружения верхнего этажа с галереями поддерживают арки. Здесь находим такую же арку с меньшими колоннами. Вдоль карниза, над капителями из белого мрамора, простирается по окружности фриз с замечательной надписью, над которой нескончаемо тянутся гирлянды с тяжёлыми гроздьями винограда. Эти чисто античные ассоциации, которые связывались в древности с именем Вакха, и исполненные в чистом византийском стиле (с теми же византийскими буквами классического стиля и больших размеров) делают архитектуру особенно декоративной и демонстрируют проницательность гениальных строителей^161.

Надпись напоминает, что церковь Сергия и Вакха построили Юстиниан и Феодора. В арках – колонны с капителями ионического ордера из белого мрамора в виде колыбели. В каждое панно^162 вписан равносторонний крест.

Поднимаюсь на галерею. Треугольные части сопряжены с престолом и арками широкими аркадами, которые кажутся вырезанными в монолите. Восемнадцать колонн (внизу шестнадцать) образуют дивную декоративную аркаду, которая обегает вокруг с архитектурной изобретательностью. Только оконные рамы с круглыми отверстиями турецких окон напоминают, что церковь превращена в мечеть (во времена султана Баязида).

Галерея в Малой Айя Софии (церкви Св. Сергия и Вакха). Кон. XIX – нач. XX в.

Отдавая первое место наилучшему произведению византийской архитектуры (церковь Сергия и Вакха построена несколько лет спустя после Св. Софии), которое поглотило, кажется, всю творческую и материальную силу эпохи Юстиниана, надо, однако, признать, что церковь Сергия и Вакха имеет выдающуюся ценность. В своде её купола меньше свободы и отваги. Здание менее просторное, менее величественное. Мало того, место церкви неудачное. Она стоит неподалёку от Мраморного моря, внизу, за холмом мечети Ахмедие, где когда-то стоял Священный Дворец.

Однако выйдя из храма, я всё время думал о золотом веке Юстиниана и Феодоры.

Во дворе безобразничает детвора. Перед минаретом мечети проходит через туннель поезд из Адрианополя. По периметру двора – руины галереи с ветхими каморками.

На западе – маленькие хатки, прилепленные к мечети. В саду первые листья фигового дерева светлой зелени. Вдоль стены вьётся старый виноградник. Два кипариса в форме невысоких корон почти совсем заслоняют купол, покрытый черепицей из белого цинка. Так же, как и большинство византийских церквей, Кучук Айя София окрашена оранжевым.

Участок характерно турецкий. Уточки то идут вверх, то сбегают по лестницам.

Перехожу железнодорожные рельсы и нахожу руины дворца Буколеона^163. В тёмном погребе-цистерне видны колонны из гранита. Невозможно добраться до середины. Аркады окон заложены камнями. Слышно, как волны Мраморного моря разбиваются о колонны… Когда-то это здание и Большой священный дворец составляли одно целое.

Невероятная вещь! Итак, мы точно знаем, что здесь, в этих водах, под этими берегами побывали не раз наши отчаянные запорожцы. Более четырёх столетий назад возглавляемые своим гетманом Сагайдачным запорожцы на своих байдаках – «по синему морю байдаки под ветром гуляют»164, – неожиданно появились на глазах испуганных османцев. Не так ли их предок Олег напугал ранее византийцев, прибив свой герб на одной из башен знаменитых стен?

28 апреля

Вчера бродил по Стамбулу вдоль Золотого Рога. Делал эскизы носильщиков. Что за движение! Сколько картин проходит, следует одна за другой!

Позавтракал на сожжённой земле, чтобы отдохнуть от шума и гама набережной. Рисовал, рассматривая мощные очертания акведука, который входит в античную часть города. Затем сошёл вниз и чувствовал себя будто затерянным между раскрашенными в разные цвета кормами шаланд и кораблей, где царит шум неописуемый, где слышны отчаянные крики, где ветер скрипит канатами, бушует между мачтами, где волоки[25] и паруса волнуют и люди пятятся, будто раки, цепляются, падают, толкаются и заново хватаются за мачты…

На набережной Золотого Рога корабли, как и люди, постоянно сменяют друг друга: Восток, Анатолия, Греция, Крит, Италия приносят с собой новые запахи, новые цвета, новые характеры.

Каждый момент яркие контрасты цветов образуют новую гамму. Когда сбегаешь из этого ада и оказываешься на тихих улочках, ухо всё ещё ловит этот шум, а тени ещё долго мелькают перед глазами.

Снова в Святой Софии

[28 апреля]

Опять поднялся наверх и, проходя у Великих Священных Врат^165, задержался на пустыре, напротив Св. Софии.

На фоне гигантской глыбы Айя Софии оранжевого цвета маленькая мечеть с башней минарета кажется необычно белой. Глубокое синее небо мерцает. Всю картину заслоняет ажурная сеть дерева с набухшими почками. Над стеной вижу, как плывёт нескончаемая лента прохожих. Женщины в чарчафах блестящего чёрного цвета с вечным квадратом чёрной вуали на лице, носильщики с корзинами на плечах и какая-то девочка с подстриженными волосами в розовом платьице придают особое очарование ясной гамме красок лета. Важно ступает огромный каменщик в зелёной шапке, перевязанной сарыком в 40 аршин.

Как трудно охватить Св. Софию! Глубокие выступы контрфорсов подпирают стены (построенные на юге и севере скосами), прячут базу купола со сферическим распластанным сектором. Только очень издали можно уловить действительный вид церкви. Как, очищенная, она чудесна! Концепция Св. Софии была одинаково гениальна как извне, так и изнутри. Было бы ошибочно думать, что «византийские архитекторы обращали малое внимание на внешность церквей». Часто даже маленькая церквушка, которая сохранила свой внешний вид, производит большое впечатление.

Трудно понять, как Большая базилика^166 могла бы быть построена без обращения внимания на важнейшие факторы византийской архитектуры? Архитектурный замысел Св. Софии затемняют не столько минареты, сколько контрфорсы[26]. Они представляют новую концепцию, при которой вертикальность башни [минарета] усиливает ощущение округлости и объёма купола. Арабы были первыми, кто в истории архитектуры предложил практическое решение этой новой идеи (изначально [на месте минарета] находилась небольшая трибуна, предназначавшаяся для муэдзина).

С холмов прекрасно видно над зубцами античной стены круглую розовую базилику Св. Ирины. Внизу замечаю одну старую ханум, сидящую на ступеньках у своих дверей. Она схватывает мой взгляд художника: встаёт, волнуется, кричит, повторяет, указывая на себя:

– Нет, нет!

Затем она приближается, разглядывает мой рисунок своим любопытным взглядом.

Я ей говорю:

– Рус.

И ханум, приятно удивлённая, успокоившись, добавляет:

– Но, франчезе?

По контрасту, хамаль, распростёршийся на земле, у холма, опиравшийся своим загорелым телом на ладони, оставался спокойным и миролюбивым.

Вечером бродил в садах султана над Босфором^167. Между столетними кипарисами, липами и платанами, которые начинают распускаться, цветут кусты. Крепкие бутоны пышной розы издают аромат. В зарослях кустов удаётся временами слышать соловьиные трели. На нижней террасе можно наблюдать белизну античных руин церкви Св. Димитрия. Капители установлены на развалинах стен. В глубине ряды колонн.

Между тёмными соснами видно, как расширяется синей полосой Босфор. И прямо под стенами Сарая стоит очень высокая, 15-метровой высоты, одна из старейших византийских колонн, увенчанная коринфской капителью^168. Она вырезана из одного гранитного блока. На её пьедестале виднеется надпись: Fortuna reduci ob devictos Gotbos[27]. По свидетельству одного византийского историка, когда-то на ней стояла статуя Бизанта^169, основателя первого меж всех городов города. Надпись была вырезана в память победы Клавдия II над готами.

30 апреля

В течение нескольких дней царит жара. Весь Стамбул будто раскалённый. Он простирается фиолетовым амфитеатром вдоль Босфора и Золотого Рога. Над ним небо покрыто стрелами минаретов, то очень высоких, то совсем маленьких.

Солнце отбирает у Царьграда его романтическую завесу. Каждый день ясный и чистый воздух. Но во время серых периодов, когда стоит туман, город меняется. Таинственный, он не имеет границ ни в длину, ни в ширину, ни в высоту. Всё становится нереальным и удивительным.

Природный футуризм: полосы грязно-синего дыма, клубы белого пара расходятся маленькими облачками. Серое небо спускается очень низко, всё ощетинивается, растягивается, сворачивается. Стройные профили минаретов будто оторваны от куполов, кажется, чудесным образом устремляются в небо. Весь город сказочно движется. Обычные предметы превращаются в фантастические явления. Краски становятся насыщенными, укладываются в широкие полотна и образуют выразительные ансамбли. Царьград, дорогой художнику, какой ты волшебный!

2 мая

Живу на острове, и в какой радости! Потому что несколько дней назад познакомился с Н[иной]170… Во время раздачи пищи она бросила мне ласковый взгляд. Она радостная, неистово весёлая, и у неё стриженые волосы. У неё белое тело, такое русское (она из Петербурга). Этим утром, моясь у моего «ателье», она просила меня принести воды. Когда я уходил, сказала:

– После ужина пойдём вдвоём погулять.

Поздно вечером пошли мы белой дорогой, что вела в долину. Горячая южная ночь. Воздух насыщен ароматами соснового леса. Лунный свет заливает котловину, хутора, сады, дорогу. Соловей заливается пением, потом вдруг врывается нежной трелью. Камни ещё горячие и вся земля выделяет неизведанную силу. Тянутся часы, полные очарования…

Выходит месяц и зависает над тёмной скалой горы. Издалека долетает до нас звуками шарманки испанская мелодия. В лесу слышен топот ног. Говорят по-гречески. Сбегаем через гору к морю. Садимся в покрытую росой лодку. Н [ина], ласковая, измождённая долгой беготнёй, закрывает глаза, засыпает. Море спокойное, совсем гладкое, бьёт о берег ритмичными движениями. Чуть слышен крик чайки. Перед нами проплывает тёмный силуэт рыбацкой лодки. Вдали забрасывают сеть и тихо перекликаются. Звуки давно растянулись в темноте. Месяц зацепился одним рожком за гору. Ещё минута, и упадёт. Летит ветерок и волны шумят. Какая-то рыба волнует воду. Совсем издалека, будто с другого конца мира, доносится убаюкивающий шум моторов лодки. Перед рассветом ветер приносит с гор запах цветущих деревьев.

8 мая

Каждый день изучаю английский язык с М.Л… Думаю, скоро смогу поддержать несложную беседу. Завтра выбираюсь в Царьград, к обожаемому Стамбулу. Я работаю над своими акварелями, натягиваю холсты. Один из них огромен. Я спал на нём больше шести месяцев как на простыне. Хочу рисовать Золотой Рог футуристический. Очень медленно перехожу к маслу. Какая роскошная вещь!

Совсем недавно С. похоронил своего тестя. Он скончался неожиданно, от разрыва аневризмы. С. погружён в печаль, и это состояние только усиливается. Он заказал себе на несколько пиастров пива. А ведь К. (бывший московский богач, владелец свечной фабрики) имел шесть миллионов рублей, которые он поместил в английский банк. Несмотря на то что сделано было всё, что только можно, никакой возможности снять хотя бы копейку нет. Безутешные дети стояли вокруг гроба со свечами в руке. Русская драма на чужом и счастливом острове.

Переживаем первые радостные дни лета. С марта деревья непрерывно покрыты цветом. Одни отцветают, другие начинают цвести. Природа как в экстазе. Моё сердце налито нежностью, хотя не знаю, ни для кого, ни для чего.

12 мая

Вот уже два дня как идёт дождь. Сижу у себя и работаю. Как-то показывал мой Царьград К. К.171 – одной художнице, которая недавно приехала из Парижа.

– У вас очень интересные вещи, – сказала она.

Алексей Грищенко. Дождь над Айя Софией. Май 1920. Бумага, карандаш

Вечером, перед тем как наступила ночь, мы осматривали мои рисунки с Митей И[змайловичем]172. Я познакомился с ним совсем случайно этой зимой в Стамбуле.

Опершись о стену, рисовал. Подошёл какой-то русский с лисьей шкурой на плечах (он работал в магазине старой одежды).

– Разрешите взглянуть?

– Смотрите.

– Я хотел бы с вами познакомиться.

– Хорошо, – ответил я.

С тех пор мы сблизились и стали друзьями. Митя восхищается искусством, Стамбулом, византийскими стенами. Он оставил магазин и стал художником.

– Покажите ещё и другие рисунки, – говорит он быстро, прыгает, будто коза, и шлёпает по ушам пальцами..

– Чёрт возьми, вот это интересно! Это великолепно! Славно, Грищенко! Я не ожидал такого.

Сидя по-турецки на жёлтых матах, мы снова и снова рассматривали акварели.

Понемногу начал покупать краски. Вскоре думаю начать рисовать маслом. Как тут трудно всё достать!

13 мая

Был в Эюбе. Прошёл бесконечной улицей Султанов, обсаженной кое-где платанами. После дождя воздух чистый, прозрачный. На солнце зелень обрела буйную свежесть. Иду будто по коридору, наполненному ароматами. Одинокая фигура ханум в чёрном. В кустах за забором щебечет соловей. Улица скрывается от солнца под арками винограда и глицинии, отяжелевшей фиолотовыми гроздьями цветов. Навстречу мне идёт турчанка. Она одета в белую накидку, из-под которой выглядывают розовые в горошек рукава.

Вид на Золотой Рог от Эюба. 1900

Под стеной, сразу у мавзолея, за столом, покрытым красным кретоном, сидит в зелёном тюрбане публицист. Грациозным и лёгким шагом проходит молодая девушка, показывая сквозь прозрачную завесу свежее личико. На дверях магазинов нацеплены простые игрушки (что так сильно напоминает нашу Украину). Кувшины, свистульки и на подносах сладости. В глубине виден владелец в широких синих шароварах, рубашке и жилетке.

В мавзолее Св. Эюба всё феерическое и таинственное по-восточному. Ходжи покачиваются, будто в другом мире. Во дворе у маленького окна стоят две турчанки. Одна из них с ребёнком на плече. Они шепчут молитвы, дотрагиваются набожно ладонью до резной медной решётки, потом подносят ладонь ко лбу или ко лбу ребёнка (одетого, будто канарейка, в лимонного цвета платьице).

В середине галереи в обрамлении огромного окна – три девушки. Две из них молодые и гибкие: одна в зелёном, вторая, рядом, в синем платье, третья в чёрном, горбатая. В соседнем дворе ослепительный свет. Под огромным шатром столетнего платана, что опустил очень низко ветви, широкие тени. Воздух насыщен ароматами роз. Перед шадриваном старики и маленькая девочка с зелёной веточкой в руке моются под тонкой струйкой воды.

Вдоль подножия кладбища улочка, где только одни мавзолеи. На холм можно забраться только по улице, которая ведёт лестницей с многочисленными поворотами. Среди деревьев стоят могильные камни. Арабские буквы, богато украшенные золотом, на лакированном красном или синем фоне. У одной колонны с памятной мраморной плитой сидит пара. Она одета в чарчафу из жёлтого шёлка, поникшая, совсем смущённая, с закрытым лицом. Он в новой феске, в европейском костюме перебирает чётки. Можно сказать – герои из романа Пьера Лоти^173. Их любовь будто отражается в зелени травы, розовых маках и в солнце, которое щедро заливает оранжевым светом холм, кипарисы, мавзолей, сельские мечети.

Возвращался к набережным, полный радости от замечательной окрестности и роскошного дня. Профили улочек в растушёванных красках сливаются с синевой садов, свежестью майского вечера. Впервые вернулся домой пароходиком.

14 мая

Ещё очень рано. Покидаем Галатский мост в направлении островов. Босфор сверкает и мерцает. На обширном пространстве моря рассеяны щедрой рукой огромные корабли. Кажется, что на воды бросил кто-то сетчатую ткань каиков. Всё искрится красками: синими, белыми, зелёными, как у Паоло Веронезе, чёрными, жёлтыми, горячими. Сквозь синие испарения профильтровывается свет.

Скутари совсем исчез: в густом морском тумане еле-еле заметны подвижные цвета. Кроме вод, ничего больше не видно. Трансатлантические корабли гудят, словно некие морские чудовища. Жизнь и вид порта всегда вызывали во мне восхищение.

Вчера видел С [ергея] М [аковского]. Встретил у него своего рода «буржуя», компаньона одного антикварного магазина.

– Вот человек, который увлекается Стамбулом, Царьградом, – сказал С [ергей] М [аковский], указывая иронично на меня.

– Для кого вы работаете? Искусство, мой друг, погибло…

Оба они мечтают о католических монастырях и прелестях монашеской жизни.

– Если бы я не был женат, я подумал бы серьёзно над этим, – сказал М [аковский].

Второй мечтает о Канаде.

– Я хотел бы поехать в город, где французы сохранили неприкосновенным язык XVIII столетия.

– Да, это было бы прекрасно, – сказал М [аковский].

– Или на Мадеру.

– Боже мой! Боже мой!

22 мая

Вот уже восемь дней, как я на острове. Отличная погода со свежим ветерком вечера. Читаю французские журналы. Появилась новая книга о Матиссе^174.

Изучаю английский язык. Каждый раз, когда встречаю С., он не забывает напомнить:

– Грищенко, работайте над английским.

Завтра еду в Царьград. Вчера посетил художника Б[обрицкого]175. Познакомился с его невестой Л[идией]176, замечательная девушка. Вся в белом, она держала белый альбом в руке и шла по белой дороге, которая проблёскивала в вечернем свете. Ожившая Марфинька из гончаровского «Обрыва».

23 мая

Направлялся в сторону набережной, когда ещё весь остров спал, завёрнутый в серо-розовый туман. Утренний воздух был наполнен запахом розовых и белых цветков акаций и готов вот-вот распуститься под напором живительных сил. Горы Азии, словно сошедшие с японских гравюр, покрыты драгоценным глубоким индиго, отражающимся в синеве моря и небес. Что за красивых рыб видел в порту! – оранжево-золотистые, декоративно разложены в круглых плоских корзинах. Будто мечи византийских воинов, которые можно видеть ещё на наших иконах. Гигантские омары сверкают пышными красками: сапфировые синие, обрамлённые жёлтой, красно-коралловой или тёмно-синей, почти чёрной, красками, напоминающие сочетания цветов мозаик Кахрие-Джами.

Сегодня утро на море особенно очаровательно. Бесшумно скользит пар. Там, куда он быстро идёт, загорается узкая нить горизонтов: удлинённым рисунком растягивается чудесный, экзотический город. По ту сторону тёмная завеса моря, краски танцуют и отражаются в каком-то необычном освещении. Очертания домов, куполов едва проступают. Какое величие в легендарной картине этого вечного и неуничтожимого города! Царьград, какой ты хороший! Ты сберегаешь память о наших древних Олегах, казаках, запорожцах с берегов Днепра, ты являешься создателем божественной Софии и мозаик, единственных на свете, ты также свидетель наших последних несчастий, наших слёз, которых мы не переставали проливать в нашей русской печали… каким счастьем наполняешь ты мою бедную жизнь!

Приближаемся к Стамбулу. Первой является нам его Большая базилика. Сколько же уже столетий строгий контур её куба и полусферы волновал взгляды паломников и путешественников! Никогда не забуду день, когда мой знакомый предложил мне показать Св. Софию в Москве. На одной из спускавшихся резко вниз улиц (позади Каретного ряда) он указал мне на островок старых домов и построек, своими крышами, стенами и стоящим рядом пирамидальным тополем, образовавших нечто, поразительно напоминающее панораму Св. Софии.

24 мая

Трудно выразить удовольствие, которое испытываешь в Эюбе. Я оказался там одним жарким днём, сверкавшим ярким светом. В праздник Рамазан, во время поста. Во дворе атриума толпа народа.

Мечеть гудит, словно полный улей. Имам лениво тянет чтение Корана. Девушки и женщины в чёрных платках, похожие на монахинь, продвигаются в мечеть, образуя силуэты на фоне фаянсов. Какой-то турок, слепой, коренастый, одетый в яркое розовое джюпе, опоясанное белым фартуком, выходит на площадь перед мечетью. У него орлиный нос и грустные, высохшие глаза. Около него молодая грациозная, как дикая коза, турчанка в золотом платке.

Я стоял зачарованный, когда всё это укладывалось в трогательный восточный образ, обрамлённый фаянсом. Воздух ослепительной белизны, с лёгкими ароматами (но не парфюмерными), насыщенный оттенками зелёных платанов, ладана, воска и масла роз.

У таинственного и недоступного мавзолея в Эюбе есть одна открытая келья и гроб почитаемого святого. На сундуке для хранения реликвий разложены шали, массивные чётки, подобные нанизанным каштанам. Белые буквы украшены и мастерски выведены на сером, синем или красном лакированном фоне. Сколько раз приближался я к решётке! Как только хотел открыть мой этюдник, появлялось бдительное око. Моя рука неловко опускалась, и картон прятался за плечи.

Весь народ толпится в мечети. Под портиком с поднятыми руками дервиши, словно чародеи, застыли в позе молитвы. Служба закончена. Из мечети выходят. Один мулла, одетый в кафтан цвета клубники, проходит первым через главный вход большого двора. За ним несут гроб, прикрытый красным пёстрым сукном, как наши плахты. Гроб кладут под окнами мавзолея в Эюбе. Мулла начинает читать молитвы. Из большого двора высыпает народ в живописных, красочных одеждах. В фантастической тени столетнего, девяти саженей в обхвате ствола священные аисты стоят на одной ноге.

За порталом видно, как продвигается в толпе всадник на белом коне с красной сумкой и розово-лиловой уздечкой. Георгий Победоносец с наших икон.

Встреча с критиком

25 мая

Меня посетил критик С[ергей] М[аковский]. Он долго разглядывал мои акварели, затем внезапно:

– Почему вы накладываете краски массой? Это напоминает японские гравюры. Но тогда почему вы не берёте проклеенные листы и не вырезаете из них картины? Искусство в упадке. Россия тоже им заражена, несомненно. Искусство умирает, рассеивается. Вы, мой друг, сводите искусство в могилу. Куда делись чары старого пейзажа? Они будят целый ряд независимых переживаний. Например, приятность прогулки. То, что я люблю в пейзаже, это ширина, простор, даль. В нарисованных вами пейзажах невозможно прогуляться. Нет, этого нельзя было бы сделать… У вас встречаются постоянно обрывистые нотки, нет созвучий. Если это всё выставить? Что сказали бы? Говорили бы, что вы сумасшедший…

Начал рассказывать в подробностях о своём посещении приютов для умалишённых, со времени, когда он был студентом^177.

– Странно! Они обманчиво убеждены в правильности их поступков и идей. Вы заражены манией суггестии. Вам кажется почему-то, что это искусство, что оно может растрогать другого человека. Должен написать на эту тему книгу. Но будут же ругать меня!

Я показал цикл композиций с лицами. М[аковский] продолжает:

– Модернистское искусство, несомненно, примыкает к искусству дикарей. То, что я люблю в лице – это прежде всего губы. Глаза не говорят мне много. Но губы, их краска – это всё. Ах, как старые мастера умели подчёркивать их ценность! У вас на месте уст находится одна плоскость!.. Я намеревался предложить вам одну тему, но вы не умеете рисовать…

– Во-первых, я не хочу рисовать. Разве Тинторетто, Греко, Сезанн – рисовали? Сезанну всегда ставят в вину его «сбитый» рисунок.

– Почему вы сужаете искусство? Почему не пользуетесь этим божественным средством? Начните рисовать. Я хотел говорить с вами о хижинах Галаты. Что за маски, какие фигуры, какая странная смесь различных типов! Удивляюсь, что Тулуз-Лотрек или Стейнлен не пользовались таким богатым материалом.

– Вы говорите об этом с восторгом. Вы были в Царьграде ещё до войны. Писали на разные темы, но, кроме крикливых статей, вы не посвятили ни одной строки тому искусству, в котором столько прекрасных и увлекательных для художника вещей.

Молчание.

– Знаете, мой отец, который был влюблён в краски, делал что-то подобное в этом вкусе…178 Он срисовывал плечо, одну ногу, голову с выражением, движением, жизнью несколькими мазками кисти…

Начинаю говорить о структуре, архитектонике, равновесии красок, творческой силе цветов и форм. Он соглашается молча, но добавляет:

– Я вижу Стамбул более сложным образом.

– Вы думаете, – я этого не вижу? Просто я отстраняю это от себя.

– Новые художники – кастраты.

– Я вижу и чувствую также вещи бесконечно сложные, но в первую очередь и только в том, что касается моего искусства!

Говорю долго о богатствах фактуры Стамбула, его деталях, неожиданных встречах, его красочной палитре с её сложными сочетаниями и путаницей.

– В ваших работах есть много декоративного чувства.

– Да, не отрицаю, декоративное чутьё, как и ритм, является моим идеалом. В каждом великом искусстве, у греков – вазы, у персов – миниатюры, вспомните византийские и наши иконы, как и у лучших итальянцев – Тинторетто и французов – Делакруа – везде декоративная часть составляет важный элемент. Но при этом декоративность не является орнаментом, мотивом, прикладным искусством. Она является следствием жизни, мышления, ощущения художника, результатом равновесия, ритма, высоких пластических свершений. Интересна, например, точность передачи растительности в пейзажах барбизонцев. Но не думаете ли вы, что у художника есть более полные представления, более охватывающие, сильные, передающие образ более непосредственно: сочетание форм, размещение, ритм, равновесие цветов, фактуры?

– Ваши работы, наверное, являют собой точный исторический документ, несомненно, драгоценный. Но мне они много не говорят. В искусстве общность понимания конечна. Я не предполагаю, что ваше искусство может быть постигнуто хоть двумя или тремя лицами.

М[аковский] начал рассказывать о своём посещении различных оригинальных «безумных» художников, разум у которых не очень уравновешенный. Под конец русский критик сказал:

– У вас наверняка есть всё необходимое, чтобы рисовать картины, но у вас свой способ видения…

После этого он сделал важное движение, постучав вытянутым пальцем себе по лбу, и разразился смехом.

– Показывали вы кому-нибудь ваши работы?

– Да, показывал, и верьте мне, суждения и отклики являются совершенно противоположными вашим. Вот, не далее как сегодня одна художница, которая только что прибыла из Парижа, – она уже была у меня несколько дней назад, – сказала мне: «Как хорошо вы чувствуете Стамбул! Невозможно было бы представить себе его иначе!»

Валиде-Джами

27 мая

Еду на острова. Прерывистый майский ливень. Всё серое, величественное, интересное. Пароход проплывает перед Скутари, которое исчезает в зелени, за чёрными силуэтами кораблей, белым туманом, синими горами, посеребрёнными облаками. Стая чаек пролетает вихрем над морем. Скоро выглянет солнце. Большая серая туча спускается на Св. Софию, Св. Ирину, Ахмедие. Она пересекает своим трагическим крылом колонны минаретов. Какая глубина, какое благородство настоящих венецианских красок – розовой, оранжевой, жёлтой и синеватой зелени!

Солнечный луч освещает угол Серая. Он движется, медленно мерцая, вперёд, зажигает краски и играет ими. Св. Ирина просвечивает между розовыми тонами. Когда она гаснет, зажигается Св. София, Ахмедие проблёскивает со своими многочисленными и стройными минаретами. А вон там далеко, в синеватом пространстве, суровые купола, будто опрокинутые бокалы, исчезают растушёванным рисунком у византийских стен.

30 мая

Все эти дни для меня как будто праздник. Начал серьёзно работать масляными красками. Утром спешу к моему «ателье» – большой, белой, чистой комнате на том же самом этаже «Фреско», что и моё жилище. Зимой было здесь ещё влажно, но теперь чувствую себя хорошо. Окна открывают вид на далёкое море: видны горы Азии. Проснулся очень рано, потому что позже невозможно работать: надо идти за водой к тем невыносимым грекам (на острове мало питьевой воды, дождевую воду собирают в цистернах и ею скряжничают), надо ходить за углём к англичанам.

Под решётки окон подлезают дети, гомоня. Все приносят мне розы, цветы, морковку, которую они дёргают на огородах греков.

Этим утром я проснулся в своей большой поломанной кровати. Мне приснилось? Вчера, довольно поздно, Н [ина] постучала в окно. Я открыл дверь и втащил её в тёмную комнату, на шатающуюся кровать, сбитую мною из различных частей. Какая досада! В самый неподходящий момент кровать трещит, шатается, и мы валимся в тартарары. В полнейшей тишине кто-то, кто всё слышал, выражает своё неудовольствие…

Позавчера я прогуливался с Л[идией Бобрицкой]. Ночь была светлой, наполненной ароматами деревьев.

– Я гуляю с вами в такой поздний час… Что бы сказали на это мои дорогие родители год или два назад?

Panta rei[28]. Всё течёт, всё меняется.

6 июня

Какой Стамбул хороший! Останавливаюсь на пересечении двух улиц… Толпа плывёт волнами, будто река, стиснутая в русле. Какие характеры, что за гармония цветов и звуков! Долго стою, наблюдаю всё это с восторгом, минутами сжимая нервно рукой картон.

Нахожусь в Эни-Валиде^179. Воздух жаркий. Улицы перегретые, словно печи. В мечети прохлада. Одинокие фигуры верующих. В глубине разноцветные жемчужины светятся печальным и роскошным блеском. Замечательные контрасты между светлым фаянсом и выразительными формами.

Верные молятся. Повторяют жесты, движения быстрые, словно молнии. Они жалостно склоняются, их плечи опускаются дугой к земле, приклоняя лица и фески к коврам, можно было бы сказать, что они образуют целое с вселенной. Вдруг поднимаются, машут над головами руками или трогают ладонью лоб трогательным движением. Снова садятся надолго (со скрещёнными ногами), покачивают незаметно торсами и углубляются в мягкое состояние оцепенения… Сколько стиля и ритма в этих обычных движениях, переданных тысячелетней традицией! Вся эта религиозная гимнастика (как мудр был Магомед!) – рикаты^180 – регулируется звуками песнопений имама, которые иногда возносятся к самому верху, а иногда – неожиданно исчезают.

Интерьер Валиде Султан Джами (Эни-Джами). Кон. XIX – нач. XX в.

Рядом с колонной, в центре группы верующих, стоит кетиб в огромном зелёном тюрбане, обмотанном белым как снег сарыком. Всё это вместе создаёт необычную картину на светлом фоне фаянсов. Над моей головой тысячи лампионов размещаются кольцами или свиваются змеями в гигантские ожерелья. Звонкий, картавый и гнусавый голос кетиба, в котором минутами кипят захватывающие звуки, волнует и гремит. Он скрещивается с мягкой, изменчивой, причудливой, как горное эхо, мелодией имама.

В одной из боковых галерей между колоннами спит беззаботно на ковре какой-то банабак. Около него корзина с цитронами и серые от пыли ботинки, перевёрнутые подошвами вверх.

В [мечети] Рустема-паши, куда я пришёл, ещё пока не погас свет душистого дня, был очарован неслыханным зрелищем. Между аркадами лучи падают на стену из фаянсов. Они движутся, как подковы, будто бы кто-то ударил о цимбалы с божественной щедростью. Перед стеной какой-то курд тяжело опустился на мат. Его крепкие руки покоятся на коленях. Он застыл в позе Будды. Цветовые пятна его одежд вписываются в ореол, из которого струится поток божественного света. «Свет пришёл в мир» (от Иоанна, III, 19).

Пантеистический момент наивысшего значения: единение солнца, света и молящегося в своём природном естестве человека. Как хороша жизнь в своих простейших проявлениях и картинах! Как величественно искусство, что идёт от жизни, природы и реальной действительности! Византийцы нашли блестящую развязку проблемы: они соединили в одно целое вдохновение, чистое мышление и свободу выражения самой жизни.

Галерея мечети Рустема-паши. 1910

Эль Фатих

7 июня

В Фатих^181 нашёл много верующих. Софты с круглыми лицами, головами, замотанными в белые тюрбаны, в широких чёрных рясах растянулись рядом на огромном красном, как кровь, ковре. Сомкнутые группки людей образуют колесо.

Последние дни Рамазана. Скоро будет Байрам – мусульманская Пасха. Это чувствуется в атмосфере. Проповедники произносят пламенные речи, читают пожелтевшие страницы Корана. Они сидят перед пюпитрами в форме X^182, инкрустированными перламутром, обегают взглядом прислужников, переворачивают страницы.

Интерьер мечети Рустема-паши. 1910

У одного огромного столба перед низким столом сидит на высокой подушке какой-то знаменитый кетиб, проповедник. Ряса розово-чайного цвета раскрыта, широкие загорелые руки цвета меди покоятся на жилетке с перламутровыми пуговицами. Его обступила толпа:

фески крутятся, как маки на грядке. Молодёжь и старшие притихли около кетиба. Они кажутся небольшими, все пристально вглядываются в его широкое лицо. Крепкие носильщики, военные в куртках из верблюжьей шерсти и головных уборах в форме римских шлемов стоят несколько сбоку с руками за поясом. Все молча следят за словами проповедника, который время от времени потряхивает головой, плотно замотанной в белый сарык сорока аршин. Лицо строгое, румяное, словно нарисованное. Белая борода рассыпается веером…

Нигде не встретил я столько, как в Стамбуле, «молодых» дедов, суровых и румяных. Если спросить у них о возрасте, можно узнать, что им восемьдесят лет.

Магомет был мудрецом. Он сочетал культ религии с культом тела. Это, однако, было и у древних греков и у византийцев. Только османы сохранили культ воды доныне. Будь ли это холод зимы или жара лета – так, как и сейчас – молодые и старые, все умываются перед тем, как войти в дом Аллаха. Я ощутил на себе эту благотворную свежесть. И часто свершаю свой «намаз» рядом с верующими, как, шутя, говорит Митя.

Необычно! В чрезвычайном смешении звуков и переплетении цветов я не замечаю какого-то беспорядка. Скорее наоборот, потому что в самой невероятной суматохе есть свои гармония и ритм. Тогда что это? Особенность Востока, черта ислама, характер османской души? Недавно я был на службе в греческой церкви, на Фанаре^183. Невозможно слушать, даже воспринимать это как церковь, поразительная утрата вкуса, рядовая архитектура. Движения, взгляды, мелодии (сами по себе – чудесные, древние) – всё отталкивает и наполняет душу тяжестью, всё скучно, цинично, расчётливо.

Мечеть Фатих. 1900

Фатих^184 – живое средоточие религиозной жизни Стамбула. Здесь находится больше всего семинарий и азилов. Дома очень низкие с многочисленными куполами, окружающими огромные библейские дворы. Здесь можно увидеть самые большие фонтаны и наибольшее число нищих.

Поблизости от стены с михрабом стоит восьмигранное купольное здание – мавзолей Мохаммеда [Мехмеда II Завоевателя]. Какая-то турчанка благоговейно остановилась перед его открытым окном. Она шепчет молитву с набожно сложенными руками: живой образ Пречистой Девы с иконы Оранты. В центре мавзолея монументальная могила, приподнятая со стороны головы. Вся покрыта белым матовым кашемиром, ниспадающим до земли. На ней лежит небольшой ковёр и зелёная шаль. В головах толстые белые свечи, окольцованные ляпис-лазурью, тюрбан султана, прикреплённый очень высоко, будто опрокинутый бокал, вносит своей белизной строгую нотку в пышные богатства Востока. Гробница окружена массивными решётками из блестящего железа с причудливыми линиями арабесок. На ковре цвета клубники ходжа читает перед пюпитром Коран.

Странная судьба! В том же месте несколько дальше на юг, как утверждают археологи, стояла знаменитая церковь Св. Апостолов с многочисленными куполами, – существовавшая с начала XII столетия^185.

В огромных порфировых гробницах покоились останки Юстиниана, Феодоры, Ирины, Константина. Крестовые походы, которые опустошили столицу, дали доказательства неслыханного вандализма (1204), разрушили могилы и пустили по ветру прах императоров[29]. Не осталось никакого следа от знаменитой церкви, современницы Св. Софии, строительством которой руководила Феодора со своим мужем вдохновенно и страстно.

Здесь было слишком важное место для победоносного ислама. Эль Фатих построил первую мечеть из материала уничтоженной церкви в столице своей могучей империи и халифата[30].

8 июня

Совершил прогулку на византийские крепостные стены. Зимой бросил на них взгляд лишь украдкой. Сегодня обошёл укрепления через Адрианопольские ворота перед Кахрие-Джами к Текфур-Сераю^186. Впечатление грандиозное как от вида башен и стен, так и от обширного, героического античного пейзажа. Голубое глубокое и вечное небо будто расстилается в бесконечность от славных крепостных каменных стен обороны.

Солнце садится за Эюбом. У кипарисовой рощи, что стоит будто лесом, туман густеет, окутывает многочисленные столбы и плиты кладбища. Здесь – рассказывает легенда – были похоронены воины Мохаммеда, погибшие во время осады Царьграда.

Крепостные стены рядом с замком Семи башен. Кон. XIX в.

Возвращаясь к Кахрие-Джами, осмотрел известные уже мне мозаики. В них сила красок, которые пробуждают свежесть дивных чувств. Один из аскеров, все время торчащих во дворе, спросил меня: «Русс?» После моего ответа «русс» он весь посветлел от счастья. «Русс якши», – сказал он, похлопывая меня по плечу. Я спустился по крутому склону, пробегая мимо тёмных улиц еврейской Балаты^187.

Кричащие цвета, дома со смытыми дождями росписями, с раскрытыми настежь дырами непропорционально больших окон. Гам, растерянные крики, будто музыка на расстроенном фортепиано!

Часто оглядываюсь. На одном холме, который имеет вид волнистого острова, высится гора. Виден только один купол и тёмная пирамида столетних кипарисов.

Следуя по набережной среди толпы, как во время карнавала, оказался на еврейской узкой улочке. Широко раскрытые магазины залиты светом. Бумажные гирлянды, кипение пёстрой публики, горячие испарения, оглушительный шум, мешанина типов, фески, тюрбаны, чёрные колпаки, пейсы, накинутые различными способами шали, причёски. Фантастический базар, трепещущий жизнью.

Насилу пробил себе дорогу и углубился в темноту, будто в чернила. Пробираясь, добрался с большим трудом к пристани черкет. Должен был долго ждать.

Наступила ночь. Паровоз из Эюба пришёл почти пустой. Золотой Рог, невидимый и таинственный, бьёт еле слышной волной. Каики скользят, словно тени, и направляются к отдалённым местам. Слышны хриплые переклички.

Между массой кораблей-фантомов музыка вдруг затихает, и разворачивается протяжно печальная тоскливая мелодия.

Ритмичный шум фонтана. Мачты воркуют, как голуби, и тихо скрипят. Нежный незыблемый воздух насыщен влажностью. В небе над Стамбулом неожиданно зажигаются, будто лунные серпы, огни. Ниже и выше, совсем высоко, может, в Сулеймание. Кажется, созвездие Рыбы, прикрытое ночным туманом, мерцает цветными огнями. Вокруг на холмах, на одном и другом берегу, в Касымпаша, в Галате, в Стамбуле полно огней: в [мечети] Рустема-паши, Эни-Джами, Софии, Ахмедие, далеко-далеко за Босфором – в Скутари.

Ночь Рамазана

[8 июня]

Сижу на Старом мосту. В эту ночь Стамбул какой-то особенный. Хмурый, светлеющий, горячий, захватывающий контрастами – очарованием османской жизни. У моста, на площади Ун-Капаны – кавалеры, фиакры. На минарете гирлянда лампионов. Пересечение двух улиц; кажется всё в фантастическом движении: люди, корзины с овощами, которые будто излучают сияние.

Локанты переполнены народом. С аппетитом дня Рамазана – когда с ранней зари обязателен пост – публика приближается к открытым окнам, откуда доносится запах вкусных блюд. Звучит гортанная речь. Жадный взгляд окидывает медные котлы. Можно выбрать кебаб – толстого ягнёнка, патлыджан – фаршированные баклажаны, баклю – блюдо из фасоли или пилав – из гороха.

Подают очень просто – на маленьких тарелках или в чистых чашках. Едят с жадностью, но с благородством и достоинством. Вон там всего только обычный носильщик, но он исполнен рыцарского достоинства. Ни проклятий, ни грубости. Все обращаются друг к другу через эфенди – «господин». «Эвет Эфенди» – «да, господин». На десерт каймак – йогурт, посыпанный чёрными ароматными зёрнышками, или сильно засахаренная баклава. Нет напитков за исключением холодной воды. Её пьют перед, во время и после еды. Везде полно народу, дыма, веселья…

На соседней улице, на которой расположены одни кофейни, оживлённая толпа плывёт сплошным потоком. Огни перепрыгивают из одного окна в другое.

Меню раскладывают по столам. Сервируют крепкий красный чай, чёрный кофе в расписных чашках. У дверей продают в бочонках воду султанов – из особенного колодца. Лимонадники звенят бубенцами и тонкими стаканами. За их спинами стоит хорошо вычищенная медная колонна, будто составленная из трёх самоваров. В глубине, за параваном[31] огненного цвета скрипит граммофон. Он выбрасывает из себя смешным образом мелодии, то рубит звуки, то тянет какую-то длинную гнусавую ноту, то поёт, как петух, то визжит пронзительным голосом…

Гам и оглушительный шум, которые сильнее, чем обычно по случаю Рамазана, имеют своё особое очарование и привлекательность. Не видно пьяниц и людей, которые кричали бы, как дикари, или скандалили. Чем это объяснить? Или это черта народа, который рос и воспитывался в степях, среди природы, в контакте с животными? Не от этого ли происходит такое демократическое врождённое ощущение и та бесконечная приветливость, которая нас удивляет? В мечетях или кофейнях какой-то паша или почтенный улем (духовное лицо) сидят рядом с простым продавцом воды без надменного вида и без подчёркивания учёного демократизма. Но вы разозлите османца, если произнесёте проклятие. Его глаза загорятся, лицо покраснеет, всё его существо съёжится от волнения. Впрочем, я редко видел такое явление. Неуважение припрятывается в глубинах души народа.

Проклятые джавры – ненавидимые «инглис» и «франсис» – заполнили столицу, расквартировали свои пёстрые части в школах, администрациях, университетах. Вот они проходят среди людей перед кофейней. Ведут себя с ними вежливо, однако как их не любят!

17 июня

Всё время жара. Солнце стоит в зените: страшно на него смотреть. Вечера временами душные, а ночью совсем невозможно дышать, разве что на берегу моря. Я часто провожу время в коридорчике, увитом девственной виноградной лозой, сплошное dolcefar niente[32]. Однажды с детворой ловил креветок с помощью сумки, которую мы смастерили из чулка. Сегодня с утра я работал. Натягивал холсты, стирал белье, готовил обед и дурачился с Н[иной]… Она надолго задержалась в моём «ателье» и заставила закрыть окна занавесками…

Недавно посетил меня писатель Л.188, зашёл посмотреть на мои акварели. К моему большому удивлению, они ему понравились.

– Вы обязательно должны издать в Париже альбом, цветной. Есть много вещей, признаюсь вам, которых не понимаю. Что это, например? Корабль?

– Нет, это Св. София.

– Действительно, волшебно…

24 июня

«Фреско» вернули его владельцам – грекам^189. Капитан П., англичанин, зарезервировал для меня отдельную комнату в «Наме». Это белая вилла с мраморной террасой и видом на море и азиатскую сторону, Мальтепе-Даг^190.

Вилла расположена на крутом берегу моря, по ту сторону дороги. Перед моим окном покачивается ветка сосны, её запах залетает аж в мою комнату. Комендант виллы, хромой, с остроконечным носом и очень редкими волосами, хорошо приглаженными на голове (когда-то он был прокурором в Петербурге), не хотел верить, увидев распоряжение английского губернатора.

– Мы теснимся по четверо в одной комнате, а вы хотите, чтобы я отдал вам лучшую?

– Это потому, что я художник, – ответил я смеясь.

Внизу, в большом вестибюле, я устроил при помощи шкафа, бильярда и английских покрывал перегородку для моего ателье. У окна, в скалах, великолепный фонтан воды – холодная, как лёд, струя из цистерны. В затенённом ателье приятная свежесть.

Ночью по улицам марширует барабанщик. Он прогоняет чертей и объявляет верующим, что пришло время еды. Странные, романтические удары бьют монотонно. Сначала чуть слышно их издалека, потом они становятся выразительнее, торжественнее, и после этого опускается в тишине и покое горячая ночь. Шум волн не утихает.

Сегодня барабанщик проходил впервые в дневное время. Это перед Байрамом. Сорок дней поста Рамазана закончились. Жалею, что я не в Стамбуле. Какой-то турок нёс медленно большой сундук – даул (он датируется, возможно, временем героических войн Сулеймана Великолепного), выбивал двумя палочками наивную мелодию. Перед ним шли старики, за ним бежали, оглядываясь, дети.

Давно уже не ездил в Царьград. Порой в лесу перед заходом солнца вижу великолепный горизонт. Это Царьград. Как он далеко, какой красивый!

25 июня

После обеда я заснул в [мечети] Рустема-паши. Меня сморило, когда я сидел на скамейке, которую занял. Я сладко спал, но, словно сквозь вуаль, слышал все шумы и ощущал дневную жару. Карандаш, выпавший из моих рук, я нашёл на земле. Все турки разошлись. Я остался один вместе с каким-то чоджуком, застывшим перед струёй воды в фонтане рядом со стеной.

Пристань Стамбула изменила свой вид. Причаливают новые овощи. Под шатрами, навесами выставлены дыни, арбузы. Их выкладывают без конца с шаланд, пароходов и лодок, которые приезжают бог знает откуда. Наполовину сонные, с подбородком, опёртым на руку, купцы-персы сидят, одетые в синие кафтаны, затянутые в поясе. Вокруг отходы – треснувшие дыни, раздавленные арбузы, показывающие свою огненную мякоть. Носильщики тянутся группками с корзинами, чистильщики сапог сбежались со всего Стамбула. В центре площади стоит неподвижно пёс.

26 июня

В этот вечер снова видел Сулеймание. С полной освещённости попал в мистическую темноту. Суровые цветные огромные коричневые стены, мощные столбы, колонны из тёмного и горячего порфира. Чёрные квадраты с цитатами из Корана. На трибунах пламенное сияние закатного солнца. Вверху уйма окон зажигается многочисленными, резко очерченными кругами. Весь михраб отражает нежные цвета витражей. Над окнами фризы, инкрустированные синими фаянсами, на которых священные надписи: синие буквы в запутанных восточных арабесках. В белом молитвенном зале спускается очень низко люстра. Тьма-тьмущая лампионов образует ряды белых чёток. Спокойствие и тишина огромного здания, колонны, высота колоссального купола с удивительными арабесками – наполняют мою душу радостью…

Мечеть пуста. Бесшумными шагами обхожу нефы, михраб. Одинокий, будто приклеенный, силуэт какого-то солдата, который читает Коран, разложенный на пюпитре. Он сидит на корточках на ковре с подогнутыми ногами, одетыми в белые чулки.

Мечеть Сулеймание – это символ ислама первых веков: веков побед, силы и дикой суровости. Можно было бы удивляться отсутствию мебели и украшений. Огромное пространство центрального нефа покрыто ковром, цельнотканым, на котором могут уместиться тысячи верующих и на котором нет ни одного пюпитра. Взгляд задерживается на массе камня, который ищет выхода вверх, хочет взлететь к куполу, где мусульманская душа экзальтируется духом своего единого Аллаха, которому ничто в мире не может быть равно – так провозглашает в своей проповеди муэдзин.

Св. София вдохновила все величественные мечети султана. Ходжа Синан^191, славный архитектор Сулеймание, искал вдохновения непосредственно в знаменитой базилике. Три нефа. В огромном центральном квадрате четыре столба поддерживают свод и купол. Он выше и просторнее купола Св. Софии. Между столбами высятся массивные гранитные колонны. На них опираются мощные арки боковых стен. Колонны удивляют вас своими размерами. Они имеют до 30 метров высоты и 4 метра объёма. Одну из них поставили на площади Св. Апостолов, и на ней покоилась статуя Невинности. Турецкие историки рассказывают подробно, с какими большими трудностями был перевезён этот огромный монолит. Колонну надо было укоротить, потому что она была выше других. Вторая колонна была в Августейоне под статуей императора. Капители всех колонн были украшены сталактитами и позолочены по краям.

А какое количество материала, пришедшего от старых византийских зданий, церквей, дворцов, украшений старого Царьграда! Вокруг мрамор различных цветов, начиная от сияющего белого до серо-жёлтого, розового, рябого, зелёного и синего, твёрдого гранита и красного порфира.

В архитектуре остались старые традиции, унаследованные от Византии. Если выйти и взглянуть через ограду, стоя у магазинов, можно быстро дать себе отчёт, как стена поддерживает центральный купол десятками других полукуполов и маленьких куполов, которые придают мечети её восточный характер и грандиозный вид азиатского памятника.

На монументальном входе сущностная формула ислама, написанная большими буквами: «Нет другого Бога, кроме Бога, и Магомед – его Пророк»[33].

В ночь Рамазана балюстрады балконов освещены, возвышаются асимметрично – это характерная черта Востока. В саду я бросил взгляд на склеп Сулеймана и рядом – на склеп его жены Роксоланы – нашей славной украинки^192.

За каменной стеной, на перекрёстке двух улиц, стоит могила Синана – архитектора знаменитой мечети. «Пусть моя могила служит подписью на моём произведении». Невозможно лучше высказать желание этого исключительного архитектора, если принять во внимание его талант на основе его исключительного произведения. На высоком куполе между колоннами вырезана длинная надпись: «Пусть Всемогущий Господь – говорит конец эпитафии, – превратит его проживание в сад рая! Старый архитектор Синан покинул мир! Пусть старые и молодые молятся за упокой его души».

Когда я рассматривал памятник, какой-то ходжа в чёрной рясе задержался, и грациозная девушка в золочёном платке отклонила на минуту завесу и показала прелестное личико, отмеченное грустью.

Турки являются народом «варваров», но они почтили память своего архитектора не по-варварски. Это пробудило во мне зависть, и я был поражён «образованной» Россией. Иван Грозный приказал выколоть глаза строителю церкви Василия Блаженного, чтобы он не мог построить подобную ей вторую святыню^193. Это не легенда! Как она отражает обычаи страны!

Скутари

27 июня

Ранним утром поехал в Скутари. День горячий, жаркий, но уже наполнен чёрными тенями. Море ёжится свежей синевой, а от Босфора долетает солёное, необыкновенно мягкое дуновение ветра едва заметными волнами. Приближаемся быстро к Скутари.

У шадривана первой мечети по османскому обычаю омылся холодной водой. Задержался перед портиком между колоннами (вид на Босфор, Стамбул, Галату, Перу!), отдохнул, потом бродил, обращая внимание на малейшие подробности чужого города. Они здесь утончённее и интереснее, чем в Стамбуле, может, даже отмечены культурой и духом Европы джавров.

Дорога к турецкому кладбищу в Скутари. 1910

Скутари – по-турецки произносится Ускюдар, что означает «первая остановка». В византийскую эпоху город назывался Хризополис – город золота. Название связано с древними персидскими мифами. Здесь – уже настоящая Азия, родина ислама, первые двери Европы в широкий край с многочисленными племенами, мощными горами и неповторимыми верованиями. Здесь победители, проводники караванов, паломники и путешественники делают последний шаг с Востока в Европу.

В моей голове, когда я шёл по перегретой земле с уже давно сгоревшей травой, возникали смутные воспоминания из истории и географии. Вокруг тихо и безлюдно… Жара подошла к кульминационной точке. Чтобы защититься от неё, прохожие молниеносно прячутся в тень.

Турецкое кладбище в Скутари. 1900

Мне посчастливилось отыскать дорогу, которая ведёт к известному турецкому кладбищу. Подобрался к нему со склонов горы Бульгурлю^194. На её вершине, по османской легенде, Сатана искушал Христа, показывая ему чарующую картину восточного города.

Слева и справа лес кипарисов, точно чёрная завеса, вдавленная в землю, безжалостно сожжённая солнцем. Ветви кипарисов, будто отлитые из металла, подобные мощным вилам, сплетённым из многочисленных серых прутьев, исчезают в чёрной и компактной гуще деревьев. Между стволами кипарисов заметна белая армия многочисленных памятников. Издали можно сказать – зёрна, брошенные щедрой рукой от одного дерева к другому.

Пейзаж дикий и удивительный. Здесь пахнет древесной смолой, горькими, сухими как перец травами, чертополохом с белыми головками, который шумит и колется своими коварными колючками. Со всей силой кричат хором аисты: с-сик, с-с-к с-сик!..

На кладбище ни следа нашего печального настроения. Ощущается только величие пантеистического замысла. Сидя на белой мраморной плите, облокотившись о колонну, рассматриваю вблизи лиану плюща. Вырытая круглая ямка предназначена для питья птичек и для масла умершим. Это памятник неизвестной девушке, потому что его навершие имеет форму листка клевера, жилки которого позолочены. Резные золочёные буквы выступают на ярко-зелёном фоне. Один стих из Корана и год смерти умершей. «Жизнь и смерть – где их границы?» – прочитал мне однажды какой-то ходжа.

С другой стороны на лазурном фоне ветвь винограда с гроздьями янтарного цвета. Рядом стоит монументальная колонна, на которой надпись стёрлась, без украшений, запятнанная лишаём. Далее будто каменный палец, круглый памятник с насаженным тюрбаном. На него опирается мраморный столбик, увенчанный красной феской. Сороки кричат, птички нежно поют. Углубляюсь в аллею. Те же заросли бурьяна, обжигаемые солнцем. Надгробные памятники словно множество белых воинов.

Чувствую большую радость от переходов от одного памятника к другому, рассматривания непонятных надписей и угадывания по навершиям и украшениям, кто был умерший. Здесь – живая книга турецкого орнамента, впитавшего в себя соки жизни, противостоящие наивности и мудрости древней традиции[34].

Душная жара. Оглядываюсь, нет ли кого живого. Вокруг покой, слышен только бодрый стрёкот настойчивых кузнечиков. Но именно это делает тишину и безлюдье ещё глубже. Выхожу на главную дорогу, которая пересекается с другой бесконечной аллеей, а она приводит на опушку и открывает величественную перспективу.

Город тысяч покойников невероятно расширялся на протяжении столетий. Каждый правоверный желает быть похороненным у себя – на земле Азии, в Буюк-Мезаристане, в Скутари. Редкие мавзолеи-гробницы и огромные клетки с железными прутьями, покрытые плющом или дикими розами яркой зелени. Иногда можно видеть кусок белого мрамора, плитки и столбы, лежащие кучами. Вот гробница целой семьи уважаемого челеби, аристократа, а на перекрёстке аллей исторический памятник: купол опирается очень высоко о колонны, идущие по кругу. Здесь был похоронен любимый конь султана Мохаммеда.

Зашёл в отдалённый от города участок. Брёл по бесконечной улице, ища голубую мечеть.

Чинили-Джами маленькая, но очарование её велико^195. Через дверцу и чёрные крытые лестницы я добрался на балкон минарета. Крыши из черепицы, зелень, купола и белые минареты Скутари – всё, казалось, будто катится в долину. За Босфором – Царьград, вытканный из едва видимых форм, издали как огненный мираж.

Сошёл прямо во двор, где увидел, не надеясь на то, какого-то чоджука под портиком. Будто приклеенный к дверям, в красной пламенной, как мак, феске он увлечённо осматривал фаянсы.

От Чинили-Джами хотел добраться до сердца самого Скутари. Улица выходит сразу на площадь. Я вскрикнул от вида белизны старой мечети Эски-Валиде^196.

Резные минареты – асимметричные. Две большие колонны отражают белизну в синем летнем небе. Сбоку стоят чёрные столбы кипарисов. Во дворе зелёные тени столетних платанов.

Вид от Скутари на европейский берег Босфора и дворец Долмабахче. 1907

Как раз четыре часа, и в мечети начинается богослужение. Входят парами парни – мусульманские семинаристы – все в белых тюрбанах, одетые в чёрные рясы и широкие штаны, живые, но набожные, они, как и старшие, становятся на колени по-турецки. Сквозь распахнутые двери и зарешеченные окна долетает ветерок вечера. Люстра и лампы тихо колышутся. Имам декламирует носовым голосом: цуганляи, цуганляи, гоммилер, икманляи… Он задерживается синкопой на носовых и гортанных тонах.

Часто слова превращаются в медленные и широкие мелодии. В нише михраба, где развешаны таблички с надписями (как на наших иконах), имам обращается лицом к верующим. Сидя на подушке, он начинает медленно напевать с удивительным ритмом. Чудесная мелодия, грустная и трогательная, богатая модуляциями.

Как она напоминает мне нашу старую песню запорожцев и наших украинских бандуристов! Во время своих отважных походов казаки из Хортицы не раз приплывали в Скутари и к самому Стамбулу[35]. В украинских красивых песнях слышатся часто печальные нотки Востока. Как они похожи на песни курдов из Анатолии или на мелодии, которые пели муэдзины, слепцы!

В минуту, когда я натянул мои солдатские башмаки, меня окружила толпа, которая выходила из мечети. Один эфенди в феске начал разговор, расспрашивая меня деликатно, откуда и кто я. Он сам «ресем» – художник, который был в Софии, в Болгарии, и интересовался, как я работаю.

Мечеть замечательная. Двери из старого почерневшего дерева, богато инкрустированного цитатами из Корана, изящной работы. Рядом большие плитки в форме кругов.

Круг – символ вечности, солнца, луны, всякого творения – излюбленный мотив мусульманских художников и архитекторов. Он повторяется везде: в куполах, арках, окнах, круглых стёклах, люстрах, дощечках с цитатами из Корана. На решётке, каминных плитках, керамике, ручках дверей, медных гирьках. На боковых стенах михраба и замечательных панно персидских фаянсов. Розовые каменные левконии сохраняют свою свежесть в радостной и изысканной форме. На стенах росписи, которые изображают чёрный камень Каабы.

Долго бродил я маленькими улочками, прежде чем добрался на широкую улицу, которая бежит вдоль Босфора в направлении Буюк-Мезаристана – кладбища. Бросил взгляд на мечеть султанши-матери Эни-Валиде^197.

На красных коврах важно прохаживаются уважаемые эфенди или сидят на пороге гаремов-гинекеев. Один из них с головой, опёртой на локоть, сладко дремлет. Его молодое лицо румяно.

Сшитые из кусков халаты вызвали у меня удивление. Бледно-оранжевые – образ бесконечного лета, белые с золотыми спиралями, жёлто-лимонные, розово-лиловые, временами с теми самыми мотивами, что инкрустированы на дверях мечети. Сени из мрамора, вытертые хождением. За замечательными решётками между кипарисами стоит мавзолей султанши. Всё чистое, приятное, уютное. Обошёл весь Скутари, но не видел нигде ни трамвая, ни авто, ни расшатанного «араба»[36]. Вокруг только тротуары улиц, по которым тихо идут прохожие.

Из Гайдар Паша приехал паровоз, полный пассажиров. На лавках, в проходах везде путники: фески, тюрбаны, колпаки, шляпы, чёрные платки. Турки, армяне, греки, женщины, военные, лица из всех стран и народов Востока и Европы… Что за движение! Босфор, погружённый в синеву ночи, восхищает меня.

Свежий ветерок долетает с гор Бебека^198. Английские броненосцы выбрасывают злобно дым и очерчиваются огромными блоками в синем пространстве. За ними видно длинную ленту султанских дворцов: Долмабахче^199. Далеко вырисовывается Пера с башней Галаты, которая, кажется, будто завешена посередине золотой скатертью. Ещё дальше видно, как мерцает, будто ковёр персидский с потускневшими цветами, Скутари.

5 июля

Прибыл в Царьград кораблём. На новом мосту стоял долго, облокотившись на перила. Полный космополитизм. Насколько Эни-Кепру – чисто азиатский мост!

Базар в Скутари. 1919

Какое-то авто неистово воет (это сиюминутная европейская редкость), другое пролетает вихрем. За ними медленно, не спеша и не думая ни о чём, идут, качаясь, волы. А ещё дальше другая упряжка с длинным возом, с чёрными буйволами. Военный экипаж везёт с шумом английских индусов в Стамбул. С противоположной стороны подходят французские марокканцы в фесках. Проходит трамвай. Другой с противоположной стороны едет в Харбие. Перед киосками, где меняют и отбирают секины, образуется плотный поток людей, ослов, чемоданов, больших узлов, корзин, носильщиков, навесы для баранов, диванов, мехов, тащи хелъведжи…

Всё шевелится, топчется, кричит, расталкивается, пихается, убегает, ловит друг друга, пошлёпывает друг друга по затылку, машет зонтами, говорит сверху вниз, жуёт, сплёвывает, бросает корочки, вытирает лоб манжетами. Сладости впихивают вам в рот, а цену барабанят в ухо…

Индусы в военных тюрбанах движутся вперёд, отважные и строгие, выше других на голову. Турчанки в чёрных чарчафах идут, держась за руки, гречанки покачиваются на коротких ногах, идут, как утки. Толстые армянки тянутся, одетые в неблаговидные европейские костюмы и шляпки в форме решета. Ловкие спекулянты из Галаты и Перы прохаживаются в шляпах канотье. Будто верблюд, покачивается медленно какой-то носильщик, неся широкий волосяной матрас, и с лёгкостью ступает продавец гороха с подносом на голове. Группами идут арабские паломники в белых туниках и оранжевых еликах. За ними – дервиши неизвестной мне секты в чёрных шляпах.

Народу, народу, народу… Душная жара. Поднимаются клубы дыма. Трудно продвигаться вперёд. А внизу каики с зонтами ослепительной белизны ёжат свежую и радостную, словно зелёная туча, воду. Ребята совсем голые, будто зелёные раки, выставляют напоказ под водой свои бледные тела, ловят секины, которые бросают им с моста. Это всё происходит среди гама и оглушительного шума, смеха, криков и суеты, которую невозможно представить…

Я очень рад, что еду в Эюб. Манят меня синяя листва, белые минареты, мерцающий купол мечети. Я так хотел вырваться из этого горящего пекла! Толпа теснится, будто облако насекомых, на корабль.

В дороге рисовал какого-то ходжу в глубоком сне и золотом тюрбане. Будто в калейдоскопе, появляются минареты. Золотой Рог расширяется. На пристани Эюба нет ни шума, ни гама. Крошечная площадь окружена решёткой, утопленной в воде.

Начинается маленькая улочка. Мне навстречу идёт девушка в чарчафе выцветшей зелени. Платок отброшен на голову, розовые губы легко сморщены на удлинённом овале лица. Платок опускается, и она проходит передо мной с таинственным видом, будто это какая-то другая турчанка.

Интерьер мавзолея Эюба-аль-Ансари. 1893

На углу улицы фонтан-себиль^200 покрыт китайской крышей. Снова мавзолей-гробница^201. Через таинственные зарешеченные окна видно, как мерцают цвета, надписи фаянсов, шали, люстра, тюрбаны, огромные свечи. В келье, которая обычно бывает рядом с мавзолеем какого-либо святого, нет никакого турбедара – сторожа, только в углу лежит свёрнутое пёстрое покрывало, а под стеной на улице разлеглась собака. Устраиваюсь и начинаю живо рисовать. Нет времени поднять глаза, как вдруг покрывало зашевелилось, и в одну минуту я увидел напротив моего лица странную маску:

– Юк, юк! – визжит каскадами турбедар, задыхаясь от ярости.

Как будто ничего не произошло, я начал объяснять:

– Я не знал, что здесь нельзя рисовать. Больше не буду.

Мой турецкий язык спас меня. Разъярённый турбедар успокоился, когда я пошёл в направлении портика мечети. Сбрасываю мои солдатские башмаки и собираюсь войти в мечеть, когда неизвестно откуда появляется другой ходжа:

– Юк, юк! – нет нет! – говорит, размахивая строго передо мною рукой.

Однако он смягчается.

– Вот, парень, идите за ним.

Я пошёл за моим чичероне-чоджуком. Мечеть невелика. Зелёная завеса придаёт свежесть горячим цветам ковров, как и зелёный флаг на маленькой башенке. В полусумраке белых стен, ткани, рог пюпитров, золото листов Корана сверкают тысячами деталей. На возвышении михраба великан-ходжа в рясе цвета клубники растянулся во всю длину. Он спит, подложив под голову ладони.

Из Эюба пошёл к Айван-Сераю – моё любимое место^202. У его подножия старые кипарисы и редкие надгробные памятники, подточенные лишаём. Здесь раскрываются широкие горизонты, далёкие очертания Константинополя, башни Галаты, синие холмы азиатских гор. Спереди, за овощными полями, развевается лента могучих византийских укреплений, которые высятся, поворачивая, от Золотого Рога до высот Текфур-Серая.

Через долину я прошёл к кипарисовому лесу со старейшим мезарлыком и оказался перед Адрианопольскими воротами.

Какой бесконечный день! Сказал бы кто-то, что в нём тридцать часов. Где только я не был и что только не видел! Живая картина Царьграда, этого города над городами, раскрывается каждый день, постепенно, частями.

Я чувствую, что многие вещи ещё спрятаны от меня. Возможно, что мой взгляд открывает их, но чары и суть не раскрываются одним усилием и только одними глазами.

6 июля

Наш ночной азил в Харбие закрыт. Ночевал у одного художника моих приятелей. Он сам считает себя философом. Всё время он подготавливается к работе. Я заснул, когда он увлёкся и заговорил о Платоне и Гегеле.

С утра брожу по Стамбулу в поисках проклятых «телля» и «колля»[37]. Был во многих магазинах, но нигде не смог найти ни полотна, ни кроличьего клея. С кем только не имел дел: с турками, испанскими евреями, персами, греками, армянами!..

Рисовал, но немного. Солнце ослепило меня. Разительный контраст. Свет появляется будто слитками раскалённого металла. Глазам больно смотреть. Тени, проёмы дверей и окон кажутся выбитыми, как на наших иконах. Можно сказать, что они покрыты чёрной краской. Ничего не видно, ни людей, ни предметов.

Если стать против солнца, улица кажется наполненной синеватым дымом. Виноградники (улица, навесы магазинов и кофеен украшены гирляндами) вырисовываются непроницаемым силуэтом. Если спрятаться под их свежий навес, всё на одну минуту становится перед глазами чёрное, ослепляет вас. Как это всё отлично от Стамбула зимой!

Поднимаюсь на корабль, жду его отхода на острова. Люди покрыли помост, будто муравьи засахаренную палочку. Народ спешит из Галаты в Стамбул. Кажется, словно кто-то тянет бесконечную бечёвку. Зелёные волны начинают подпрыгивать, точно с японского эстампа. Лодка с разительно-белым парусом бьёт в пароход кормой. Ужасные турки, вооружённые шестами, спешат бегом. Они безнадёжно толкаются, красные щёки надуты, словно шары. Лодка исчезает под арками моста. Наш корабль медленно, задерживаясь, отходит от причала, будто выплывает из своего гнезда. Он скрипит, осторожно разворачивается в узком проходе между трансантлантиками. По дороге к островам мы пересеклись с английской подводной лодкой 27^203. Серая, лёгкая, с волнистой гривой за кормой, она разрезала зелёные волны и быстро исчезла в просторе, в направлении Дарданелл, оставив за собой борозду длинных и высоких гребней.

11 июля

Провожу «мои последние хорошие дни», как говорит мисс Г.204, на острове. Много работаю. Мне кажется, что я вижу, как появляется единство цветов и некоторая солидность формы. Я постоянно держу зрителей в вихре динамики цвета и формы, не позволяя им чувствовать себя банальными. Как неизвестные и гениальные византийские мастера умели это делать! А современные греки – народ эгоистичный, сухой и нечувствительный!.. Они имеют церкви, но нет у них Бога и природы, они утопают в пошлости, в многочисленных, но неблагородных украшениях, в пристрастии к наживе и спекуляции.

В комнате пахнет сосной. Вся вилла заполнена горячим воздухом. Хотелось бы спрятаться от него куда-нибудь в колодец. Иногда с моря доходит дуновение свежего ветра. Вчера Н[ина] пришла в моё ателье восхитительно свежей, окунувшись в соседнем фонтане. Мы провели время в ласках и любви. Сегодня весь день мы разделены. По вечерам бегу к ней на встречу. Стоим у моря, счастливые. Она рассказывает о вере турок в охранительную силу золота…

16 июля

Хорошие дни закончились. Сегодня ходил последний раз купаться. Это волшебно. Высокий красный берег, сосновый лес, на пляже красивые полуголые женщины. Всё залито светом, счастьем и солнцем. Один день мы купались с Н [иной] на другом пляже в час, когда солнце ещё не успело появиться. С виллы я перенёс её к морю на руках. Н [ина] разделась, сказав мне, чтобы я отвернулся, и погрузилась в воду. Плавая в своём купальнике, она напоминала маленькую зелёную наяду… Я касался её восхитительных округлостей. В холодной утренней воде её ножки поголубели, сквозь кристально чистую воду был виден розовый песок. Радостные, мы ныряли, резвились, начали бороться, наши купальники сползли. Я обхватил её, она пронзительно закричала – и вдруг перед нами неожиданно возникла лодка с рыбаками. Бог знает, когда и как они так близко подплыли к берегу! Забрасывая сети, они не сводили с нас глаз. Извращенцы…

Пишу эти строки на корабле. Прощай, Принкипо, прощай, остров Эдем! Будто видение, едва маячат «Фреско», «Наме». Четыре месяца жизни: розы с шипами. Всего было понемногу. Везу картины, папку, полную акварелей. Только недавно Ф., который ничего не смыслит в искусстве, смеялся надо мной.

– Хотите заработать пиастры? – спросил. – Выложите ваши рулоны и пойдём на мост: вы с картинами, а я с деревянной чашкой. Смотрите, сколько богатых греков, армян.

Провёл вечер у Л.205 Первый раз ел кукурузу, которая напоминает мою такую дорогую и далёкую Украину. Брёл в сторону Харбие с душой, наполненной горькими мыслями. Найду ли приют на ночь?

Англичане решили начать переговоры с большевиками^206. Директор госпиталя сказал мне вчера:

– Добивайтесь категорически визы и езжайте в Австралию… Завтра, может, будет новый комендант. Вы слышали, большевиков признали^207!

Колонна в храме монастыря Хора (Кахрие-Джами). 1910

IV. Снова в царьграде

Снова в Царьграде

18 июля

Ясным солнечным полднем бродил по Стамбулу. Пришёл на вечернюю молитву к Айя Софии. Сев по-турецки под маленькой аркой у столба центрального нефа, рисовал, не показывая этого постороннему глазу.

На стенах играет свет. Всё дышит беззаботностью и счастьем. Под куполом – золотая завеса. Имам тянет высокий тон, как на свирели. Волны голоса расплываются в пространстве. Короткая молитва окончена, и верующие расходятся группками, не спеша. Они одеты в светлые джюпе и чёрные, синие или белые штаны. Престол усеян красками, которые меня восхищают. Трудно передать глубину и очарование цветов. Невозможно передать смысловую силу конструкции, размах и логику композиции в сочетании здания и пространств. Эти задачи решены с помощью простых решений: над кубом – воздушная сфера, над прямой линией – полукруг.

Сумрак в апсидах нажимает, как на педали, на ясность стен главного нефа, полного воздуха и пространства. Что за ритм в пролётах! Волнистая линия трибун^208 отвечает асимметрично нижним аркам. Их монументальные колонны из зелёного мрамора отражаются на фоне белизны капителей. Все восемь поддерживали когда-то верхний карниз храма Дианы в Эфесе, самого величавого во всей античности^209.

Монограммы Юстиниана и Феодоры прекрасно вырисовываются и повторяются до ста раз на белых капителях колон безукоризненных пропорций: в окружностях, украшенных гирляндами из ветвей и листьев, выразительные буквы. Этот ювелирный шедевр помогает легко представить, с какой пышностью были украшены амвон, престол, кафедра, для которых использовали поочерёдно с несравненным искусством бронзу, эмаль, серебро, драгоценные камни и ткани. Ремесленники из Царьграда не имели себе равных во всём старом и античном мире, как во вкусе, изобретательности и силе выражения, так и по витальности логики и чарам фактуры.

Иногда какое-то незаметное произведение, перенесённое на тысячи километров, вырванное из своей почвы и назначения, сохраняло магическую силу вводить в атмосферу большого стиля, исполненного искусства и вдохновения…

Около престола, если всмотреться в глубокое полушарие абсиды, видна, как сквозь туман, фигура с поднятыми руками высотой пять метров^210. Образ Оранты. Мистическое кроется в этой наполовину скрытой жизни мозаик.

Образ Панагии – покровительницы города, любимицы народа и художников – живёт целые века, спрятанный в тайниках Великой Церкви. Можно угадать её суровые и сильные черты, её пантеистический жест, полный глубокого значения. Невзирая на слой краски, который её прикрывает, образ парит живой, и трагедия Византии, творца мысли и искусства, стесняет мою душу, полную тоски.

Крепостные стены

19 июля

Подробно обследовал византийские укрепления. Впечатление грандиозное. Сделал пешком семь километров, продвигаясь всё время вдоль гигантских стен.

От Золотого Рога к Мраморному морю через Айван-Серай – камни, камни, камни… Циклопические скалы, могучие глыбы, цилиндры и восьмигранные пирамиды закрепились глубоко в земле с невероятной силой. Каждые пятьдесят метров новая башня. Большое искусство инженера. Какая военная крепость!

Не зря над городом витает слава византийского гения. Орды, армии, прошли тут: мадьяры, гунны, готы, персы, авары, наш Олег с дулибами и тиверцами, болгары, арабы, армии Петра Пустынника и Готфрида Бульонского^211, орды турецкого султана. И в его истории, которая растянулась на десять столетий, двадцать раз осаждали стены, семь раз брали их приступом.

Скромный Феодосий II, который занимался украшением священных книг с миниатюрами и за это прозванный «каллиграфом», стал инициатором проведения больших оборонительных работ. Они закрыли (на протяжении семи километров) угол, который образовывали стены, идущие вдоль Золотого Рога и вдоль берега Пропонтиды^212. На протяжении веков правая линия фортификационных сооружений изменила своё направление из-за возведения нового корпуса стен, построенного для защиты Влахерн, ставших с XII века императорской резиденцией. Треугольник стен, вдоль моря и на земле, тянется на протяжении 16 километров и имеет 400 башен. Эти сооружения являются уникальными в мире. На земле стены укреплены лучше, особенно секция в районе Влахерн, имеющая четыре ряда строений. Семь ворот вели в город; 250 башен стояли, угрожая врагам.

Стены и башни крепко построены из тёсаных камней и красного плоского кирпича, разложенного со вкусом полосами или арками. Они имеют живописный и декоративный характер, что гармонирует с солидностью железа и с архитектурной и военной потребностью. Вдоль укреплений глубоченные рвы, наполненные до некоторой высоты водой из Мармары^213 или Золотого Рога, а там, где уровень земли высоко, – дождевой водой.

Надо рвами находились деревянные помосты, которые были сожжены во время осады. Позади рвов поднимаются стены первого ряда с бесконечно тянущимися по фасаду арками (хорошо сохранившимися на всём протяжении). Выше располагается второй ряд с большой террасой и маленькими круглыми башенками, ниже – мощная стена толщиной четыре метра, изрезанная грандиозными кубами, цилиндрами, крупными полигональными формами. Башни внутри имеют несколько этажей с разного рода переходами, площадками, стрельницами, удивительно вписанными и украшенными кирпичной кладкой.

Я не знаю в Царьграде и, возможно, во всём мире, другого более увлекательного места, где природа, история и искусство так соединились, чтобы образовать такой исключительный памятник[38]. Здесь можно дышать живой атмосферой истории далёких эпох, потому что укрепления не потеряли по сей день значения для того, кто их рассматривает.

Золотые Ворота. Ок. 1920

Сразу за стенами тянутся поля, равнины, исторические дороги, редкие здания, сады, сёла. Поднимаюсь на вершину одной башни. Как когда-то Константинополь, так теперь Стамбул окружён бесконечным каменным поясом. Направо и налево, так далеко, как только можно окинуть взором, тянутся башни. За рвами, как прежде, видно пыльную дорогу, выложенную белыми каменными плитами с давних времён.

Местами почерневшие рощи и склоны холмов усеяны надгробными плитами и колоннами, которые издалека кажутся облаком голубей, которое слетело на землю.

Во рвах ухаживают за огородами, сеют хлеб. На террасах между колоннами выросли настоящие сады диких деревьев: ежевики, иудины деревья, платаны. Вечнозелёный плющ тянется, будто тёмная шаль, – то расстилается на широком просторе вдоль зубчатой стены, то закрывает проёмы окон и трещины в стенах.

Схожу на дорогу. Миную пастуха. Его овцы непонятно где позванивают колокольчиками. Горизонт меняется. Ослепительно белые камни, линии и арки чередуются с зеленью, гармоническими очертаниями земли, её впадинами, открытыми настежь изгибами, подземными ходами и окнами – это сочетание села и города, дикой земли, которую часто совсем не обрабатывали, и наиболее сурового искусства – составляет особое очарование византийского оборонного замка, который тянется на многие мили. Всё здесь чудесное, спокойное, безлюдное. Это напоминает запылённую дорогу Аппия в Риме, где когда-то я брёл по таким же каменными плитам, идя к гробу Цецилии Метеллы^214.

Вечность и римский размах продержались по сегодняшние дни в этих стенах, отражая развитие истории, которая дала Царьграду название Второго Рима. На выжженной траве пасутся овцы, козы, бараны с белой шерстью, уставшие, с обвисшими ушами ослы. Террасой проходит группа молчаливых турецких женщин на отдыхе. Над щелями можно наблюдать красные, как маки, фески чоджуков, перекликающиеся в обрамлении башенных окон. Только у ворот вновь оживает жизнь. Проходят отары, немодные повозки ждут желающих (Янкель вёз Тараса Бульбу в такой же коляске).

В кофейне отдыхают селяне, которые пришли в город. Бродячие торговцы сидят на камнях и выкрикивают ленивым голосом. Женщина, которая несёт воду, постукивает деревянными сандалиями. Эфенди садится на мула и едет в Сан-Стефано^215, вцепившись в красные мешки. Знаменитый Сан-Стефано. О нём мне не раз говорил дедушка.

К вечеру прихожу к Золотым Воротам^216. Две колонны, как и двери, из небольшого плоского кирпича, так называемого римского, кованы железом. Главный вход замурован каменной стеной, внизу небольшие двери ведут во двор Семи Башен. Над дверями – турецкий герб в белом мраморе. Легенда говорит, что щит на Золотые Ворота прибил Олег после осады Царьграда русичами. Детье^217 утверждает, что он висит над воротами Мевлеви-Хане-Капу^218.

Вернулся в город через ворота Эди-Куле^219 самой высокой из башен. Видел, как проходил отряд сенегальских стрелков в пыльных ботинках. Их головные уборы были похожи на римские шлемы. За каким-то болгарином тянулись обезьяна и медвежонок со свешенной головой. Они боязливо осматривались.

Была ночь, когда добрался поездом до Галатского моста.

21 июля

Люблю в Стамбуле пору, когда закрываются магазины. Хлопают деревянные ставни, носильщики отдыхают, растянувшись на скамейках. Эфенди, вырвавшись из базарного шума, идут, не спеша. Купец несёт пакетик овощей, свёрнутый, словно пергамент. Другой тянет толстенную рыбу – лакедру, перевязанную водорослями за хвост и жабры. Незаметно зажигаются первые огни. Из кахве-хане доносится приятный запах ужина.

Со Старого моста видел забавную картину: облако дельфинов загоняет, как сетями, к берегу рыбу. Дельфины толпятся в летней воде, тычутся мордами, их громадные тела наскакивают со всех сторон, перекатываются. Собираются любопытные посмотреть на барахтающихся морских чудовищ, готовых выскочить на берег.

Сидел я на балках и следил за закатом и туманом, который поднимался над лесом. На мосту зажигаются фонари, предметы еле вырисовываются, фигуры теряют очертания. Всё превращается в фантастическую ночную арабеску…

Стамбул не имеет больше границ. Он становится неизмеримым. Привлекает меня со всех сторон романтикой. Что за радость бродить в такую ночь, как сегодня!

22 июля

Вчера принимал меры для получения визы в Лондон. Английский майор, который мной занимается, заплатил за своё благожелательное отношение к русским. Его уволили. На его место назначен безжалостный полковник Б.220 Это комендант Принкипо, которого я знаю. Сколько забавных и грустных приключений!

Вечером был с Митей у одного турецкого художника – профессора Академии искусств в Стамбуле. На лестнице мы обошли барышню с необычайно румяным личиком. На груди у неё был медальон. Влажные глаза, вырезанные миндалём. Длинный, слегка изогнутый нос. Она была вся в чёрном и без платка. Это жена Чаллы^221. Очень милая, просила нас зайти в ателье.

Ибрагим Чаллы (второй слева), Хикмет Онат (шестой слева). Париж. 1912

Слева направо: Намык Исмаил, Хикмет Онат, Ибрагим Чаллы,

Фейхаман Дуран. Париж. 1914

Окно прикрыто арабской занавеской. Она сине-зелёная, прозрачная, будто проволочная решётка. В середине окна стрельчатая арка. На стене доска в форме подковы. На ней на лилово-розовом фоне китайские буквы. Панель стен очень хорошего вкуса, изысканной тонкости. Портрет дервиша и второй, вероятно жены, купальщицы, и всё это в плохом немецком газетном стиле.

Ибрагим Чаллы пришёл как раз, когда мы собирались уйти. Он простой, искренний, милый, черноволосый. Его кудри прихвачены феской. На лице отметины ветряной оспы. Говорит по-французски, перебивает, повышает голос по-азиатски. У его тёмных сверкающих глаз видны очень мелкие морщинки.

– Очень чистая турецкая работа, – отвечает на мой запрос про розово-лиловую табличку, которая отдалённо напоминает мне иконы Строгановской школы.

Как было обидно и унизительно убедиться, что турки получают художественное образование или у третьестепенных французских художников, а в основном же – у немецких! Та же история, что и с нами, и другими славянами[39].

Портрет его жены. По природе она в основном турецкий, восточный тип, – а на портрете банальная поза немецкого «мастера».

– Очень люблю немецкое искусство и не люблю французское, – говорит Ибрагим, показывая на репродукции немецких художников.

Я поражён. Он как бы угадал мои тайные мысли.

– Хальс, правда, хороший?

– Это не Хальс, а Пуц, немецкий художник^222.

– Ах, это хорошо!

Он делает движение признания, встряхивая кудрями.

– Нет, это не хорошо, – говорю ему. – Нет никакой формы, и очень банально.

Начинаем просматривать Рембрандта, знаменитое немецкое издание^223. Сильные портреты, пластичные, удивительно образные и композиционно построенные по свету.

– Необычно тонкое, очень люблю.

Несмотря на эти слова, чувствуется, что для Чаллы книга великого голландского мастера не вполне раскрыта.

Его милая жена сидит напротив нас. Рассматривает нас большими глазами, ничего не понимая. В стороне сидит полный турок с изогнутым носом.

В ателье забегает кошка и, мурлыча, трётся лоснящейся шерстью о ковёр на диване. За ней появляется маленькая девочка, одетая в белое. Только пара чёрных глаз – как зубчики кружева на удлинённом овале личика. Она что-то просит, глядя на меня со стороны. Отец переводит:

– Она говорит вам: это мой котик, отдайте его мне! – все смеются.

В маленьких чашечках подают кофе, у которого особый вкус и пахнет по-восточному. Внимательно вглядываюсь в жену Ибрагима. Она немного смущена. Длинные ресницы хлопают, скривлённый нос даёт почувствовать, что она стесняется. Маленькая рука придерживает на груди накидку.

Ибрагим угадывает мои мысли и вежливо предлагает:

– Сделайте портрет.

– Конечно, нарисуйте, – добавляет Митя.

25 июля

Брожу по Стамбулу. Магазины, кофейни, локанты покрыты натянутым брезентом на всю ширину улицы. Турки вкладывают время от времени под фески квадратные куски бумаги, которые оберегают глаза от ужасного света. Тяготит невыносимая, неизменная жара.

Стамбул немеет, затихает. Улицы совсем синие. Там, где светло, – всё белое, без цвета, сожжено солнцем, а в тени всё чёрное, фиалковое. Ничто не похоже на реальность. Предметы и люди становятся фантастическими. Восточный мираж: каждый сидит там, где захватила его полуденная жара. Носильщики в корзинах, как куклы или странные игрушки. Головы, как головы мертвецов, свисают. Ноги опираются непонятно на что. Одна рука на груди, вторая свисает до земли.

Огромные лестницы и площадь перед Эни-Джами покрыты телами в самых неожиданных позах. Рисунок с китайской вазы. Голова откинута назад, ноги положены сбоку, будто они не принадлежат человеку. Спят, наполовину вытянувшись, дремлют, опершись о локоть, или переговариваются тихо. Во дворе под навесами, дремля, работают кондураджи – сапожники. Они латают тысячу раз сильно изношенные ботинки, сухие, будто кость, туфли носильщиков. Пахнет кожей и сафьяном. Лавочки, в которых спят папуджи, сидя на прилавках, заполнены зловонными башмаками, завалившими стены от потолка до пола. Будто гроздья красного перца или розово-лиловых баклажанов.

В передвижных лавочках, которые расставили по всему двору свои зонты, видно, как величественно развеваются широкие, в пять метров, пояса, розовые ленты, шали, бусы. В кахве-хане ревёт граммофон – свистит, верещит, и звуки летят будто горохом. Вокруг ни одного слушателя… Через арки дверей видно, как носильщики пристраивают сундук странного зелёного цвета. Они с трудом проходят под виноградником.

Над пейзажем нависают два далёких, неслыханной сини минарета. На Галатском мосту толпа, будто зёрнышки чёток, прицепилась к парапетам. Тут же акробаты, загорелые на солнце, словно настоящие чертенята, прыгают с кормы лодки в воду с палками во рту.

Корабль к Антигоне, переполненный людьми, гудя, покидает набережную. Перед глазами раскрывается широкая панорама. Поднимается занавес, возникает величавый театр. Дуновение свежих красок. Синие воды Босфора шумят и набегают как ртуть – короткие волны.

Ожидаю корабля, который отправится на [Принцевы] острова. Еду забрать свои большие картины.

Наша черкета свистит, раскачивается. Панорама всё время меняется. На нас наплывают парусники, будто лебеди с распростёртыми, гибкими крыльями.

После возбуждённой толпы, после горячих и сильных цветов и форм прекрасного оказываюсь на широком просторе вод, под свежим дуновением ветра с Дарданелл. Уже различим Проти с рыжими скалами. Два необитаемых острова появились на горизонте. Во время войны беспощадные немцы вывезли туда всех собак из Стамбула. Говорят, их вой и запах падали разносились вокруг в течение нескольких месяцев…

29 июля

Все дни, как обычно, бродил по Стамбулу и в Пере среди отвратительных рож спекулянтов, мошенников и сутенёров. Банальность, ложь, алчность. Перед тоннелем, где немцы построили электрическую железную дорогу из Галаты к Пере^224, у меня украли кошелёк. Я наблюдал, как играли озорники, борясь на кулачках. Кто и как вытащил кошелёк – один Аллах знает. В кошельке были ключи от чемоданов, оставшихся в Москве, и 80 пиастров^225.

У одного из моих приятелей украли кошелёк с 30 лирами. Он стоял на ступеньках трамвая и держался за перила.

– Меня грабят! – кричал он своему товарищу, который вытаращил глаза, ничего не понимая. Вор соскочил с трамвая и исчез в Галате.

30 июля

Зря я оплакивал мой кошелёк. Аллах пришёл мне на помощь. Продал три акварели. Выдающееся событие! Заработал 10 лир! Турчанка, приятельница Ибрагима, жена турецкого консула в Швейцарии, попросила, чтобы ей уступили две или три акварели. Она приняла нас, гостеприимно пригласив к ужину, в обществе матери, милой бабушки. Их дом теряется на маленькой улице в Татавле. Это турецкая европеизированная семья. Нам подавали только жирный кебаб и слишком сладкую баклаву.

2 августа

Небо покрыто серыми облаками. Надвигается буря. Мечеть кажется укреплённым замком, возникающим среди зелени. Песнь муэдзина разносится в воздухе тревожно и громко.

Тяжело грохочет гром. Я вижу чёрную точку, вращающуюся вокруг шпиля минарета. Появляется солнце, и минарет смотрится розовым на зелёном фоне китайских вязов и густой листвы. В Кучук-Айа-Софии (церкви Сергия и Вакха) реставрационные работы уже закончены. Ветер качает люстру. Со всех сторон – витражи, ещё не украшенные множеством маленьких стеклянных кружочков. Стены сверкают свежей побелкой (там, под известковым покрытием, находятся мозаики VI века). Колонны верхних и нижних аркад кажутся высеченными из драгоценных камней – розовых, лиловых, зелёных, крапчатых. Надпись на фризе поражает совершенством стиля. Снаружи, под порывами ветра, предвещающими бурю, согнулся высокий тополь, шелестя листвой.

Вдруг темнеет, и падает ливнем дождь. Капли образуют лужи и заливают мраморные плиты двора. Купола галереи темнеют. Зелень шелковицы и кипарисов блестит и светится свежестью. Небольшой двор окутывается мягкими испарениями.

Девушка в розовом платьице и платке канареечного цвета, прикрывающем её красивые волосы, черпает воду. Высокий эфенди, который проходит у колодца, идёт ко мне на площадь. На его выбритом лице длинные запорожские усы, на нём белая шапка, серые брюки и оранжево-розовый кафтан без рукавов. Он кладёт руку на сердце и приветствует меня своим «салям». Подняв три пальца, качает ритмично головой. Я отвечаю:

– Пек эйи[40].

Это первый дождь за месяцы изнурительной жары, ежедневного солнца и жгучего света, когда температура не снижалась ни на градус.

Прибегают девочки, окружают меня со всех сторон, будто ласточки. Кто-то мог бы подумать, что я понимаю всё, что они мне лепечут, до последнего словечка.

Покидаю Стамбул после захода солнца. В тёмном, почти синем воздухе звучит последний призыв. С невысокого минарета поёт муэдзин старческим, сверхчеловеческим голосом.

Он заставляет верующих задуматься над прошедшим днём, над творением, над источником всей жизни – Великой Зарёй.

5 августа

Как обычно после обеда, еду в Стамбул. Меня тянет туда, как старого медведя запах мёда.

Превращая церкви в мечети, османы давали им каждый раз совсем случайные имена.

С дней падения Царьграда церковь Св. Феодосии была украшена розами по случаю храмового праздника. Отсюда её название Гюль-Джами^226. Она возвышается над жёлтыми домами трогательным силуэтом. Кто-то сказал бы – новгородская церковь! Её абсида обращена в сторону сожжённой земли. Чётко можно различить три пролёта с узкими окнами. С каждой стороны абсиды тянутся широкие стены с железными подпорками. Высоко, сразу под крышей, несложный орнамент – так, как в наших церквях. Это очень характерный памятник всей византийской архитектуры IX века. Здесь уже заметны другая эпоха, другое художественное вдохновение, другие направления.

По сравнению с великолепием и глубиной Св. Софии, здесь пропорции меньше, удлинённые, элегантные, интимного характера. Несмотря на перестройку, церковь внутри узнаваема. Мягкие пропорции, попытки вознестись вверх – это, помимо всего прочего, тенденции византийской готики. В основе строения куб с четырьмя тёсаными столбами выделяет центральный корабль. Колонны подпирают аркады, откуда опускаются маленькие пендентивы. Нефы не очень просторные. Над одним из них, на галереях, трибуна султанов, скрытая густой решёткой. Белёные стены. В нартексе что-то чинят.

Гюль-Джами (Мечеть роз). 1924

Более чем два столетия размещался в церкви арсенал. Селим II приказал построить минарет и превратить церковь в мечеть…

Иду по улочке Табак-Гонуз. С небольшой возвышенности открывается серо-коричневая панорама Стамбула. Внизу азиатские горы кажутся покрытыми пеплом.

Ко мне подходит близко девушка и спрашивает:

– Кими рорсун? (Что ищешь?)

Какая способность подмечать! Я бродил взором по широкому пространству, по далёкому образу. Искал мотив.

Проходит нищий. Он слепой, идёт медленно и поёт во всё горло тоскливую мелодию. Девушка следит за его движениями, пока тюрбан бедолаги не исчезает в глубине улочки, которая сбегает очень быстро к выжженному месту…

Задержался в Селимие^227. Около шадривана стоит, будто великан, старый ходжа в чёрной рясе, опершись плечами о ствол кипариса, а ногами о межевой столб. Он привораживает чары картин старых времён. Около него молодой софта внимательно прислушивается к тому, что говорит ему учитель, размахивая руками.

Галереи во дворе покрыты куполами. Всё белое и светлое. Только стрельчатые полосатые аркады (кубы красного камня чередуются с белыми) и тимпаны ниш, своды которых украшены замечательной керамикой, вносят весёлую нотку в однообразную гамму из гранита и мрамора. Перед двором огромный полукруг порфира. Под порталом надпись, выгравированная золотом:

«Эта почитаемая мечеть была возведена по приказу величайшего из султанов всех Арабов и Аджамов[41], владыки земель и морей, слуги Мекки и Медины, сына султанов Селим-хана, сына султана Мохаммеда Завоевателя. Пусть Бог хранит его землю, его трон и это священное здание, возведённое в месяц мухарем в 929 году Хиджры».

Внутри мечеть совсем примитивная, без столбов и галерей. Первый шедевр Синана напоминает мечеть Баязида, чей архитектор – Хайреддин – был искусным строителем. За мечетью, со стороны престола, три мавзолея: маленькие восьмигранные домики с куполами, крытыми цинковыми пластинами, как чешуёй. К каждому из них ведёт портик. В мавзолее Селима портик в витражах. С каждой стороны дверей несравнимые керамические панно. Своей парадностью интерьер мавзолея служит ярким примером блестящей эпохи Селима Грозного^228.

Вся белая масса мечети придвинута к самому краю холма. Внизу виднеются домики, Золотой Рог, Касым-паша. Мечеть вдалеке от главных дорог, дворцов и улиц с непрекращающимся движением. Огромная византийская цистерна (Бона) образует перед ней глубокий проём, открытый в сторону города. В нём можно увидеть огороды; там же находится самый настоящий город из двухэтажных домиков. До какой же степени всё это дышит Византией!

Вдруг слышу романтичный звук, будто от контрабаса. Выхожу за угол и вижу хорошо знакомую картину: чесальщик хлопка ударяет деревянным вальком натянутую нить. Нитка сильно натянута на чёрной дуге, похожей на рог, ритмично дрожит тяжёлым забавным звуком. Хлопок разлетается комками. Банабак на коленях поворачивает наивно голову.

Заканчиваю мой рисунок. Банабак отходит, бросает взгляд на картон, мило улыбается и что-то кричит в адрес чоджуков. Он забирается за свой прилавок тогда, когда я отхожу.

6 августа

Вчера и сегодня меня посещали турецкие художники. Они зашли в обществе Мити, турецкого поэта Рушена^229 и его жены, молодой дамы. Она говорит певучим голосом – чок, чок гюзель, – очень, очень хорошо – когда берёт в руки листы акварели.

– Это как музыка, – заметил поэт.

– Не только для глаза, – добавил Ибрагим, указывая смешным движением на свои глаза, – но и для ума и сердца.

Какой он милый! Типичный османец из Брусы^230. Широкие движения. Бритое цвета кирпича лицо, украшенное усиками.

Поэт колоссального роста, гибкий, широкоплечий. Высокий лоб аккуратно сжат феской. Он хорошо одет, холёный. Это настоящий бей. Знает прекрасно французский язык (я читал его прозу и стихи). Научился нескольким словам по-русски. Он хлопает меня по плечу. «Ах, карашо, это, браво, месье Гритченко»… Знает Толстого, Достоевского, Пушкина. Мыслит по-современному.

С чрезмерной вежливостью Намык-бей (наполовину черкес)231 приглашает меня к себе на кофе. Простодушный Ибрагим Чаллы настаивает, чтобы мы, конечно, зашли к нему на обед с рюмкой дузико.

Намык Исмаил и его скульптурный автопортрет (глина). 1920-е

– Будем друзьями!

Он обнимает меня, притягивая крепко к себе.

10 августа

Невыносимая жара. Иду к неизвестному мне отдалённому участку. Прихожу к стенам Семибашенного замка. Кто-то сказал бы, татарское село, как у нас. Улочки закручиваются кругами. Каменная ограда. Местами вставлены глыбы, взятые из византийских укреплений – из этой грандиозной каменоломни. Можно ли удивляться такому поведению «азиатов»? Во время войны «культурные» немцы уничтожили стены на широком пространстве в Текфур-Серае.

На огородах, украшенных старыми платанами, работают крестьяне. Азиатские лица: плоские, румяные, с выступающими скулами, косыми глазами. Они мало похожи на турок из сопредельной с Золотым Рогом части. Там можно чаще видеть лица с правильными, европейскими чертами, с большими, чёрными, ровно посаженными глазами. У нас встречается этот тип среди наших татар в Крыму, где были в XIII и XIV веках колонии генуэзцев.

Спускаюсь в поле, будто притянутый приманкой, выхожу на башни, иду по главной стене в самом центре. Какое всё величественное, исключительное! После сельских улочек, скромных домиков неожиданно открывается заколдованный каменный город. Много срисовываю и размышляю. Этот памятник мировой красоты и размаха не нашёл достойного себя энтузиаста.

Какой-нибудь Пиранези открыл бы здесь целый мир образов, полных жизни, красок и форм, способных выразить волю и самые смелые тенденции. Здесь находится закрытый, совсем неисследованный мир.

Местами стены сохранились тремя рядами с нетронутыми бойницами. В других местах можно было бы сказать, будто чьей-то рукой всё было огрублено, доделано, снесено. Нагромождённые глыбы со следами белой засохшей извести. Груды развалин, проломов, обломков. Трещины бегут зигзагами сверху вниз по гладким частям башен и стен. Их вершины съедены временем, покрыты чертополохом, сожжённым солнцем.

Там, где была арена последней трагической битвы, где когда-то текла кровь и где из-под кучи трупов не видно было земли, где бряцание оружия заглушало то, что говорили одни другим, – теперь всё спокойно, величественно, тихо.

Алексей Грищенко. Едикуле. Октябрь 1920. Бумага, карандаш

Быстро опускается ночь. Стрельчатый проём двери уже совсем тёмный. Чёрные кипарисы достигают верха восьмигранной башни высотой в три метра. Византийский орёл высечен над дверью в глыбе мрамора.

Каждый раз Золотые ворота воспринимаются со странным чувством. В этот раз их формы едва различимы на фоне грандиозных кубов башен Едикуле.

16 августа

Посетил больного Ибрагима. Он лежал на широкой кровати, которая стояла на ковре посередине комнаты. Я послал ему врача россиянина.

Вечером был у поэта Рушена. Он просил показать мои акварели. Турки рассматривали их с интересом. Один профессор философии искусства в Академии, человек новых направлений, особенно увлёкся.

Очень поздно пришёл какой-то шведский учёный. Он работает над декретами султанов. Уже нашёл очень интересные трактаты с казаками гетмана Дорошенко^232.

17 августа

После обеда посетил с Рушеном Эвкаф – небольшой музей (название Эвкаф означает, что он основан на дарениях)233. Музей разместился несколько лет назад в старых рефекториях[42] янычар по инициативе молодых турок.

Оригинальный дом напротив главного входа в Сулеймание, с куполами и крышей, подобной той, что покрывает одну из буддийских пагод, стены которой выходят на улицу напротив главного входа в Сулеймание.

Как хорошо он мне известен! Сколько раз заходил я в вестибюль, сверкающий мрамором! Задержался на минуту и говорил себе: здесь размещается, наверное, какая-то администрация, это не для меня. Здесь всего четыре длинных зала с высоким сводом. Входят четырьмя галереями с аркадами, которые обегают вокруг небольшого квадратного двора. Посредине узкой длинной грядки – фонтан и старый платан. Залы устроены со вкусом и пониманием.

В первой комнате собраны книги и манускрипты с наидревнейших эпох. Декреты султанов, приказы, печати, цитаты из Корана. Столы у полок для книг в форме X, ковчежки, как небольшие мечети (в них хранится Коран). Сундуки для реликвий, тонко и богато инкрустированные, чётки. Редкие книги в богатой оправе тщательной работы. Вокруг надписи. Они удивляют своим характером, глубиной мысли. Страницы первого Корана XIII столетия отмечены особой простотой. Они прекрасно отредактированы.

У персов надписи гибкие, необыкновенно тонкие, текучие, мягкие. У османов они импозантные, широкие, кровавые. Насколько турецкие рукописи отмечены огромными размерами и великолепием фронтисписа (временами книги достигают аршина высоты, они украшены тысячами арабесок, необычайно выведенных серебром или золотом на синем фоне), настолько персы отмечены гением, воображением.

Рельефы на коже томов, буквы, заставки, отделка первых страниц, миниатюры, размер и распределение письменных колонок – всё это сделано с необычным вкусом, талантом.

Любовники в саду. Миниатюры из антологии стихов. 1547–1548. Бухарская школа

В зале мы увидели двух французских офицеров флота. Склонившиеся над витринами, очарованные, они рассматривали персидские книги, раскрытые на страницах с миниатюрами.

Во второй комнате разложено богатое рукоделье. Кафтаны султанов (жупан Роксоланы, жены Сулеймана, украшенный широким замечательным узором в роскошном колорите). Шали, платки, ткани, одежды детей и куртизанок. Всё это напомнило мне старые казацкие вышивки в известном музее Тарновского в Киеве и Чернигове^234. В витринах серебро, булавы падишахов, похожие на гетманские, оправленные алмазы и драгоценные камни. Колпаки с роскошными павлиньими перьями, бокалы из слоновой кости, искусно вырезанные маленькие ящики, бусы, флаконы для духов и масел. На всём печать восточного достатка, вкуса, исключительной работы.

В третьем зале (зал отделён толстыми стенами) – люстра, фонари с резьбой по меди в персидско-китайском стиле. Утварь, фаянсы, пузатые мангалы, блестящежёлтые казаны янычар героической эпохи. В стенах квадратные отверстия, через которые подавали блюда.

Последний зал полностью предназначен для резьбы по дереву. Обрамление дверей и окон, полочки, колонки, надгробья выполнены с большим вкусом, декоративным чувством, умением. Во всех залах развешаны на стенах большие и малые ковры, тёмные и нарядные. К сожалению, не хватает здесь зала с народными картинами.

Место такого небольшого выразительного музея, как этот, содержащего редкие и аутентичные образцы турецко-мусульманского искусства, – в России. Я думал над тем, когда писал эти строки: есть ли у нас что-нибудь написанное о турецком искусстве? Ведь наши дипломаты, миссионеры, драгоманы и путешественники могли бы легко собрать коллекцию!

Когда мы закончили осматривать музей, Рушен, глубоко привязанный к своему народу, сиял удовольствием.

Мы вышли на небольшой двор. Тонкие струи воды стекали в бассейн, слышно было воркование голубей в свежей, будто вымытой зелени. Платаны стояли просвеченные золотым лучом заходящего солнца. Оттуда мы пошли тихой улочкой к гробу Синана, минуя старые дома во дворе Шейх-уль-Исламат^235.

20 августа

Заново поселился в Харбие в госпитале, где, казалось мне, подохну прошлой зимой. Долго жил один, а теперь нас трое в комнате. Окружение невыносимое.

С радостью пошёл осматривать укрепления. Сколько незабываемых впечатлений, сколько мыслей вызвала у меня эта прогулка.

Здесь не чувствуется преград, не чувствуется присутствия комитетов учёных, не слышно проводников, не видно туристов, не ведомы ни барьеры, ни границы… Это не так, как в Европе, в Италии. Хожу так, как мне хочется, как пожелаю, порой совершенно инстинктивно. Здесь самое место для художника.

29 августа

В эти последние дни я два раза был на Принкипо. Работал, слонялся вдоль берега моря, думал о вещах, уже ставших историей: кухне, ночных романтических прогулках с Н [иной], рыбной ловле с милой ребятнёй, креветках, выползающих из-под засыпанных песком камней. Вчера прибыли турки. Смотрели на мои картины. Они им не очень понравились. Вечер провёл у Ибрагима.

31 августа

Брожу по еврейскому кладбищу^236. Целое путешествие! Шёл через Касымпаша, прошёл глинистый овраг с соснами, вершины которых сильно наклонились. Широкие поля пшеницы, давно сжатые, простираются в бесконечность и кажутся сожжёнными солнцем.

В Ок-Майдане^237 придорожные столбы из белого мрамора. Когда-то здесь султаны и князья упражнялись в стрельбе из лука. Здесь происходили великие пиры, организованные Мохаммедом в первую пятницу после падения Царьграда.

Панорама города печальная и трогательная. Спящий Стамбул едва вырисовывается в полусумраке: мечети, минареты, кладбища. На горизонте по ту сторону Скутари серо-синие горы тянутся волнистыми плоскостями, как на фресках примитивов. Зубцами прорисовывается Серай. Видна божественная Св. София. Будто перевёрнутый бокал на оранжевом кубе.

Отдыхаю на каменной плите, которая одним углом зарылась в землю. Вокруг ряд бесплодных библейских холмов. На всём пространстве кладбища, которое тянется трагически на коричневатом, смытом дождями склоне, ни единого живого существа.

Заходит солнце. Его фиалковые лучи падают косо на надгробные цоколи, могилы, плоские мраморные плиты. Одни разбросаны как попало, другие угрожающе нависают над комьями красной земли. Видно, как появляются черепа, кости. Третьи плиты осунулись, обернулись и стоят. Чёрные, полустёртые дождём буквы рассказывают зигзагами и ужасными клиньями неизвестно о чём. На кладбище не видно ни людей, ни животных. Дом мёртвых оставлен и отвергнут живым человеком навсегда. Никакое человеческое существо не заглянет сюда и ни одна любящая рука не позаботится здесь ни о чём.

Зашёл сюда через турецкое кладбище. Оно кажется совсем другим миром: плющ, кипарисы, купола. Могилы покрыты зеленью. В огромной клетке блестящие листья боярышника, мрамор белых столбов – как пена. Посередине кладбища высокая колонна – минарет. Через хрупкую решётку и просветы в листве видно, как синеет Стамбул. Рай! Тут приходят, чтобы утешаться спокойствием, тишиной. Это не мрачный город мёртвых, а только город, полный чарующих теней. В них человек чувствует себя радостным, лёгким.

Такая душа мусульманина. И так везде. Даже если приходить ночью к решёткам и склепам, освещённым фонарями, которые качает ветер, – никакая жуткая мысль не придёт к тебе, не замутит воображения мрачным призраком с того света.

Но у евреев всё дикое, грозное, жестокое. Ещё не пала ночь, а уже сжимает сердце страх. Хочется бежать, отряхнуть как можно быстрее прах земли, по которой ползают красные змеи и веет запахом гнили и смерти…

2 сентября

Зашёл в Эвкаф. Осмотрел выдающуюся восточную библиотеку одного российского профессора Казанского университета. Каким образом она в Стамбуле^238?

Долго остался во дворе мечети, рисовал, и затем умылся у колодца.

Вдруг сверху разнёсся высокий, волнующий и напряжённый голос, который сильными волнами раскатился на последнем аккорде. Молодой муэдзин, казалось, минуту задержался. А за ним с другого минарета второй муэдзин начал петь:

– Нет другого Бога, кроме Бога, а Магомед его пророк.

Группа женщин с детьми рядом с воротами в сад мечети Сулеймание. 1910

В призыве, пронизанном медленным ритмом, успокоением и грустью, отражается старый Восток. В доме Аллаха (по-турецки «Аллах» произносится с еле слышным «х») призывает к молитве не звон, а человеческий голос, так разумно перенесённый в атмосферу. Кругом символы и кругом размах в сочетании с мощной природой.

В сумерках посетил мавзолей султанов. Известная гробница Сулеймана Великолепного и его жены Роксоланы построена, как водится, около михраба — алтаря.

В восьмигранном строении – три гробницы: Сулеймана Законодателя, Сулеймана II и Ахмеда II. Купол опирается на колонны из белого мрамора и порфира. Гробницы покрыты необычной белизны кашемировыми шалями. Тюрбаны падишахов совсем белые, странной формы, окаймлённые внизу розовой лентой.

Памятники окружены деревянной балюстрадой, тонко инкрустированной слоновой костью.

Недалеко гробница Роксоланы, меньше, но такой же формы. Известная невольница происходила из Западной Украины, из Рогатина, и стала женой Сулеймана Великолепного, приобретя значительное влияние на государственные дела. За деревянной массивной и простой балюстрадой посередине мавзолея стоит одинокий гроб славной султанши, покрытый до земли белой матовой шалью. Стены облицованы плитами с простым, скомпонованным из квадратов рисунком. Других украшений нет.

Лавки торговцев и кофейня у входа во двор мечети Сулеймание. Ок. 1920

В застеклённом вестибюле стены мавзолея очень аккуратно выложены персидским фаянсом. Ясные цвета с гармоничными контрастами: синий, красный гранат, туркусовый, зелёный малахит – украшены цветами и листьями на чёрных стеблях на белом фоне. Для мусульманина панно из фаянсов всё равно что для наших предков икона. Видно, как в этом отражается дух ислама: созерцательный и абстрактный, наивный и строгий.

Через решётку добрался на огромный двор Сулей-мание. Сколько хватает взора, за Скутари, Галатой и Перой, за Золотым Рогом расстилается пространство, глубоко погружённое в море.

Гам, свисты сирены, голоса тысяч звуков. Галатская башня ярко освещена. Виден кусок Босфора, затенённый несущимся дымом. Внизу, за стеной я рисовал гробницу Синана. Неожиданно попал в [мечеть] Рустема-паши. Посреди улицы шёл нищий. Нёс на руках ребёнка, завёрнутого в белый платок. Его вёл за руку паренёк с грустным и нежным личиком. Подняв голову высоко в небо, на закате солнца нищий пел гимн. Звуки плыли ритмичными захватывающими каскадами.

Сколько выражения, молитвы, сожаления. Это побудило меня думать о моём профессоре литературы – Дорошенко^239. Высокий, настоящий казак. Когда мы изучали старые украинские песни, он говорил:

– Если бы на улице Лондона нищий начал петь, его посадили бы за решётку…

6 сентября

Сегодня в обществе Мити посещал Намык-бкя. Он пригласил меня на кофе. Долго мы разыскивали его дом в Бешикташе^240. Турецкий участок разлёгся широкими улицами на холмах и долинах за Харбие. В портале открылась невидимые двери. В широких пустых сенях с высоким потолком особый запах, характерный для турецкого дома. Высоко из окошка выглядывает улыбающееся лицо мальчика.

– Буерум, буерум! (Заходите, заходите!) – вежливо приглашает.

Поднимаемся вверх широкой деревянной лестницей. Перед гаремом на третьем этаже заходим в селямлик. При входе Намык приветствует нас почти с китайской куртуазностью. Заходим. Кажется, как в часовню. Вокруг растушёванные цвета. Зайдя с полного света, не сразу улавливаем предметы. Два окна заслонены персидскими занавесками. Серебристый свет вливается звёздами, кругами, пёстрыми дырками, под арками – в форме подковы. Завеса, занавеска, сетка, решётка – какое оно всё характерное и убедительное здесь, на Востоке!

Садимся по-турецки на круглых подушках, раскинутых тут и там на розовом ковре. Намык раздвигает завесу и спускается вниз громкими ступенями, ведущими в гарем. Посередине комнаты хорошо вычищен медный мангал. Слева, справа и при входе – диваны. Один из них широкий и низкий, без спинки, с круглыми подушками, украшенными серебряными желудями. Над ним прикреплены сабли, ятаганы, старые пистоли (отец Н [амыка] был пашой черкесского происхождения). Сбоку полка, на которой сундук, инкрустированный пластинками накра, горшки, кинжалы. Напротив – красный диван со спинкой, прикрытый вдвое сложенной завесой. Её концы вышиты золотом и серебром. Спереди, на белой шкуре, столик, украшенный рогом. На нём – бирюзовый кувшин из Персии с двумя цветками, и сбоку серебряный флакон величиной с напёрсток, наполненный розовым маслом. Перед окном пюпитр, на котором лежит старый Коран. У мангала вторая баранья шкура. Подсвечник со свечой. Сбоку, у третьего дивана на восьмиугольном столике водяная люлька с красным марпучем. С потолка, закрашенного тёмно-зелёным, с наложенными белыми плитками, свисают лампы, наполненные маслом, как в мечети. Над большим диваном в углу комнаты красный фонарь. На стенах надписи с сентенциями из Корана. Замечательные народные турецкие и персидские картинки в розово-оранжевых красках, покрытые лаком. У входа полки с книгами. Над одним из диванов портреты Гольбейна и Боттичелли в немецком издании, убранные белой краплёной в синие пятнышки тканью.

Намык вернулся. Он приглашает нас пройти на другую сторону, в боковую комнату, в его ателье. Вручил мне книжку Блока «Двенадцать» на французском языке, иллюстрированную^241. Разговор ведётся о турецком спектакле в Стамбуле, о Пере и перотцах. Осматриваем книги, журналы, в основном немецкие издания.

Вот вам Делакруа. Увидел его снова с радостью. На Востоке он ещё более близкий, родной. Его композиции из Марокко (с арабами) особенно удачны^242. Какая тонкость наблюдений жизни в картинах, написанных этим «львом, терзающим добычу», как высказался о нём точно Ван Гог!243 Его настроение так отличается от всех штудий и портретов турецких художников, для которых гений французского мастера должен быть ближе, чем его внук Мюнхен^244…

Вещь необыкновенная! Здесь за стеной, в салоне, предоставлены доказательства такого вкуса, порой в мельчайших подробностях, как, например, картины, наргиле, буквы, скатерти, шкатулки, стулья! Наблюдается художественный вкус, пропорции, согласования цветов, понимание деталей, единство целостности.

А в пейзажах и портретах Намыка – всё тяжёлое, зыбкое, банальное и случайное. Что у него есть талант, я нисколько не сомневаюсь. Всё изображённое – в цветах: чёрном, зелёном, жёлтом. Типичная гамма Мюнхена. Удивительно, что немцы оказывают одинаковое влияние на русских, поляков, славян и османцев. Почему это происходит?

В турецкой жизни можно обнаружить ряд черт из Византии, потому что в своё время всё в ней было пропитано Востоком.

В этих работах вижу третьестепенную Европу, которая не имеет никакого контакта ни с Византией с её сильным искусством, ни с Востоком, его особым образом жизни, его мудростью, его стремлением к природе и рассуждением, – недоступными Европе.

Вошла очень некрасивая турчанка и принесла в чашечках кофе. Она вежливо поклонилась, поставила поднос и спустилась в гарем. Мы перешли в салон.

– Я хотел бы здесь что-нибудь нарисовать, – сказал я.

– Пожалуйста, когда только захотите, – ответил галантно Намык по-французски, нараспев, произнося странно через нос.

– Буду очень рад видеть, как вы работаете. Много раздумывал я над вашим искусством. Оно мне нравится, но я не понимаю вас хорошо и спрашиваю себя, настоящее ли это искусство.

Когда мы прощались, вошла молодая турчанка с большими глазами газели.

7 сентября

Утром в обществе жены Ибрагима Мюнире ходил в Бешикташ к Намыку. Чудно! Подумаешь, словно страница известных воспоминаний Казановы. Мы шли всё время, то приближаясь друг к другу, то вдруг отдаляясь, совсем не замечая этого. Прошла женщина-полицейский, какой-то ночной сторож, – строгие блюстители морали. Мюнире с опущенными глазами (вижу сквозь завесу, как хлопают её ресницы) остаётся позади, идёт, держась на отдалении, словно меня не знает.

В «часовне» Намыка организовываю обстановку, устраиваю мою модель. Мюнире присела по-восточному на круглой подушке. Её платок спадает с лица. Цвета чёрные, зелёные, кокосового ореха, розовые, белые, с пятнышками синего, оранжевого и красного – хорошо согласуются в одной картине. Мне тяжело отдаляться от большого полотна, освещение плохое, и мне мешают.

Приходит невеста Намыка с чёрными глазами, подрисованными углём. У неё привлекательное поведение и все чары женщины Востока. Нежность в её способе говорения без следа сладкой манерности! Какая гибкость и грация в её движениях и жестах! Какое искусство носить наряды и одеваться скромно, со вкусом! С портретом, который недавно рисовал Намык, это существо имеет натуралистическое сходство. Её можно узнать, но, Великий Боже, что за искусство, что за профессия – настоящий Мюнхен!

9 сентября

Вчера искал по Стамбулу холст. От турчанок теряю голову. Увидел среди цыганок одну эфиопку с тёмным и влажным лицом, будто созревший каштан. Её чёрный платок был раскрыт.

Зашёл на рыбную улицу Балык Чарши. Она короткая, но очень оживлённая. С магазинов свисают огромные камбалы, с одной стороны розовые и белые, с другой серо-зелёноватые. Длинные волнистые угри и чёрные лакерды. Рыбы посеребрённой белизны, золотые султанки разложены византийским рисунком на широких круглых плетёнках.

В мясных лавках висят четверти баранов из Анатолии, покрытые жиром, украшенные серпантином.

Стена выложена зеленью до потолка, посередине зеркало, картинки. Магазины с плодами и овощами, словно архитектурные здания, богато украшены зеленью, цветной бумагой и свечами. Под потолком китайские фонари, белые султаны, огромные сказочные змеи. На стенах такие надписи, как «хорошая», и яркие рисунки. На пороге сидит «патрон» – как царь Берендей в одежде, которая так гармонизирует с окружением.

Бросаешь взгляд и будто погружаешься в «Тысячу и одну ночь». Приятно щекочет запах экзотических овощей.

Вся середина улицы завалена плетёнками и ящиками. Лиловые и чёрные фиги разложены наподобии амбры и золота. Свежий лук. Над маркизой головки чеснока. Куски брынзы посыпаны чёрными зёрнышками.

Узкие бронзовые пряди тасбиха свиты, как полоски кожи. Пластинки ветчины – копчёной бастурмы – приготовленной вперемешку с бараниной. Она пахучая и твёрдая, как кость.

Плывёт бесконечная толпа народа. Вольёшься в неё – так, будто в струю воды за кормой судна. Но чтобы добраться до базара, который тянется сбоку за заграждением Нури-Османие (Свет Османа)245, надо обойти понаставленные посреди улицы столбы. Здесь продают хлопчатобумажные ткани, цветные перкали, характерные платки из Бурсы, как у нас в Украине. Но то, что каждый раз приводит меня в восторг, это – фески, образующие подвижный ковёр. Когда смотрите сверху на них, виден ковёр, который тянется без конца, движется, меняет краски.

Феска! Она определяет стиль жизни в Царьграде. То как одинокий цилиндр, то будто уплощённая сфера или квадрат, который отчётливо выступает из тюрбана, то в группе, – везде она заметна, везде придаёт каждому силуэту характерный вид, индивидуальную физиономию. Какая разнородность фона для этого неизменного красного цвета! Воды Золотого Рога, зелень платанов, чёрные листья кипарисов, пурпурный фаянс, серые стены, ковры, сетки, решётки, – такая бесконечная игра форм и цветов! Тот, кто выдумал этот головной убор, был настоящий гений.

10 сентября

Утром работал у Намыка. Жена Ибрагима покорно сидит. Иногда она пошевелит губами, покивает головой, раскроет большие глаза. «Брр, брр», – говорит мне. Она разочарована своим «портретом».

В то же время делаю наброски и композиции для сестры Намыка – очаровательной Ульвие^246. Она согласилась мне позировать.

13 сентября

С утра идёт дождь. Правда, это он за всю осень впервые напоминает об ужасах зимы. В Царьграде, как и во всей Турции, есть только два сезона – лето, которое тянется до ноября, и зима, которая заливает всё холодным дождём и иногда липким и влажным снегом. Вплоть до февраля продолжается такая погода, что терзает душу грустью. Затем наступает лето. Вдруг возвращаются пыльные и горячие дни. Короткий период, который соответствует у нас весне и во время которого продают фиалки, тюльпаны. Очень долго я не мог этого понять. Когда спрашивал, как по-турецки «весна», мне говорили «яз», но «яз» означает лето, за которым приходит «киш» – зима.

В сотый раз я в паспортном бюро англичан в Галате. Все чиновники – ужасные греки под наблюдением двух-трёх британцев, которые напрямую не контактируют с «народом».

– Ещё нет, – ответил мне какой-то чёрный грек. Его узкая губа начала дрожать, не знаю, почему.

К решётке бюро подходят длинные ряды, каждый по очереди. Английские сержанты устраивают дела непосредственно с людьми. Красные, налитые кровью, с ружьями в руках, они бьют палками по плечам, голове… Какая жестокость! Народ скоро бросится на колени. Прилепляются к железным решёткам. В основном турки, редко женщины. Они возвращаются домой в Анатолию, Смирну, куда требуются визы английская и греческая^247…

Погожим вечером отправился к Намыку в Бешикташ. Долго ждал милую Ульвие. Рассматривал журналы, художественные издания. Ульвие зашла на минуту. Сказала очень вежливо, что будет готова через полчаса… Позирует мне с вежливостью. Она очаровательна. Её лицо живописное, плоское, круглое, с маленькими сверлящими глазами, подчёркнутыми углём. Золотистые волосы, плотно стянутое башарти, платок отброшен на голову. Фон прекрасно гармонирует с фигурой. Рисую её на высоте плеч, внизу, в правом углу картины. Очень высоко над её головой народная картина с верблюдом, который бежит последний за караваном с гробом на горбе. Справа белая мечеть с минаретом. Около верблюда идёт имам в чёрной рясе.

14 сентября

Утром был у Ибрагима. Его жена с девочкой пошли в хаммам – баню. Говорю об искусстве, о всякой всячине, о бедной Турции, замученной «союзниками».

– У вас я учусь, – говорит мне Чаллы. – Всё больше и больше притягивает меня ваше искусство. Это не искусство, – показывает он грустно на свои работы. – Плохо сделано.

Он вешает мои акварели на белой бумаге.

– Что это? – спрашиваю в шутку.

– Это большой художник Грищенко. – Через минуту что-то перекусываем.

Робкая Джамиля (её красивое личико горит смущением) подаёт нам ягнёнка с «фасулею», как говорит Чаллы.

Ибрагим Чаллы (первый ряд, третий слева) и его ученики. 1928

– Ягнёнок из Анатолии – наше любимое блюдо.

И действительно, оно очень вкусное. После этого чашка кофе по-турецки. Мюнире входит с русой девочкой, одетой в белое платьице. Переходим с чашками в руках в ателье. Продолжаем разговор.

– Нам вырывают мозг, не позволяют задумываться. Наши школы, университеты заняты частями союзников. Нам не позволяют приблизиться к престолонаследнику. Его окружили и заперли за семью башнями. Абдул Меджид сам художник и наш большой друг. У него замечательная коллекция Делакруа, Коро, Мане, Ренуара^248. Я рассказал ему, что у нас есть похожий художник-украинец. Намык показал ему акварель, которую он получил от вас. Он сказал: «Побаиваюсь за него». Я поведу вас к нему. Вся молодёжь за Кемаль-пашу. Ненавижу ходжи. Арабы – наиболее интеллигентный народ во всём мире, мы многим им обязаны.

– Да, вы похожи на нас, украинцев, как и мы, вы находитесь между Востоком и Западом. Вы унаследовали по-своему византийскую культуру. Арабы и персы для вас это то, что Азия для нас.

– Но у вас есть большое искусство. Какая литература и какая музыка! Я хотел бы поехать в Москву. Мне бы понравилось, если бы большевики пришли сюда. Пусть они все у меня забирают, кроме моей ханум и нашего ребёнка. Нам говорят, что мы притесняем народы. Это неправда. У нас армяне, греки и евреи имеют свои школы или научные заведения, где учатся на родном языке. В церквях и синагогах никого не преследуют. У вас в Европе нас плохо представляют.

Вечером спешу через долину и кладбище в Бешикташ – к Намыку. Упьвие отошла в гаремную. Она принимает гостей. Вынужден подождать. В ателье рассматриваю Коро, Делакруа, читаю Пьера Лоти^249, которого не люблю за его салонную слащавость.

В соседней комнате гости сидят на подушках, опираясь на диваны. Фонарь бросает красноватый отблеск, освещает чудесные атлетические силуэты. Входит Ульвие, одетая в розово-лиловое платье в горошек, шитое по-европейски, с вырезом на груди. Её пышные пахучие волосы только что вымыты хной. Она извиняется, что так долго задержалась у гостей.

– Любите Крейцерову сонату? – спрашивает у меня вдруг Ульвие.

Во всём согласен с ней. Она говорит хорошо по-французски, включая иногда турецкие слова, характерно гортанные.

– Для чего вот вам жениться? Ах, если бы я только была свободной! Я осталась бы в лицее. Была бы в консерватории… Не удивляйтесь, что я так сижу (медленным движением поправляет кудри). Это наша восточная поза.

Её чёрные брови поднимаются очень высоко, когда она потряхивает головой в знак отрицания. Она была восемнадцать месяцев в Берлине и Гамбурге. Каждый вечер слушала музыку, посещала концерты.

– Я вам завидую, Грищенко, я слабо знаю Стамбул. Почему? Я всё время дома. Вышиваю, шью, играю, читаю.

Было уже поздно, когда я, к сожалению, должен был попрощаться с красивейшей затворницей…

16 сентября

После обеда рисую у Намыка Ульвие.

– Вы молчите, когда работаете. Знаете ли Вы, что мой жених – капиталист, известный всей Турции?

– Но вчера Вы мне говорили, что любите большевиков и что Вы коммунистка…

– Я буду влиять на него, – говорит Ульвие, и чудесная улыбка освещает её детское личико…

Она позирует с большим терпением. Часто сходит в гарем, и её каблуки, словно горох, постукивают по лестнице. Намык сидит неподалёку от меня. Читает Анатоля Франса. Разговариваем, хотя это мне сильно мешает.

– Любите музыку? – спрашиваю.

– Какую? Итальянскую? Итальянская похожа на мандолину. Зато немецкая глубокая. (Османцы ослеплены немецким гением.) Вы знаете, что моя мама просит Бога, чтобы скорее пришли большевики?

Входит какая-то дама, типичная россиянка – Нина Михайловна. Муж её в Париже. Намык хочет сделать её портрет. Она сидит около меня на ковре, кричит, громко смеётся.

Вдруг открывается занавеска, и в дверях появляется, будто видение, молоденькая барышня. Она в белом, и у неё румяные щеки. Это Хале – ученица Намыка^250. Робкая, скромная, с круглым личиком. Издали спрашивает у меня, можно ли посмотреть.

– Пожалуйста.

– Как интересно. Вы современный художник из России?

Хале Асаф. Ок. 1920

– Да, но вам запрещено дольше осматривать.

– Почему?

– Вы так ещё молоды.

Общий смех…

После сеанса мы сошли в обществе Ульвие, Хале и Хусни^251 по широкой лестнице в зал, где стоит пианино. На ковре осматривали мои акварели. (Ульвие просила меня их принести.)

– Вы знаете Стамбул лучше нас.

– Ох, это роскошно! – говорит молодая Хале в восторге. – Я не разбираюсь в этом, но мне нравится.

В заключение Ульвие исполнила двадцать пятую сонату Бетховена. Она играет робко, но с чувством. Поворачивается, смотрит на одну из акварелей, брошенных на ковёр, затем на минуту останавливается и говорит, мечтательно растягивая слова:

– Это как Бах… Вы, дорогой Грищенко, вы не любите Германию, бедную Германию… сколько там музыкальных обществ, концертов. А здесь нет ничего. А даже если бы и были, мы не смогли бы пойти.

17 сентября

Еду в Стамбул. Уже давно, как не был там, и чувствую по нему тоску. Начались самые свежие и ясные дни осени. Выбрал себе место на рынке Эни-Джами, который стоит на страже перед Галатским мостом. Площадь перед мечетью называется Эми-Юну, что означает по-турецки «Ночная стража». Когда-то действительно стража охраняла вход в Стамбул.

Базар во дворе мечети привлекает, как всегда. Каждый раз тянет желание бродить и наблюдать. Светит солнце. Воздух прозрачности хрусталя. Краски, голоса – всё выразительное, ясное. Перед входом в мечеть – старая гробница султанов. Двери раскрыты. Издалека видны фаянсы, и белые, будто голуби, тюрбаны и ткани, прикрывающие могилы.

– Беш султан (пять султанов), – говорит мне сторож гробницы, подняв важно руку.

Большие склепы лежат асимметрично, в беспорядке, скажет европеец. Но в этом беспорядке своеобразная гармония и особый смысл. Свет отражается на керамике стен (синие круги на белом фоне). Вверху бежит фриз с надписями, выполненными в фаянсе.

Возвращаюсь на шумный базар, залитый светом. В воздухе парит синяя дымка. Старый мост закрыт. Едем через горячий, покрытый сумраком Золотой Рог, чтобы добраться до Чешме-Мейдана^252. Хрустальная прозрачность, выразительность глубинных вод. И совсем недалеко старые пригороды, грязные улицы со времён генуэзцев, пизанцев и венецианцев.

19 сентября

Опять продал две акварели. Настоящее событие! Рушен вручил мне сегодня красивые банкноты. Моё имя становится известно туркам. Нахожу везде замечательных людей среди художников, писателей, поэтов, наивных профессоров академий, волшебных турчанок. Меня принимают как некую знаменитость. Приглашают на восточные блюда, кофе. Несчастье, что я всегда ношу ту самую «дорожную» одежду. Меня интересуют их обычаи и нравится обстановка комнат.

Ибрагим стал моим другом, моим новообращённым. Однажды он сказал: учите нас.

Неутомимый Митя организовал общество российско-турецких художников. Он ищет сближения. Мне предложили преподавать в ателье общества и сделать выставку акварелей в Стамбуле. Я отказался от того и другого. Заводятся горячие дискуссии о современном искусстве. Устраиваются собрания на «Монмартре», с дузико. Одни за меня, другие утверждают, что я сумасшедший. Ибрагим предложил перейти жить к нему.

21 сентября

С утра работаю у Намыка. Пришёл в серой рубашке. Ульвие немедленно спросила, как это называется, и записала. Ей понравилось.

– Вы сильно сложены, – говорит Намык. – Занимаетесь ли спортом?

– Да.

– Но почему же тогда вы так рисуете? В вашем колорите много тонкости.

Я начинаю объяснять. В искусстве я люблю силу.

– Тогда Микеланджело должен быть вашим любимым художником.

– Совсем нет. Я не люблю силу как таковую. Искусством я хочу пользоваться как средством. Картина, над которой я сейчас работаю, недаром будет называться «Госпожа Ульвие». Здесь я рисую вашу милую сестру, женщину Востока. Понимаете, когда Римский-Корсаков или Балакирев^253 пишут музыку на восточную тему, чтобы изобразить персонажа для «Шехерезады», они должны подобрать и объединить определённым образом гармоничные звуки, ритмы, мелодии.

– Вы постоянно создаёте цвета, – робко замечает Ульвие, внимательно прислушиваясь к нашему разговору.

– Именно поэтому я не люблю ваших немцев. Они не владеют своим искусством. Они передают силу литературным, описательным способом. Большие мускулистые лошади тянут воз. Люди толкают большой камень. Всё колоссальное, тогда как искусство малое и слабое в основе. Если бы вы были в Италии, вы увидели бы итальянское искусство под другим углом. Вашего Микеланджело с его атлетическими телами в движении вытеснили мастера начала ренессанса, сильные и мощные в пространстве, такие как Джотто, Чимабуэ – замечательный, наполовину византиец, – Мазаччо, не говоря уже о таких исключительных художниках, как Тинторетто или Веронезе…

– Хочу поехать в Италию. Путешествие по Италии моя мечта.

– Это божественный край, в котором люди исключительные. Когда-то я прошёл пешком и проехал 28 городов^254. От Анконы через незабываемое Ассизи. Что за монастырь Св. Франциска, с полуразрушенными, но гениальными фресками Чимабуэ! В них он сохранил весь трагизм и всю величественную фугу византийского видения Джотто и его учеников. Потом я побывал в Неаполе. Из Венеции поехал в Падую, а из Пизы в Милан, через Парму. Буду очень рад, если сможете посетить малые города Сан Джиминьяно, Ассизи, Сиену, Орвието, Мантую, Верону. Поверьте мне, всё это важнее, чем немецкие профессора и мюнхенская школа, которая не дала ничего, кроме банальных методов и фальшивого понимания искусства[43].

Сегодня Ульвие, позируя мне, была как будто вялая и заспанная.

– Я плохо спала, – говорит мне, протирая глаза с милой улыбкой.

20 сентября[44]

После обеда мы с Митей [Измайловичем] пошли осматривать старую мечеть за Татавлёй. Хороший вечер. Небо осенней синевы. Только теперь его и наблюдать, потому что летом оно горящее, раскалённое добела, утомляло взор. Воздух чистый, прозрачный, окутывает грудь благодатным ветерком. Взгляд погружается в широкие просторы далёкой синевы.

Мирима^255 – мечеть на византийских стенах – покрывает куполом горизонт шестого холма. Её крутые бока насыщены слоем чёрного сланца… Тропы прорезаны оврагами и ущельями.

– Подожди, не спеши, – кричу Мите.

Он бежит всё время, словно сумасшедший, пользуясь своими маленькими шагами спортсмена.

Когда идёшь, надо осматриваться на все стороны. Что за Стамбул! Четвёртый и самый высокий холм Царьграда стоит пожарной башней, а сбоку – блоки Сулеймание с коронованными минаретами. Взбираемся на вершину одного холма, обожжённого солнцем. Перед будкой сторожа (похожа на китайский домик) два кипариса чёрными колонками. День и ночь прохаживается на балконе под крышей бехчи.

– Знаешь, однажды ночью я еле от него избавился, – говорю Мите в момент, когда бехчи смотрит на нас пронзительным взглядом.

За хребтом гор тянется другая долина и посередине оазиса зелени появляется, будто остров, Буюк Пияле Паша^256. И мечеть, и турецкий квартал того же имени начинают своё существование от Касымпаша. Адмирал Пияле Паша, известный своими морскими победами, поставил прямо на краю участка мечеть с куполами, минарет которой стоит как мачта перед входным фасадом. Среди выбоин и холмов почти в чистом поле стоит одинокая мечеть. Старая, заброшенная, окружённая древними платанами и кипарисами. На нижней террасе гробница адмирала и кладбище. На верхнюю террасу ведёт лестница у стены мечети.

Длинные портики со стрельчатыми сводами. Крыша местами обвалилась. Бросаю взгляд сквозь таинственные окна. Почти темно. В центре столбы, галерея. Купол, расписанный в серо-жёлтых красках. Над окнами широкий фриз из синего фаянса и большие арабские буквы. Несколько люстр искусной работы свисают очень низко. Двор охвачен маленькой стеной. За ним видны дома, двери, выходящие на улицу, и поля – открытые…

Собираемся рисовать. Вскарабкиваюсь на высокую стену, чтобы быть как можно дальше от бездомных. Митя располагается на лестнице. Неожиданно раздаётся божественный звук. Всё наполняется волнами голоса. Турбедар не спеша обходит балконом гробницу. Он поёт вечерний азан. Руки сложены веером на губах, он бросает из этого дикого и священного угла свой призыв, направленный в сторону рыбацких улиц… Церемонно прощаемся со старым турбедаром и покидаем долину, когда солнце бросает последние красные лучи. Всё пустынное, тёплое и такое тихое, только сверчки, которые вышли из своих нор, кажутся ночными птицами, которые поют во всё горло. Какое-то время вслушиваемся, затем возвращаемся холмами в Татавлю.

21 сентября

Утром был нежелательный визит академика Б [еккера] 257.

– Вы учились у нас в Академии? Говорят, что у вас столько акварелей в китайском стиле…

Первый его вопрос меня возмутил. С детского возраста не мог я слушать, когда говорили об Академии. Видно, этот дурень не разбирается в искусстве, не чувствует.

– Я думаю только о красках, композиции и форме, а не о перспективе и состоянии души…

– Вы не хотите объяснить?

– Надо уметь смотреть на картины…

Он ушёл обиженный. Был я, может, невежлив в поведении, но если бы он не произнёс слова «Академия», всё приняло бы, наверное, другой оборот.

22 сентября

В начале послеобеденного времени посетил Св. Софию. Пошёл с большим воодушевлением, прочитав последнюю работу Ш. Диля «Византия, величие и упадок»258.

Когда входите, сила архитектуры подавляет вас уже от площади. Девять дверей (царские посередине – огромные) прекрасно разделены закруглениями стен. Глубокое и сложное обрамление портала, великолепный профиль перекрытия является доказательством традиции и вкуса высокой культуры. Бесконечный выпуклый карниз объединяет весь ряд дверей в мощный ансамбль, образующий величественное целое. Панно, рельефные орнаменты украшены бронзой и кованым железом, прибитым головчатыми гвоздями, которые образуют пуговицы. Непостижимо тонкое ювелирное искусство. Панно, уничтоженные временем, несут на себе следы веков, ужасных событий… На стенах сверкает солнце. Аркады будто движутся волнами. Невозможно передать гармонию масс и пространств, играющих на свету, контрасты мрамора, глубину архитектурного образа.

И так же, как во времена Византии, вечером зажигаются тысячи фонарей, образуют феерическую картину.

У дервишей-вертунов

23 сентября

Ибрагим Чаллы пришёл утром. Мы сели в трамвай, чтобы поехать к крепостным валам. Хотели увидеть дервишей из Топ-Капу^259. По дороге разговаривали и смеялись над «мордами» перотцев и банабаков Стамбула. Интересные детали, замечания, сделанные налету, новые турецкие выражения, объяснения выражений на базаре, – всё это раскрывает жизнь и даёт более подробную и интимную жизнь османской столицы.

Идём моей обычной дорогой вдоль городских стен, которую я одолеваю часто пешком. Из Харбие на площадь Таксим, пересекая Перу, я спускаюсь к Галате, перехожу мост, подымаюсь на первый холм к Айя Софии и выхожу на Ипподром. Потом пересекаю площадь Баязид, спускаюсь в долину Ликуса^260, подымаюсь на холм, затем, довольно долго идя по холмистой местности, выхожу на деревенскую улицу, которая выводит меня к воротам. Оттуда мы направляемся к кладбищу Зенбил Эфенди^261. Заглядываем в световые отверстия старых тюрбе.

Ибрагим Чаллы. Дервиши. 1920-е. Бумага, карандаш

В текке – доме дервишей – идём по коридору, выстеленному жёлтыми, очень чистыми матами, и заходим к шейху. Он приглашает нас. Здороваемся. Ибрагим и шейх с многочисленными церемониями подносят руку к сердцу, губам, сгибаются к земле и широким движением отнимают руку от лица.

Шейх ещё молодой, с чёрной бородкой и густыми широкими бровями. Продолговатое лицо арабского типа, с выступающими скулами, с тонким и горбатым носом, с широкими нервными ноздрями. Глаза интеллигентные, спокойные, влажные, с печальными проблесками. Шейх курит чубук с золотым концом. Достойный, гордый. Сидит под стеной на шкуре с белой шерстью, со скрещёнными по-восточному ногами, обутыми в сафьяновые сапожки. Жёлтая одежда распахнута. Бледно-оранжевая туника, полосатая, перетянута черкесским поясом. Большая шапка из верблюжьей шерсти надвинута крепко на голову.

Мы с Чаллы устраиваемся напротив шейха на низком диване, покрытом пурпурной тканью. Он занимает весь угол комнаты. На полу ковры из Анатолии; в них много белого, зелёного, клубничного, оранжевого цветов. Рядом сидит дервиш, высокий, с хмурым лицом великого пророка или апостола со старой иконы. Удлинённая фигура с короткой чёрной бородой.

Шейх говорит с нами по-турецки. Рассказывает, как султан Мохаммед дал сделать свой портрет венецианцу Беллини^262. Движения у шейха пластичные, экспрессивные. Он говорит, медленно скандируя слова, которые все слушают с пристальным вниманием. Подносят кофе в маленьких чашках, вдавленных в эбеновые подставочки. В комнату заходит старый ходжа в необычайно белом тюрбане, одетый в розовый плащ. Он садится у стула шейха и целует ему руку с подчёркнутым уважением.

По цветам, движениям и жестам можно было бы сказать – персидская миниатюра. Он сидит с руками на коленях, заслушавшийся, с приподнятой бородой, с невинным и покорным взглядом, обращённым на шейха, повторяет непрерывно: «Эвет, эфенди[45]…»

Говорим сначала о модели сирийской мечети, которая стоит в одном из углов: тонкая работа по дереву^263. Потом – про хорошего каллиграфа, который украсил левгу[46] причудливыми арабскими буквами на синем и белом фоне. Дервиши – волшебники в высоких фетровых шапках – проходят по коридору в соседний зал.

Чаллы переводит мне. Шейх замечает с удивлением:

– Русские ведут себя совсем иначе, чем немцы, французы или англичане. У вас движения и способ сидеть – восточные.

– Естественно, мы азиаты, хотя наши лица и одежда европейские.

Все смеются. Шейх тонко улыбается, вынув чубук изо рта.

В середине текке слышен монотонный рёв в одном низком тоне. Время молитвы, которую в четверг отправляют в первом часу, пришло. Дервиш приносит на подносе колпак, окаймлённый чёрной лентой, и длинную тёмную накидку без рукавов. Шейх накидывает плащ на плечи, надевает шапку и, поприветствовав нас, выходит.

К нам приближается жизнерадостный старик в чёрном. Это дервиш другой секты. Белая борода, белые нисходящие ресницы – живой портрет Франца-Иосифа, императора Австрии.

– Мегендыз – лучший каллиграф в целом Стамбуле, – объясняет Ибрагим.

Старец улыбается, с гордостью показывает рукой на славные надписи на стенах.

Идём к ораторию. Во дворе много турецких женщин, стариков и молодых. Они жмутся к стёклам, потому что вход им запрещён. Приподняли концы платков, и в этом жесте руки узнается традиция женщин с античной эпохи. Они устремляют взгляд в текке.

Ибрагим Чаллы. Церемония. 1920-е. Бумага, карандаш

Завеса наполовину опущена. Господствует полутьма. У балюстрады на возвышении, с ограждением и ступенями, сидит шейх. Он читает медленно, будто произносит нагорную проповедь. Дервиши сидят кругом на корточках. Центральный зал круглый, обнесён балюстрадой с закрытыми дверями. С трёх сторон обходит зал галерея с редкими колоннами. Мы с Ибрагимом идём совсем в глубину между детьми и стариками, напротив входа в текке. Над дверью трибуны с негустыми перилами, куда можно добраться деревянными чисто вымытыми ступенями. Справа, в соседней комнате, видны огромные гробницы похороненных здесь шейхов, украшенные белыми шалями и тюрбанами.

Шейх говорит долго, очаровывает своим певучим голосом. Постепенное погружение в таинственное действо. Между немногочисленными присутствующими ни одного чужеземца. Незамеченный, рисую на колене дервишей. Они стоят, углублённые в мысли. Высокие колпаки колышутся, мрачные головы склоняются к груди. Широкие складки плаща прикрывают колени. Их фигуры, лица и движения прекрасны! Какой-то араб с лицом, чёрным как у негра, безбородый (апостол Матфей, подумал я), склоняется всё больше и больше, его голова касается блестящего пола. В стороне стоит выпрямленный очень молодой дервиш, одетый как старшие.

– Сын шейха, – шепчет Ибрагим.

Его удлинённого овала голова с наивным выражением подростка склоняется набок.

Недалеко от нас стоит дервиш, который составлял нам общество в зале приёмов шейха, со строгим профилем и грустными глазами. Рядом с «пророком» стоят старцы с добрыми, милыми лицами селян.

Шейх закончил говорить. Он сходит с возвышения и задерживается у колонны. Как жаль, что мы наблюдаем только его плечи! Все дервиши вместе встают на ноги, становятся кругом вдоль балюстрады и идут медленным ходом один за другим, отбивая шаги, будто стаккато. Подходят к шейху.

Первый, молодой, сын шейха, ладным движением поворачивается к соседу, старцу с белой бородой, и оба делают взаимный величественный и медленный поклон. Каждая пара делает то же. В эту минуту на трибунах монотонные песнопения прерываются глухими отрывистыми ударами барабана. Слышны трогательные звуки флейты. Бесконечное количество раз дервиши с унылыми лицами обходят бесшумно вокруг зала. Они расстанавливаются. Звучит томная мелодия. Похоже на тему Кавказа Балакирева^264.

Вдруг ладони их рук ударяют о пол. Зал внезапно пробуждается. Все нагибаются вперёд, как один человек. Затем живо поднимаются, распахивают накидки и бросают их на землю. Зал светлеет, наполняется белыми фантомами. Они кладут крест-накрест на плечи загорелые руки. Младший дервиш первым подходит к шейху. Он церемонно целует его пальцы и отдаляется, подняв высоко правую руку в воздух, с ладонью вытянутой вперёд, что означает просьбу о милостыни. Вторая опущенная рука символизирует повиновение. За ним второй, третий, все оборачиваются. Молодые и старые поднимают длинные руки, вращаются, ловко сохраняя при этом круг в зале. Шаги ускоряются. Короткие белые юбочки раздуваются в колокол. Летают в воздухе, флейты и барабан играют одновременно. И в то время, когда мелодичные звуки переносят нас в нирвану мечтаний, приглушённые удары выбивают такт восточной мелодии, по-детски наивной.

Старики и парни, стоящие около нас, припали лицами и локтями к балюстраде, вытягивают головы, и их глаза заволакиваются нежной и меланхоличной тоской. А в полумраке вертятся белые фигуры в дивном бурлении, словно призраки. Старшие – медленнее, молодёжь – с большей бравурностью.

Алексей Грищенко. Кружащиеся дервиши. 1920. Бумага, акварель

Никто не запутывается, одни только полы юбок летают одни над другими и приоткрывают белые штаны, смуглые ноги, которые подпрыгивают с приглушённым шумом на хорошо намащённом полу. Ритм ускоряется, напряжённость танца увеличивается. Удлинённые лица озарены счастливыми улыбками, закрытые глаза появляются и исчезают между руками, которыми машут в восторге. Белые фантомы опьянели в экстазе, перенеслись в неведомый нам мир, подхваченные горячей мелодией музыки, которая, кажется, оплакивает потерянные души.

Все глаза устремлены на молодого дервиша со смуглым лицом в таком же колпаке, как и у старших сотоварищей. Плавность, восхищение, ритм, опьянение, неописуемое и вдохновенное очарование его личности. Кажется, что весь противоречивый и красивый Восток воплотился в нём.

Барабан и флейта играют другую мелодию. Белые юбки спадают многочисленными складками. Те, кто вертится, становятся кругом около шейха, который находился без движения во время танца. Все кричат теперь, как один человек, причитают и заканчивают диссонансом: о-о-о…

Затем они надевают тёмные накидки, которые поглощают снова белые костюмы их радостного преображения. Вдруг зал погружается во тьму. Дервиши ещё причитают в том же тоне и выстраиваются в ряд, лицами обернувшись к гробницам предков. Шейх, стоящий впереди, читает молитву. Все очень низко и молчаливо кланяются и шествуют медленно к выходу. Тайна Востока, проникнутая чувством недоступности, насыщенная ритмом, мелодией и красотой, – закончена.

Возвращаемся, чтобы попрощаться. Дервиши сидят на корточках на низких диванах в зале приёмов, тёмные фигуры повёрнуты лицами к окнам. Можно было бы подумать – фреска Кастаньо «Тайная вечеря» во Флоренции^265.

Текке замечательное. Живая иллюстрация античной жизни. Зрелище танца глубоко впечатляет. Ислам, суфийские идеи, Восток – но есть во всей этой церемонии столько вещей, взятых из Византии, из её законов музыки, из её ритма, экстаза и таинственного преображения, с её поклонами, в которых распознаётся её уважение к человеку, к его божественной сущности[47].

Хора Кахрие-Джами

25 сентября

К Айван-Сераю еду через Золотой Рог. Люблю Айван-Серай. Здесь заканчивается центр города и слышен притихший шум Золотого Рога. В глубокой тени кипарисов, стоящих на холме мощными пирамидами, ощущается движение воздуха. Видны ближние башни и стены Влахернского дворца, голубеющие горы вдали, пёстрая Пера и Стамбул.

Срисовываю надгробные плиты, примостившись высоко на одной из широких ступеней исторической лестницы. Зелёная, будто из эмали, ящерица задерживается, застывает и смотрит на меня, вытянув в сторону голову. Только полевые кузнечики трещат без перерыва в горячем воздухе. Совсем близко от меня проходит турчанка. Она прядёт белую шерсть, прицепленную к круглому веретену, и идёт, суча свою бесконечную нить. За ней шествует большой белый баран с розовым ошейником. Небо покрывается прозрачными облаками, становится холодно.

Спешу к Кахрие-Джами. Понимаюсь вверх, пересекая село, вдоль укреплений с римскими красивыми и волнующими очертаниями. Там, где когда-то немцы уничтожили стены, открывается широкий вид на Хору. Этот известный монастырь, построенный Юстинианом, когда-то находился за пределами городских стен^266. Позднее он был включён в городскую черту. Оранжевое солнце отражается на барабанах и округлостях куполов. Снова пленяют меня мозаики.

Тонкое видение художников проникнуто духом Востока. Что за краски, какие фигуры и украшения дополняют отважную концепцию и изумительную композицию! Никогда не были те мозаики так хорошо освещены, как в тот полдень. Золото и драгоценные камни переливаются на цветных кубиках, размещённых рукой гения в живом, образном и божественном порядке.

Как и все византийские церкви, превращённые в мечети, церковь Преображения^267 была тщательно выбелена известью вместе с мозаиками. К концу прошлого века (1876) начали отчищать нартекс, который раскрыл миру памятник последнего византийского ренессанса – первостепенной важности. Это единственный памятник, изобразивший во всём своём величии эпоху Палеологов, которую оценили по достоинству только в последнее время.

Славное XIV столетие, которое породило у нас в России полный расцвет XV столетия. У них общий язык, одинаковое выражение эпохи. Сила композиции, несравненное богатство александрийской архитектуры, великолепие одежд, удлинённость фигур, драматизация движений, наблюдение жизни и использование бытовых деталей, подчёркнутых с искусством и совершенностью колорита. Цветовая гамма развиваясь, удивительным образом вбирает в себя весь экзотизм Востока. Здесь нет ни конца, ни начала, ни «детского лепета».

Источник искрится жизнью, формой, цветом и правдой, которые выражены абстрактным и образным языком, совершеннейшим из всех языков. Тут трудно понять, как ещё недавно многочисленные учёные, среди них Кондаков, видели в Кахрие-Джами вершину распада и конец художественной Византии^268.

История Пречистой Девы и Христа, их первые годы, проповеди и чудеса изображены на стенах двух нартексов и южной пристройки в полноте апокрифа. Первый нартекс в целом основательно отличается от второго внутреннего нартекса силой цветов: они одинаковые, но он на два или три тона светлее. Возможно, по причине влажности или, как утверждает искусствовед Шарль Диль (вопреки Кондакову, который датирует все мозаики первого нартекса XII столетием), из-за недостаточной очистки^269. В данном случае можно руководствоваться только формой и выражением. Многочисленные темы первого нартекса также архаичны, если речь идёт о стиле, как, например, Пантократор над дверями в портале.

Около Спасителя сидит на кресле Феодор Метохит^270, согнув колено в глубоком волнении, преподносит миниатюрный образец церкви, основанной Спасителем. Выражение его глаз – человека Востока. Тёмные густые брови (по происхождению Метохит был армянином) сходятся продолговатыми чертами во что-то детское, болезненный плоский и бледный овал лица, а также борода и чёрные, как агат, усы, тонкий горбатый нос несут в себе изумительный характер портретной индивидуальности. Огромная шапка в форме опрокинутого гриба в белые и жёлтые полосы, широкая зелёная одежда с широкими пурпурными узорами листьев, маленькие руки, которые выходят из расширенных манжет и подпирают мягко треугольник церкви. Весь стиль и движение фигуры дают определённый ключ к XIV веку, эпохе, в которой искусство, как и вся жизнь византийского общества, испытывало важные изменения. Композиция этой совершенной мозаики, где на всём пространстве золотого фона помещены два силуэта, ещё сильнее переносит меня в атмосферу мастерства палеологовских художников.

Феодор Метохит, подносящий в дар Христу обновлённый храм Хора. Мозаика в храме монастыря Хора (Кахрие-Джами). 1910

Феодор Метохит, портрет которого увековечил с таким чувством создатель мозаики на видном месте^271, был влиятельным избранником Андроника II. Это он восстановил церковь и украсил её мозаиками. Многочисленные композиции, на которых видно, как протекает жизнь Марии и Иисуса Христа, расположены преимущественно по архитектурным темам, которые соответствуют пространственным зонам. Ниши полукруглых арок, треугольники парусов, периметры и углы сводов и арок, каждый сюжет здесь раскрывается исходя из логики архитектурного пространства и замечательно выявляется мозаичистом в соответствии с законами архитектоники.

Три столетия отделяют славные мозаики от мозаик церкви Дафни около Афин^272. И если сравнивать их совсем вблизи, видно, как терпит крах легенда, которая просуществовала века, легенда об инертности и окаменелости византийского искусства, легенда, которая происходит от пагубного разделения Востока и Запада, величественной и абстрактной Византии и реалистичной папской империи. Заслугой Запада является уничтожение этой легенды, в первую очередь благодаря Шарлю Дилю и Габриелю Милле^273 – этим энтузиастами византийского искусства, французским исследователям первого ранга.

Не только цветовая гамма (в Дафни она перенасыщена белыми цветами), но также композиция и иконографическая схема существенно видоизменяются, не говоря уже о том духе интимного драматизма, который пронизывает собой всю мозаическую школу Константинополя XIV века. «Благовещение» в Дафни решено просто и архаично. Сплошной золотой фон большого паруса заполнен силуэтами Богоматери (в пурпурносинем плаще), слегка повернувшей голову, и архангела Гавриила со спокойно расправленными крыльями неземной красоты. Он одет в белый плащ и голубую тунику.

Сюжет передан буквально и тяжеловесно. Цветовая гамма (в ней отражается блеск старинных эмалей) не содержит ни переходов, ни дополнительных тонов, так широко использовавшихся мастерами XIV века.

Тот же сюжет на треугольнике малого паруса в Хоре решён иначе, с неслыханной пышностью композиции, в единстве с дивной конструкцией. Почти правильный треугольник разделён горизонтально на две основные части. Вверху золотая полоса неба, а низ занимает стена. Направо и налево, на фоне, расположены домики с развевающимися занавесями. За стеной уместилось дерево. В вершине треугольника чёрным кругом выделяется колодец, который придаёт целому равновесие. Мария, глубоко взволнованная, задержалась перед колодцем. Её фигура в тёмном пурпуре отклонилась назад. Плечи и голова повёрнуты к Архангелу, появившемуся очень высоко над стеной. Нимб Девы Марии – в центре картины. Он располагается точно по центральной оси (как и дерево, и круг колодца), которая вертикально пересекает весь треугольник. Единство драматической развязки – настоящее изобретение. Сохранено и равновесие в композиции, где фигура Пречистой Девы изображена сильно склонённой, но не утрачивающей устойчивости благодаря удивительному пластическому чутью мастера.

Благовещение. Мозаика в храме монастыря Хора (Кахрие-Джами). 1910

Насколько в мозаиках Дафни подчёркнуты статичные силы, и их создатель глубоко дышит, строя эпический образ, который захватывает силой и великолепием, пользуясь лаконичными средствами, настолько мозаики Хоры проникнуты движением и драматическим чувством. Их архитектоника развивается чуткой рукой, которая знает очарование деталей, изгибов, контрастов, цветов, форм.

26 сентября

Вчера рассматривал мозаики в Кахрие-Джами до прихода ночи. Опершись о мраморную облицовку, делал рисунки и записывал примечания. Турецкие солдаты, аскеры, приближаются ко мне, бросая косые взгляды на мой чёрный альбом, и как дети удивляются моим наброскам. Изнемогая от усталости, я вернулся очень поздно. Сегодня я вновь хочу туда пойти. Иногда рассмотрение мозаик отодвигает далеко в сторону впечатления от сегодняшнего Стамбула, турок, ислама. Византия – мир более глубокий – возникает из дымки, она исполнена противоречий и захватывает своей трагедийностью и особой значимостью.

День такой же, как вчера, и мозаики идеально воспринимаются при таком освещении. Я записал и детально исследовал весь цикл композиций, посвящённых истории Христа и Богоматери.

Мозаики притворов – это вступление к тем, более патетичным, которые находились в самой церкви. Но увы! Стены выбелены известью и на одних только пилястрах сохранились два панно: справа Иисус Христос и слева – Пречистая Дева. Фигура Пречистой Богоматери особенно нежная и волнующая, будто наполовину прикрытая тайной столетий. Она выражает вдохновение, любовь художников к образу Марии.

К сожалению, мы не знаем важнейших и самых драматичных мозаик. Большие литургические праздники, такие как Страсти, Воскресение, Вознесение, несомненно, были изображены на широких стенах базилики. Там, как и в многочисленных церквях той же эпохи, концентрировалась вся художественная декорация.

Сам Метохит вспоминает об этих мозаиках внутри церкви: «Вход в Иерусалим», «Распятие», «Снятие с креста», «Положение во гроб», «Святые жёны у гроба Господня». Вся евангельская трагедия, та кульминационная точка, в которой византийский мастер являл всю силу и гениальность композиционного мышления, истинность и глубину эмоциональных переживаний. Лучшие мозаики не существуют. Самое примечательное художественное произведение времён расцвета Византии обезглавлено^274.

На этот раз смотрю мозаики через бинокль. Шаг за шагом, деталь за деталью. Золото, серебро, эмаль смягчены цветами и углублены облицовкой из мрамора. Всё говорит и дышит неслыханным блеском. Тёмно-синяя, оранжевая и красная, гранат, зелень изумрудов, серо-жёлтая охра и коричневая, землистая, золотая, розовая всех оттенков, пурпурная, как запёкшаяся кровь, – такая гамма нюансов, благодаря которым мастера мозаики достигли изумительного великолепия и, главное, образной гармоничности, столь дорогой для художников нашего времени, таких как Сера и Матисс.

В прошлом году, когда я увидел мозаики впервые, я был удивлён их языком, таким близким нашему старому искусству и нашим несравненным иконописцам. Те же византийские мастера и их ученики работали у нас в Москве, Ростове, Новгороде. Нам известны все композиции на иконах и фресках XIV, XV и XVI веков. Они одинаковы не только с точки зрения иконографии, но и с точки зрения понимания евангельских тем, гаммы цветов, широких лиц моделей. Они близки тем же музыкальным звучанием, которое наполняло нас восторгом, когда мы смотрели на иконы без очков иконографии и без компаса Академии. Интересно, как русские художники, которые уступали византийским мастерам в силе, монолитности композиции и отличались от них своим чувством декоративности и утончённой славянской чувствительностью, смогли постичь столь совершенную и рафинированную науку.

Выйдя из церкви, думал я о Джотто и Проторенессансе. Но какой высотой измерять византийский Ренессанс, представленный с таким блеском мозаиками Хоры?

Какое счастье, что турецкий фанатизм не погубил совсем самые ценные достопримечательности Византии! Без неё итальянский Ренессанс не имел бы соперника. Вне всякого сомнения: Omnis lux ex Oriente[48]. Одно бесспорно: не зря Дуччо побывал в Царьграде. Это предположение, которое объясняет всё творчество мастера Сиены, появившегося перед Джотто. Недаром ещё один большой мастер, Чимабуэ, был учеником византийских мозаичистов, которые работали во Флоренции и которые повлияли на раннее творчество Джотто, ученика Чимабуэ.

Естественно предполагать, что последняя фаза византийского искусства дала зародыш новому Ренессансу даже для Италии. А однако Запад осуждает искусство Византии! Всё в нём, мол, унылое, мрачное, лишённое жизни.

Чтобы объяснить существование мозаик в Кахрие-Джами, выдумана противоположная теория – о влиянии Италии на Византию, теория, у которой нет оснований для существования^275. В её основе лежит тот же принцип – соперничество, расхождение между Востоком и Западом, православными и католиками.

Между тем, источник этих мозаик так ясен и никак не связан с Западом. Колорит, краска никогда не была привилегией Италии (за исключением Венеции, которая обязана своими цветами близости Константинополя и традициям Византии).

Композиция, концепция новых типов и новых деталей, эпичный смысл и эмоциональная сила, всё рождено здесь, в этом пространстве, заброшенном историей вплоть до наших дней. Созерцание – вот источник художественной Византии. Она сама даёт меру целому направлению. Всем находкам даёт ключ, всем идеям. Это она дала жизнь порядку, равновесию, абстрактному, а не вульгарно-практичному. Эмоция и образ реализуются пластически, а не являются обычной копией реальности.

Какой хороший пример и для нашего искусства! Здание Кахрие-Джами, хоть и сооружённое из разнородных камней – с Востока, Юга, эллинской Азии, – осуществило единый стиль. Он влияет столетиями и тысячелетиями, на расстоянии многих вёрст, на поколения художников.

В боковом отделе на стенах, покрытых известью столетиями, недавно открыты великолепные фрески того же стиля, что и мозаики двух нартексов (декабрь 1960)276.

Нечто подобное произошло и во французском искусстве, столь несхожем с византийским. А однако оба они тяготели к Востоку (Делакруа, Гоген, Дега, Матисс), к такому же поиску цвета и монументальному стилю.

Мы – русские, стоим на перекрёстке. Мы создали шедевры, сочетающие византийскую тягу к порядку с русским духом, и шедевры европейского стиля, но ещё не привели наше искусство к такому же органическому единству.

Засиделся на перилах какой-то бойницы в крепостной стене до ночи. В зачарованной атмосфере мозаик, крепостных каменных валов и башен воскресает Византия. Трагизм её конца, с её светским воспитанием, с её родством интеллектуального и художественного. Но её тайный и прелестный образ трогает нас – русских, в частности.

Сотрясённый шаткими досками Старого моста, я очнулся от моего сна. В темноте вокруг тысяча приглушённых звуков, мачты кораблей воркуют, как голуби. Заново углубляюсь в жизнь…

Вот как красиво выглядит Константинополь!

29 сентября

Англичане окончательно отказали мне в визе в Лондон. Сколько суеты, волнений и унижений! И все прекращено фразой vous netes pas alt[49]. механически произнесённой мне на плохом французском греческим секретарём. Проклятие! Впрочем, этот ответ придал мне новой энергии: работать, работать!.. Страдание для меня – источник радости.

Осада

30 сентября

Утром выезжаю на оборонительные валы. Тянет меня туда дивная сила.

Прибыл в замок Семи Башен. В течение четырёх дней идёт проливной дождь. Вид изменился, стал светло-серым с оттенками перламутра и бирюзы. В воздухе пахнет жёлтыми цветами и горькой полынью. Крепкие поверхности валов блестят белизной. Между стенами во рвах турки копают землю, поливают длинные грядки. Видно, как белыми каскадами падает вода. Издалека слышно, как скрипят колёса под отяжелевшими цепями черпальных ковшов. Мулы ходят по кругу с завязанными глазами.

Около Белград-Капу^277 схожу на дорогу. Мало что осталось от этих ворот. В центре стоят два пилона с очень тонкими греческими орнаментами. Несколько дальше, у Зеливри-Капу^278, между двумя замечательными башнями стоит башня Константина с рядом пурпурных колонок. Напротив ворот греческий монастырь Балыклы^279. Каждое воскресенье видны здесь паломники. Но сегодня никого, даже ни одного монаха. В святом монастырском источнике нет ничего особенного, если бы не маленькие рыбки, красные с одной, и коричневые с другой стороны. Однако источник стал началом необычной легенды. В ней слышен ещё отголосок трагедии Константинополя.

Один монах поджаривал рыбу.

– Слышал ли ты, – говорят, что турки вошли в город?

– Невозможно! Не поверю, разве что эта рыба выскочит живой из сковороды.

Произошло чудо. Красная рыба выскочила в источник и навсегда осталась коричневой с одной стороны.

История, однако, отбрасывает красивую легенду. Как раз в этом месте стояли шатры Мохаммеда. По одной версии у него было двести пятьдесят тысяч человек, из их числа сто тысяч воинов. Такова была их сила против девяти тысяч византийцев, рассеянных на шестнадцати километрах оборонительных валов. Цифры неправдоподобные, но история их подтверждает^280.

Эта необычная осада, как по своим последствиям, так по своим неистовым эпизодам, началась 6 апреля 1453 года.

В пятницу, 1 апреля, после Пасхи византийцы впервые увидели под валами турецкие тюрбаны. Бесчисленные шатры покрыли Цареградские поля от Золотого Рога аж до Пропонтиды. Мохаммед сам расположился султанским военным лагерем перед Гариссой, воротами Константинополя^281. Овладев Адрианополем, куда он перенёс свою столицу из Брусы, он дерзко потребовал у Константина Драгаша^282 капитуляции города.

– Пока жив, буду защищать столицу, которую доверил мне Господь, – ответил император посланцу.

На рассвете 6 апреля прогремел первый пушечный выстрел. Так началась памятная осада…

Медленно начинает идти дождь. Пейзаж затянулся тоскливой дымкой и обрёл эпический вид. Над крепостными стенами раскинулась трагическими крыльями сине-чёрная туча и проливается летним дождём.

Бегу к воротам Дервишей^283. Встречаю нескольких дервишей под одним зонтом. Ворота прекрасно сохранились. Зал также. Широкие и светлые плоскости стен покрыты письменами. Детье утверждает, что в них есть упоминание про русичей и Олега, который повесил здесь свой героический щит^284. Можно подумать, что ворота построили циклопы. На двух монолитных столбах положен шириной в аршин брус. На нём высечена надпись между двумя крестами.

Ожидаю в молочарне конца бури. Ем йогурт и наблюдаю через окно за прохожими. Продавец йогурта, замечательный маленький чоджук с глазами газели напевает песню, которая тянется грустной нотой и фантастическими руладами. Он, как и я, смотрит в окно.

Люблю эту сельскую кофейню. Всё тут простое и молчаливое. Только с шумом падают на стол игральные кости и булькают водяные трубки. На стенах картинки. Давно у меня желание купить их. Одна из них особенно приметна: на ней османский воин в синем костюме, чудесно размещённый на фоне оранжевых валов и зелёных деревьев посередине чёрных ядер. В левой руке, словно мак, феска, в правой – розовая хоругвь, украшенная белым молодым месяцем. Голова чёрная, движение направлено вперёд. Вот вид турецкого воина. Возможно, так выглядели янычары, которые наступали на византийские крепостные стены.

Большой кахведжи ставит передо мной малюсенькую чарку крепкого чая. Показываю рукой на картинку:

– Сколько хотите? – спрашиваю.

Он тихо улыбается и, посмотрев на картинку, отвечает, щёлкнув языком и откинув назад голову:

– Йок — невозможно, – объясняет, извиняясь, – воин украшает кофейню…

Продолжаю свой путь вдоль валов. Недалеко от ворот Дервишей ворота Св. Романа – Топ-Капу^285. От башни остался только узкий переход. Каким-то кулуаром^286 выхожу на стены.

На первом плане отчётливо видны два склона холма: один спускается в долину Ликуса, другой – в направлении Семибашенного замка. Здесь концентрировалась в течение двух месяцев грозная осада, которая завершила тысячелетнюю историю славной столицы.

С каким красноречием хроникёр Воскресенской летописи возродил политическую ситуацию той эпохи, и с какой правдивостью описал осаду!

«Император Константин послал двух посланцев через море и сушу к своим братьям в Армории[50], Венеции и Генуе, чтобы просили помощи. Но посланцы вернулись ни с чем, потому что те страны были в конфликте и сами воевали против арбаначизов[51]. Французы не хотели дать помощи, потому что рассудили: не будем двигаться, пусть возьмут тебя турки, а мы от них отберём тебя… И случилось так, что ниоткуда не пришла помощь»287.

В таком боевом настроении византийцы получили огненное крещение. Золотой Рог загорожен огромной цепью. Сделан запас продовольствия на шесть месяцев, а на оборонных валах разместили самых верных союзников.

Известная пушка Урбана^288 была направлена в начале осады против ворот Калигари^289, а затем установили её против ворот Св. Романа, названных с тех пор Топ-Капу – Ворота пушки.

Османская «Берта»290, которая бросала на расстояние тысячи метров каменные ядра до 600 кг веса, вызвала страшный переполох у осаждённых. Надо было связать тридцать телег, запряжённых шестьюдесятью волами, которых погоняли двести людей, чтобы перевезти эту пушку-чудовище от Румели-Гиссара^291 под стены Константинополя. Для налаживания выстрела нужно было 3 часа, и пушка не выстреливала в день больше, чем 8-10 раз. После огня наступали нерегулярные части, стянутые с тогдашней всей византийской империи.

«Каким языком можно пересказать те большие несчастья и страдания! – продолжает летописец. – Потому что по обеим сторонам падали трупы, словно снопы пшеницы, и кровь текла реками, и рвы были наполнены до берегов трупами, и так турки шли, как по ступеням, потому что мертвецы были мостами и лестницами в город, и потоки и подступы города были наполнены трупами. Озеро Галаты было полно крови: так сильно и безжалостно секли они друг друга, и если бы Господь не положил этому однажды конец, город был бы погублен»292.

Самые слабые стены были со стороны Золотого Рога, и охраняли их знаменитые цепи. Мохаммед задумал передвинуть весь свой флот по суше. От Долмабахче через Касымпаша и нынешнюю Перу была построена деревянная дорога. Галеры поставлены на колёса, ветер толкал паруса. Всю ночь тянули турки свой флот волами при свете факелов, с криками «Аллах», под звуки бубнов. Утром удивлённые византийцы увидели вражеские корабли, построенные войском под стенами в Золотом Роге. Все союзные корабли были уничтожены мортирами, размещёнными в Касымпаша.

От Галаты к стене Золотого Рога был брошен мост из бочек, по которому могли перейти тридцать человек с фронта. Теперь турецкий флот мог приблизиться к слабым местам и привлечь туда гарнизон, который с каждым днём уменьшался.

Осада тянулась уже пятьдесят дней. Едва хватало времени заделывать бреши в стенах. Канавы при каждом наступлении наполнялись землёй, трупами и камнями.

Султан, предвидя падение города, предложил цесарю начать переговоры. Он обещал ему одно княжество.

– До последней капли крови буду защищать город, который поручил мне Бог, – повторил Константин, как и при первом своём отказе.

Накануне окончательной атаки Мохаммед приказал зажечь огни на суше и море. Дервиши обошли лагерь, выкрикивая: «Иллях, Иллях Мохаммедум Ресулях![52]» При этом они энергично проповедовали и вспоминали обещание Падишаха и Пророка: «Тот, кто умрёт во время боя, получит в раю напитки, вкусные блюда и будет спать с ароматно вымытыми гуриями. После падения “красивого города” будет разрешено три дня грабить, а тем, кто первым взберётся на стены, раздадут в собственность землю»293.

Опьянённые янычары провели ночь в пении, танце и молитве. Такому возбуждению среди врагов, которые праздновали заранее победу, противопоставлялась грусть и угнетение осаждённых. Упав в церкви на колени, они умоляли Панагию спасти город. Ночью разверзлась над городом неистовая буря. Удары грома вперемешку с молниями предвещали трагический конец.

Между тем распространялась молва о чуде: «В последнюю минуту около Ипподрома ангел передаст какому-то старцу меч, которым он будет рубить турок, приближающихся к Св. Софии».

Один только император не утратил головы. В ночь перед атакой он обошёл с Джустиниани^294 оборонительные укрепления. Они были удивлены фантастическим видом враждебного лагеря, в котором шевелились люди с факелами, бешено крича при звуках барабанов.

Утром 26 мая началось общее наступление на суше и море. Имамы произносили ужасную молитву. Вся армия двинулась к городу, выкрикивая, подкатывая пушки, деревянные башни, лестницы и другие орудия для осады. Со стороны моря подошли корабли и галеры. Начали строить над оврагами понтоны, чтобы подобраться к стенам, но греки, которые сражались очень упорно, помешали им.

Мохаммед, впереди которого продвигались стратеги и трубачи, накинулся как ураган. Он хотел захватить город немедленно. Битва была такая кровавая, что действительно, можно было пожалеть эти две гордости и две взаимно противостоящие отваги, – говорит летописец.

В критическую минуту в лагере осаждённых разошлась весть, что венгры и итальянцы пришли на помощь. Турки отступили и два дня бездействовали. Но это был только слух. Европа спокойно ожидала конца ненавидимых православных, повторяя: «Пусть возьмут тебя турки, а от них мы тебя отберём».

Накануне катастрофы император присутствовал на великом Богослужении в Св. Софии. Во всех церквях народ причащался в ожидании большой беды. На рассвете ударили цимбалы, тоскливо заиграли трубы, забили барабаны, оповещая о последней яростной атаке. Вдоль оборонных валов стонала земля. Турки кричали, лезли на валы. На них бросали камни, выливали кипящее масло, зажигали огонь вокруг передвижных лестниц. Густой дым, несомый ветром с севера клубами, надвигался на город. Во всю силу звонили колокола, заглушая ужасный грохот пушек, свист стрел и стенания труб…

Был трагический момент, когда янычары появились на стенах. Джустиниани ранили у ворот Св. Романа, которые всё время были центром борьбы. Началась паника. Пятьдесят янычар вошли в город через дверь Кирка-порта^295, которая случайно не была закрыта. Византийцы начали жаться к Св. Софии, ожидая чуда. Турки давили на них около Топ-Капу. Сам Константин, смерть которого породила столько версий и легенд, был ранен у тех ворот. Между трупами нашли его, обутого в сафьяновые сапожки, украшенные цесарским орлом.

Грабители набросились на «красивый город» и грабили дворцы, монастырь Хоры, церкви, богатые дома, базары. В Св. Софии состоялся последний эпизод осады. Большая церковь была наполнена несметными толпами. Десять тысяч – утверждают историки – ожидали с тревогой и ужасом чуда. Все двери и все проходы были закрыты, на трибунах, алтарях, оконных пролётах, кругом толпился народ, дети, монахи, монахини, патрицианки… Литургия продолжалась без задержки, и когда спели «Свят, Свят Господь», толпа в отчаянии бросилась на колени, а за дверью разнёсся душераздирающий грохот: жесточайшая стая Мохаммеда вошла в город.

«Кто может передать плач и причитания той кровавой трагедии? Высаженные двери стоят широко раскрытыми. Люди молятся и видят перед своими глазами угрозу смерти, которую приносят янычары, разъярённые битвами и фанатизмом имамов. Один волочит из церкви какую-то монахиню, другой, более сильный, выдирает у него его трофей. Там тянут за косы женщину с обнажённой грудью. Хозяйка и служанка, господа и невольники связаны вместе. Парни, связанные вместе с девушками, которых не отважился тронуть солнечный луч, которых и родители едва перед этим видели…»296

Страшная эпопея закончилась чудом. Янычары добивают или прогоняют джавров и готовят Великую церковь к приходу самого Мохаммеда. Они гонятся аж на галерею за священником, которому помешали отправлять Богослужение, но внезапно стена раскрылась и проглотила его на их глазах. Легенда не говорит о дне, когда он выйдет из стены и закончит Службу Божью. Но ночью слышно в церкви молитву, которую произносит его таинственный голос, просящий Господа сократить его ожидание^297.

И совершилось пророчество: «Основана Константином и заново погублена Константином»298.

Мохаммед вошёл в город через ворота Гарисса (Адрианопольские ворота). В Св. Софии, которая стала Айя Софией, имам совершил первую молитву. Падишах с саблей в руках произнёс народу котбу. Голова Константина была выставлена на публичный показ. В ней был символ смерти Византии.

2 октября

Сегодня я неожиданно добрался до Стамбула на трамвае. В женском отделении (даже здесь гарем!) одна соблазнительная турчанка мелькнула на мгновение (старая ханум задёрнула портьеру перед моим носом), исполненная блеска, достоинства и гибкости, под вуалью быстро опускались и поднимались её влажные веки. Я был преисполнен эмоциями.

На лестнице, которая вела на базар, во дворе Махмуд-паши, я первый раз увидел турчанку, покрытую знаменитым белым ячмаком, о котором часто писал Т. Готье. Я едва успел зарисовать её. Видение исчезло в толпе. И вот шумная Диван-Иолу^299. Можно увидеть дом Пьера Лоти^300. Два розовых этажа с памятной доской. Как-то Ибрагим с гордостью указал мне на него.

Какой чудесный платан у дверей «Тысячи и одной ночи», самого восхитительного из тысячи и одного магазинчиков на Буюк Чарши^301. Огромный платан девяти сажень высотой. Всё-таки не зря в ботанике прибавляют слово «ориенталис».

У платана сидит нищий, в руке у которого голубая чаша для подаяний; его белый силуэт перекрывает часть колоссального ствола. Прекрасные турчанки, закутанные с ног до головы, склонились перед ним со своими оболами. Со двора мечети Баязида я выхожу на площадь Сераскериат (она всегда напоминает мне нашу площадь в Кремле). У стены слепой нищий, на нём одежда из верблюжьей шерсти. Он не просит милостыни, не поёт, просто молчаливо сидит, скрестив ноги. У его ног палка. На мощной голове – белый сарык. Лицо тёмное, грустные глаза, поза турецкого владыки прошлых времён. В тишине переулка он всегда располагается на одном и том же месте. Я уже не первый раз его рисую.

Буюк Чарши

6 октября

Вчера американцы, мисс Г. и её секретарь, пришли ко мне посмотреть работы. Как только вошли в спальню, осмотрели на стене мои картины.

– Футурист, – сказали по-английски.

В моих акварелях понравился им, прежде всего, цвет:

– Какие краски – это прекрасно! Я рассматривала бы их до вечера. Возьмите с десяток своих акварелей и зайдите в моё бюро^302. У нас всегда есть кто-то, кто поинтересуется. Вам это поможет, я знаю, как живут здесь художники…

Какие американцы дивные!

Вечером посетил Ибрагима. Он хоть и профессор Академии искусств, живёт в страшной нужде. На мольберте портрет какой-то лощёной пары.

– Я профессор, однако вынужден рисовать этих буржуев.

Рядом стоит увеличенное фото.

– Они не хотят оплачивать портрет, если он не похож. Его надо совершенствовать. Вот у неё, говорят, нос длинный. Я укоротил его. Другое замечание: рот широковат… Эта страна, мой дорогой, тупая для искусства..

7 октября

Я в американском бюро. Заканчивается забавная сценка: сделал на полу целую выставку из моих акварелей.

«Дикие» янки, которые не разбираются в искусстве, перешёптываются, шутят между собой, задают мне вопросы. Они говорят, будто попугаи в клетке, приглушённо. Ничего не разбираю. Машинистки быстро стучат на тонкой бумаге.

Здесь не так, как у нас. Здесь полный порядок, ни разговоров, ни суеты. Меня пичкают пирожными и чаем. Молодая блондинка с румяными, как яблоки, щёчками, долго колеблется, какую выбрать акварель.

– Берите обе, барышня, и вы не будете больше колебаться…

Она смотрит на меня синими глазами, улыбается и говорит: – Нес, – протягивая руку к акварели. Мисс Г. всегда оживлённая. Передаёт мне турецкие книжки. Втянув голову в плечи и улыбнувшись через большие очки, оправленные в золото, мило прощается со мной.

Люблю широту и простоту американцев.

10 октября

Часто бываю в Буюк Чарши, чтобы осмотреть Безестин^303 – известный базар восточных древностей. Долгими часами слоняюсь в полутени аркад, рассматриваю вволю все страны Азии, вдыхаю все восточные ароматы и расспрашиваю по сорок раз, куда идти. Мне объясняют: направо, налево, прямо. Запутываюсь ещё больше и вдруг оказываюсь под открытым небом, не отыскав Безестин.

Недаром Буюк Чарши называется Большой базар. Буюк-базар со своими девяноста двумя улочками, мечетью, публичными площадями, колодцами, почтой и пожарной охраной это действительно маленький город, но довольно тёмный под своими сводами. Свет падает вертикальными колоннами через окна на крыше. На каждой улице другой запах. Когда проходим по кожевенному базару, в лицо бьёт запах мускуса от кож коз, козлов, баранов, сложенных в пирамиды. Их перебрасывают из одной кучи в другую, швыряют на землю. Под арками тяжело отдаются звуки.

Захожу в полутёмный рынок с коврами. Здесь таинственный, сладковатый и тошнотворный запах. Персы сидят в полудрёме, одетые в короткие бледно-зелёные кафтаны, как у Матисса. Равнодушно курят белые трубки. А ковров, ковров!

Буюк Чарши (Большой базар). 1910

Они лежат кучами в лавочках, на улицах, под вашими ногами или на высоте человеческого роста. Подходит почтенный купец. Ему показывают ковры из Кашгара, Тегерана, старые турецкие, на синем фоне фактурные зигзаги, солнца, львы, персидские женщины с раскосыми глазами и высокой грудью. Одни ковры мягкие, другие совсем гладко стриженные, третьи маленькие, меньше метра, другие, опять-таки, огромные, покрывают всю улицу… Все ходят по ним, топчут и стирают живые цвета.

А в витринах золото и серебро, персидские миниатюры, вырванные из старых книг, подделанные умелой рукой для американских любителей. Фаянсы тёмно-синие или розово-шафрановые. Лакированные рамки покрыты изысканным точным рисунком с фигурками стрелков и персидских женщин с белой грудью и раскосыми глазами. Задерживаюсь и разглядываю, без мысли купить что-нибудь. Впрочем, персидский купец совсем не тянет меня за рукав и даже не окликает меня…

Солнце или дождь – под сводами, расписанными синей краской и золотыми звёздами, постоянно поднимаются раскалённые испарения. Между столбами световые пучки, в которых танцуют пылинки, словно тучи мошек. У столбов на земле сидят две турчанки. У них разложены на чёрном фоне расписные платки из Брусы в розово-лиловых кружевах. На рынке тканей купцы сидят на прилавках над коврами и шкурами. Они настойчиво зазывают покупателей, восхваляют товар и угощают кофе турецких женщин.

Если бросить взгляд на лавочки, нельзя сказать сразу, каким товаром они наполнены. Меняющиеся цвета, опьяняющий аромат. Можно подумать – вы в раю Аллаха.

А здесь как раз начинается продажа одежды. Совсем музей. Кафтаны, вышитые золотом, женские кофты фиалковые, сине-кобальтовые, серно-зелёные, детские распашонки, чарчафы, шубы, подбитые лисой, сверху покрытые лиловым розовым сатином. Тканые покрывала сильных ярких цветов колышутся на высоких шестах.

Народ движется пёстрой толпой. Настоящая византийская мозаика. Непрерывное мелькание лиц, чарчаф, фесок, шляп… Запутываюсь в сети этих улиц. Рисую, где могу: на вершине каких-то лестниц или в неприступном углу.

Многие улицы датируются временами Византии. Центральная улица с высоким синим звёздным сводом. Здесь очень много восточных драгоценностей. Вывески самые странные. Иногда вы испуганно отступаете: подвешенный слон держит хоботом часы. Огромный орёл с распростёртыми крыльями несёт в клюве рубашку, заскорузлую, как на пугале. Персидский геральдический лев с огненными месяцами^304, которые сияют в ореоле из золота. Шары, шестиконечные звёзды, как наши украинские на Рождество. На одной занавеске имя владельца странно выписано красным. Кто-то прочитывает мне высокопарным голосом: Арасин Махадир Вардир.

Изготовление мундштуков из бакелита. 1920-е

Но Буюк Чарши не только рынок, где можно бродить, толкаться, торговаться и объедаться сладостями. Здесь кипит работа. Кроят и шьют одежду, делают мешки из плотной серой бумаги и украшают малиновыми верблюдами. Швейные машинки прытко и громко шьют. Рыжеволосые евреи напевают песни. В розовом павильоне граммофон горланит бурлескными звуками. Чинят часы, ковры. Эфенди и особенно носильщики с гордостью носят большие серебряные часы с турецким циферблатом и длинной цепочкой.

Наконец добираюсь до Безестина – славного рынка, который поставляет для всей Европы восточные предметы искусства. Своды здесь ещё выше и массивнее, раскидываются в тумане на сером, почти чёрном фоне.

Лавочки напоминают бродячие театры с подмостками. В полутьме дремлют незаметные купцы на коврах из звериных шкур. Их замечают только потом.

Кучи ятаганов, ружей, пистолей со всех сторон и всех стран. На стенах дамасские сабли, как в военном музее. Лезвия, курдские кинжалы, дубинки и палочки кавказского происхождения. Барабаны, разное заржавевшее старое барахло… Сбоку, за витринами, золотые цепочки, сложенные кругом. Крошечные китайские чашки для кофе, подносы серебряные и из эбенового дерева. Бусы из крупного жемчуга, чубуки, броши, украшения из мелкого жемчуга, массивные перстни, бриллианты, дорогие жемчужины.

К прилавку приближаются две молодые турчанки.

– Селям алейкум, – приветствуют они старого эфенди, который перебирает в руках чётки из амбры.

Он встаёт, потягивается, будто анатолийский верблюд, выпрямляется, как Геракл. Красный пояс прикрывает ему брюхо. Берёт из шкафа свёрток ковров.

– Чок Гюзель (очень хороший), – говорит, раскатывая. Затем кричит в пустоту: Подайте кофе! – Теперь начнётся торг, который будет тянуться долгие часы…

Ещё дальше стоят пузатые маленькие брасеро из меди с плоскими, очень широкими подносами. Фонари с проверченными дырочками, люстра, подсвечники, синие наргиле, усеянные золотыми звёздами, плоская утварь, сандалии из раскрашенного дерева, которые женщины одевают для купели. Коробки, инкрустированные кружочками перламутра, старые зеркала, пюпитры для Корана, детские колыбели. В застеклённом шкафу между утварью вижу фигурки для Карагёза^305, театра марионеток. Детали фигур искусно вырезаны из верблюжьей шкуры и обозначены малиновыми точками. Одна из них представляет героического коня, на котором сидит верхом вооружённый властитель в короне. Дыхание Византии. Танцующие девушки.

Спрашиваю цену. Не поднимая глаз и не выпрямляясь, старый эфенди отвечает:

– Бет лира (пять лир), – и делает глоток кофе из чашечки. Он держит её большими руками на коленях, словно драгоценный предмет.

– Не по моему карману, – отвечаю и спешу в направлении дневного света, в несложный и реальный шум улицы. В Буюк Чарши освещение, люди и вещи кажутся ненастоящими, как в театре.

Османский Монпарнас

11 октября

Вечером дважды зашёл ко мне Ибрагим. Отложили с ним в сторону несколько акварелей.

Алексей Грищенко. Стамбульский пейзаж. 1920-е. Бумага, карандаш, акварель

– Вчера, – рассказывает он, – посетил меня один турецкий врач. Он купил, не глядя, четыре Ваши акварели. Славно, мой дорогой, друзья ждут вас.

Мы пошли к ближайшей греческой кофейне в Шишли^306. Общество ожидало нас за столиками, заставленными тарелочками с пикантной закуской. В маленьких с напёрсток рюмочках, сервируют нам дузико – сладкую и пахнущую имбирём водку из Анатолии.

Весь османский Монпарнас здесь. Вот толстый Сами-бей^307, который говорит будто через трубу, смеясь громкими каскадами. Фейгаман^308 с цинковыми зубами, директор женской Академии Шемди-бей^309, очень корректный, с очками в золотой оправе и феской, аккуратно насаженной на голову Другой, директор Академии для юношей^310, изъясняется медленно, приятным стилем. Не знаю, по какой причине – у него на голове не феска, а чёрная шапка. Хикмет^311 – скромный и нервный, гладит чёрный артистический галстук, разговаривает с парижским акцентом, но с экзотической тонкостью. И ещё несколько человек, которых я вижу впервые. Ибрагим Чаллы, мой прозелит, подготавливает сражение. Я это предчувствовал. Под рюмочку дузико задают мне вопросы. Мне это интересно. Разве они не турки? Сколько раз, ещё дома, думал я: какие же у них художники? Какое у них искусство? Вот теперь все они сидят передо мной.

– Итак, вы не ищете эффекта, – важно начинает директор, поправляя золотые очки.

Слева направо: Али Сами (Бояр), неизвестный, Намык Исмаил, Абдулмеджид Эфенди, Ибрагим Чаллы, Хикмет Онат, Сами Йетик, Рухи Арел. Мастерская в Шишли. 1920-е

Все настораживают уши. Едва раскрыл я рот, как неофит начал излагать на турецком языке мои концепции, мои принципы и мои убеждения.

Кто-то размахивает руками и ужасно кричит. Турецкие слова прокатываются, как бомбы, между скупыми французскими.

– Есть у меня один эффект, но особенный – эффект красок, композиции и настроения. Если принять такой метод, всё остальное приходит само. Я не думаю ни о солнце, ни об открытом пространстве, ни об освещении, ни о сходстве. Изображение, близкое действительности, – не для меня.

– Видишь, видишь, это верно, что говорит Грищенко, – замечает с удовлетворением Ибрагим.

Продолжаю:

– Рафаэль, Микеланджело, да Винчи… всё это хорошо, но оставим в покое их славные тени. Современная жизнь требует новой творческой работы, нового языка, новых форм, наблюдений. Жизнь Стамбула и ваших прелестных женщин, носильщиков, базаров, порта – всё это требует особого искусства. Где здесь место для академического классицизма Рафаэля, основателя всех академий, или для математических развлечений Да Винчи, строго замкнутого в кругу идей схоластической композиции и размышлений, вытекающих не из искусства живописи, но из той же математики и геометрии!

– Но грамматикой искусства является анатомия и перспектива, – рубит директор в очках.

– Мне известна другая грамматика, которая, к сожалению, вам неведома. Она расцветает в ваших народных картинах.

Все переглядываются и начинают весело смеяться.

– Не смейтесь, в этих простых картинах больше искусства и больше знаний, черпаемых из традиции и жизни, чем во всех академиях Европы, начиная с Болонской.

Опять смех. Чаллы не смеётся, но показывает мне рукой.

– Бак, бак[53], – он серьёзно говорит.

– Советую вам сделать один хотя бы сборник этого искусства, такого драгоценного для вас и для нас. Сколько видел персидских народных картин! Я укажу вам кофейни и халупы, в которых сможете их найти.

Общий смех во всю глотку.

– Но их же придумывает сумасшедший, – говорит симпатичный директор Академии для юношей. – А вы приглашаете нас учиться у него… Я нарисую вам двенадцать за час.

Другие добавляют:

– Для вас это новизна, но для нас эти картинки уродливые, смешные.

– А ваши надгробные плиты! – продолжаю я, можете черпать из них правила и тайны «живого турецкого колорита», восточного, вместо фальшивых немецких цветов.

Спрашивают нарочно, знаю ли я Жана-Поля Лорана^312 – светского портретиста в Париже, высокий идеал турецких художников.

Отвечаю нарочно же:

– Не знаю даже его имени.

– Бак, бак, Грищенко не знает даже имя, а для нас это первый французский художник..

Зал медленно пустеет. Какой-то грек обходит столики, предлагая билеты по пять пиастров. Он разыгрывает в лотерею дичь, которая появилась неизвестно откуда.

Мирно разговор переходит на политику…

– Мы плохо вели войну. Зачем? Нас спровоцировали. Если бы Турция пошла с Россией, ах, какая бы это была сила! Мы сделали глупость, – говорит директор в очках, покачивая печально головой, со смешной гримасой на устах.

Миновала полночь, когда мы тепло распрощались, договорившись о встрече в Академии. По дороге домой Ибрагим, довольный результатом дискуссии, благодарит меня.

– Вы хорошо говорили. Их умы начнут работать. Вы оказываете большое влияние на нашу страну. Ещё два месяца назад мы ни о чём не знали. Теперь все начинают размышлять. Жаль, что вы уезжаете. Оставайтесь. Сделаете в Стамбуле выставку ваших картин. Уверяю вас, это будет очень интересно. Мы начинаем двигаться. Это ваше искусство действует.

13 октября

Вчера целый день рисовал акварели. Сидел на кровати, стул передо мной, на коленях доска, будто у сапожника, как кто-то заметил.

Не ночной ли азил вокруг меня? Смех, непристойные слова, глупые разговоры, тянущиеся за полночь. Всё это совсем меня не забавляет.

Читаю «Константинополь» Теофиля Готье. Новое издание его книги 1860 года примерно^313. Оно устарело, но как художественно написано!

Обедал в Стамбуле в одном постоялом дворе. Ел шашлык и фасоль. Пил кофе около Фатих, где открыл кофейню на углу одного необыкновенно широкого двора.

Часто рисую, отдыхаю после моих блужданий. Знаменитая кахве-хане. Несколько важных имамов, ходжей, муэдзинов в рясах и тюрбанах белизны снега, задрапированных с необычным искусством. Они сидят группами, выделяясь на фоне ковра. Они воркуют, вдыхая воду из трубок, читают, подрёмывая, газеты, смотрят мечтательно во двор и на улицу. Здесь не бросают костей и не играют в карты. Восточные люди любят пылко всё, что сладкое и горячее!

Какой-то муэдзин вышел из кофейни, и вскоре его голос раздаётся призывами в окрестности, под небом.

В каждом человеке содержится столько выразительности, стиля, характера! Под окнами появляются верблюжьи хребты. Выхожу во двор.

Пришёл целый караван и дивными группами расположился на земле. Гигантские дромадеры вытянули длинные шеи, будто шеи страусов. Морды с мягкими губами вытянуты на песке, глаза мудрые и печальные.

Как чудесно их рисовать! Один из них, живой и шумный, поднимается и выпрямляется огромной массой. Морда покрыта пеной, будто в мыле. Он злобно фыркает и выбрасывает «мыльную пену» на чоджука, который дразнит его палочкой. На горбе узлы в цветную полоску. Сзади, под грузом, видна рыжая шерсть, будто пряжа. Ноги расставлены бессмысленным образом, колени покрыты чёрными наростами. Верблюда, у которого жёлтая и мягкая шерсть, гладят дети, и он издаёт ужасный и печальный стон.

Алексей Грищенко. Лежащие верблюды. 1919. Бумага, карандаш.

Проводник гонит одного вперёд. Другие поднимаются, будто гигантские птицы. Они строятся в длинный ряд и медленно направляются в сторону ворот. Плоские колокольчики, прицепленные над узлами, звонят торжественно и звонко. Едва караван успел исчезнуть, как на его место пришёл второй. Горбы колышутся медленным ритмом, морды покрыты пеной, ноги вытягиваются.

14 октября

Едем с Ибрагимом в Стамбул повидать друзей. Возможно, они что-то купят… Берём кучу акварелей. По дороге он пересказывает мне разговор с российским критиком С [ергеем] М [аковским]: «Есть тут один художник, – говорю ему. – Как зовут? – Грищенко. – А, я знаю его. Он сумасшедший, делает глупости». Чаллы искренне смеётся:

– Теперь я смотрю вашими глазами, даю слово чести! Улицы, толпа, женщины, минареты, всё раскрывается мне. Зайдём в этот магазин.

Это лавка с турецкими тканями по ту сторону Эни-Джами. Он начинает вести переговоры. Через дверь делает мне знак войти. Я слушаю. Продавцы сидят, другие стоят. Собрание османцев, все правильной расы. У одного две красные морщины. Феска расширена огромным лбом. Чаллы меня рекомендует и после этого выкладывает на стол мой «товар». Он горячо хвалит его, говорит о восточном искусстве, ритме, живописи. Главная особа (милое лицо с бородкой) откладывает пять акварелей.

– Чок (интересный), – заявляет Чаллы, расхваливая товар.

Настаивая на слове «интересный», он раскрывает над акварелями широко руки. Разворачивается сильная дискуссия с турком из Салоник. Тяну легко Чаллы за рукав. Он без нужды прицепился к своему противнику… (Потом мы хорошо посмеялись, прогуливаясь на рынке, поедая анатолийские фиги.) Вышли из магазина, получив немало турецких лир.

15 октября

Провёл вечер в бане – хаммаме. Там прекрасно. Остался бы на целую ночь. Многие русские беженцы так и делают. Кто не имеет крова, идёт в баню и сидит там до утра.

В прошлом году случилась у меня история. Я спросил у армянского сторожа, где турецкая баня. Он объяснил мне. Едва раскрыв двери, я задержался на пороге.

Летают рубашки, сверкают голые тела, в воздухе размахивают руками… Был как раз час купания турецких женщин. Как можно скорее закрыл дверь, охранницы яростно ругались.

Теперь знаю час купания для мужчин. Баня небольшая. В вестибюле сбрасывают ботинки, чтобы не занести в баню ни пыли, ни грязи. Надеваю на ноги тапочки и быстро подымаюсь в раздевалку на верхних трибунах. Здесь длинные проходы и отдельные кабинки. Хамаджи приносит пару простыней в оранжевую клетку. Он кладёт одну на диван, другой я заворачиваюсь. Надеваю высокие сандалии из дерева и неловко выхожу на лестницу.

– Хотите купальщика? – спрашивает по-русски какой-то банабак.

– Нет, нет.

В самой бане жарко. Посередине стоит, будто восьмигранная мраморная трибуна, центральный камень. Растягиваюсь на этом совсем горячем «пупе» и наслаждаюсь турецкой парной. Рассматриваю звёздный купол и с удовольствием погружаюсь в длинное мечтание.

Ибрагим рассказывал мне, что его жена очень любит проводить половину дня в купели. Турчанки приносят с собой перекус, поют, растянутые на гейбек-тачи, разговаривают, угощаются кофе.

Мрамор горячий, плитки тоже. Со всех сторон греет, печёт подземной печкой. Вода течёт всё время непрерывной струёй в каменные бассейны, бьёт из мраморных плиток пола. Позванивают медные тазы. Приятно разнеженный горячим воздухом, иду мыться в один из альковов, находящихся в выступах углов.

В турецких банях воскресает Византия. Архитектура, названия различных частей бани – византийские. Когда кто-то стоит в дверях, это как на наших иконах: фигура, нарисованная в чёрном проёме.

Уже полночь. Банабак всовывает в альков свою заспанную голову.

– Время уже, – говорит.

Схожу в аподитерий, где накрывают меня чистой простынёй. В галерее заворачивают другими простынями. Хамаджи высушивает голову полотенцем и закручивает в тюрбан. Позже он положит свою сильную руку на моё плечо и предложит:

– Чашку кофе?

16 октября

Сегодня рисовал во дворе Баязид. Вот картина: Идёт дождь. Турецкие женщины, скрытые большими ячмаками, прохаживаются во дворе. Что за движения! Стройные, полные достоинства, они сгибают тело с грацией и гибкостью. Не двигались ли так же византийские женщины?

Высокий индус в униформе английского стрелка пришёл сюда навестить своего приятеля, торговца благовониями. Он просит меня показать ему картон.

Лоджии двора залиты сумерками. Час, в который силуэты чеканятся по моей прихоти.

Купец отрывисто говорит со мной.

– Турок хороший, но почему французы, англичане хотят его сожрать? – спрашивает он. Было много выражения в этом наивном и трогательном вопросе.

Индус встаёт печальный, замкнутый. Наследники крестоносцев, несомненно, преуспели в культуре. Но их привычки остались теми же. Политика крестоносцев против Византии применяется современной Европой в отношениях турок.

Минуя библиотеку, вхожу в маленький своеобразный двор. Через грандиозные главные ворота показывается вся внутренность мечети [Баязида] со строгими гранитными колоннами. Задерживаюсь на пороге и быстро орудую карандашом. Вдруг вижу издалека, как приближается какой-то ходжа. Высокий, в платье из верблюжьей шерсти, он делает мне знак, размахивая сверху вниз рукой, строго ко мне приглядывается и ругает глухим голосом, акцентируя букву «О»:

– Олмаз, олмаз[54]…

На порог быстро спускается пурпурная завеса, и я удаляюсь.

У молодых турчанок

17 октября

После обеда мы с Ибрагимом поехали в Стамбул. Нам нужно было в Диван-Иолу, чтобы осмотреть женскую Академию искусств. Навстречу вышел директор в золотых очках («анатомия и перспектива являются грамматикой…»). Вдоль широкого коридора сопровождает нас целая группа интересных девчат в чёрных чарчафах. Сперва остались в бюро с монотонными гипсовыми отливками на стенах, потом пошли осматривать мастерские. Идём важно. Как жаль, что мой костюм не на высоте задач!

Директор рекомендует меня как художника. Всё вроде подготовлено. По стенам развешаны этюды, тут и там, – скульптуры. В одеждах заметна своеобразная элегантность.

Академия, как и везде, без жизни, полная тоски. Вина в этом не директора. Модели, гипсовые фигуры зарисованы тщательно, как рисуют во всех академиях Европы, по мёртвым правилам и схоластичным методам. Даже угнетает, что всё это так удачно воспроизведено, а в то же время по своему характеру такое воспроизведение совершенно отличается от их подлинного духа.

– Это вы делали?

Они смеются.

– Конечно, – отвечают по-французски.

Меня привлекла одна голова. Нарисовано простым карандашом, в трогательной манере. Характер и жизнь схвачены невинным глазом.

Студенты и преподаватели факультета скульптуры Женской школы изящных искусств. Кон. 1910-х

– Это только начинающая, – замечает корректно директор.

Входим в мастерскую скульптуры. Здесь копируют статуи. В третьем зале самые начинающие ученицы срисовывают с гипса. Какие красивые девушки! Изящные, гибкие словно газели, личики наивным овалом, миндалевидные глаза или, напротив, сильные и крепкие, они слушают с умным видом и краснеют, когда им смотрят в лицо. Недаром доступ Ибрагиму здесь запрещён. Щёчки свежих цветов, будто персики.

Замечаю два рисунка, сделанные неакадемическим способом. Недаром они выбиваются из монотонного ряда цветовых решений, заимствованных из журналов…

– Вы делаете это ловко, но всё это второстепенный европеизм.

В углу какая-то робкая барышня выводит в гипсе холодные арабески. Банальная лепка тонким скручиванием, листьями без жизни.

Обращаюсь ко всем:

– У вас есть чудесные надгробные памятники.

Удивляются моему замечанию и переглядываются.

– Там можно научиться различать цветовые переходы и понимать искусство построения по-настоящему естественной композиции. Научиться находить вдохновение с помощью наблюдения, как сделаны синий цветок или грациозно волнистая линия виноградной грозди с ягодами цвета амбры, которые вьются вокруг перекладины, или волшебный рисунок кипариса, что высится жёлтой пирамидой на жёлтом фоне.

– Где вы видели всё это?

– На ваших кладбищах.

Они вновь обмениваются невинными взглядами.

– Сделайте коллекцию надгробных плит, – обращаюсь к директору и Ибрагиму – Вы научите их улавливать декоративную суть жизни в области искусства.

Милые студентки просят показать им акварели. Виноват здесь профессор философии искусства – Хамди-бей^314. Он имел возможность видеть мои акварели у поэта Рушена и рассказал им про них. Только заметил: «Русский художник никому их не показывает».

– Почему нет, – говорю Ибрагиму. – Это интересно. Ну, посмотрим, что думают молоденькие турчанки.

Кладу мой картон на кафедре и говорю:

– Имейте в виду, что у меня нет анатомии, перспективы, эстетики, философии.

Студенты Школы изящных искусств. 1920-е

Они смеются между собой. С раскрытыми глазами и сильно вытянутыми вперёд головами они всматриваются. Те, что ближе всего, берут в руки лист, рассматривают подробно. Директор хоть и встревоженный, стоит в стороне, поправляет золотые очки.

– Это не для подражания – говорит он сухо. – Сначала надо научиться рисовать с натуры…

Когда-то мой первый профессор в Москве говорил, раздражённый, точно то же перед всеми студентами, когда я набросал краски в диссонансе с их красноречивыми основами. Показ закончен. Меня благодарят студентки с женским восторгом, Ибрагим с хитрой улыбкой, довольный результатом нового боя, директор с академической корректностью.

Нас приглашают зайти к директрисе лицея^315. Её помещение соединено коридором с Академией. Сдержанная, худая, с подвижными как у горной козы губами. Продолговатое, из бронзы, лицо. Глаза интеллигентные, по-китайски раскосые, тонко подчёркнуты углём. Она говорит быстро, бурно, просит показать акварели. Говорю, что я устал. Приносят в китайских чашечках кофе. Ибрагим показывает мои акварели, поясняет с жаром динамику цветов, движения. Когда разговор переходит на восточное искусство, на персидские миниатюры, директриса, учёная и образованная, подаёт изумительные реплики.

По дороге к Сами-бею Чаллы спрашивает:

– Знаете, какой национальности эта женщина?

– Нет.

– Она арабка.

Это объясняет мне её культуру. Её нервные ноздри дышат значительностью.

– Она у нас первая представительница женского движения.

Дом Сами-бея в забытом углу участка Шахзаде Баши^316, за старой улицей, усыпанной кофейнями…

В переулке стучим ручкой в обитые гвоздями двери. Хозяин сам нам открывает. Какой же он толстый! Голосом, как иерихонская труба, просит зайти в селямлик. С деревянной лестницы видны маленькие комнаты. На полу подушки, ковры. Дети в длинных рубашках играют, опрокидывая друг друга. В селямлик слабо вливается свет через полузакрытые решётчатыми ограждениями окна. Искусство Сами-бея напоминает мне школу реалистов. На войне он был художником-баталистом. Добродушное лицо часто смеётся под усом. Он говорит басом и хохочет. Приносят из гарема рюмочки, наполняет их оранжевым ликёром.

– Это кофе, буерум (прошу вас).

Чокаемся рюмками и смакуем чудесный ликёр из айвы, приготовленный по-турецки. Разговариваем в полусумраке о живописи, академии и турецком искусстве. В конце переходим к отношениям русских и кемалистов. «По правде говоря, мы все кемалисты». Он зажигает нефтяной каганец. Чаллы просит сыграть. Сами-бей приносит скрипку. Согнутый вдвое, играет тихо, на сельский манер, нежные мелодии. Звуки танцуют по кругу, а басовые струны едва уловимо сопровождают их. Так наши украинские «кубелики»317 играли на сельских свадьбах. Поднимаем ещё рюмки с ликёром и пьём за Россию и за Турцию.

Спокойно опускается ночь. Вдруг, как бы из другого мира, раздаётся таинственный голос и разливается в вечности. Муэдзин напевает последний азан. Поднимаем штору и слушаем у открытого окна. Квартал затих, звуки дрожат в синем воздухе. Лунное сияние покрывает зелёным светом высокие минареты.

– У вас здесь потрясающие места. Там когда-то находился один из примечательнейших византийских кварталов, Филадельфия. Как бы я хотел жить и работать здесь.

– Он изменился. На площади перед мечетью Фатих когда-то было множество старых улочек с маленькими магазинчиками с розово-голубыми сводами, как на улице Диреклер Арассы^318. Пожар все разрушил. Теперь там разбит цветочный партер, по-европейски банальный.

Прощаемся. Выходим в тёмную и пустую улочку. Она спокойная, всё будто вымерло.

И вот невнятная музыка. Слушаем, затаив дыхание. Поёт хор, и играют на волосяных ситах. Этажом выше шум, как будто из барабана: гудит пение, смех.

А вот светится фонарь. Набожная турчанка зажгла каганец над чьей-то могилой. Над тёмным горизонтом восходит молодой месяц, как белый серп. Ночь в Стамбуле необычная. Садимся в трамвай и едем сонным городом под грохот рельсов.

– Знаете, что говорил директор? – сказал мне позже Ибрагим. – «Нехорошо, мол, что студентки видят это… Мы можем потерять наши места». Он очень боится вашего искусства. Если бы я был министром, я дал бы вам сто лир в месяц: поднимайте наш дух и мастерство! Вы конечно должны устроить выставку. Мы найдём помещение. Переходите жить ко мне. Правда…

Он вытащил из кармана свёрток грязных рваных пиастров.

– Возьмите, это остаток моей скупой оплаты в Академии.

Ибрагим Чаллы в мастерской киевского художника… Киев. Февраль 1936

Он хотел заплатить мне за акварели. Но Ибрагим не сидит на золоте, поэтому я отказался.

– А когда же навестим турбедара? – спрашиваю. – Он обещал мне сделать подарок – копию одной старой надписи.

– Пойдём к нему сегодня, по дороге в Академию.

Недалеко от Св. Софии в улочке стоит скромная гробница, в партере, с открытой проволочной решёткой. Внутри фонари дают темноватый свет. У гроба, на полу из плиток, покрытых ковром и цветными платками, женщины читают Коран. На улице, у решётки красивая турчанка поспешно шепчет молитву, раскинув руки, будто на иконе Оранты.

– Турбедар очень мудрый, – замечает Чаллы. – Он любит вас, русских.

И действительно, во время нашего посещения старик пожал мне руку.

– Русские трудятся на благо всего человечества.

Потом вписал в мою записную книжку мелкими колонками своё имя. Буквы объединяются, будто облако птиц, между ними много точек и знаков с одной и другой стороны. Рука бегает смешно справа налево. Ибрагим читает: «Халил Рефик ходжа эфенди».

19 октября

Ходили с Ибрагимом в Салай Нефюл Мектеб – Академию художеств^319. Ученики нетерпеливо нас ждали. Они вышли нам навстречу на лестницу с Хамди-беем, профессором эстетики, во главе. Он приветствует нас церемонно, по-китайски и горячо жмёт руку. Он и Чаллы (они оба здесь профессора) приглашают меня показать акварели ученикам. Мы устраиваемся в одном из классов. Ученики окружают нас плотно.

Вскоре слышим:

– Бак, бак, гюзель.

– Это Джами?

– Возможно.

– Верблюд?

– Кто знает.

Смеются.

Начинаем дискуссии о композиции, равновесии, фактуре и колорите. Больше всех дискутирует Ибрагим, мой ежедневный компаньон. У него все признаки новообращённого. С жаром отражает критику противника. После показательной лекции мне жмут руку.

В бюро директора, где обязательно пьём кофе, снова бушуют страсти.

– Наше искусство – это упадок, – провозглашает директор.

– Возможно.

Профессор эстетики добавляет:

– Мы чувствуем, что это намного больше, чем мы можем понять.

– Когда умирает вдохновение, – говорю, – когда работают только для глаз и по правилам вымышленной философии, именно тогда происходит упадок.

– Да, это верно, очень верно, – отмечает с жаром историк, делая мне знак рукой. – Вы судите очень хорошо, мой дорогой.

Начинают разговаривать о природе и жизни. Я говорю:

– Динамика цветов, так, как я понимаю, выражается в колорите и движении. В живописи жизнь передаётся, прежде всего, движением и с помощью красок. Здесь рождается и замирает нерв картин. От колорита зависят формы, потому что всё для меня – в соотношении цветовых форм. Вы требуете перспективы и стереоскопического пространства, которые относятся к области скульптуры и архитектуры. А я ищу образную глубину. Вы хотите передать неожиданные эффекты, требуете лукаво «естественный» вид, объективный и яркий рисунок и способ изображения из газеты… Я хочу заниматься живописью, давать жизнь предметам, которые меня интересуют. Создавать картину – значит думать и действовать цветом и формой. Каждая картина должна быть написана красками, а не нарисована в соответствии с придуманными эффектными правилами. Я черпаю свои побуждения из жизни, а не из эстетики музеев, философии, математики и психологии. Я не хочу ничего наследовать, как и не желаю подражать стилю или предметам декоративно-прикладного искусства, хоть я и восхищён вашими народными картинами, персидскими миниатюрами и мозаиками Хоры.

– Это значит, что вы понимаете движение по методу футуристов?

– Футуризм я уже оставил позади. Я люблю скорее общую патетику всякого нового направления, но ни в коем случае не его конкретную практику. Движение рождается у меня как ритм, как результат расположения форм. Его равновесие, равновесие и трепет всей картины – не в них ли проявляется двойственность художнического восприятия, отражающего и мироздание, и саму личность, всю утончённость и созерцательный дух Востока?

Симпатичный директор показывает почтовые цветные карточки, выполненные по его картонам. «Выход султана из Айя Софии».

– Вы говорите: «Я сделаю вам двенадцать лубков за час». Так легко говорить, но знайте, что это совсем не то же самое. Ваши картинки показывают сцены исторического жанра для журналов. Тогда как в народных картинках – наивность глаза, очарование душевной жизни безвестного художника, краски. Я бесконечно счастлив, что нахожусь здесь. У вас, в Стамбуле, образ жизни создал на базе византийской культуры совершенно особую атмосферу Востока. Стамбул для художника в большей степени является неисчерпаемым источником искусства, чем явлением, имеющим сугубо этнографический интерес. Есть в нём что-то вечное и понятное для всех народов, но особенно для нас – русских, обращённых на протяжении столетий своим вещим взглядом на Восток.

После минутной паузы историк твердит:

– Вы доставили нам много трудностей.

– Но почему же вы тогда просили меня показать свои акварели, предлагали устроить выставку в Стамбуле?

– Итак, вы навредили всем, – удовлетворённо заметил Ибрагим.

– Все теперь взбудораженные, – продолжает Хамди-бей.

Подходит другой художник с большим чёрным галстуком. Они оставляют меня совсем, меня и французский язык. Начинают дискутировать по-турецки. Рассматриваю вволю красные фески, которые движутся, чёрные кисточки на конце шнурка, восторженные лица и чрезмерные жесты…

22 октября

Уже давно Ибрагим предлагал мне перейти жить к нему. Сегодня его служанка Джемиля убрала мою комнату. Картины и рамы бережно сложены. Живу в мансарде на шестом этаже. Прохожу туда не через комнаты, а из коридора. Через окошко видны купола Стамбула, завешанные гирляндами в синеватом пространстве. Одним одеялом можно было бы накрыть весь пол моей «норы», и я жил бы по-восточному.

Потешная Бельма – черноглазая девочка Ибрагима – всё время разговаривает со мной. Она водит ручкой по картине:

– Адам, Адам, вар.

Благодарю Ибрагима и прошу его прощения за доставленное беспокойство. Он отвечает:

– Ничего, это моя обязанность.

Какое счастье, что я нашёл защиту у Ибрагима. Меня выкинули из ночного азила. Кто-то на меня донёс как на подозрительную личность.

– Он молчаливый и футурист – значит, большевик.

Комендант, барон М., меня преследовал. А сегодня Грункин (он вечно с вонючей метлой) вручил мне четвёртое или пятое оповещение барона под н [омером] 459: «Генерал Л. требует, чтобы вы немедленно освободили комнату, которую занимаете».

Все мои приятели из азила смотрели друг на друга, когда я сообщил им о таком распоряжении. От обиды моё сердце болело горечью.

26 октября

Ибрагим сделал мой портрет для турецкого журнала. Хамди-бей хочет поместить его со статьёй. Возможно ли, чтобы я так изменился! Досадно смотреть на немолодое лицо (он никак мне не польстил) и на эти глаза, как они огрубели за эти последние годы! Благородное искусство, моя единственная опора! Ты даёшь вдохновение, чтобы вынести мою окаянную жизнь!

Какие смешные эти американцы! Как-то я зашёл в «Маяк» (кружок христианской молодёжи)320, чтобы что-то узнать о корабле в Марсель. Русская старушка подошла ко мне:

– Наш директор не может допустить, что у вас шляпа не по сезону (на мне было дырявое канотье). Он вам подарит скаутскую фуражку.

Директор, типичный американец, подошёл ко мне.

– Примерьте, – сказал он по-английски.

Я надел эту шляпу чилийского плантатора и отдал салют. Директор засиял, старушка улыбнулась, что касается меня, то я отправился в Стамбул, стараясь поскорее оставить невыносимую Перу…

Вечером я скитался за Харбие, в районе Нишан-таши^321. Перед дворцом Долмабахче^322 турецкий квартал располагается на холмах. Фонтаны-чешме, лестницы, сады, кипарисы… Улицы спускаются по крутому холму, внизу следы старого пожара, и по всей их длине, словно катящиеся шары, движутся женщины с покрытыми головами.

Октябрьский тёмной синевы вечер окутывает соседние дома. Какой-то купец напевает протяжным голосом:

– Хельве, э-э-э-рук, хельве!

Кажется, будто хатки приблизились в темноте. Мы больше не видим неба. Наступила ночь. Решётки окон рисуют на оконных стёклах светлые жёлтые квадратики. Через них видна на втором этаже взъерошенная чёрная тень. Ночной сторож начинает стучать окованным концом палки. Ему отзывается эхом весь романтичный квартал.

В маленьком, похожем на нору, освещённом ярким светом магазине говорят обо мне. В темноте приближаются два банабака:

– Олмаз! Наступила ночь, запрещено рисовать. Ты можешь закончить завтра…

– Бир дакинак, – отвечаю. – Одну минутку!

– Пек ей (хорошо), – отвечает вежливо второй страж порядка и морали…

27 октября

Через Эюб добрался до раскинувшегося высоко Айван-Серая. Навстречу мне идёт караван верблюдов. Они тянутся монотонной цепью вдоль улицы.

На новом кладбище только кусты и трава. Во все стороны простираются дикие пустыри. Между надгробными плитами виднеются византийские оборонительные башни. Пролетают весёлые стайки щеглов и чижиков, полные жизни и живости, садятся на минутку и улетают. Может, летят из нашей далёкой Украины… Передо мной мальчишки возятся с клетками и сетью. Мне это напомнило детство, первый ноябрьский снежок покрыл пухом сад; он лежит возле старой яблони, на шесте, покрывает хворост и клетку. Прибежав всем классом, мы с тревогой разглядываем манок. Его призывный звук, кажущийся нам таким обворожительным, стих, на яблоне примостилась пара щеглов с красным опереньем. О безвозвратно ушедшее время!

Блуждаю по другую сторону Адрианопольских ворот, Эдирне Капы – то дорогой, то полями. Раздвигается тёмная завеса облаков. Показывается сияющее солнце. Башни с чёрными дырками окон и обвалами сверкают, залитые светом. На одной стене можно угадать византийскую надпись.

Руки коченеют, и карандаш не слушается. Кровавое солнце ложится за облаком. Быстро приближается вечер. Руины обретают новый, суровый и трагический вид.

29 октября

Одной холодной и тёмной ночью мы с Ибрагимом зашли к Намыку. Пили горячий ароматный чай, говорили о живописи и Делакруа, смеялись, развлекались. Намык намеревается поехать в Италию. Долго я говорил ему о треченто и кватроченто, вспоминая с трудом среди больших имён потускневшие имена мастеров, которые отражали очарование первого Ренессанса и проложившее в Италии на долгие столетия пути творческих поисков. Составил Намыку маршрут. Будут сверкать в летнем пейзаже до мельчайших деталей: Ассизи, Перуджа, Умбрийская долина, Сан-Джиминьяно, Сиена с долиной пылающих цветов, Флоренция, Ареццо, гениальные фрески Пьеро делла Франческа. Сколько образов, сколько очаровательных городов!

Надо записать один разговор.

– Как странно, – говорю, – так часто встречаются в Пере дикие лица со страшными и алчными глазами. Так, может, выглядел примитивный пещерный человек…

– Но вы также приближаетесь в своём искусстве к этому человеку – замечает хитро Намык.

– Ах, это совсем что-то другое! Мой примитивизм требует наивности, ритма, простоты и глубины чувств. Всё это является душой примитивов. Я не стараюсь подражать их форме и стилю, и никого не понуждаю к этому. Законы живого искусства требуют, чтобы изобретательность и творчество базировались на принципах жизни, эмоциях, мысли и видении художника. Но существуют в некоторых глубинных слоях нашего существа необъяснимые гармонии, которые возвращают нас, через тёмные века наших предков, к изначальным основам искусства. Нас притягивают иконы, народные картины, которые вы отрицаете, архаичное искусство греков, примитивное – негров. Повсюду можно найти на месте внешней осязаемости и академически объективных понятий внутреннее понимание форм и первичной сути жизни.

Намык Исмаил.

Портрет Алексея Грищенко. 1920.

Картон, масло

30 октября

Ежедневно отвратительная погода. Дождь с ветром и холодом.

Уже должен получить мою визу «завтра». Настоящая басня!

– Получили ли вы вашу визу?

– Может быть завтра.

Хожу за ней регулярно, как на службу. Мне обещают уверенно на такой-то и такой день. Русские заразились от греков и турок жутким левантизмом^323. Клянутся, что завтра всё будет готово. Но дело не движется ни на шаг вперёд. Какой-то чёрт всё запутывает.

Красочная жизнь «ночного азила» закончилась. «Профессор» перебрался на свою квартиру. Я – к Ибрагиму, в мансарду. Другие ожидают решения от посольства. Говорят, что больница станет действительно больницей. Вот уже шесть месяцев, как об этом судачат.

Ещё недавно было нас четверо в комнате. Рано утром приходили к нам погреться беззащитные люди, которые провели неизвестно где ночь. Так, словно бы у нас была печка.

Каждый день заходил монгол – браминский монах из Урги. Он повторял непрестанно:

– Ты знашь, ты знашь…

Один только «профессор» справлялся с этим российским жаргоном.

У монгола, одетого в мундир английского солдата, плоское загорелое лицо, как на иконах. Когда он смеялся, веки прижмуривались и удлинялись узкими щелями. Глаза исчезали, как у кота. От восторга он бил себя по бёдрам, как ребёнок. Он привносил дыхание таинственного края.

– Но ты большевик! – шутил «профессор».

Как-то мы говорили о различных религиях, о раннем христианстве, буддизме, ламаизме, апостоле Павле.

– Нельзя ли сделать так, – спрашивал монгол, – собрать то, что лучшее в каждой религии, для блага и счастья людей?

– Ты хочешь установить международную религию, четвёртый интернационал, ты далеко целишься…

«Профессор» храпит всю ночь. Он храпит так сильно, что трясутся картины. Бедный журналист, у которого больные лёгкие, будит «профессора», передвигая по полу табурет до тех пор, пока тот тяжело, словно медведь, не переворачивается на другую сторону и вновь не начинает ту же песню, только октавой выше.

4 ноября

Дует холодный ветер. Давно уже не был в Стамбуле. Быстро одеваюсь, чтобы осмотреть военный музей. В первый день моего прибытия в Царьград какой-то турецкий матрос показал мне с корабля небольшую розовую церковь, в ней находится музей^324. Спускаюсь на площадь по пологой тропинке.

Трогательная архитектура. Свет, радость и величие в скромных размерах. Светлый купол положен перевёрнутым бокалом на тамбур с большим количеством окон. Чувствуется, что стены со времени Юстиниана глубоко вошли в землю. Церковь никогда не была превращена в мечеть и прекрасно сохранилась. В первую минуту не замечаешь вовсе того, что наполняет её внутренность – такое сильное впечатление от архитектуры. Единство захватывает. Всё просто и логично пропорционально. Обнаруживается характер латинской базилики.

Арсенал интересен. Тысячи предметов, сложенных со вкусом. Топоры, кривые сабли, лезвия, штыки образуют орнаменты на широких стенах. В полукуполе абсиды, на золотом фоне мозаик повешен османский флаг с полумесяцем. В церкви большое количество витрин, заполненных всякого рода военными трофеями, реликвиями, оружием, кольчугами, золотыми щитами, луками, шлемами, деньгами и наградами. В левом нефе сабля Мохаммеда, Сулеймана Великолепного, меч Сендер-бея^325 – албанского героя. В одной из витрин главного нефа оружие крестоносцев, ключи захваченных городов. На стенах развешаны пики, ятаганы, старые ружья.

На трибунах манекены янычар в костюмах воинов. Они живописных цветов и странного покроя. Махмуд II Реформатор – Пётр Первый Турции^326, – положил конец этой пестроте. Он заменил единообразной феской все прежние причудливые головные уборы: огромные тюрбаны, белые колпаки, сделанные будто из сахара, треуголки в форме венецианских гондол… Одежды, сверкающие цветами – малиновым, зелёным и оранжевым с гарнитурой из белого меха. Пёстрые далматики в тончайших узорах или полосах, как шкура зебры. Очень широкие шерстяные пояса. Здесь воскресает могучая Турция: блестящая, сильная, захватническая. Через цвет и великолепие чувствуется сила военной империи.

Двор Военного музея (церкви Св. Ирины). Саркофаг и часть цепи, преграждавшей кораблям путь в Золотой Рог. 1900 – Ходжа, эфенди, ходжа!

Перед моими глазами проходит варварская сцена: английские солдаты отодвигают ширмы, открывают витрины, извлекают и ощупывают грубыми руками драгоценные музейные предметы. Хранительница, старая турчанка, кричит в пустую комнату:

Весельчаки бессмысленно улыбаются, словно дикие завоеватели… С глазами, налитыми кровью, бедная женщина ищет помощи у меня, одинокого посетителя, от этой банды. В маленьком дворе собраны порфировые саркофаги, которые когда-то стояли в церкви Апостолов. Некоторые из них длиной в четыре и шириной в два метра. Кто может угадать, в какой гробнице покоятся бренные останки Константина, Юстиниана, Феодоры, Порфира^327? Кусок старой цепи, который защищал Золотой Рог от пиратов и врагов, дополняет и завершает историю Византии.

7 ноября

Сегодня в кафе имамов разразился скандал. Сидел я среди них и рисовал, как обычно, исподтишка. Главный имам начал смотреть мне в глаза с разгневанным выражением.

– Олмаз, – сказал он. – Здесь запрещено рисовать. Наша религия не позволяет воспроизводить человеческий облик.

На столе лежала газета «Сабах»[55] с портретом милой девушки. Я взял его в руки и сказал:

– Почему здесь воспроизведены молодая девушка и молодой человек?

Они ещё больше разозлились. Их волнения и страсть мне понравились. Что за гордые лица! Глаза полные гнева, большие головы завёрнуты в тюрбаны. Владелец кафе вступился за меня.

– Художник, – сказал он коротко имамам.

Но чоджук подошёл потом ко мне и попросил по-французски больше их не раздражать. Я спрятал мой рисунок.

Понимаю их драму. Они против Кемаля, которого привлекает Европа джавров и который желает «прогресса», физического блага для народа. Но он против ходжей, которые готовы ради Аллаха сохранить старое величие ислама и патриархальный характер восточной жизни.

10 ноября

Спал крепко, проснувшись, испугался: Где я? Другая атмосфера. Который час? До деталей вспомнилась вчерашняя трагикомедия. Утром, когда обитатели азила пили чай, не постучавшись, вошли двое служащих. Грункин со своей грязной метлой и его русский помощник. Нас согнали с кроватей. До этого комендант раз десять требовал меня выгнать, как подозрительного персонажа, не желающего предъявлять свои документы.

Битва Искандера с Симургом. Миниатюра из поэмы Фирдоуси «Шахнаме». 1330.

Ширазская школа

Пред нами предстали все ужасы азила. Обнажились царившие здесь нищета и запустение. Журналист пострадал больше всех. Он стоял за столом, очень нервный, с синей чашкой в руке. «Я не пойду, я буду спать на полу…». Сейчас это кажется смешным. Кто-то собирается пнуть Грункина ногой… «А! Вы думаете, я вас боюсь; вы уже достаточно здесь пожили, хватит…»

В мансарде я как на острове. Мир далеко. Через стену слышу звуки голосов у моего любезного хозяина.

Попросил Ибрагима пойти вместе со мной в музей Эвкаф осмотреть персидские миниатюры.

Мы нашли директора у себя. Это ходжа, милый человек и по-восточному обходительный, приятный в разговоре и с церемонными жестами. Арабское лицо удлинённого овала. Белый тюрбан и чёрный плащ, подбитый мехом.

Мехмед Али принял меня очень сердечно^328. Уже давно я намеревался увидеть старые персидские книги, но не в музее, где они выставлены в витринах, а в бюро директора.

Мы начали рассматривать толстую книгу в формате in-folio[56], под названием «Шахнаме». Славная поэма гениального Фирдоуси, одного из великих поэтов эпохи Саманидов X века, прекрасно иллюстрированная. Кожаный переплёт украшен рисунками. Листаю страницы, покрытые арабским письмом с искусными заставками…

Тут и там нахожу маленькие фигурки непередаваемых цветов.

Приносят вторую книгу того же автора^329. Тиснёный переплёт: дерево, обезьяна, дикие козы, птицы. Необычайная способность выражать формы! В середине книги много миниатюр. Что за детали, немыслимая сохранность и какая глубина выражения!

Подкрепившись, мы снова листаем страницы, всё больше и больше очарованные ими.

Ибрагим обращается ко мне:

– Как они напоминают мне ваши акварели! Надо поспрашивать у Сами-бея: где здесь анатомия, мышцы, перспектива? Я одобряю ваше представление об искусстве.

Мы вернулись пешком в Харбие. Ибрагим жалуется на тяжёлую жизнь турецкого художника.

– Да, согласен, жизнь художника является часто Голгофой, – правда, освещённой светом искусства и творческой активностью. Она везде тяжёлая, не только у вас. Борьба за жизнь сломала талант многих художников, но взамен она дала интенсивность жизни многим другим. Благодаря этой борьбе углубились отважные замыслы художников. Вспомните Рембрандта или Домье. Никогда ещё не было такой откровенной нищеты, чудовищного окружения, преодоления среды, в которой работает художник. Мы должны ещё больше бороться за право художника изображать человека. Наш край – тупой для искусства. Нужны действительно героические усилия и необычайная любовь к искусству, чтобы продолжать свой путь и оставаться верным призванию…

Очень поздно вечером зашли в Бешикташ к Намыку. Там было много людей. Весь селямлик был заполнен. Среди них – две россиянки и две итальянки. Забавляемся, делаем глупости, угощаемся «ракы» и шампанским, лёжа на широких диванах… Итальянки визжат, танцуют под музыку, начинают петь. Русская подхватывает, но в своей особенной манере, очень трогательной. Это наши песни, для нас. Её лицо становится грустным. У меня комок подступает к горлу, душат слезы. Москва, мои друзья, Украина, наши степи, холмы Кролевца…

Пьянка, вино и веселье напомнили мне атмосферу богемы. Меня заставили танцевать казачок.

– Вы танцуете лучше, чем рисуете картины, – докладывает мне язвительно Намык.

Одна итальянка целует меня, и я отвечаю ей несколькими поцелуями.

– Милый Алексей, танцуйте ещё, и я вас ещё поцелую..

Поэт Рушен, большой и гибкий, оказывается артистом. Он передразнивает, очень смешно, англичан с трубками во рту, и, шутя, передразнивает меня, когда я говорю о «движении».

Минула полночь. Подняты новые тосты за будущее Турции – разумеется, новой Турции, кемалевской.

– Яччасим Италия! Да здравствует Италия! – кричит поэт, наклоняясь вперёд с рюмкой в руках, будто большая жердина…

У дервишей-завывателей

16 ноября

Вернулся после посещения дервишей в Скутари^330. Спешу записать всё, что видел.

Тихими улочками, проходя мимо кладбища, которое пахло кипарисами, дошёл до розового строения, окружённого садом. Ходжа провёл меня к текке. Навстречу мне вышел высокий молодой человек с красивым арабским лицом.

– Уже поздно? – спрашиваю.

– Вар, эфенди, вар, вы пришли как раз в пору, – отвечает мне вежливо и показывает вход.

Алексей Грищенко. Дервиши-завыватели. 1920-е. Бумага, акварель

Я обошёл монастырь и зашёл внутрь через маленькие двери. Широкий квадратный зал, обрамлённый с трёх сторон галереями. Над ними до потолка трибуны, украшенные толстыми решётками. Пол устлан огромным ковром, продолжающимся по краям различными видами шкур: белых козлиных, серых медвежьих и чёрных диких кабанов.

В нишах висят таблички с надписями. Большое страусиное яйцо. По бокам ниши разложены две красивые шали, покрытые арабскими буквами оранжевого цвета, похожие на гигантских пауков, на зелёном в белые полосы фоне. На стенах вокруг развешаны орудия пыток. Сталь и медь блестят холодным светом.

Топоры с острыми зубами, искривлённые железные прутья, шары, насаженные иглами, как решёткой, жгуты чёрного конского волоса и плоские щётки. Над ложами вдоль колонок висят большие барабаны. В соседнем зале видны гробницы предков.

Долго остаюсь в одиночестве. За решёткой трибун слышу дыхание и шелест. Позже за дверями слышен гнусавый призыв. Входит здоровенный шейх в чёрной рясе. Голова покрыта колпаком в белые и чёрные полосы, который обёрнут чёрным тюрбаном. За ним входят дервиши.

Чин дервишей Руфаи^331 не является строго закрытым: его члены могут вести и дальше обычный образ жизни. С лицом, обёрнутым к нише, шейх читает короткую молитву. После этого все образуют квадрат и садятся на звериных шкурах. Шейх занимает место в нише, обращённый лицом к квадрату.

Он начинает монотонно читать медленным и меланхолическим голосом, качается справа налево, головой описывая круг, держа руки на коленях. Все принимаются вращаться в унисон, как если бы они были одним человеком, одним предметом. Они качаются из стороны в сторону и крутят в воздухе сонными головами.

Зал наполняется плачем, стонами, криком:

– Ал-лах гал-ля са-Али, Ал-лах гал-ля са-Али!..

Тысяча раз в одном тоне, одном ритме и ударении. Вдруг стаккато и переход из одного состояния в другое. Они издают тяжёлым голосом ужасные крики: бу-бу-бу-бу-бу… – трясутся с ног до головы и, всё ещё сидя на звериных шкурах, танцуют, будто подкинутые пружиной, рычат:

– Гу-у-их, гу-у-их, тир, тир, тир, тир…

Головы, которые кажутся нечеловеческими, сильно мотаются, готовые оторваться от тела. Вдруг общий вой и хриплые крики, звучащие в ритмическом возбуждении, прерываются. Один заходится раздирающим плачем. Потом шейх снова начинает, возбуждает пением других, захваченных танцем. Опять переход и снова негармоничное окончание. Шейх заново возвращается к звукам аккорда и начинает новый ритм. За ним некоторые начинают реветь: – умгу, умгу, – другие продолжают в ритме: – гыр, гыр, гыр, умгу, умгу, умгу… Трясут яростно телами, дрожат. Будто какая-то неистовая рука тянет с яростью головы во все стороны: Ал-лах, гал-ля, Ал-лах, гал-ля – визжат всё сильнее, с опьянением, упорством, восторгом.

Кажется, будто тёмный зал наполняется дьяволами. Рядом со мной, за балюстрадой, присоединяются к вою мальчишки. Они прищуривают глаза, как и старшие, качают лобиками и трясут маленькими телами. Медленно дервиши поднимаются и образуют круг. Один из них приносит широкий барабан, на белой коже которого видны буквы вокруг небольшого ромба. Поцеловав священные надписи, он передаёт барабан шейху, поклонившись. Дервиши подают друг другу руки и крутятся вокруг шейха, который ударяет ритмично в барабан. Звучный шум смешивается с человеческими голосами. Круг вращается быстрее и быстрее, лица мелькают, звуки бушуют: Ол-ля, ол-ля, ол-ля-ля…

Шейх кладёт барабан в центр круга, сам входит в цепь, и группа этих странных существ летит дальше, как бы явления с того света. Некоторые из них остались вне танца и сидят сбоку на звериных шкурах с отрешённым видом. Они вошли в нирвану. Другие качаются ритмично, тяжело хрипят в гортанном тоне: будто дыхание хищника. Один старик не может удержаться, встаёт и крутится, как дервиш из числа танцоров. Простирает свои руки.

Община прекращает бег. Расходится. Охваченные духом темноты, все падают на землю.

Шейх снова идёт на своё место в нишу и начинает петь речитатив неописуемой красоты. Он отходит от стаккато, и его голос разносится широкими волнами. Все звуки гыр, гыр, гыр исчезают, а торжествуют ясные и божественные мелодии. Благодушно все склоняют головы с просветлёнными лицами. Блеск во влажных глазах. Затем встают и группируются тесными рядами. Шейх снова напевает в своей нише. Ещё три раза они садятся и встают, кланяются к земле, после этого поворачиваются к гробам и делают нескольких раз уважительные поклоны. Часто слышу: – «Мохаммед, Руфаи». Они напоминают имя основателя духовного движения.

Непонятная для нас мистерия кончается. Никто не трогал орудия пыток. Они действуют главным образом на настроение. Только в редкие минуты транса дервиш берёт ножницы, чтобы нанести себе рану…

Из демонического зала я вышел в садик. Приблизился какой-то молодой дервиш и попросил показать ему картон. Не знаю почему, но здесь не было никакого запрета, и я рисовал открыто.

Из монастыря пошёл к синей мечети Чинили^332. Синие фаянсы обрисовались в чистых цветах кобальта, словно несколько страниц персидской книги рассказывали о восточном мираже. Но мне настырно докучали без перерыва трагические маски дервишей. Как трудно понять их рёв, судороги духа, звериное волнение подсознательной природы со всеми противоречиями и диссонансами!

24 ноября

На город подул северо-восточный ветер. Всё мрачное, сырое, грязное…

Дела с визой налаживаются. Вчера два раза тащился через проклятую Перу. Беженцы наплывают массами^333. То, что рассказывают, ужасно. На кораблях кончают с собой, умирают. Стоят на палубе под ливнем. Нет кают, нет воды. За беженцами охотятся, велят им снова возвращаться тем же кораблём. Сегодня сорвался северо-восточный ветер, сильнее, чем когда-либо. Идёт дождь, пронзительно холодно; смертельная влажность. Нигде нельзя ни согреться, ни найти утешения.

Только с кистью в руке осознаю себя как homo sapiens. В последнюю ночь был странный сон. Приехал в Париж. Поезд въехал на станцию. Я выскочил из вагона. Задержался напротив своего купе и сразу быстро вернулся на место. Там, где лежал мой чемодан с акварелями – зияющая пустота… Качаются только ремешки. Толпа бросилась с силой вперёд. При её виде моё сердце сжалось отчаянием… На том и проснулся.

26 ноября

Провёл вечер с Митей [Измайловичем], он сообщил мне новость: «Говорят, что американцы хотят завербовать лучших из русских для работы в Америке: инженеров, художников, техников. Стоит ли рискнуть? Не умру от этого. Теперь будет ещё труднее получить визу». Мы поели нашей такой вкусной квашеной капусты, и потом я сыграл в дурачка с Еленой Николаевной [женой Измайловича]. Она всё время хотела выиграть, так что мне с трудом удалось вырваться. Возвращался я за полночь малознакомыми улицами (Митя живёт в Пере). Сквозь ярко освещённые окна виднеются веселящиеся бесстыжие девицы. Из одной двери в другую шастают пьяные матросы, большей частью англичане. Грязь, помои. Слышны голоса торговцев свежим крекером. В свете, льющемся из окна дома, стоят бродячие музыканты, играющие нежные мелодии. В окне вижу «мамзель», сидящую на коленях у моряка; он хватает её своей сильной красной рукой за белую грудь; у неё чёрные волосы, ярко-красные губы и сильно накрашенные щеки.

Дмитрий Измайлович. Июнь 1923

Постоянно из света попадаю в самую глубокую тьму, пока не добираюсь до огромного поля площади Таксим, османских Елисейских полей. Наконец появились первые звёзды. Быть может, их сияние осветит и мой долгий путь! Небеса являли собой торжествующую бездну великолепия. Созвездия, мириады ярких мерцающих звёзд и планет кажутся частью нездешнего мира. Пояс Венеры, Меч [Ориона], Корона Аякса [Северная Корона] как всегда невероятны, далеки и таинственны. Астрономия, расчёты орбит, описания звёздного неба говорят ли они что-нибудь? Как великолепно сказал об этом мой любимый поэт:

Но лишь взгляну на огненную книгу,

Не численный я в ней читаю смысл.

А. Фет^334

Человек XX века после рождества Христова стоит, смущённый, перед этой загадкой точно так же, как стоял первобытный человек.

2 декабря

Мне сшили куртку из моего английского покрывала. Надоело им пользоваться (оно пахло лошадиным потом). Но как теперь появиться в ней на людях? Она пошита довольно странным образом. Больше напоминает женскую; и в самом деле её кроила женщина.

Вчера поэт Г.335, зашёл меня повидать. Мы рассматривали мои акварели в комнате Ибрагима; мой прозелит не спускал с нас глаз.

Приятно провёл вечер у Мити. Когда я пришёл, Елена Николаевна лежала одна на кровати в темноте. «Возьмите стул, садитесь». Сижу рядом и чувствую её дыхание – пленительное, волнующее. Зажгли лампу. Сердитая гречанка (она часто не даёт мне войти, когда у меня грязные ботинки) приносит шторы. Мы с Еленой Николаевной их вешаем: помогая ей, я сжимаю в руках её соблазнительную талию. «Вы – святой», – говорит она. Затем рассказывает, как потеряла свой заработок.

– Я познакомилась с одним господином у старьёвщика, куда он принёс свои последние ботинки. Русский, интересный, благопристойный. Ищет кого-то, кто умеет массировать руку. Я сказала, что могу и предложила ему свои услуги. Первый сеанс прошёл очень хорошо. Тем не менее я заметила кое-что подозрительное. Один раз он мне говорит: «У вас будет много платьев, если вы станете моей…» Я решила, что это шутка… Вчера неожиданно во время массажа он меня схватил и попытался затащить к себе в кровать. Я вырвалась, ударила его по голове, сильно тряхнула закрытую дверь и закричала со всей силы… Но вокруг никого не было. Я выломала дверь и опрометью сбежала по тёмной лестнице. Хотела помочь матери, и вот в какие сети попала.

Митя пришёл весёлый и возбуждённый, как обычно. Он постоянно хочет заводить отношения с турками. После него пришёл Ибрагим. Мы говорили об искусстве. Ибрагим признался:

– Мне нравятся только твои работы, но все остальные, мои компатриоты, тебя ругают. Тем хуже для них, – сказал он и рассмеялся.

Алексей Грищенко. Минарет. 1920-е. Бумага, акварель, карандаш

V. Стамбул

Второй год в Царьграде

13 декабря

Как раз прошёл ровно год моего пребывания в Константинополе. А мне кажется, будто это было вчера. Волнующие, драматические сцены… Какая тревога овладела мной на Босфоре перед той безграничной поверхностью зелёной воды, которая обрызгивала военный плащ!..

Далеко, в городе, Св. София. В порту корабли, прибывшие с четырёх сторон света. На следующий день в Галате я столкнулся почти носом с моим комендантом. Он всё равно не добился, чтобы меня вернуть в Россию Деникина… Хоть узнал ли он меня?

15 декабря

Св. София привлекла меня ещё один раз. Долгое время простоял на паперти. Под мощными сводами чувствую, как моя душа растворяется. Какой подъём, какая динамическая сила!

Прожилки мрамора от белого и до красно-зелёного на двух «филёнках» обшивок столбов^336 так остроумно приспособлены и, – возможно, умышленно, – что они дают точный декоративный рисунок и образуют маски. На каждом столбе «портреты» предвестников ада. Меня снова поразили дьяволы. Фантастический мир Средневековья изображён с необычным блеском. И каким удивительным образом я открыл их!

Шёл наугад по коврам, всматриваясь влево и вправо зачарованным взглядом. Вдруг из мрамора выступила гримасничающая маска. Потом – вторая. Я обошёл центральный неф. На всех столбах, украшенных мраморными панно, маски и лица, одни страшнее других. Прожилки на этих мерцающих поверхностях мрамора так искусно подобраны, что рождают образы поразительной экспрессии. Великолепная фантазия (возможно, франкмасонских каменщиков?) создала необычную череду представителей ада.

От одного столба переходил к другому, рисуя украдкой карандашом. Первый демон толстый, с узкими и скошенными глазками, свиным раскрытым рыльцем. Кручёные рожки, как у козла. Толстые щёки светятся улыбкой удовлетворения. Другой хмурый, с огромной лысой головой. Большие глаза, будто «вечные», смотрят на землю. Один глаз косой. Сверлит пространство огненным взглядом. Чёрная пасть деформировала маску лица гримасой. Рожки разместились с обеих сторон головы.

Ещё дальше – сухой костистый чёрт. Смотрит перед собой жестоким взглядом. Над глубоко посаженными глазами чёрные брови сходятся зигзагами.

Вот совсем звериная голова дьявола: большие пучеглазые глаза под мохнатыми бровями, толстые щёки покрыты волосами, еле заметны рожки. Широко раскрытая пасть, свисающая нижняя челюсть. Большие, круглые, выпученные зрачки, готовые выйти из орбит. Узкие плечи. Выражение лютого зверя, который показывает зубы. Голова Люцифера такая, как рисуют у нас на иконах «Страшного Суда». Из раскрытой пасти выступают белые острые клыки. Жестокие глаза всасываются в пространство. Злой дух земного потомства, вдохновение всякой жестокости, всякого кровавого преступления, преследования всего, что есть хорошего в человеческой душе…

Алексей Грищенко.

Деталь внутренней отделки

Айя Софии. Март 1921.

Бумага, карандаш

В церкви опускаются сумерки. Дьяволы кажутся живыми. Средневековье оживает во всём своём неистовстве, с византийскими противоречиями и спорами, религиозным, мечтательным и фантастическим духом. Есть, однако, во всех этих масках столько признаков тёмной человеческой натуры!

Неожиданно вбегает группка маленьких семинаристов. Голоса отражаются звонко в святилище. Они приближаются ко мне без гама и устремляют взгляды в картон.

– Что это?

– Шайтан, шайтан!

Руками указывают на стены и сравнивают подобие одного чёрта с тем, что я нарисовал. Начинают махать руками. Смех, шёпот. С главного входа прибегает ходжа, а я быстро прячусь тихонько за столбом.

Никогда не читал я ничего о тех демонах, и думал, что никто о них не знает.

19 декабря

Иду смотреть в Эвкаф персидские миниатюры. К несчастью, у меня забрали книгу, которую я рассматривал, но принесли другие из богатых архивов, помещённых здесь же. На полках размещены старые книги, не внесённые до сих пор в каталог.

Просматриваю одну из них, огромных размеров, оправленную в тиснёную кожу. Разного рода животные, искусно нарисованные в пустоши… Львы, верблюды, кролики, лисы, аист на полном лету, утка с распростёртыми крыльями, павлины, обезьяна на деревьях и олени, которые щиплют траву^337. Необычайный талант схватывать движение и воплощать его в композицию не с помощью лёгкого рисунка на бумаге, как это делают японцы, а благодаря искусной руке мастера и совершенно законченной работе.

Подходит директор. Он приветливо здоровается со мной, растягивает коврик и садится к молитве.

Просматриваю ещё книгу «Вакуф» – «Посвящения»338. Между белыми колонками персидского текста вставлены широкие квадратные фрагменты в цветах – розовом, коричневом, зелёном. Широкие поля украшены золотыми арабесками. К ним декоративно присоединены кролик, верблюд, упавший на колени, утки с раскрытыми крыльями.

Пропорции книги, размещение маргиналий, компоновка текста, – всё это доказательство оригинальной культуры, художественного вкуса.

В начале и в конце книги есть четыре миниатюры, помещённые в форме колонок. Каждая миниатюра представляет собой композицию многих сцен с совершенно голландскими мотивами: пастух, козы, чёрный козёл.

Одна миниатюра отмечена особым совершенством, и на ней показаны четыре фигуры, расположенные ритмично по две с каждой стороны. Две из них подняли руки к стае птиц, несущих маленькие чёрные веточки. Цветущие деревья – одно розовое, второе малиновое. Птицы летят быстрым лётом на фоне крутой горы. Вверху небо покрыто золотом. Композиция имеет треугольную форму. С каким чувством патетики постигнута природа, весна!

В этих миниатюрах, типичных для XV века, нахожу мироощущение моих любимых голландских художников. Без сомнения: первую идею голландского искусства привнесли персидские миниатюры, подобно тому, как большую часть импрессионизма инспирировали китайско-японские гравюры. Очевидностью является для меня путь, которым прошло персидское искусство со всем своим влиянием.[57]

22 декабря

Пережил ужасные дни. Как-то утром пошёл в испанское консульство.

– В Мадрид не дают виз, зато дают в Аргентину.

– Ладно, пусть будет Аргентина.

Отдаю мой паспорт и выплачиваю две турецкие лиры. Всё равно придётся ехать через Марсель, может там удастся зацепиться…

Приходите в час – говорит мне кавас, который забрал у всех паспорта. Прихожу. Он делает вид, будто видит меня впервые. Уклончивые глаза плута, мошенника, негодяя.

Беру его натиском, по-русски (он, безусловно, грек).

– Я дал вам две лиры?

– Вот ваши лиры.

– А паспорт?

– Я отдал его какому-то русскому, похожему на вас. Он придёт и вернёт вам…

Начинаю кричать. Средь бела дня, в официальном бюро меня обокрал этот негодяй. Много дней ходил, словно побитая собака. По всей Пере обманщик на обманщике, шулер на шулере. Нет сомнения: мой паспорт продан за хорошую сумму денег.

Вечер и ночь провёл в Стамбуле. Это дало мне большую радость и принесло успокоение. Сначала сделал рисунок в огромном библейском дворе Фатих. Затем пошёл бродить ночью. Через окно какой-то мечети рисовал софтов на молитве. Они были одеты в чёрное и сидели бесконечными рядами на огромном ковре цвета крови. Белые тюрбаны, как ряд голубей, то наклонялись, то возносились. Далеко, между гигантскими столбами сидят, будто застывшие, фигуры в белых одеждах. Через всю мечеть, от одной стены к другой, стоит, похожий на корыто, длинный сундук для ботинок. За решёткой, около окна, не заметивший меня какой-то турок в тюрбане и белом плаще выговаривает с жаром молитву в одиноком сосредоточении. Мечеть смотрит на меня сверху своей импозантной массой с чёрными таинственными углами.

Пока добрался до Шахзаде, погрузился в густую темноту, словно в чернила. Кофейни и магазины горят живым светом. Святые надписи, плоды, глиняные миски, полные еды, розовые или оранжевые стены с синими тенями и чёрными силуэтами носильщиков, ходжей… Силуэты домов и квадраты теней по стенам. На повороте освещённая мечеть. Над моей головой возносится чудесное пение муэдзина. Звуки расплываются ритмичными волнами в тумане ночи. Пододвигаюсь к окну. Мужчины за молитвой. Они проговаривают ночную молитву. В широких штанах и длинных белых плащах, стоят они неподвижные, будто статуи. Другие сидят на красных коврах, скрестив руки на чёрных коленях.

Услышал, что со спины кто-то заглядывает в мой картон.

– Художник? – спрашивает тихим голосом.

– Да, эфенди, – отвечаю.

Погружаюсь снова в синеватую темноту и продолжаю, зачарованный, мой путь.

Свет и темнота побуждают меня к романтическим мыслям. Вот тюрбе без решётки. На белой плите две свечи, сквозняк колышет пламя. Они освещают надгробную плиту с золотыми надписями. Наощупь иду стремительно к неведомым руинам. Одинокий и странный скелет какой-то мечети. Совсем неизвестная мне околица.

Далеко, наверное, на другой стороне Золотого Рога, мигают нити огоньков. Очень высоко на горизонтах, под белой Венерой величественно распростёрт акведук Валента.

Проходя через Чешме, я вышел на широкую дорогу. Вот опять оказался на улице, залитой светом, цветом и жизнью. Опять рестораны, кафе, погреба, маленькие, давно закрытые магазины, пекарни с чёрными пастями зияющих печей. Пахнет свежеиспечёнными бубликами. Запылённый мукой пекарь играет на цитре. Другой напевает дрожащим голосом. В ночной кафешке замечаю троих русских, один из них жуёт чёрный хлеб (где он его нашёл? В Константинополе продают только белый). Другой вертит на пальце множество золотых колец… Сидя внутри, они пытаются разглядеть в темноте своего земляка…

На углу двух улиц ночной сторож в чёрном капюшоне стучит палкой звонко по камням. Звонят невидимые и глухие колокольчики: бель, бель, бель…

Задерживаюсь перед одним окном. В полутени работают старый великан, хельведжи, и чоджук, одетый в красный фартук. Месят белое тесто в больших медных казанах. На столе лежат белые шары. Халва, готовая на завтра. Сбоку делают макароны. На круги, шириной с метр и разогретые в жару, выливают через сито жидкое тесто.

Какой-то чоджук кричит с улицы внутрь:

– Художник рисует!

В темноте за высоким окошком старик, будто баран, приглядывается ко мне, недовольно ревёт и размахивает рукой… Внутренний ставень закрывается. Я отхожу.

Уже было поздно, когда добрался до Эски-Кепру, зияющие ямы которого открываются над чёрной водой. Не вижу никого на мосту, только слышу голоса. Фантастическая ночь охватывает всё синим облаком.

29 декабря

Просмотрел все мои картоны, которых примерно у меня около ста. Каждый картон связан с целым рядом акварелей. Хорошо работал в последние месяцы. Ночные приключения приносят мне отважные идеи и смелые цвета.

Собираюсь в Стамбул, с большой охотой. Сегодня акведук Валента казался мне большой розовой массой с тёмными пролётами двухэтажных арок. Заходящее солнце зажгло небо. Синий цвет города и тёмные колонны минаретов делали пейзаж очень странным. Напоминали чудесный край – Индию.

Примостился в моём кахве-хане на постоянном месте. Входит какой-то высокий бродяга в тюрбане, старом плаще и орёт: «Аллах, Аллах, гаиль Аллах[58]». Потом садится, напихивает свой горбатый нос щепоткой табака.

– Мерхаба, мерхаба[59] – приветствует он всех, поднеся к тюрбану руку.

– Мерхаба, мерхаба, – отвечают ему изо всех углов.

Он делает знак какому-то нищему, чтобы тот приблизился, и сыплет ему на ладонь конфеты. Старец целует ему руку. Великан бормочет что-то непонятное по-славянски.

– Кто это? – спрашиваю на ухо моего соседа.

– Чора, – отвечает он, – босяк, пришедший из Албании, где он когда-то воевал.

Сделал с него поспешный рисунок. К счастью, все имамы ушли. Я оставался долго в кофейне, потом пошёл на двор. Много людей вышло из Фатих после ночной молитвы.

Бесконечно бродил по хорошо известным мне местам. Наконец вышел к старому району венецианцев. Высокий месяц высунулся на шахматную доску зимнего неба. На набережной горит костёр. Кишат чёрные фигуры. На пристани слышу свист: рыбаки ритмично работают – тянут бесконечную сеть из глубины Золотого Рога, чёрного и чистого от каиков и лодок.

А на другом берегу башня Галаты возносит к небу пламенный венок.

30 декабря

В музее Эвкаф принесли мне на выбор три книги. Одна из них называется «Хамсе»339 и вся заполнена живописными миниатюрами. Под деревом среди зелёной долины сидит воин. Его жёлтая, оранжевая и розово-лиловая одежда развешана на ветвях. Сам он полуголый и, как наш запорожский казак, в синих, вышитых золотом шароварах. В руках он держит свои чёрные косы.

Или битва: четыре рыцаря бросились самозабвенно в бой. Два негра, два белых – лежат мёртвые. Из тел брызжет кровь.

На другой миниатюре фигура мужчины в пустыне, одетого в дорожной плащ с широкими рукавами. Он сидит на розовом ковре с чёрным, украшенным золотом инструментом. Играет с задумчивым видом. Перед музыкантом лежат рассеянные в траве дикие животные и воют, захваченные. Лис поднял голову. Животные стоят уверенно, с отвагой, полные удивительной живости, каждое имеет свой характер. Вся сцена насыщена духом пантеизма. Книга – шедевр персидского гения.

Вечером пил чай у мадам Д…, жены одного французского капитана. Она принимает меня дружески, «по-славянски» (она полька). Мне было приятно играть с её девочкой. С наступлением сумерек понёсся в Стамбул, уже погрузившийся во тьму. Случай привёл меня к кофейне одного перса, недалеко от Эски-Кепру. Я открыл у него целый музей старых персидских народных картинок. От удивления аж охнул! Большая, высотой в метр картинка разделена на маленькие таблички. В каждом квадрате битва, группа деревьев, лошади, рыцари, которые наступают друг на друга. Всё в чудных красках.

– Кач пара (сколько стоит)? – спрашиваю.

– Эки юз лира, – отвечает чёрный толстогубый перс.

Может, он сумасшедший? Двести турецких лир! Затем он добавляет смешно по-русски: я, мол, хочу ещё приобрести другие. Какая привязанность к своему народному искусству!

В полутёмном кафе полно хамалей и негров. «Я – большевик», – говорит один, по-видимому, курд жгучему негру, тыча пальцем себе в грудь. «В Стамбуле все большевики»…

31 декабря

С утра тревога. Ханум, жена Ибрагима, застучала в двери. Встаю, предчувствуя драму.

– Армянин прогоняет нас. Если вы не уйдёте сегодня, он позовёт английскую полицию.

– На нашем этаже она уже выселила Рушена, а теперь выбросят меня с вами, – говорит Ибрагим дрожащим голосом.

Ханум грызёт ногти:

– Армян чек фена… Очень плохой. Владелец дома армянин. Он узнал, что у меня живёт чужак, а он хочет отдать ту комнату одному из своих земляков.

– Но помещение же ваше? – спрашиваю.

– Да, но что же я могу сделать?

– Хорошо, – отвечаю, безнадёжно пожимая плечами.

Этот армянин отчасти уже поселился. Однажды ночью я слышал в соседней комнате гам и всхлипывания ребёнка. Моё сердце сдавило горькое предчувствие.

Поехал в Перу к одному очень богатому греку – посмотреть его ребёнка, с которого должен был делать портрет. Не очень это люблю, но целую историю устроила жена одного французского капитана, чтобы сделать мне услугу. Младенец на прогулке. Отец уехал в Италию по делам. Его жена бельгийка, блондинка и красивая, просит зайти и показывает мне гостиные. Рядом со старыми европейскими картинами вульгарная живопись: в новых позолоченных рамах ужасные пейзажики. У нас на Сухаревке можно найти гораздо лучше.

– Приходите посмотреть на нашу малышку в другой раз, – говорит мне с улыбкой женщина.

Вечер провёл в Стамбуле. Целый день не покидал меня его образ. Просторный и обольстительный, утешает меня в дни невезения.

1 января 1921

Лежал в моей тихой мансарде, из которой ещё меня не прогнали, касаясь стен головой и ступнями… В полночь внезапные вопли и вой, как в огромном зоопарке: рычание, крики, гудят сирены, ужасная канонада, всё вздрагивает стоголосым криком. Можно подумать, что дом взлетит на воздух. В разных местах начинают страшно трубить рога. Темнота, ночь. По крыше моей мансарды катятся густые струи дождя.

Так во второй раз встречаю в Константинополе Новый год. В прошлом году спал один в спальне, будто в большой и влажной тюрьме. И так же шёл дождь. И так же неожиданно раздался вой, взрывались пушки и дрожали стены. Было непонятно и неприятно слушать долгими часами дикую симфонию. Будто вся Европа проходила под звуки труб. Все военные и торговые корабли, большие пассажирские пароходы и паровики всех стран выли, стреляли, каждый на свой лад. Моряки и военные пили до потери сознания. Они праздновали Новый год и ужасали море.

2 января

Внезапно разбудил меня треск, повторяющиеся удары. Я в глухом углу, запертый со всех сторон между безжалостными стенами. Всё такое безнадёжное, что у меня нет даже личной злобы против кого-либо. Окружающая действительность является в виде зверя со многими головами, неумолимая, безразличная, алчная и лукавая.

Как я завидую моим коллегам – художникам икон! Их труд уважали и не прогоняли их, как собак, на улицу.

О, проклятое время, о, продажная и пустая эпоха! Без жилья, без приюта!

В глубине моей души бьётся трогательный образ Стамбула, смешиваясь с горькими чувствами и мыслями.

3 января

Аллах наказал армянина, который выселил меня из мансарды. Этой ночью какие-то харцызы[60] ограбили его магазин.

– Очень хорошо, – сказала жена Ибрагима.

А мне тоже счастье. Тот же самый Аллах пришёл на помощь художнику. История с младенцем приобрела совсем другой оборот.

В понедельник посетил бельгийскую даму. И снова младенец выехал на прогулку. Она повела меня в детскую комнату, объяснила, что хотела бы получить. Я изложил мой план.

– Хорошо, хорошо, делайте, как вам нравится.

Прощаясь, я сказал робко, что хотел бы иметь задаток на мои расходы: четыре-пять лир. Она ответила громко, с пониманием:

– Вы хотите десять или двадцать лир.

И дала мне двадцать турецких лир. Очень радостный, я сел в трамвай и поехал на своё любимое место. Во дворе Фатих купил пол-ока яблок и сел, как и вчера, на стене, чтобы отдохнуть. Надо набраться сил для ночи, которая приближается. Солнце заходит и заливает мёртвую долину косыми букетами света. Долина переливается разными цветами, на которых растягиваются пурпурные тени.

Спускаюсь на выжженную землю к сверкающей розовым цветом старой церкви-мечети с двумя куполами. Я открыл её совсем недавно. Вхожу внутрь. Полное запустение. Купола находятся довольно высоко, что не лишает интерьер интимности. Аркады и боковые нефы с довольно необычными сводами. На стенах следы дыма и чёрные полосы копоти. Мысль уносится за тысячу километров к равнинам Пскова и Новогорода…

В сумраке было слышно громкое воркование голубей. Увидев меня, они полетели по направлению к свету. Вошли два турка. «Эски джамиси вар[61]», – сказал я. Один из них, важный, жестами и мимикой пытается рассказать о древности византийской церкви Панахрантос^340.

Мёртвый город покрывается испарениями, будто синей чарчафой. Минареты кажутся привидениями. Разрушенные строения, тут и там розовые купола купален, мавзолеев, фонтанов. Многочисленные бойницы городских стен прорисовываются чётко на горизонте, на розовом фоне заходящего солнца. С высот небес опускается простой линией чёрная туча. Она, кажется, укрывает весь участок. Картина глубокой покорности. Это тоже Восток. Это также образ окутанной в печаль Турции.

7 января

В течение нескольких дней ночую у «профессора» на полу. Ужасно, холод! Под дверью скрипит и дует, и всю ночь мозг настырно дёргает раздражающий шум. «Профессор» непрестанно храпит. Вшами кишит! Надеваю чистую рубашку, а уже через час царапаю всё тело и бегу в туалет, потому что снова облепили меня вши…

Фенари Иса Джами. 1924

Сегодня у нас Рождество. Вся наша спальня будет пить чай. Сначала мы ели картошку. Все брали её, сидя вокруг стола. Но приправил её сам «профессор», ибо только у него был корж (он работает у американцев). После того пили варенуху, заправленную корицей. Немного навеселе провели всю ночь в болтовне. М. И. рассказывал непристойные анекдоты.

Как и меня, «профессора» привлекают византийские церкви. Я запомнил двадцать две церкви, он – шестнадцать.

Святой Вечер встречал у Мити [Измайловича]. Был очень хороший ужин, который закончился кутьёй. Играл в дурачка с Еленой Николаевной. Она запретила нам говорить о фактуре. С полудня я работал у милой бельгийки в Пере. Портрет младенца продвигается.

Вечером перешёл по Старому мосту в сторону «моего» Стамбула. После тысячи поворотов неожиданно оказался перед церковкой, которую так хорошо помнил: на том месте я мёрз прошлой зимой, разговаривая с турками, – копали здесь землю неизвестно для чего.

Утверждают, что византийская архитектура – декоративная. А здесь нет никакой декорации. Ни турецкой, ни византийской.

Панепопту – с XII столетия^341, и её превратили в мечеть, к которой добавили азил. Теперь здесь помещение какого-то бедного турка. Купола, арки и столбы выбелены известью. Всё базируется на соотношении массивов и пространств, а не на декоративном чувстве и украшениях. Османские архитекторы взяли многое от византийских церквей. Но они не смогли выразить даже часть реального величия, блеска и глубины концепции, которой отмечено каждое здание византийского искусства. Даже тогда, когда остаётся только одна абсида, несколько арок с колонками, вас немедленно пронизывает дух той архитектуры.

Великие мечети султанов прекрасно построены. Места для них подобраны с большой мудростью. Они украшают город. В них много размаха и порыва, который происходит от строгого пантеизма ислама и мощной теократической империи, но это всё не может заменить замысел художника, которым начинается и кончается каждое художественное произведение.

Когда вышел из церкви, город совсем исчез. Густой туман окутал всю округу. Стрелы минаретов расплылись в тумане. И во время, когда я зарисовывал Атик-Имарет, раздались звуки азана – призыва к молитве. Они плыли и дивно дрожали.

Ко мне подошёл студент Академии. Я показал ему, как следует компоновать.

Узкими улочками, что бегут зигзагами, я добрался до Зейрек-Джами^342. Какой красивый силуэт храма!

Меня окружили цыгане, показывают дверь в мечеть.

– Знаю, знаю. Но мне надо видеть Зейрек-Джами от главного входа.

– Невозможно, – говорят они.

Через раскрытые двери примечаю своды, освещённые отблеском пламени из очагов в тёмных шатрах. В трёх старых церквях-мечетях уместился целый цыганский табор. Причудливое и странное зрелище. В центре столбы, арки, маленький купол теряется в темноте. Рядом, пройдя под аркой, попадаешь в другую церковь, более крупную и без столбов. Купол опирается на многогранный барабан. Ещё больше третья церковь. Чудесное святилище с цветными стёклами. Стены облицованы порфировыми плитками. В самом верху хоры^343. Великолепный портал обрамлён профилированным наличником. Вход в вестибюль забит досками. Теперь здесь небольшая мечеть. Главный вход со стороны площади (где под навесом покоится порфировый саркофаг) открывается редко. Однажды мне удалось войти через него во время намаза. Длинный нартекс с тремя порталами из цветного мрамора весь заставлен военными повозками…

Известная церковь Пантократора, построенная Ириной, женой Иоанна Комнина в 1125 году, пережила разные судьбы. Это Архангельский собор Византии^344, в котором похоронены представители династий Комнинов и Палеологов, пострадал от землетрясения. Крестоносцы ограбили церковь, как вандалы, разместили в ней на долгие годы свой главный штаб. Во времена Мохаммеда здесь находилось ателье военной сапожной мастерской… Вид целой абсиды напоминает мне далёкий Новгород.

8 января

Ежедневно хожу работать над портретом младенца. Моя модель молчаливая и без требований, но гречанки – няни и служанки, это настоящее бедствие! Для одной рот широковат, для второй глаза велики, а третья что-то бубнит по-гречески…

В течение двух дней работал у одного инженера. Он предложил мне пользоваться его комнатой. Целый день его нет дома. Хозяйка помещения злобно смотрит на мои грязные башмаки и с неохотой открывает мне дверь. Работаю молча на сундуке.

Ночую всё ещё в азиле «профессора» на грязном полу, где заедают меня вши. Принёс их, безусловно, на себе из Новороссийска наш четвёртый сожитель. Двое спят на узком диване, «профессор» храпит, как паша, на широкой кровати (он же хозяин азила!), А мне не осталось ничего другого, как место на полу. Ищу комнату в Стамбуле.

Мечеть Эски-Имарет (Имарет-и Атик; Атик-Имарет). 1924

Вчера устроили мы пир в складчину. «Профессор» приготовил пунш из дешёвого галатского вина. Мы вспомнили нашу жизнь в Харбие. Разогревшись, пели украинские песни. Я ударил гопака, аж пол трясся, и турок снизу кричал: – Тише, тише! «Прокурор» где-то раздобыл цейсовский бинокль. Поочерёдно мы смотрим в него на соседний бордель. Его окна ярко освещены. Девушки танцуют обнажёнными…

Вокруг влажная темнота и тишина. Неожиданно перед входом появилась толпа, завязалась жуткая драка. Сторож начал орать на весь квартал: «Пожа-а-а-р!»…

14 января

Позавчера после двух сеансов с младенцем поспешил в Стамбул, чтобы наконец увидеть «Поти» – корабль, который едет в Марсель.

На мосту охнул от изумления. Голубой Скутари отблёскивал необычным светом. Фантастический дворец с кораллами, с сияющими красками сверкал бесчисленными огнями. Чёрный и белый дым поднимался густыми гривами, бороздил розовое небо. Зелёный Босфор переливался чёрными, розовыми, рыжеватыми цветами, менял краски, словно хамелеон. Всё шевелится и светится, образует фантасмагорию. Восточной порт зимой. «Поти» отплыл в Галлиполи.

Я походил перед Св. Софией. Жёлтые и оранжевые стены, розовые минареты, вечернее небо. Уставший до предела, зашёл во двор Баязид. На лавке у фонтана заснул…

16 января

История с младенцем закончилась совсем непредвиденным образом. Вчера я пришёл пораньше с намерением растянуть дело… В прихожей заметил свой мольберт, а служанка передала мне конверт с неловким бормотанием:

– Госпожа сказала… госпожа сказала… это для вас…

Открываю роскошный конверт, из которого выглядывает цветная банкнота – с хорошим числом пятьдесят. Я вложил деньги в конверт и, не читая письма, вышел, весело бормоча:

– Хорошо, хорошо!

У приятелей мы прочитали письмо: муж вернулся домой, и хозяйка, довольная, желает оставить портрет таким, какой он есть. Она просит прощения и благодарит художника.

Да, заработал я семьдесят лир, примерно тысячу франков, – за несколько сеансов!

23 января

У мадам Д. я узнал неприятную новость. Грек, отец «моего младенца», разорился. Они остались без единого су, однако его жена мне заплатила. Какой отвратительный шик!

В Стамбуле

3 февраля

Сегодня совершил большое сложное дело: перенёс из Харбие в Стамбул мой узел и тяжёлый сундук, полный акварелей. Картины остались в стенном шкафу у Ибрагима. Мой долгожданный в мечтах сон, наконец, сбылся. Обегал весь Стамбул. Ни один турок не хочет сдать комнату. Нашёл караван-сарай, в котором живут пять или шесть человек в одной комнате. Кишит представителями всей Азии. Здесь раздеваются, моются, поют и играют в тарбуш.

– Если согласишься вот на эту комнату, будешь жить один. Никто не помешает, – сказал мне уважаемый отельджи. – Будешь платить, как другие, за угол в комнате…

Железные кровати с матрасами. Жарко. Из кофейни на нижнем этаже пробивается дым. Пахнет жареной рыбой. Время от времени кто-то кричит во всё горло. Сквозь окно виден клочок синего неба. Как оно освещает угол моей «тюрьмы»! И здесь я намерен писать маслом. Только масляными красками можно выразить глубину мыслей…

Поздно вечером слонялся по Стамбулу. Светил молодой месяц и мигали мерцающие звёзды. Над городом повис прозрачный и светлый небесный купол.

5 февраля

Каждый день проклинаю тех, кто меня тут задерживает и смертельно томит. Пятнадцать дней назад ходил с Митей к одному почтенному французу, директору банка. Ответ был короткий. Мол, французские художники просили у министра не разрешать русским художникам ехать в Париж. Так сказал ему консул.

Душа моя разливается впечатлениями, как переполненная чаша. Мои папки набиты акварелями, и я посетил тысячу раз мои любимые места. Но повторяющееся видение теряет свежесть. Хочется выйти на широкую дорогу, показать в Париже всё, что я здесь сделал. Но чем больше я стараюсь уехать, тем более сужается круг возможностей. Тем не менее я бросился в новую авантюру! В этот раз она направлена на Лондон.

Еврей, с которым я ходил когда-то в школу, теперь большевистский купец, завязал дружбу с англичанами. Я доверил ему мой паспорт для визы. В пятницу должен получить ответ…

Крепостные стены Стамбула. 1924

Порадовал своё сердце в Стамбуле, в окрестностях Фатих. Какой прекрасный день! После трёх дней снега, холода, грязи и гадости – тепло, ясно, светло!

Тёмная синь облаков, насыщенная синими испарениями, всё больше сгущается. Через сетчатую ткань безлистных деревьев светятся серебряные купола мечетей. На белом фоне стен выделяется пёстрая толпа с очень выразительными силуэтами. А за мёртвой долиной Ликуса над крепостными валами заходит солнце.

Дворец Влахерны

6 февраля

После завтрака в кофейне албанца добрался на корабле до Айван-Серая. Осматривал византийские церкви и стены античных окрестностей. За высокой стеной нашёл одну церковь с современным куполом. Это греческая церковь Аясма^345.

Затем, по дороге в Эюб, увидел византийскую церковь Св. Петра и Св. Марка. Атик Мустафа паша^346. Это здесь состоялся перед взятием Царьграда последний государственный совет под руководством Константина Драгаша.

Направился в сторону оборонительных укреплений. Проходя опасными карнизами через пролёты, поднимался крутым склоном на башню Анема. Один из критских королей Михаил Анема был узником крепости, отсюда и её название. Около неё стоит башня Исаака Ангела, который защищал дворец Влахерны^34. Ничего из этого не сохранилось, только террасы и земляные валы.

Каменные опоры тянутся на широком пространстве в сторону Текфур-Серая.

Это Комнины первыми выбрали дворец Влахерны в качестве своей резиденции (1143), оставив Священный дворец, где был вид на Мраморное море.

К тому времени императоры приезжали во Влахерны только летом. Местность замечательная. Весь участок назывался когда-то «Дворцом с позолоченным куполом».

Портики, парки, галереи, часовни, королевские дворцы, разные пристройки – образовывали типичный средневековый кремль.

Во дворце Влахерны несчастный Исаак Ангел принял посланца крестоносцев, пришедших тогда ордой из христианской Европы (в 1203 г.). Чтобы судить о наглости этого неслыханного наезда, надо вспомнить условия, которые победители выставили Исааку!

– Какое условие? – спросил император.

– Такое, которое я вам скажу, – ответил посланник. – Во-первых, отдать всё цесарство Румелии под послушание Риму, от которого оно давно отделилось. После этого выплатить двести тысяч серебряных марок и выдать продукты на один год для всей армии. Кроме того, перевезти десять тысяч пехоты и конницы на собственных кораблях и за свой счёт на землю Вавилонскую и содержать их там один год. А в заморской земле содержать за свой счёт пожизненно пятьсот рыцарей, которые будут охранять землю. Такое условие, записанное в грамотах с висящими печатями и предложенное королём, который женился на вашей дочери^348. Мы хотим, чтобы вы подтвердили это условие.

– На мой взгляд, – ответил император, условие слишком жестокое и я не вижу, как можно было бы его осуществить…349

Можно послушать того же свидетеля, чтобы знать, какую добычу нашли освободители Святой Земли в Царьграде, и как они её разделили:

– Так вот, вы должны знать, что многие из войска пошли осмотреть Константинополь и богатые дворцы, и высокие церкви, которых было множество, и в которых сосредоточились большие богатства. О реликвиях нечего и вспоминать, ибо в то время в городе их было столько, сколько во всём мире^350.

Можно представить, до чего довели новые обладатели Влахерны и весь Царьград. Когда пятьюдесятью годами позже Михаил Палеолог покорил Константинополь (1262)351 и должен был поселиться в Священном Дворце, Влахерны – когда-то чудо света – были заброшены и забыты.

Новый (Малый) Влахернский дворец (Текфур-Серай). 1910

Дворец Влахерны имел свой цирк и свою Св. Софию, славную Нотр-Дам во Влахернах. Её икона находилась у святого источника, к которому приходил, через двери в ограде, купаться император. В церкви происходили религиозные церемонии в присутствии солдат, двора, знаменитых иностранцев, послов. Ничего от церкви не осталось, один только источник Аясма, защищённый навесом из досок. Незадолго перед взятием Царьграда турками церковь погибла в ужасном пожаре. Реликвии забрали из церкви латиняне, и они хранятся в сокровищнице Венеции^352.

Башни, которые спускаются вниз до Золотого Рога, обводят полукругом место, где стоял дворец Влахерны. Весь славный участок усеян вкривь и вкось бедными одинокими хатками.

7 февраля

Холодно. Снег падает толстыми пластами. Моя комнатка полна влаги и дыма, который проникает из кофейни через широкие щели в стене. С потолка капает. Под двери подступает лужа воды. Стамбул совсем не привык к снегу, который бывает здесь очень редко…

Встаю рано, умываюсь в пальто под водопроводом в туалете и бегу покупать за пять пиастров халвы и хлеба. Ем, запиваю холодной водой и начинаю рисовать. Моя комната всегда в сумерках. Но от стены напротив и от ясного неба падает луч белого света.

Пишу эти строки в турецкой кофейне. Играют бешено в карты. Время от времени тянется песенка, словно шёлковая нить… Напротив меня на чёрном диване сидит интересная группа из трёх банабаков, над ней висит коврик цвета солнца. Один голос звучит, будто охра среди бархатных цветов. Тот, что напевает, держит в руке сас, инструмент с тремя струнами, натянутыми на длинной доске. Он касается струн и аккомпанирует пению аккордами, которые извлекает из инструмента. Монотонно и долго… Вдруг голос жалуется и стонет, возвышается очень высоко, падает с силой, растворяется в ужасных криках и расходится равномерными и бурчащими звуками…

Начинаю быстро рисовать. Ему объясняют:

– Художник.

Он моргает, как ребёнок, и незаметно покачивает головой. Мыслями он далеко… На мой вопрос объясняют мне, что его зовут Ачик Риза – дервиш. Добродушное лицо покрыто мохнатой бородкой. Он сидит со скрещёнными ногами, обутый в серые чулки. Закончив петь, дервиш ходит, задумавшийся, туда-сюда между круглыми столиками кофейни. Он к чему-то подготавливается. Носильщики сидят рядом в хорошем настроении. Они мурлычут в свои наргиле, как коты.

Турецкая кофейня. Ок. 1910

Ачик Риза задумывается на минуту, поправляет длинные висячие усы и начинает рассказ, который плывёт тихо, словно сказка. Описывает широкими мазками, диалогами. Полная тишина. Даже игра в кости остановилась. Все слушают рассказы старого дервиша. Он закончил и ходит между столами. Бросаю ему на тарелку грош. Он благодарит вежливо словами:

– Сердечно вас благодарю.

Персидские миниатюры

8 февраля

Скандал! Армянка не впустила меня в комнату инженера… Уже давно квартирные не заплачены. Сам жилец не ночует больше. Он бежал тайком через окно… У «профессора» невероятный шум, который мешает работать. С горя иду в музей Эвкаф.

Приносят мне две книги. Одна из них большого формата, содержит произведения известного персидского поэта Саади^353. Вторая, тяжёлая, почти квадратной формы. Иллюстрации очень живописны. Они сильно меня впечатлили. Это почти гуашь. Во многих местах краска облупилась. Калькированный рисунок сделан тушью или чёрной краской: на розовом фоне малиновый рисунок, на жёлтом – чёрный, на голубом – тёмно-синий. Небо покрыто золотом. Сомкнутая листва деревьев, вытканная чёрным цветом. Земля – синяя, розовая, оранжевая, украшенная мотивами в форме трёх запятых, объединённых внизу точкой. Небо часто отсутствует.

Замечательная миниатюра с двумя дьяволами. В розовом поле с синими растениями сидит на золотом троне княжна. Она показывает рукой на двух рыжеватых чертей с рожками и хвостами. Какой-то любовник взбирается по красному шнуру к княжне. Интенсивная синь гор разливает в пейзаже негу ночи Востока.

Операция. В центре зелёного поля жёлтая кровать, очень хорошо вписанная в квадрат картинка. На ней лежит женщина в платье красно-оранжевого, очень живого цвета, завёрнутая в фиалковую простыню. Две молодые девушки сидят у постели и поддерживают сидящую женщину. Врач в белом тюрбане и зелёно-землистой одежде вытягивает ребёнка. В правом углу вверху стоит человек в синей одежде. В левом углу – три чёрные вазы, нож, павлинье перо. Предельная напряжённость цветов. Необычная тема выражена реалистично, но в чистом духе персидской миниатюры.

Другая замечательная книга завершается совершенно неожиданно. На большой кровати посреди комнаты изображён старик, а внизу – юная обнажённая персиянка. Всё исполнено чарующе, с использованием реалистических деталей. Ещё одна непристойная миниатюра: осёл со стоящим позади него мужчиной.

Рассматриваю книгу в Эвкафе, не отрываясь, до часу дня. Я пришёл рано утром к открытию музея. Когда я закончил, директор взял книгу так, словно это было сокровище, и поставил обратно в витрину.

Каждый раз я просиживаю в музее долгие часы, чтобы рассматривать это чисто восточное искусство.

Простодушные буквы непонятны. Но насколько же понятны мудрость и очарование замечательных миниатюр: мастерство, проникновение в жизнь, выразительность, фантазия, необычайная свежесть работы. Но при этом сложные средства нагромождения нажитых столетиями традиций, чудесно сохранившихся, начиная от самых древних цивилизаций.

Можно ли назвать эти маленькие картинки иллюстрациями? Их автор словно окунулся в живительный источник. Слово и поэзия являются для него только поводом, чтобы творить шедевры по своей прихоти и вдохновению. У них свой язык, свои законы, своя логика и свои собственные средства выражения.

Просмотрел много первоклассных миниатюр. Сколько характеров: короли и грабители, рыцари, земледельцы, молодые селянки и аристократические дамы, женщины, юноши, восторженные и мечтательные, что рвались к борьбе, к поединкам с животными. Звери и птицы, полные жизни и характера. А вид! Нет рассветов и сладких сумерек. Тут выявлена правда впечатлений художника и пантеистического взгляда на природу: море, озёра, ручьи, пустыни, скалы, пещеры и камни, трава, деревья, облака, небо – целая вселенная воссоздана без ненужных мудрствований и учёных фантазий. Всё здесь – жизнь, полная силы, превращённая в чудо искусства.

Элемент магии, знаменитое «как это сделано?» – так же важны в искусстве миниатюры. Законы колорита с их бесконечной гаммой и переливами, законы композиции и равновесия, технические приёмы фактуры, угаданные инстинктом, – реализованы с порывом и неслыханным совершенством. Персы не опускаются до манерности и жеманства, не отказываясь при этом от точного выписывания деталей, которые цепляют глаз. Подобный «грех» встречается в иконографии и наших икон строгановской школы (1580–1620), которая находилась под сильным влиянием Востока и персидской миниатюры.

Охота Хосрова. Миниатюра из рукописи «Хамсе». 1534. Ширазская школа

Фактически перед нами идеал искусства, концепция которого не подразумевает трюкачества и искусственности. Персидские миниатюры родственны нам. В общем, их художественная система развивалась в ином направлении, чем система икон. Но они имеют точки соприкосновения. Их источником является Византия. В основе их создания лежит краска. Вначале был цвет. Он является душой, основой и выражением всего художественного произведения. Не нужно доискиваться в миниатюрах, как и в старинных иконах, протокольного изображения жизни. Она в них художественно преображена и потому смотрится такой прекрасной. В миниатюре с изображением роженицы нож помещён в медной чаше: это им был вскрыт живот. Нож в миниатюре так же важен, как и всё остальное. В творческом процессе он играет важную роль, «вводя» нас в композицию произведения.

Как и миниатюра, икона не является иллюстрацией, хотя она показывает жизни святых и религиозные сюжеты, прописанные церковью. Да, миниатюра, как и икона, изготавливается в плоскостной концепции. Миниатюра разворачивается на листке бумаги – икона размещена на иконостасе. Здесь и там та же сфера и одинаковая цель замысла: то, что является насквозь декоративным и абстрактно красивым. Разумеется, персидская миниатюра, как и икона, не является живописью, у которой существует своя традиция, своя логика, свои средства выражения. Музей Эвкаф и церковь Кахрие-Джами – это в Царьграде – два исключительных места, в которых художник говорит как создатель: один на стене цветными кубиками смальты, второй – на бумаге с помощью маленькой кисти.

Селямлик – выезд султана

15 февраля

Видел выезд султана.

Через Бешикташ, где бывали наши первые путешественники со времён Олега, дошёл до Дворца Звезды^354.

Шествие султана к мечети Йылдыз в пятницу. Кон. XIX в.

Между безлистными деревьями стоит маленький серый дворец, в котором живёт Мехмед VI^355. Перед входом у решётки – немногочисленная толпа в огненных фесках. Протискиваюсь через толпу. Вход охраняет отряд, который образует шпалеру.

– Куда? – спрашивает у меня охранник.

– Ясак вар[62]. – отвечаю.

Минута напряжённого ожидания. Начальник стражи, взглянув на моё разрешение, кричит:

– На пять минут! – и просит меня побыстрее убраться.

Последний султан Османской империи Мехмед VI проезжает на автомобиле по улицам Константинополя. 1920

В ту самую минуту звучит рог, и громко стучит барабанщик. Раздаётся команда. Из толпы слышны возгласы:

– Слава султану! Падишах хим!

Кавалькада курдов в зелёных долманах и широких шароварах, украшенных золотыми нашивками, шумно выступает посреди сосредоточенной тишины. Лошади в золотых упряжках кареты султана резво приближаются. Карета проезжает совсем близко. Султан отдаёт приветствие, касаясь легкомысленным движением каракулевой шапки. Толпа кричит без воодушевления: гу, гу, гу..! За коляской идут иностранцы: французы, русские, американцы. Я тоже проталкиваюсь сквозь толпу отборных полицейских. Стягиваю мои башмаки и несмело направляюсь ко входу в мечеть. Дрожащая

нота имама отражается эхом. Правоверные стоят рядом для молитвы. Вдруг один полицейский спрашивает резким тоном:

– Как ты зашёл сюда, когда ни одному иноземцу не дозволен вход?..

Он показал мне лестницу, через которую есть боковой вход в мечеть. Возвращаюсь ко дворцу. Ожидаем на террасе возвращения султана. Опять строят лошадей, и надменные курды, будто наши казаки, в серожемчужных шинелях и рыжеватых шапках с красным верхом и кожаными ремешками вскакивают по команде старшин в сёдла. Древки флагов громко ударяются друг о друга. Напротив стоит экипаж флота в чёрных шапках без козырька. Около него – отряд пожарной охраны в римских шлемах с отблеском меди. Ещё дальше – пехота. Заняты все рода войск. Снова суета, движение. Пробегает галопом гонец на чёрном коне.

Окрестности и сама природа сохраняют тишину… На крыльце мечети (лестницы покрыты малиновым ковром) появляется величественная фигура султана в светлом плаще немецкого генерала. Свита проходит во второй раз. По бокам колесницы марширует шпалерами приближённая стража в синих сюртуках с длинными полами. За ними гибкие визири гарцуют на резвых лошадях. Французы отдают честь по-военному. Мы снимаем шапки. Султан важно переводит взгляд в нашу сторону и с достоинством прикладывает руку к шапке из белого каракуля. Седоватая борода. Искривлённый овал лица, апатичное выражение глаз, тусклый взгляд… Колесница объехала вокруг террасы и вернулась в сторону дворца. Отряды начали расходиться. Курды понесли огромный флаг. Церемония закончена.

Опять захожу во дворец – увидеть залы. Ковры, позолоченная мебель, по стилю похожая на мебель в Версале, резной потолок, также золочёный. Марины и баталии, чаще всего подписанные немецкими именами… Один морской пейзаж – Айвазовского. Везде европейский стиль и отсутствие восточного вкуса.

16 февраля

Мой караван-сарай называется «Люфанет». Один конец улочки, на котором он находится, примыкает к самой лучшей улице Стамбула – Шахзаде. Сейчас глубокая ночь. Моя комнатка – хижина с белыми стенами, освещённая электричеством. Кровать застелена свежей простынёй и малиновым одеялом, которое пахнет ещё новой тканью.

Как кошмар вспоминаю Харбие, завшивленный плиточный пол у «профессора», где должен был провести тридцать ночей. Где-то, по ту сторону потолка, мелодичная свирель играет напев, который размягчает мою душу.

Вдруг глубокая тишина прервана: у парома какой-то бехчи отчаянно кричит:

– Янгуйн вар Фатих – те, янгуйн вар[63]…

Пожар в Стамбуле рассматривают как обречённость.

17 февраля

С утра работаю на стенах Византии. Весенний день. Небо насыщено глубокой синевой. Ослепительно белые минареты лучезарно светятся, встречая весну. Широким глухим рокотом раскатывается гром.

Посетил Оттоманский музей^356: в нём библиотека с пятнадцатью тысячами томов на всех языках о восточном и европейском искусстве. Хамди-бей, директор музея^357, позволил мне посмотреть на издания, посвящённые Кахрие-Джами – альбом и XI том Известий Русского Археологического института в Константинополе, изданные в Мюнхене в 1896 году (рис. и план Н.Н. Клюге). Книги имеют документальные и исторические материалы, но репродукции по цвету невыносимы! Они создают впечатление, которое полностью противоположно византийским шедеврам. Колорит, первый элемент мозаики, даже не существует здесь.

Турки, на вид очень услужливые, на деле ужасно недоверчивые. Два часа просматривал издание, и всё это время сидел с глазу на глаз со мной надзиратель…

Около Чинили-киоска^358 немцы совсем недавно (1892) построили просторный музей. Серый, с греческим портиком, в холодном классическом стиле Мюнхена. В музее собрание скульптур: античных, римских, византийских. И предметы археологического значения, найденные в Турции. Но славу имеет музей благодаря знаменитым саркофагам, найденным каким-то крестьянином в окрестности некрополя старого Сидона и откопанные Хамди-беем (1887), нынешним директором музея^359. Лучше всего сохранился саркофаг Александра Великого и саркофаг плакальщиц^360.

Когда я ещё учился в Москве, занимаясь историей искусств, меня всегда удивляло, что турки обладают такими великолепными памятниками. И они действительно находятся у них под зорким взглядом охранника. Он буквально следует за вами… Саркофаг Александра размещён под стеклянным колпаком, его берегут как зеницу ока. В прямом противоречии духу ислама.

Памятники первостепенного значения и в хорошем состоянии. Но они не относятся к моим любимым. Красивые фигуры плакальщиц напоминают искусство Малой Азии. Большие головы, укороченное тело, закруглённые плечи, мягкость и грация в движениях. Восточное чувство ритма проявляется в той особой лирической интонации, которая ощущается как в трактовке складок туник, так и в положении тел. Тут ещё явно огонь античной архаической эпохи.

Старый Серай

19 февраля

Видел Старый Серай. В течение года он меня интриговал… В компании из шестерых человек: двух итальянцев, одного капитана, Намык-бея, двух россиян, – я прошёл в первые ворота. Один из русских сказал, что это смахивает на Московский Кремль. Те же башни в форме палаток, те же розовые цвета, тишина прошедших веков[64]. Перешли дворик перед двором и кухнями султана.

За колоннадой открылись двери павильона, и оттуда вышли нам навстречу надзиратели в фесках и банальных сюртуках, в белых перчатках. В зале приёмов они предложили нам папироски на серебряных подносах. В этом зале всегда принимали иноземцев. В традициях рококо – замечательная надпись со строками из Корана. Между незабудками два круга вверху и два параллелограмма внизу, дивно сплетённые чёрными буквами, похожими на огромных африканских пауков. Во второй надписи белые, красные и зелёные на синем фоне цветы, чёрные пирамиды кипарисов и посередине – золотой рак с надписями… Всё сделано с большим каллиграфическим искусством.

В пустых залах царит полутьма. Почти нет мебели. В центре спальни Мурада – фонтан. На стенах – плитка синего фаянса. Ещё дальше – малюсенькая столовая с итальянскими картинами в стиле барокко. Большой зал Государственного совета в Турции. Это здесь султаны принимали визирей и иностранных послов. Маленькие, расписанные яркими красками окна утончённой работы. Люстра с розовым абажуром. Печка из фаянсовых плиток. В глубине под балдахином трон в стиле Людовика XV Из зала выход узким коридором и несколькими ступенями прямо к купальням. Своды усыпаны звёздами, пол из белого мрамора, инкрустированные ставни и двери. Ещё раз идём изгибами, выходим вверх, и свет сменяется темнотой. Спальня матери султана. Ужасная живопись в холодных тонах. Далее зал приёмов. Оранжевые фаянсы. Рядом комнатки гарема, в которых жили одалиски различных рас, среди них также украинка Роксолана. Голубые стены и галереи цвета крови. Здесь содержатся спальни, к ним ведут деревянные скрипучие лестницы. Скупые окошки в куполах пропускают дневной свет. Проходим через комнату, выложенную красными коврами, которая принадлежала шейху евнухов. Опять тёмный коридор, и в его конце школа для княжон и князей. Она всегда размещается прямо перед гаремом.

Миниатюрные залы, к которым ведут широкие мраморные лестницы. Зал для приёмов в форме террасы. Кабинет и комната ходжи с белыми стенами. Неизменная обстановка: персидские столики, длинные низкие диваны, покрытые шёлком. Окна, наполовину прикрытые белыми занавесями, которые украшены красными месяцами и звёздами. На стенах зала для приёмов – жёлтые с золотым отблеском фаянсы, цветущие деревья. В центре – целая картина: Мекка с чёрным камнем Каабы и стройные белые минареты. Посреди комнаты блестящая и пузатая жаровня, огромный фонарь в форме звезды, на котором лежит шкатулка. После прочтения Корана его прятали, как в святой ковчег… Вверху лестница обведена довольно низкой балюстрадой. На террасах столики и синие вазы для весенних тюльпанов. Везде царит ориентальный стиль.

Из гарема мы перешли во дворец. Наш проводник рассказывал ужасные истории. Здесь убили султана. Из этого окна выкинули другого. Здесь убили султаншу. Он цитирует имена визирей, которые попали в немилость и которых убили по приказу Селима Грозного (1512–1520). Этот последний не пожалел ни своих многочисленных родственников, ни собственного отца. Истребил десятки тысяч шиитов (которые из первых четырёх халифов признают только одного^361). Баязид, святой^362, отправил на тот свет всех братьев своих конкурентов… «Для общего блага каждый из моих славных сыновей или внуков может истребить всех своих братьев», – вот что Мохаммед Завоеватель утвердил законом. Тусклые поверхности, беседки с невинными плитками фаянсов дышат кровавой атмосферой…

Камин в зале султана Ахмеда III во дворце Топкапы.

Кон. XIX в.

Каждый кремль – византийский, древнерусский или османский, показывает две стороны жизни. Одну – миру: блистательная феерия, тонкость бытия, любезность обычаев. Вторая сторона – тайная, скрытая, которая начинается интригами и кончается страшными тайными преступлениями… Только впоследствии холодные историки подводят итоги в бесстрастных цифрах и свидетельствах.

Время – великий художник. Оно мирит и покрывает всё паутиной исторического мечтания. Здесь хорошо подойдут слова Мохаммеда, который победителем вошёл в Царьград. Поражённый запущенностью дворца Влахерны, он произнёс с грустью персидское двустишие:

– «Сова поёт свой невбет на могиле Афразиаба, а паук держит у дверей стражу во дворце императоров»363. Штукатурка осыпалась, фаянсовые плитки исчезли. Деревянные балки, поддерживающие потолки, готовы обвалиться. Весь зал заставлен лесами, словно подготавливают восстановление. Сторож в обтрёпанном сюртуке вежливо предупреждает:

– Внимание! Он совсем неустойчивый. Пол трясётся под ногами…

Павильон Мустафы-паши (слева) и Багдадский павильон в четвёртом дворе дворца Топкапы. Кон. XIX в.

Через другие двери входим в маленький двор с фонтанами посереди подстриженных деревьев, как в Версале. Дворцы и изолированные павильоны. Известный Багдадский павильон, библиотека Ахмеда III, священный музей, в котором сберегаются реликвии Пророка, дома сокровищницы султана, тянущиеся вдоль, маленькая аптечка Мохаммеда, белый мраморный дворец Меджеда^364. Здесь кончается Серай. Стоим на широкой террасе. Взгляд погружается сверху в дол, в необъятность.

– Единственное место в мире, – говорит тихо Намык-бей.

Внизу разворачиваются сказочные пейзажи. Лазурь неба играет смягчёнными цветами. Внимательный взгляд различает детали. Сверкают, словно копья, минареты, купола мечетей, которые разлеглись зёрнами длинных бус.

На балконе Багдадского павильона душа погружается в восторг! Синий кобальт растягивается ещё шире, на синь городов, моря, Босфора, гор и осеннего неба. Всё голубое, серебристое, тёмно-синее, волшебное…

За горами со сказочными холмами Босфор показывается во всей своей ширине. На его водах огромные броненосцы, пассажирские корабли, в красные полосы пароходы. Они создают как бы острова. На дальнем низком берегу тянутся линией белого мрамора дворцы: Ортакёй, Долмабахче, Чираган^365. Справа – Скутари. Едва заметные минареты.

Перед глазами – мыс Серая, выделенный тёмными соснами молчаливой потусторонности. Никогда и нигде не видел ни более величественной, ни более нереальной картины…

21 февраля

Моё жильё теперь вблизи любимых мест. Сегодня провёл почти целый день в окрестности Фатих. В моей кофейне случился ещё один неприятный инцидент. Когда я рисовал вечером, кахведжи – владелец кофейни – приблизился строгий, и, пронизывая меня пристальным взглядом прямо в глаза, сказал протяжно раздражённым голосом:

– Запрещено рисовать лицо. Рисуй что-то другое!

Вид на Скутари с балкона Багдадского павильона. Кон. XIX в.

Я ничего ему не ответил. После того приблизился какой-то чоджук. Этот интеллигентный парень спросил меня о чём-то по-французски. Он интересуется всем и готов оказать мне поддержку.

– Почему, – спросил я, – в вашей Академии рисуют с живых моделей?

– Я сам не знаю, почему это так, – ответил он.

23 февраля

Открыл новую кофейню, где засиживаются чёрные курды с большими орлиными носами. На головах тюрбаны, сделанные из башлаков или пёстрых платков, завязанных вокруг фески. Атлетические плечи разворачиваются на фоне ковров. Сам кахведжи сидит, будто статуя богдыхана, на приподнятом диване. Он курит водяную трубку с ярко-красным шнурком. На голове витые оранжевые жгуты, словно перевясла, обвивают феску. Здесь настоящая Турция – красочная, горячая, страстная… Играя в искамбиль-ягат, они сильно бьют картами по столу. Когда спорят – вас охватывает страх. Тем не менее я чувствую себя хорошо среди них. Один из них сел передо мной в уважительной позе.

– Йап беним[65], – сказал он.

Я сделал ему портрет. Он улыбается, довольный, показывает рисунок соседу. Затем сложил его вчетверо, ударил по колену хорошо ладонью и запрятал в карман жилетки.

– Сделай ещё лучше и принеси завтра. Деньги я тебе заплачу.

Прекрасные люди! Почти все хамали работают в Золотом Роге. Они приходят из Курдистана искать работу в Стамбуле и посылают жёнам лиры. Через один-два года, насобирав немного денег, возвращаются в родные края.

24 февраля

Каждый день работаю с большим удовольствием над моими картинами маслом. Началась новая эра – полный Восток. Масляные краски дают силу и богатую фактуру. В хмурой темноте, когда с лязгом железа закрываются магазины, сбегаю в духан – ресторан, который давно уже заприметил.

Перекусив у арнаутов^366, возвращаюсь к себе в «Лю-фанет» через кварталы базара. Темнота, грязные улицы, блестящие лужи. Вдруг задержка. Много взволнованных фигур цепляется за решётку. Большие окна заслонены занавесками… В середине гудит, словно в улье перед роением пчёл. Стучим в двери, которые чуть приоткрываются. Из ресторана валит горячее дыхание. Полно людей. Трудно даже протолкнуть руку.

– Карагёз, Карагёз!.. – Кукольный вертеп!

Уже шесть месяцев, как я хочу его увидеть. Прошу, чтобы меня впустили.

– Иок, йок, – отвечает кто-то сердитым голосом.

К счастью, выходят несколько эфенди. Расталкиваю толпу, и мне уступают место. Немедленно начинаю энергично рисовать. Сто заинтересованных голов. Фески на свету буквально горят. У всех удивлённые глаза.

– Кто этот байбак в кепке бойскаута?

Греки тянут нагло к себе мой картон.

– Эни чейрек, – говорит билетёр.

Плачу десять пиастров и ожидаю интересного спектакля. Полно носильщиков, уважаемых эфенди, солдат и чоджуков… Они прицепились, как раки, на колоннах и окнах. В углу розово-оранжевый экран. Чёрная квадратная занавеска с золотым ореолом и белым с острыми рожками месяцем. Над ним растянута ткань с синими вырезами. Стены кофейни закрашены охрой. Перед экраном сидят музыканты. Кто-то гнусавит колыбельную песню. Играют скрипки, тарбуки^367 вторят лениво: брынь, брынь, брынь… После звонка чёрный квадрат сдвигается. На сцене минареты, мечети. Лица слушателей напрягаются, удлиняются, расцветают добродушной улыбкой… Комичная фигурка Карагёза появляется сразу, за ней отельджи (отельер) и девушка. Невозможно передать их движения: веселье, наивность и невинность настроения. В самом разговоре, в наивных вопросах, в комических каламбурах содержится вся душа Карагёза. Девушка говорит голосом петуха, за ней кричит басом носильщик, приносит диваны и не знает, где их разместить. Появляются другие фигурки. Те самые краски, да и сам Стамбул, живут в марионетках. Общая драка. Танцы в сопровождении музыки. Диалог владельца отеля с его клиентом провоцирует взрывы смеха. Сорванцы хлопают в ладоши, старики смеются в бороды.

Карагёз забавно танцует, бьёт время от времени своими деревянными ручками, фыркает, падает на землю, бросается на подстрекателей. Он ударяет какого-то эфенди по лицу, обрушивает шквал ударов на его голову. Затем валится на рампу около молодого банабака и свешивает голову. Две чёрные кисточки на его феске ритмично колышутся.

За моей спиной можно увидеть ещё лучший спектакль. Что за физиономии и выражения, какой набор костюмов, профессий, национальностей!..

Занавес падает. Начинает играть музыка. Раздаются возгласы:

– Бир чаи, бир кахве шекерди, бир бардак су-у[66]…

Билетёр спрашивает у меня:

– Понимаешь по-татарски? – мальчиком он приехал из Севастополя в Стамбул.

Из-за духоты и жары открыли под потолком окно. Оттуда тёмным оком смотрит на нас ночь. Кыш (зима) – рассеивает белые снежинки. Входят с шумом носильщики с крупинками снега на фесках и загорелыми лицами.

Опять выступления Карагёза. Смешные сценки и происшествия. Турчанки-куклы всегда с открытыми лицами. Характеристики персонажей полны юмора. Насмешка – не злобная, ирония – мягкая. Волшебный спектакль заканчивается, и музыканты играют финальную мелодию.

25 февраля

Сегодня я ещё раз ощутил на себе магию персидского искусства. С утра сижу в музее Эвкаф перед книгой «Шахнаме Нансура»368. Самая восхитительная композиция посвящена изображению битвы. Встретились две вражеские армии. На слонах и лошадях, покрытых попонами всех цветов. Справа, слева, вплоть до самого верха всё заполнено фигурами воинов. Изображение дерева в верхней части объединяет группы сражающихся. Жуткое напряжение битвы. Звучат рожки, выстрелы сотрясают воздух, щиты прикрывают головы. Люди падают на землю, где валяются шлемы, головы, отрезанные руки… Трагический коричневатый фон по краям заполнен чёрными, серыми и голубыми формами. Окружности обоих щитов, из которых один оранжевый, другой – бледно-розовый, усиливают интенсивность голубого. Внизу – обрезанные краем листа погрудные силуэты прекрасных лошадей. Всё величие и многообразие восточной битвы в миниатюре.

Битва рыцаря с драконом. Почти в том же пейзаже. Трудно передать словами розово-оранжевый цвет гор. Зелёный дракон сползает с дерева, изрыгая пламя…

На лишённых всякой растительности фиолетовых скалах расположился человек в зелёном плаще с длинными рукавами и белом тюрбане. Рука поднесена к губам. Он ошеломлён. По интенсивно-синему небу плывут золотистые облачка и летит ангел с огненными крыльями и трубой с семью концами в форме цветка. Внизу испуганный всадник (его фигура наполовину срезана краем листа, что подчёркивает высотность и горный характер пейзажа). Поразительный порыв и мистическое вдохновение!

Интимный сюжет. На красно-жёлтом диване сидит пара: юноша ласкает девушку. На нём зелёный кафтан, на девушке – розовое платье. Справа, на широком диване, расстелено покрывало жёлто-зелёного оттенка. Слева лежит ярко-жёлтая подушка. Вверху – белый ковёр с голубыми цветами. Перед диваном стоят два массивных подсвечника с зажжёнными свечами. Всё готово для любовного свидания… Миниатюра насыщена теплом огненных цветов.

Искусство миниатюры приобрело всеобщую известность. Правда, в Европе существует много подделок. В Стамбуле, в лавках, я видел потрясающие образцы, но, внимательно присмотревшись, понимал, что они не были аутентичными. Недавно в музее я познакомился с автором этих имитаций. Он дал мне свою карточку: «Закир-заде» и пригласил посетить его в медресе. Базар в Безестине является поставщиком миниатюр для Старого и Нового света. Именно этим объясняется наличие большого количества персидских миниатюр [на антикварном рынке].

4 марта

Слонялся по Галате в поисках проклятой визы. Разыскивал своего купца – еврея на бирже. Настоящий зверинец. Какой-то турецкий полицейский спрашивал у меня пропуск.

– Отстань, – отрезал я ему. – Мне нужен кооператор^369.

Поднимаются раздражённые руки, разъярённые лица, выкрики на всех языках… Глаза, налитые кровью, бросают молнии мерзкой жадности. Чёрная толпа мечется.

Из «зверинца» пошёл прогуливаться по Галате. Над узкой улочкой висит маленький монастырь старой итальянской архитектуры^370. Очень широкий портал с византийскими колоннами. Вхожу в каменный двор. На высокую площадку ведёт лестница, украшенная итальянскими колоннами и амбразурными окнами под выступающими карнизами.

По величественной лестнице спускается одетый в чёрную рясу монах. Сказанное «бонжур» раздаётся растянуто и звонко. Целый монастырь отвечает эхом. Долго разговариваю с французским аббатом. Когда-то здание было генуэзским дворцом, позже стало монастырём иезуитов. Теперь принадлежит французским доминиканцам. От всего здания веет дыханием Средневековья божественной Италии.

Галата похожа на нижние кварталы Неаполя. Дуговидные улицы и наивные вывески на всех языках. Вот где интернационал! Здания всех стран непропорционально велики. Пёстрые дома розовые, тёмно-синие, с чёрными норами подвалов, кабаков и лавочек. Пахнет кислым вином, овощами. Рыба, поджариваемая посреди улицы, сверкает на вертеле. Стёкла ресторанов и домов разврата украшены непристойными рисунками. Проститутки с высокой грудью и рыжими распущенными волосами, английские солдаты, американские матросы в белых штанах, негры. Кружки светлого пива с шапками белой пены, скрещённые между собой флажки: американские, английские, итальянские, греческие.

Улица вся в выбоинах, наполнена водой. Крепкие носильщики катят огромную бочку вина. Крик, шум, ругань… Деревянные низкие колеса скрипят, будто колеса повозки перед потопом.

Вокруг крутятся торговцы со всех краёв с лицами мошенников. Навстречу мне идёт медленно, как навьюченное животное, грек с шарманкой на плечах. Второй следует за ним и крутит вяло сзади ручку… Улица гудит ужасными диссонансами. Подходит ещё одна шарманка, которая производит чертовский шум. На тротуаре у кофейни полицейский возится с пьяницей. Никогда не видел ничего подобного в Стамбуле. Фотографы-греки воют от смеха.

Теперь понимаю, почему англичане не позволили мне поехать к ним…

Одноглазый разбойник, подобный героям «Записок из Мёртвого дома». Сделал как-то одному из моих приятелей снимок, который он показал греческому консулу, чтобы получить визу Тот отказался принять его: нет никакого сходства, здесь есть борода, а вы бритый! Лицо, нос, глаза его, но вокруг выросла густая борода…

– Не понимаю, как он это сделал, – говорит мне несчастный.

Всё очень примитивно. Аппараты в плохо сделанных ящиках, на треногах. «Профессионал»-фотограф устраивает вас на стуле, машет рукой, кричит: – Внимание! – открывает объектив – и готово! Он льёт какую-то жидкость из бутылочки, подвешенной на шнурке между опорами штатива, и вкладывает ещё влажные снимки в вашу шляпу, чтобы там они высохли. Пятнадцать пиастров оплата. Если вы возражаете, он говорит:

– Но это хорошо, хорошо!

Неожиданно оказался у лестницы Юксек Калды-рым^371. Она ведёт широкими ступенями к Пере. Стекает по ним грязь. Продают всякую всячину: сундуки, полевые кровати, витрины, различного рода залежавшийся товар.

Плотная толпа движется как волна. По Банковской улице следует медленным ходом огромный верблюд. На нём коричневатый груз и розовая попона. Над ним наклонилась кукла в чёрной накидке и ночном чепчике. На плечах у неё афиша: «Дузико Бахус!» Греки празднуют карнавал.

Вчера вечером внезапно появился на углу одной из улиц великан. В цилиндре, закутанный в испанский плащ, он шёл, касаясь головой второго этажа дома. За ним бежали люди в чёрных венецианских масках, в бумажных колпаках, обвешанных гирляндами лент. За ними тамбурины, свистуны и вся весёлая толпа перотцев.

7 марта

Дни бегут. Живу одиноко. Давно не видел никого из моих друзей. Нет визы… Обещанная пятница повторяется десяток раз. Говорят прийти в понедельник, чтобы получить мой паспорт с визой. Сегодня пошёл в Перу посетить Митю [Измайловича].

– Что у тебя происходит? – спрашивает у меня.

– Живу в Стамбуле и скоро получу визу.

– Что я буду делать без тебя? – жалуется Митя.

Разговариваем, как обычно, об искусстве, фактуре.

Его жена, Елена Николаевна, нервничает:

– Вы мне здорово надоели с вашими фактурами! Митя сошёл с ума. Ночью он бредит: «Фактура, фактура!»

Она смеётся надо мной и намекает мне, что я сделал её «Митеньку» безумцем…

Митя рассказал в деталях, как прошлой зимой в Проти один американский солдат без всякой причины побил его палкой.

– Теперь это кажется смешным, но тогда я был обижен до слез. Запиши это в своём дневнике!..

Поздно возвращался к себе в «Люфанет». На Старом мосту французские жандармы и итальянские карабинеры устроили облаву.

– Руки вверх! – скомандовали.

Я попал на итальянца в чёрной накидке и наполеоновской треуголке. Он ищет в моих карманах и подмышками оружие.

– Io sono pittore, signore (я художник), – говорю ему по-итальянски.

Похожая история случилась несколько дней назад, и тоже это были итальянцы, окружившие одно кафе возле Фатих. Один из них нашёл в моем кармане карандаш и начал смеяться.

Перешёл мост и иду по пустынной улице. Светит луна. Неожиданно возникает зловещая фигура и кричит:

– Дур, дур, гел каракол![67]

Теперь это уже турецкий полицейский требует, чтобы я следовал за ним в отделение. Все сошли с ума… Продолжаю идти, но он не отстаёт.

– Я не разбойник, я художник.

12 [?] марта

Давно уже живу в караван-сарае в Стамбуле. Несмотря на темноту, моя работа продвигается и захватила меня. Живу как монах и никого не пускаю к себе. Вчера вдруг в свете соседних окон замаячила фигура Ибрагима Чаллы в феске. Думал, может, меня узнает.

Дело с визой в Лондон закончилось трагически. Еврейского купца, который защищал меня, арестовали французы. Он торговал с англичанами в пользу большевиков.

Когда я пришёл за паспортом с визой, мне сказали:

– Его задержали, а ваш паспорт у него в кармане. Говорит, что там проставлена виза в Лондон. Если вас задержат, – потому что видели его с вами, – скажите просто, что вы дали паспорт для получения визы…

Какой смех и какая досада – потерять так надежду и время!

С горя ходил в темноте по ту сторону Фатих, по дикому Стамбулу… Далеко от моей розовой кофейни, где заседает «татарский председатель», я попал в другую.

Думал развлечь сердце в чужой среде. Мало-помалу сошлась публика. Глиняный пол мягкий, с зелёного потолка свисают две лампы и маленькие клетки, в которых спят канарейки.

Мои соседи начинают со мной разговор.

– Где ты научился по-турецки?

Они удивлены, что я начал только тут говорить. Один из них объясняет второму, что я могу воспроизвести дорогу, дом, лампу и что я мегендыз – художник, а не фотограф.

Они сидят вокруг меня и смотрят мне в лицо симпатичными глазами баранов и верблюдов…

В группе замечаю какого-то уважаемого эфенди. Он что-то готовит; на двух столах поставил белый экран, за которым сам спрятался.

Неожиданно зазвучала наивная музыка. Молодой турок взобрался на диван и опёрся о стену. Другой, ещё моложе, играет на тамбурине и бросает украдкой взгляд на экран. На его круглом личике расцвела улыбка. Приглушают свет ламп.

– Карагёз, Карагёз!

Одни толпятся перед экраном, другие на креслах, а третьи опираются мечтательно о колонки. Экран загорается.

Был очень рад увидеть Карагёза с его китайскими тенями.

В тёмной улице спрашиваю какого-то ходжу:

– Уже полночь?

– Едва десять часов с половиной, – отвечает он мне, добавляя на прощание: – гюле, гюле[68]…

Продажа лимонада и воды в Константинополе. 1920

На улице удлиняются глубокие тени молчаливых домиков. Вдруг раздаётся вой. Задерживаюсь и прислушиваюсь. Какие-то неплотно закрытые двери… В широких сенях ветер колышет свет. Целый дом наполнен воем: – о-о-о-о!

Удалённый квартал, словно уже не в Стамбуле, а где-то в Азии. Прихожу в долину Ликуса. Бледнолицый месяц светит над остатками пожара; лёгкое облачко закрывает его на мгновение. Ни одной живой души… У перекрёстка склеп, за решёткой которого виднеется свет. Передо мной прошли двое русских, спустившихся с Фатиха; у одного из них шляпная коробка.

– Она говорит: “fou”. Я знаю, что по-французски это значит «сумасшедший»…

Позже натыкаюсь на незнакомцев с ружьями; один из них с проницательным взглядом проходит совсем рядом…

18 марта

На стенах у меня уже целая выставка. Это страшно нравится молодой турчанке, которая у меня убирает комнату. Сама она некрасивая, с очень длинным носом. Она единственный зритель моих новых картин. Никому их не показываю.

Опять был в Качиджиляре^372 и надолго засиделся в кофейне. Поздно отправляюсь к себе, и снова услышал тот же вой, который меня встревожил здесь на прошлой неделе. Робко ступаю по лестнице, ведущей через сени. Кто-то в белом платье выходит мне навстречу, кланяется добродушно и ведёт в небольшой квадратный зал. В углу на звериной шкуре сидит похожий на чёрного медведя шейх. Я уже заметил, что это монастырь дервишей. Приглашают сесть. Устраиваюсь на широком низком диване. Он что-то просит через дверь.

Через минуту входит дервиш, одетый в длинную рясу, покрытую светло-розовым плащом. Он приносит маленькую чашку кофе на красном подносе, затем наливает ещё шейху и другим гостям. Шейх покуривает наргиле, держа в одной руке чашку, во второй трубку люльки. Приходит маленький старик, целует шейху руку, приветствует всех и садится на белой звериной шкуре у зелёного шкафа, сложив руки. Около него сидит старый плотный сильный дервиш, похожий на льва, он подогнул ногу, и на его остром колене рассыпалась складками синяя одежда.

Белые стены украшены барабанами и святым писанием. Появляется новый гость. Он церемонно приветствует шейха и садится около меня на диване. У него плоское холёное лицо с чёрной, как агат, бородой. На носу большие золотые очки. Когда говорит, размахивает руками. Что за образ Востока!

Мой сосед, капитан артиллерии в отставке, рассказывает мне шёпотом, что знает о нём. Говорим о русских.

– Русские интеллигентнее немцев. Какая литература: Толстой, Горький, Достоевский…

Шейх замечает:

– Сколько раз немцы приходили к нам, и никто не понимал ни слова по-турецки!

Капитан начинает рассказывать об одной книге со странным названием, которую написал Мурад-бей за десять лет до начала войны, в которой он доказывает, что русские должны быть друзьями турок^373…

Вдруг из глубины монастыря вырывается мрачный крик:

– Ягу, гу-у…

Печальный звук завывает на одной ноте. Все встают и молятся. Атмосфера и пение напоминают дервишей Скутари. Но здесь нет надрывного воя и его тёмной мистики. После молитвы возвращаемся в гостиную. Увидев, что я всегда рисую в маленьком альбоме, они начинают разговоры об искусстве и живописи. Здесь, как и в Скутари, никто меня не ругает.

– Есть интересная картина, покажу вам позже, – говорит мне шейх с улыбкой на милом лице селянина.

Он приносит старую турецкую картину: синий пароход на тёмно-голубом море, покрытом белой пеной и чёрным дымом, который выходит из чёрной трубы. Все удивляются мастерскому искусству… В дверях появляется дервиш в меховой шапке. Широким жестом и глубоким поклоном приглашает всех:

– Пожалуйста, прошу!

Гости обмениваются взглядами, но «буерум» повторено с настойчивостью. Шейх берёт меня под руку, и мы переходим теперь в ораторий. Шейх сердечно принимает нас и просит занять места за круглым и низким столом шириной в два метра. Стол деревянный, без скатерти, но очень чистый. В центре большая миска с коричневой жидкой кашей. Ложки разложены декоративно по краю стола. Сажусь, как и все остальные, по-восточному. Начинаем есть.

– Что это за блюдо? – спрашиваю.

– Хельве, – отвечает мне коротко дервиш-лев, который медленно и величественно путешествует ложкой к блюду.

Хельве сделана из муки каштанов и приготовлена с мёдом. Совсем библейское зрелище и вкусное блюдо. Шейх не сидит за столом. Он ходит вокруг, приветливо улыбается и приглашает всех к еде. Ещё раз возвращаемся в комнату приёмов, куда приносят кахве шехерсиз[69] – на этот раз без сахара. Разговор становится важным.

– Жизнь и смерть – это одно и то же, – повторяет по-французски капитан.

– Я живу очень далеко, и уже поздно, – говорю, прощаясь общим поклоном.

Шейх приглашает заходить каждый четверг и оделяет меня ласковым приветом.

На улице небо дрожит во всём своём великолепии. Мерцающие звёзды зажгли синюю ночь в божественной тишине.

Никого не встретил на пустой улице.

Бесконечно долго стучал в дверь своего караван-сарая, потом сидел долго в темноте, раздумывая над Востоком и латинской поговоркой: Omnis lux ex Oriented[70]…

19 марта

Посетил Ибрагима. Намык сегодня отправляется в Италию. Рушен давно сбежал из Скутари в Бруссу, к Кемалю. У Ибрагима его милая жена Мюнире и возлюбленная Рушена, тоже чудесная девушка, подтрунивают надо мной:

– Покажите ваш заварочный чайник!

Я захватил с собой жестяную коробку, потемневшую от дыма. Они лопаются от смеха.

– Надо выставить вашу коробку в музее…

Возвращаясь ночью к себе в Стамбул, неожиданно встретил в толпе Н [ину]. В лёгком платьице она вышла за спичками. Её милое русское лицо светилось среди перотских рож. Они уезжают в Сербию. Едва смог перекинуться с ней парой слов.

Получил новый паспорт (забыл его номер) и русскую визу. На этот раз еду в Грецию. Делаю всё возможное, чтобы уехать. Мысли о таинственной Мистре не отпускают меня ни днём, ни ночью.

20 марта

Решил целый мир послать к чёрту и действовать самому Сегодня воскресенье, а завтра понедельник – в России злосчастный день.

Буду стараться… Рано утром пошёл в греческую дипломатическую миссию, чтобы занять очередь в рядах. На фиалковом пыльном небе полный покой, и нет ни малейшего пятна. Пространство без дна светится сильным светом. Стамбул со старого моста представляет собой сплошную феерию. Лето вошло вдруг в свои права.

22 марта

Урра! еду! Вчера в очереди не было ни одного россиянина. Греки объясняют мне:

– Напрасно тратите своё время. С 18 марта закон не разрешает въезжать в Грецию никаким российским подданным^374.

Но у меня свои идеи и упорно стою…

– Вы хотите ехать в Мистру? – спрашивает меня консул.

– Да, здесь я писал о Мистре. Я художник, и её фрески очень меня интересуют.

– Имеете с собой какие-то книги?

– Нет, к сожалению ничего… Но случайно сохранилась в моём портфеле расписка из типографии, которая печатала одну из моих работ: «Связи между древнерусским искусством, Византией и Западом»375.

– Переведите расписку на французский язык, засвидетельствуйте перевод и придите ко мне.

Разговор длился десять минут. Через час я бежал к англичанам с греческой визой, поставленной запросто на моём паспорте.

24 марта

Моё последнее свидание с американцем Т. Уиттмором^376 блестяще закончилось. Он выбрал двадцать акварелей и передал мне на серебряном подносе турецкие лиры с большими цифрами… Требовал пересчёта. Он выбрал почти исключительно византийские темы: оборонительные стены, мечети, церкви. В первый раз он просматривал акварели. А сегодня не посвятил им больше двадцати минут. У него прекрасная память. Он спрашивает у меня:

– А где розовая церковь с белым минаретом, которую я видел в последний раз? Она, должно быть, где-то здесь затерялась, ищите…

Смеясь, он обращается к другим:

– Он скрывает её.

И действительно, жаль расставаться с моими акварелями. Особенно жалел Св. Софию. С ней связалась вся моя жизнь и моё бродяжничество.

Легко доведался, что я намерен ехать в Мистру. Его лицо светлеет. На минуту он задумывается:

– Да, да, вы увидите там много хороших вещей^377, – говорит с трудом по-французски.

– Придите с вашей визой, я устрою вам бесплатный переезд в Грецию.

Россияне удивляются. Они принимали меня за сумасшедшего. Уиттмор повторяет им:

– Главное, что он сам себя нашёл…

27 марта

Утром, может, в последний раз иду взглянуть на оборонительные валы. Время благоприятствует мне. Полный покой в небесах. Только на краю горизонта испарения сгущаются в лёгкие тучки.

Томас Уиттмор перед Айя Софией. 1930-е

Нет ничего лучшего, чем весна на стенах. Задерживаюсь за Семибашенным замком. Башня вся белая, насыщенная солнцем, как эмблемой весны. Везде полно зелени. Только-только расцвели синие цветы. Белые камни, которые скатились во рвы, кажется, будто оправлены в зелёные цветущие рамки.

Сады Стамбула с жёлтыми краями, красные распаханные грядки, первые набухшие бутоны – всё то, что весна пробуждает в природе, светит ясностью и огнём. Турчанки жнут жгучую крапиву в глубоких канавах укреплений. Веет лёгкий ветерок… Пахнет полынью и сладковатыми почками. Птички нежно поют.

По ту сторону Ворот Дервишей^378 иудино дерево покрыто малиновым цветом. Около него другое – ярко-розовое. Чёрная листва плюща отбрасывает арабески на импозантные стены. Расплываются лёгкие облачка. Поднимается оранжевый воздушный змей.

Да, мне хочется уехать. Нов эту минуту охватывает моё сердце грусть. Сильные мощные стены, увижу ли я ещё когда-нибудь вас. Или мои картины будут последним отблеском вашего образа?

Сижу под огромным кипарисом. Другие окружают меня, словно античные колонны, верхушки которых покрыты чёрной печальной зеленью. В селе начинает томно играть свирель. Передо мной две надгробные плиты. Одна из них монументальная. Ещё дальше неровная земля, украшенная белыми мраморными памятниками. Через их зубцы я замечаю словно караван героических башен. Надо увидеть собственными глазами, чтобы почувствовать всё величие пейзажа и столетнюю жизнь камней, которые напоминают о прошлом…

28 марта

Утром бродил вокруг Св. Софии. Сидя во дворе янычар, где Св. Ирина разливает свою розовую краску, нарисовал акварель.

Над византийскими стенами высится прекрасный массив храма. Ниши и глубокие своды, опоры контрфорсов, навесы портиков, абсиды, грандиозная цепь многочисленных окон и господствующий над всем этим божественный купол. Сдавленный с одной стороны, словно бокал из выкованного серебра, он несёт на себе груз тысячелетнего существования. Только с этого места можно охватить Св. Софию всю целиком.

А однако невозможно представить себе различие, которое существует между внешними и внутренними аспектами базилики.

Каждый раз, когда я бывал в Св. Софии, я всегда испытывал впечатление чуда. Очарованная душа сразу поднимается на вершины небывалого искусства. Образ мистерии и величия византийской мудрости проявляется на каждом шагу в чудесном видении. Здесь каждый атом, каждая пора хранит память об ужасных событиях, вздохах и взглядах взволнованных паломников, стекавшихся сюда со всех уголков света. Здесь действительно явилось на свет чудо искусства. Достаточно поднять голову вверх, чтобы увидеть его – парящий в вечности и совершенстве купол.

Я сижу в боковом нефе, недалеко от алтаря, позади порфировых колонн. Взгляд подымается к своду, скользит по поверхности паруса и устремляется ввысь к недосягаемому куполу. Суметь создать пространство, в котором взгляд способен охватить единство и мощь архитектурной мысли – вот в чём заключается гениальность Антемия из Тралл и Исидора из Милета. Архитекторы не только построили здание, объединяющее верующих, они сумели реализовать саму мысль и людские устремления, понятные во все времена всем странам и народам. Пожары, землетрясения, видоизменения и разного рода реставрации не смогли ослабить силы и очарования этого образа, до сегодняшнего дня продолжающего живо волновать мусульман, православных, католиков, верующих и атеистов.

Через бинокль рассматриваю, может, в последний раз Великую церковь во всех её деталях, которые раскрывают мне теперь ещё больше полноту её великолепия. На галереях находится целый сад мозаик, лишённых всякого человекоподобия. Они сохранились неповреждёнными. Неслыханная фактура. Мне хочется прикоснуться к этому столпотворению цветов, которые исходят из Востока.

Галерея Айя Софии. Кон. XIX – нач. XX в.

Чувствую, что не буду больше проходить через площадь перед церковью и не буду больше охватывать взглядом величайшее произведение, созданное человеческой рукой и возвышенное мудростью! Не удивляюсь людям, которые с давних времён приезжали из-за дальних морей и гор, за тысячи вёрст, чтобы взглянуть на известный храм. Каждый раз он будит особые волнения мысли, и каждый раз оставляю его зачарованный и преображённый.

Какое счастье, что я видел Св. Софию!

29 марта

Сегодня наконец получил английскую визу. Завтра выезжаю. Мои друзья не верят, что я еду… И я сам едва верю, что сбегаю на полную свободу. Сколько наших желали бы её! И одновременно моё сердце заливает жалость из-за того, что приходится покидать Стамбул, Царьград, Св. Софию.

Хочу ещё завтра пойти в Кахрие-Джами, попрощаться с ценными мозаиками. Но хватит ли мне времени? Носильщик должен прийти в семь часов утра – забрать мой багаж. Погрузка будет сложной.

Да, значит, через два дня буду в Пирее и оттуда через Афины доберусь до Мистры… Это ли не чудо в нашем практическом веке?

Нет, не скучно, Господи, жить в Твоём мире.

30 марта

Очень рано пошёл в сторону Хоры. Было только пять часов, и никто ещё не встал.

Под Андрианопольскими воротами появился караван верблюдов с оглушительными колокольчиками.

За цистерной вырастает совсем близко Хора. Она поднимается волнующим силуэтом. Вокруг холмистое пространство, скромные турецкие и еврейские хатки.

С востока безлистые фиговые деревья, которые совсем не заслоняют фасады. Контрфорсы подпирают старые стены. Огромные кипарисы поднимают очень высоко свои колпаки. Какой-то пыльный и полузаспан-ный аскер встречает меня на пороге:

– Только в девять часов открывают внутренний нартекс.

Как жаль! Ещё раз осматриваю мозаики внешнего нартекса. «Путешествие в Вифлеем», «Перепись населения», «Раздача хлебов» между пятью тысячами людей с группой детей. Серый цвет мозаик сверкает в синем утре оранжевыми, розовыми и пурпурными красками.

Покидаю солдата и возвращаюсь той же дорогой к моему «Люфанету»…

– Eh, Marcello, virra.

– Virra alia terra mia… – выкрикивают итальянские матросы.

Скрипит якорь, большой белый корпус «Монтенегро» легко вздрагивает. Палуба кишит людьми. Босфор наполняет сердце весенней свежестью. Каики и ялики движутся по всем направлениям, покачиваются парусники, новоприбывшие медленно заходят в гавань.

Я прибыл в Царьград в пасмурный ноябрьский день, а оставляю его в светлый апрельский. Послезавтра первое апреля. Москва, Украина, Россия отдаляются ещё больше…

– Николай^379, ты ошибся! Царьград не только город спекулянтов. Моё искусство проложило мне свободный путь на юг, в светлые края. Через славные моря еду, преображённый, полон счастьем. Прощай Нина, прощай Митя, прощай Царьград, прощайте, турки и хамали!

Носильщик. Стамбул. Ок. 1920.

Вокруг Серай Бурну «Монтенегро» делает поворот.

Божественные стены Св. Софии золотятся в лучезарном воздухе. Строгость и величественность серого купола, несущего на себе всю тяжесть веков. С каждым мгновением Константинополь, Стамбул, становится более таинственным, незаметно отдаляется и сгруппировывается вдали. Угадываю мечети и минареты, такие близкие мне, и за ними дороги, площади, улицы, по которым я столько бродил, работал, радовался и страдал.

Проезжаем перед Псаматией^380, освещённой ослепительным солнцем. Появляются знаменитые холмы, заполненные пёстрыми серо-розовыми домиками. Между ними стоят и сияют белизной чудесные мечети Фатих, Сулеймание, Шахзаде, Баязид, Султан Ахмед, в то время как Св. София горит оранжевой краской. Над стенами оборонных валов блестит синяя зелень, словно на полотнах Сезанна. Полыхают сетчатые стены Мермер куле^381.

Со стороны Сан-Стефано Царьград разворачивается в обрамлении своих незабываемых валов. Могучие цилиндры Семибашенного замка, и дальше, в глубине – башни, башни и башни… А там, где поднимается Айя София и Ахмедие, глаз не видит больше ничего, кроме туманного скопления минаретов, которые затемняются всё больше и больше.

Внезапно густой дым из «Монтенегро» прикрывает чёрным драконом образ города…

Эгейское море, март 1921

Приложение

Андрей Шемшурин. Грищенко Александр Васильевич

Фрагмент рукописи: Шемшурин АА Биографические записи – Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки, фонд 339, к. 6, ед. хр. 11, л. 3–4.

Как Грабарь, Грищенко тоже работал в области истории русской живописи, писал в газетах, издавал книги и был художником, но художником передового направления. Передовым же тогда был кубизм. Грищенко сумел внести и в это передовое движение ещё более передовое. Он открыл «цвето-динамос». Меня пригласили на эту выставку в качестве лектора, и я старался передавать публике идеи Грищенко. Когда наступила революция, то разом открылось поле для деятельности кипучих сил нашего художника. Он умел говорить и выступал то тут, то там. Стал профессором в художественном училище, бывшей Строгановке. У него была там своя студия. Ученики очень любили Грищенко. Он как-то умел брать их за живое: писали все кубистические вещи. Грищенко занимал комнату где-то около Арбата. Тогда было лихое время: приходилось доставать дрова, возить их самому на санках. Грищенко всегда бодро выносил всё: варил себе суп, топил печку, доставал продукты. Не помню, он где-то достал кучу рам, старых-престарых, и стал столярничать, прилаживая эти рамы на свои картины. Не знаю, надорвался ли Грищенко или ему взгрустнулось по домашним пирогам: его родные жили где-то на Украине, на хуторе. Но только в один прекрасный день Грищенко исчез из Москвы, бросил и комнату, и картины, и профессуру, и даже жалованье. Он поручил мне ликвидировать всё. Я очутился в ужасном положении. Жил я на другом конце города и на седьмом этаже. Транспорта не существовало, и мне предстояло перевезти и рамы и картины все на себе. Не знаю, как сказать: на счастье моё или на несчастье, но только об отъезде Грищенко узнала Степанова, жена Родченко. Она куда-то заявила, и пока я собирался да обдумывал, как мне перевозить имущество Грищенко, – от имущества уже и следа не осталось. Я видел потом, как картины Грищенко распродавались в ВХУТЕМАСе ученикам для работ на них. Когда я вспоминаю об этой истории, то мне кажется, что я положил бы много здоровья, если бы не вмешалась Степанова: подумать только, переть через всю Москву с санками, поднимать картины на 7-й этаж! И всё на себе! Грищенко очутился в Париже, женился, живёт припеваючи, как рассказывал мне Шевченко. Устраивает две выставки в год. По приезде в Париж он устроил выставку под названием «Константинополь в розовом». А Шевченко отказался от футуризма: он объявил, что и книга его о футуризме, и картины были просто притворством. Но это, разумеется, – ошибка.

Примечания

1 Это высказывание христ. богослова Андрея Критского (ок. 660–740) о Константинополе приведено в тексте древнерус. повести «О взятии Царяграда от безбожного Махмета» (ПСРЛ. Т. 8. СПб., 1859. С. 127). В 1915–1916 гг. оно часто использовалось в рус. печати. См., например: Дурылин С. Град Софии. Царьград и Святая София в рус. народном религиозном сознании. М., 1915. Гл. I.

2 Изречение Наполеона в годы Первой мировой войны часто цитировалось в рус. прессе. Восходит к фразе, приведённой в рассказе О. де Бальзака «История императора, рассказанная старым солдатом на сеновале» из романа «Сельский врач».

3 Автор цитирует визант. историка XII в. Никиту Хониата. См.: Хониат Н. История, начинающаяся с царствования Иоанна Комнина. В 2 т. СПб.: Тип. Григория Трусова, 1860–1862. Т. 2. С. 326.

4 О храме Св. Софии (Айя Софии) см. с. 84–85,100–105 и т. д. наст. изд. Стены Феодосия – часть городских стен вокруг Константинополя, защищающих город с запада, построенных первоначально императором Феодосием II (401–450). Их длина составляет более 5 км. О древней визант. церкви монастыря Хора (мечети Кахрие), в наше время превращённой в музей, см. с. 78–81,208, 299–308 наст. изд.

5 Дафни – пригород Афин, в котором сохранилась украшенная мозаиками церковь Успения Богоматери XI в. Грищенко посетил Грецию весной-летом 1921 г.

6 Мистра – столица Морейского деспотата, последнего оплота визант. культуры на территории Греции. Была разрушена тур. войсками в 1825 г. и с тех пор не восстанавливалась. В городе сохранилось множество остатков церковных сооружений, украшенных фресками.

7 Грищенко имеет в виду ту роль, которую сыграла в формировании нового живописного стиля в итал. худож. центрах так наз. «греческая манера» (maniera greca). Её возникновение было связано с появлением в Италии, после взятия крестоносцами Константинополя в 1204 г., памятников визант. искусства.

8 Шарль Диль (1859–1944) – фр. историк и автор многих работ по истории Византии и визант. искусства. В 1919 г. опубликовал «Историю Византийской империи», в которой он описал наиболее важные внутренние процессы, влияние визант. цивилизации на соседние народы, причины величия и падения империи. Грищенко читал Диля во время своего пребывания в Константинополе (см. с. 288).

9 Пятикупольная церковь Св. Апостолов была построена сразу же после завершения строительства Св. Софии. После падения Константинополя в 1453 г. и превращения Св. Софии в мечеть именно в эту церковь была перенесена патриаршья кафедра. В 1461 г. храм был разрушен, и на его месте по приказу султана Мехмеда (Мохаммеда) II Завоевателя (Фатиха, 1432–1481) в 1470 г. была построена мечеть Фатих, первый крупный памятник осман, архитектуры. В 1766 г. она рухнула во время сильного землетрясения, и взамен неё была выстроена новая мечеть Фатих. Подр. о мечети см. с. 88, 203–208 наст. изд.

10 Андрей Рублёв выполнил список с иконы Владимирской Богоматери для владимирского Успенского собора. Тогда же, как считается, им была поновлена и сама древняя икона. Из визант. икон, бытование которых в Киевском княжестве засвидетельствовано документально, в Среднюю Русь была вывезена Андреем Боголюбским только икона Владимирской Богоматери. Привезённая из Константинополя одновременно с Владимирской икона Богоматери Пирогощей была утрачена ещё в древности.

11 Авторство этого широко известного определения принадлежит фр. историку Альфреду Рамбо (1842–1905).

12 Деревня Эюб (Эюп) находилась за стенами города, на южном берегу Золотого Рога (ныне название муниципалитета Стамбула).

О ней см. с. 170–173, а также примеч. 154 и 155.

13 Ромейская (т. е. Римская) империя, Ромея (Румелия) – самоназвание Восточной Римской империи, которая позднее получила имя Византии.

14 Имеется в виду Джалаладдин Мухаммад Руми (1207–1273) – великий перс, поэт-суфий. Суфийский духовно-практический метод (тарикат) Мевлеви (о нём см. в главе «У дервишей-вертунов»), основал в Конье его старший сын Султан Валад (1226–1312).

15 Грищенко пишет о Севастополе, занятом Вооружёнными силами Юга России под командованием генерала А.И. Деникина.

16 Речь, очевидно, идёт о солдатском верхнем обмундировании, которое в те годы ассоциировалось с «большевистской униформой» (см. также записи от 12 и 15 ноября и др.).

17 Здесь автор вспоминает события, предшествующие его приезду в Севастополь. Выбравшись из Харькова, Грищенко сумел добраться до Херсона, откуда на пароходе доплыл сначала до Одессы, а потом, в конце октября 1919 г., до Севастополя. См.: Грищенко А. Роки 6ypi i начеку. Н.-Й.: Слово, 1967. С. 99.

18 Следуя далее по тексту, можно обратить внимание, что автор в различных ситуациях отмечает то наличие, то отсутствие у него паспорта. Вероятнее всего, здесь одним и тем же словом обозначаются разные виды документов – как удостоверяющих личность, так и разрешительных, связанных с проездом, проживанием и т. п., которые у Грищенко бывали не всегда.

19 Имеется в виду двухъярусный мост Императора Александра III (он же Амурский, Старый), построенный в Екатеринославе в 1884 г. На тот момент являлся одним из самых длинных мостов в Европе. Был подорван в ночь на 15 октября 1919 г. отступавшими соединениями армии Н. Махно (см.: АрбатовЗ.Ю. Екатеринослав 1917–1922 гг. //Литература русского зарубежья. Антология в б т. Т. 1. Кн. 2. М.: Книга, 1990. С. 101).

20 Речь идёт о соборной мечети Севастополя Акъяр.

21 Возможно, имеется в виду альбом-сборник «Царьград», выпущенный под ред. И. Лазаревского в 1915 г. (М.: Изд. Д.Я. Маковского).

22 См. воспоминания А. Шемшурина (примеч. 24) об А. Грищенко – с. 446–447 наст. изд.

23 В 1919 г. Грищенко был назначен профессором живописи в Государственных Свободных Художественных мастерских (ГСХМ).

С 1918 г. являлся членом Всероссийской коллегии по делам музеев и охране памятников старины, где отвечал за вывоз из прифронтовой полосы национализированного усадебного имущества. Под «жилой», видимо, подразумевается возможность благодаря членству в коллегии иметь доступ к произведениям антиквариата, а также участие в программе госзакупок произведений искусства современных авторов.

24 Речь идёт о литературоведе Андрее Акимовиче Шемшурине (1872–1939), близком знакомом Грищенко. См. Предисловие и Приложение.

25 Первый раз Грищенко посетил Крым в 1904 г., ещё будучи студентом Петербургского университета. Затем приезжал сюда один и со своими соучениками по киевской худож. студии С.И. Светославского в 1906 и 1908 гг.

26 Владимир Александрович Денисов (1887–1970) – рус. и укр. художник, критик, товарищ Грищенко по студии С.И. Светославского.

27 Почти всё сбылось: в июле 1927 г. в Кань-сюр-мер Грищенко женился на Лиле Лавелен де Мобеж; умер в 1977 г. в возрасте 94 лет

28 На самом деле банкноты номиналом 25 рублей на лицевой стороне имели изображение Александра III. Портрет Екатерины II помещался на сторублёвых банкнотах, которые в народе назывались «катеринками» или «катеньками». «Колокольчиками» назывались тысячерублёвые банкноты, выпускавшиеся в 1919 г. конторой Госбанка Ростова-на-Дону и имевшие на лицевой стороне изображение Царь-колокола.

29 Кавказ Грищенко посетил летом 1910 г., будучи студентом Московского университета.

3 °C 17 по 28 июня 1918 г. в Цемесской бухте около Новороссийска по приказу Советского правительства было затоплено 16 кораблей Черноморского флота, чтобы они не достались герм, войскам.

31 Понт Эвксинский (Гостеприимное море, греч.) – историческое название Чёрного моря, данное ему греч. колонистами.

32 Имеется в виду западная часть Понтийских (Северо-Анатолийских) гор, тянущихся на севере Турции вдоль побережья Чёрного моря.

33 Цепь через пролив Босфор протягивалась как генуэзцами, контролировавшими пролив во второй пол. XIV в., так и, вероятнее всего, византийцами. Таким же образом византийцы перегораживали вход в акваторию константиноп. порта. Они протягивали в нач. бухты, между мысом Акрополя (ныне Сарайбурну) и Галатской башней, 700-метровое заграждение, состоявшее из деревянных колод-поплавков и железной цепи. После завоевания Константинополя турки использовали эту цепь для перекрытия Босфора.

34 Чаталджа – здесь: полуостров в европейской части Турции между Чёрным и Мраморным морями и проливом Босфор, крайний восточный выступ Балканского полуострова. На нём располагался Константинополь.

35 Румели Кавагы – рыбацкая деревушка на европ. берегу Босфора недалеко от входа в него из Чёрного моря. На прибрежных скалах возвышаются разрушенные стены замка, построенного в XVII в. султаном Мурадом IV.

36 Пиастр – европ. название куруша, денежной единицы Османской империи. Сто курушей составляли одну осман, лиру.

37 Бюйюкдере – деревня на европ. берегу Босфора, место отдыха константиноп. аристократов и иностранных дипломатов в XIX в. Здесь находилась летняя резиденция посольства царской России – деревянное здание, построенное в 1840 г.

38 Гюзельхисар (Прекрасная крепость, тур) – первоначальное название крепости Анадолухисар (Анатолийская крепость), построенной на азиатском берегу Босфора в конце XIV в. Она была возведена в самом узком месте пролива по приказу султана Баязида I (1354–1403) для подготовки осады Константинополя. Позднее сооружение было укреплено султаном Мехмедом II Завоевателем. В 1452 г., перед решающим штурмом Константинополя в целях полного контроля над Босфором тот же султан возвёл напротив неё, на европ. берегу, ещё одну крепость – Румелихисар (Румельская крепость). Обе крепости сегодня находятся в черте Стамбула.

39 Автор вспоминает череду имён, связанных с захватами или осадами Константинополя. В 515 г. до н. э. перс, царь Дарий I захватил город Византий (будущий Константинополь), сделав его своей крепостью.

В 400 г. до н. э. греч. историк Ксенофонт разумными речами остановил собственное войско, собиравшееся разграбить Византий. Согласно «Повести временных лет» (нач. XII в.), рус. князь Олег с войском в 907 г., совершив набег на Царьград, прибил щит на его воротах. В 1096 г. крестоносцы 1-го крестового похода под предводительством Готфрида IV Бульонского (1060–1100) грабили окрестности Константинополя и потерпели поражение от визант. войска.

4 °Cкутари – городок, располагавшийся на азиатском берегу Босфора напротив Константинополя. Сейчас – муниципалитет Стамбула Ускюдар.

41 До переименования в 1923 г. в Стамбул всего Константинополя Стамбулом называли только старую часть города на южном берегу бухты Золотой Рог, где раньше был расположен окружённый стенами визант. город. Напротив, на северном берегу, в Средние века появилось предместье Галата, бывшее одно время генуэзской колонией, а затем ставшее районом города, где преобладало греч. и др. немусульманское население. В описываемые годы Галата играла роль делового и торгового центра осман, столицы.

42 Речь идёт о Галатской башне, возведённой в XIV в. на высоком северном берегу Золотого Рога и позднее не раз реконструировавшейся.

43 Пера – название района, а прежде предместья Константинополя, расположенного по соседству с Галатой и также заселявшегося немусульманами. В этом районе были сконцентрированы лучшие европ. магазины, иностранные клубы и школы, христ. церкви и монастыри, а также редакции иностранных газет и гостиницы. Там находились посольства Великобритании, Франции, Австрии, Швеции и др. стран, а также царской России. Это имя носила и длинная торговая улица в центре района (её полное фр. название – Grand rue de Pera, т. е. Большая улица Перы, в настоящее время – пешеходная Истикляль). После рос. революции 1917 г. в связи с наплывом беженцев на улице и в её окрестностях возникли рус. рестораны, магазины, конторы, кабаре, игорные и публичные дома.

44 В ноябре 1918 г. в результате Мудросского перемирия была начата «мирная» оккупация Константинополя странами Антанты и фактический раздел капитулировавшей в Первой мировой войне Османской империи. В феврале 1919 г. союзные державы поделили между собой зоны ответственности в городе: англичане контролировали Галату и Перу, французы – старый город (Стамбул), итальянцы – поселения на азиатском берегу. Почему на Галатской башне, находящейся в зоне ответственности Великобритании, был вывешен флаг Франции, нам неизвестно. Возможно, Грищенко упоминает именно о фр. флаге специально для фр. издания дневника или его подводит память.

45 Башня Леандра (Кыз Кулеси, т. е. Девичья башня, тур} построена на подводных камнях в проливе Босфор, в 200 м от азиатского берега, где находится Ускюдар (см. примеч. 40).

46 Выехав из Крыма на территорию Османской империи, Грищенко избежал призыва в армию генерала Деникина.

47 См. примеч. 28.

48 Галатской лестницей, или просто Лестницей, называли улицу Юксек Калдырым, ступенчатый спуск к Золотому Рогу, продолжающий Большую улицу Перы.

49 Речь идёт о башне Баязид, построенной в качестве пожарной смотровой вышки (нач. XIX в.). См. также примеч. 122.

50 Грищенко описывает дворик мечети Баязида II (нач. XVI в.). См. также примеч. 65.

51 Мехмедие или мечеть Фатих (Завоевателя) – см. примеч. 9.

52 Цистерна Аспара – открытый городской резервуар для пресной воды, построенный в V в. визант. полководцем Аспаром. Находится в сев. – зап. части старого города рядом с мечетью султана Селима I (см. примеч. 74).

53 Имеется в виду минарет мечети Кахрие (визант. церковь Христа Спасителя (Пантократора) монастыря в Хоре, XIV в.).

54 Грищенко имеет в виду развалины Нового (Малого) Влахернского дворца (Текфур-Серая) – см. примеч. 186.

55 Речь идёт о землетрясении в июне 1894 г.

56 Мозаики в первом нартексе церкви Христа Спасителя в Хоре сохранились, но были открыты после отъезда Грищенко, в конце 1920-х гг.

57 Речь идёт о капелле, примыкающей к церкви с юга, её фресковый ансамбль принадлежит к числу выдающихся памятников визант. монументальной живописи. Окончательно фрески были расчищены только в конце 1940-х гг.

58 Эдирнекапы (Адрианопольские ворота; они же ворота Гарисса) – часть ранневизант. крепостных стен, окружавших город с запада.

59 Речь идёт о госпитале № 1 Российского общества Красного Креста (см.: Русское Воскресение // 13 февр. 1921. С. 14). Он помещался в здании бывшего госпиталя Св. Николая в квартале Харбие на сев. стороне Золотого Рога, за районом Пера и площадью Таксим.

60 Леонид Романович Сологуб (1884–1956) – архитектор и живописец.

Его архитект. проекты экспонировались на выставках «Мир искусства», был близок к группе М. Ларионова. После Гражданской войны оказался в Екатеринодаре, где служил художником при агитационном отделении Добровольческой армии. Почти двухлетний путь эмиграции Сологуба в Нидерланды лежал через Константинополь.

61 Имеется в виду Виктор Сергеевич Барт (1887–1954) – художник ларионовской группы, с которым Сологуб дружил и с которым вместе работал над рядом архитект. проектов.

62 Возможно, ошибка памяти Грищенко, поскольку в биографиях Сологуба указывается, что осенью 1919 г. он был ещё в Новороссийске.

63 Скорее всего, речь идёт об одном из кварталов Египетского базара (Мисир чаршиси), центральную улицу которого Грищенко описывает далее (см. с. 136). Здесь находились лавки резчиков по дереву, продавались сами предметы мебели и материалы для инкрустации. См. также примеч. 108.

64 Имеется в виду запах рогов парнокопытных, используемых для инкрустации деревянных изделий.

65 Грищенко ранее уже описывал двор мечети Баязид – см. с. 76. Мечеть Баязид, построенная в нач. XVI в. по приказу султана Баязида II (1447–1512), находится в старой части города рядом с Большим базаром (см. примеч. 81). Является первым сохранившимся образцом крупной имперской мечети. Интерьер мечети в уменьшенном виде повторяет интерьер Св. Софии.

66 Имеется в виду форум (торговая площадь) Феодосия, который был построен при рим. императоре Константине I Великом (272–337) как Бычий форум (Forum Tauri,лат), но переименован в кон. IV в. в честь последнего императора единой Римской империи Феодосия I Великого (337–395).

67 Традиционно освоение техникой игры на гитаре считается несложным.

68 Пероты, перотцы – жители Перы.

69 Касымпаша – в описываемое время пригород Константинополя рядом с районом Пера.

7 °Cтарым мостом (или далее в тексте Эски-Кепру) Грищенко называет деревянный Галатский мост, снятый в 1912 г. со своего места у входа в Золотой Рог и перенесённый в глубину бухты. Им заменили повреждённый мост Хайратийе, который соединял окраину Галаты с районом Ункапаны на южном берегу. В 1936 г. Старый мост был разрушен сильным штормом.

71 Эни-Кепру (Йени Кёпрю, т. е. Новый мост, тур.) – новый Галатский мост, отстроенный в 1912 г. За проход и проезд через него также взималась плата. Разрушен пожаром в 1992 г.

72 О Старом Серае (Топкапы) подр. см. с. 412–417, а также примеч. 109,365.

73 Акведук Валента, построенный в IV в., находился в центре визант. города и являлся частью системы его водоснабжения.

74 Мечеть Селима I находится на южном берегу Золотого Рога. Сооружена в 1520–1522 гг. по приказу Сулеймана I Великолепного (см. примеч. 120) в честь его отца, девятого султана Османской империи Селима I Явуза (Грозного) (1465–1520). Рядом с мечетью построен мавзолей султана.

75 Аксарай – микрорайон в старой, визант. части Константинополя, выходящий на берег Мраморного моря.

76 Мария Константиновна Башкирцева (1858–1884) – рус. художница, родившаяся в Полтавской губ.; большую часть жизни провела во Франции. Дневник, который она вела с 12 лет на французском, был переведён на многие языки. В 1870-х гг. Башкирцева навещала отца в его имении под Полтавой, благодаря чему, вероятно, и появились в её дневнике описания укр. праздников. В России дневник Башкирцевой стал очень популярным в нач. XX в.

77 В канун Старого Нового года у восточных славян происходит отдание праздника Рождества (Щедрый вечер). На этот же день приходится почитание Маланки Римлянки, героини празднования Щедрого вечера. В её роли всегда выступал переодетый юноша.

78 Здесь «запеканка» – водка с пряными специями, мёдом и др. добавками, выдержанная в печи.

79 К кон. 1919 – нач. 1920 гг. под контролем большевиков оказалась почти вся Украина. Часть отступающих соединений Вооружённых сил Юга России перешла границу Польши, др. была переброшена в Крым.

Отъезд русских обратно в Крым, о котором упоминает автор, был связан с мобилизацией, периодически объявлявшейся союзными властями среди рус. военных в Константинополе.

80 Речь идёт о кн.: Антоний, иеромонах. Путеводитель по Константинополю. Описание замечательных и святых мест. Константинополь, 1883 (2-е изд.: Одесса, 1884).

81 Грищенко говорит о Большом базаре (Капалычарши, Буюк Чарши), находящемся в старой части города. Этот крытый базар делится на кварталы, каждый из которых предназначен для особого рода товаров. В наши дни базар насчитывает более 60 улочек, часть из которых сохранилась ещё с визант. времён.

82 Августейон – церемониальная площадь перед храмом Св. Софии в визант. Константинополе. Сейчас на этом месте площадь Св. Софии.

83 Патриарх Мина – патриарх Константинопольский в 536–552 гг.

84 Атмейдан (Конная площадь, тур} — во времена Османской империи название главной площади Стамбула, расположенной на месте визант. ипподрома. В IV и X вв. на ней было установлено несколько монументов, а в 1900 г. – Немецкий фонтан. В настоящее время является частью площади Султанахмет. Отделанный мрамором мавзолей Ахмеда I построен в 1619 г. рядом с площадью Атмейдан, находится в сев. – зап. части комплекса Голубой мечети (см. примеч. 132), внутри – саркофаги султана, его жены и детей.

85 Имеется в виду чернокожий военнослужащий армии Французской республики, стрелок из Сенегала, на тот момент бывшего фр. колонией. Как писал один из мемуаристов, их «отношение к русским было самое неприязненное и бесцеремонное. В 1918 году в бою под Одессой и, кажется, под Николаевом этому сенегальскому полку довольно сильно досталось от красных. Теперь они мстили всем русским вообще и называли их не иначе как "большевики"» (см.: Слободской А. Среди эмиграции. С. 59).

86 Йени-Джами (Новая мечеть, тур} или Валиде Султан Джами (мечеть Султанши-матери, тур}, или Йени Валиде Султан Джами – мечеть, построенная в XVII в. на берегу Золотого Рога в визант. части города, в историческом квартале Эминёню, рядом с пешеходным Галатским мостом (Новым) и Египетским базаром.

87 Автор говорит о Банкалар джаддеси, одной из улиц в финансовых кварталах Галаты, где находится множество банков.

88 Войска союзников были расквартированы в осман, казармах, находившихся на территории нынешнего парка Таксим-Гези.

89 Таганрог был отбит у армии Деникина б января 1920 г. силами 1-й Конной армии под командованием С.М. Будённого. В Новороссийск части Красной Армии вошли лишь 27 марта.

90 Видимо, имеется в виду военврач из Петербурга, профессор Новороссийского университета в Одессе Пётр Александрович Вальтер (1856–1932).

91 Татавля (Татавла, Татавола) – возникшая в XVI в. греч. деревушка вблизи Константинополя, где находится базилика Св. Димитрия. Сейчас это часть Стамбула, район Куртулуш.

92 Британская Индийская армия, набиравшаяся из добровольцев, принимала участие в Первой мировой войне, в том числе в действиях против Османской империи.

93 Имеется в виду Болгарский госпиталь, находившийся в районе Шишли (см. примеч. 306).

94 Измир (также Смирна) – тур. город на восточном побережье Эгейского моря, второй по значению коммерческий порт страны. На его территории ранее находилась античная Смирна. В нач. XX в. почти половину жителей Измира составляли греки; армян и евреев было меньше 20 процентов.

95 Анадол – Анатолия, т. е. Малая Азия.

96 Имеется в виду подворье афонского Андреевского скита с церковью Св. Андрея Первозванного, находившееся в Галате.

97 Эти слова широко известны в версии рус. публициста и общественного деятеля В.В. Шульгина, который в серии очерков «1920 год» написал:

«В летописях 1920 год будет отмечен как год мирного завоевания Константинополя русскими». Фраза Шульгина, однако, появилась лишь в декабре 1920-го, после того как на Босфор прибыли суда из Крыма с самым большим количеством беженцев (до 160 тыс. человек), и, несомненно, отражала именно это масштабное событие. Либо Грищенко действительно встретил похожее высказывание в одном из журналов нач. 1920 г., либо это более поздняя авторская вставка.

98 Речь идёт о часовне Св. Пантелеймона, находившейся на территории госпиталя (сейчас превращена в мечеть).

99 Речь идёт о рус. консульстве, которое продолжало функционировать в Константинополе. Обязанности консула в Стамбуле в это время исполнял Николай Петрович Якимов.

100 Мечеть Рустема-паши, расположенная в визант. части города недалеко от Галатского моста, построена в 1561 г. по приказу великого визиря Рустема-паши знаменитым осман, архитектором Абдульменнаном оглу Синанеддином Юсуфом Синаном (1489–1588). Считается одной из самых прекрасных мечетей Стамбула. Подр. о ней см. с. 202 наст. изд.

101 Сулеймание – одна из самых крупных стамбульских мечетей, находящаяся в визант. части города чуть западнее мечети Рустема-паши. Была сооружена в 1550–1557 гг. по приказу султана Сулеймана I (см. примеч. 120) на основе архитект. плана храма Св. Софии архитектором Синаном. Подр. о ней см. с. 215–216 наст. изд.

102 «Ходя», «ходи» – широко распространённое в дореволюционной России прозвище китайцев. См. рассказ МА Булгакова «Китайская история».

103 Принцевы острова – архипелаг из 9 островов в Мраморном море, ныне административно относящийся к Стамбулу. Самые крупные и заселённые острова: Принкипо (ныне – Бюйюкада), Халки (Хейбелиада), Антигони (Бургазада) и Проти (Кыналыада), жителями которых в нач. XX в. в основном были греки, армяне, левантинцы, а также турки. Имеющие красивые ландшафты, мягкий климат, хорошие пляжи, множество вилл острова являлись излюбленными местами отдыха константинопольцев. В период оккупации города странами Антанты острова были поделены между разными государствами, на них создавались лагеря для рос. беженцев.

104 Речь идёт о самом крупном из Принцевых островов, о. Принкипо, находившемся в зоне ответственности англичан. На нём было размещено и самое большое количество русских (более 1500 чел. к маю 1920 г.). Один из беженцев писал в своих воспоминаниях: «Лучшее питание было на острове Принкипо, у англичан, и здесь были сосредоточены преимущественно привилегированные слои беженства. Попасть туда рядовому беженцу было невозможно – требовалась протекция и рекомендация. Вообще же расселение беженцев на острова производилось строго по "признаку и породе"» (см.: Слободской А. Среди эмиграции. С. 64). Комендантом Принкипо был полковник Баллард (он упоминается в записи от 22 июля 1920 г.).

105 Вилла принадлежала семье банкира М. Фреско, проживавшей в Стамбуле.

106 Стены аркад двора и интерьер мечети украшены фаянсовыми плитками из Изника, центра производства декоративной керамики XVI–XVII вв.

107 Имеются в виду улочки на южном берегу Золотого Рога напротив Галаты; там во времена Византии также находились кварталы венецианцев, генуэзцев и др. итал. колонистов.

108 Египетский базар, основной ассортимент которого составляют восточные сладости, пряности, специи и деликатесы, был построен во второй пол. XVII в. Находится на южном берегу Золотого Рога рядом с Йени-Джами.

109 Сарайбурну (Дворцовый мыс, тур} — мыс в проливе Босфор, на котором стоит султанский дворец Топкапы (Старый Серай).

110 Хайдарпаша – железнодорожный вокзал Анатолийской железной дороги на азиатском берегу Босфора, с которого поезда отправлялись в страны Ближнего Востока. Рядом с вокзалом – пароходная пристань и набережная.

111 В сер. марта 1920 г. в Османской империи разразился серьёзный полит, кризис. В результате неподчинения тур. правительства требованиям Антанты в ночь с 15 на 1 б марта брит, войска начали занимать ключевые здания столицы и арестовывать националистов. Тур. парламент, выразивший протест против этих действий, 18 марта был разогнан, депутаты арестованы.

Город был официально оккупирован. Мысли о возможных бомбардировках Константинополя странами Антанты, уже возникавшие в тексте Грищенко, отражали общие тревожные настроения жителей города в общей ситуации полит, неопределённости. Союзные войска были выведены из города лишь после подписания 11 октября 1922 г. Муданийского перемирия.

112 На вершине северного холма острова (холма Христа) находится православный монастырь Преображения Господня, основанный ещё в визант. эпоху.

113 Император Константин скончался в пригороде Никомедии и был захоронен в церкви Св. Апостолов в Константинополе. Мехмед Завоеватель умер в местечке Гебзе на берегу Измитского залива, тело захоронено в мавзолее при мечети Фатих.

114 Адмиралтейство (Министерство военно-морского флота) находилось на северном берегу Золотого Рога в пригороде Касымпаша (см. примеч. 69). Здание было построено в 1865–1869 гг. Сейчас здесь расположено командование Черноморским флотом.

115 Речь идёт о фонтане валиде-султан Салихи у мечети Азап Капи, построенном в 1732–1733 гг. матерью султана Махмуда I Салихой.

11 б Фонтан Ахмеда III построен в 1728 г. в стиле осман, рококо, считается самым красивым среди фонтанов Константинополя. Находится около Св. Софии, у Имперских ворот (Баб-и-Хюмайюн) Топкапы. Автор сравнивает его с тем фонтаном, который он обнаружил в тот же день у Адмиралтейства (Галатой Грищенко называет здесь всю территорию города, лежащую к северу от Золотого Рога).

117 Сквозь ворота Грищенко вошёл в султанский дворец Топкапы (Старый Серай), его первый двор носит название «Двор янычар», так как в нём размещались пехотинцы султанского войска, профессиональные солдаты-невольники (янычары).

118 Церковь Св. Ирины, находящаяся в Первом дворе Топкапы, является одной из самых ранних визант. церквей. Отстроенная в нач. IV в., она пострадала при пожарах в VI в. и была отстроена заново. Также восстанавливалась после землетрясения в VIII в. После завоевания Константинополя, в отличие от др. визант. церквей, в мечеть переделана не была, а использовалась под оружейные склады.

119 Во Дворе янычар в то время ещё сохранялся огромный платан, которому, как полагали, насчитывалось более 10ОО лет. В дупле дерева, почерневшем от дыма, янычары готовили пищу, вокруг него они собирались для важных советов.

12 °Cулейман I Кануни, в европ. традиции Великолепный (1494–1566) – величайший султан династии Османов, который вёл обширные завоевательные войны в Европе и Азии, расширив границы империи. Был покровителем художников и поэтов. Его официальная жена, имевшая славянское происхождение, была известна в Европе под именем Роксолана (ок. 1502–1558; см. с. 217, 263, 268 наст. изд.). Султан захоронен в саду мечети Сулеймание в восьмиугольном мавзолее, украшенном фаянсовыми панно, недалеко от него – усыпальница Роксоланы. Венецианскому художнику Доменико де Франчески (Domenico de'Franceschi), сделавшему ряд гравюр с изображением осман, правителя, принадлежит гравюра на дереве «Парад победы султана Сулеймана ⁄ шествие» (1565) с торжественной процессией во главе с султаном, въезжающей во дворец.

121 Чинили-киоск (Изразцовый павильон, тур.) – небольшой павильон в Старом Серае (напротив Археологического музея); построен в 1472 г. Мехмедом Завоевателем для размещения в нём гарема. Имеет форму греч. креста с шестиугольной апсидой, снаружи и внутри выложен голубыми и зелёными фаянсами.

122 О Бычьем форуме см. примеч. 66. Впоследствии на этом месте возникла площадь Баязид, на которой расположена мечеть Баязид (см. примеч. 65). Рядом с площадью находятся ворота Баязид, ведущие к Большому базару. Неподалёку от форума, на площади Филадельфион в первой половине IV в. был построен Капитолий, где поначалу находились языческие храмы и святилища, а с 425 г. – высшее учебное заведение. Здание Министерства войны (Сераскиерата) было построено в 1864–1866 гг. между мечетями Баязид и Сулеймание (сейчас оно является главным зданием Стамбульского университета). Рядом с ним находится пожарная башня Баязид, называемая также Сераскиерат, построенная в сер. XVIII в.

123 Мессе (Меса) – визант. название центральной улицы города, на которой находились храм Св. Софии, дворцы Антиоха и Лавза, форумы Константина, Феодосия, Аркадия, площадь Филадельфион с Капитолием, др. сооружения. В описываемое время и сейчас на её месте – несколько переходящих друг в друга улиц с др. названиями.

124 Форум императора Константина I Великого построен в первой пол. IV в. при основании Константинополя. На месте форума Константина сейчас находится площадь Чемберлиташ.

125 См. примеч. 81.

126 Крепость Семи башен (Семибашенный замок, тур. Едикуле) была построена Мехмедом Завоевателем вскоре после захвата Константинополя (1458). Представляет собой внутреннюю пристройку к южной части стен Феодосия (см. примеч. 4). Две крепостные башни долгое время служили тюрьмой для опальных политиков, в том числе для послов иностранных держав, которым объявлялась война.

127 Платея – квартал на берегу Золотого Рога, где селились венецианские купцы.

128 Мустафа Кемаль (Ататюрк, 1881–1938) – президент Турецкой республики с 1923 г. В 1919 г. возглавил нац. – освобод. движение, добивавшееся независимости страны, падения власти султана и модернизации общества и государства. 23 апреля 1919 г. Кемаль сформировал в Агоре (Анкаре) свой парламент, Великое национальное собрание Турции, ставший альтернативным органом власти, а 1 мая султанским указом был приговорён к смерти.

129 Мармара – здесь: Мраморное море.

130 Грищенко упоминает описанный в «Повести временных лет» рассказ киевскому князю Владимиру его послов в Константинополь, которые побывали на службе в соборе Св. Софии: «И пришли мы в Греческую землю, и ввели нас туда, где служат они Богу своему, и не знали – на небе или на земле мы, ибо нет на земле такого зрелища и красоты такой, и не знаем, как и рассказать об этом. Знаем только, что пребывает там Бог с людьми, и служба их лучше, чем во всех странах».

131 Дуччо ди Буонинсенья (ок. 1260–1318/9) – итал. художник, в творчестве которого прослеживаются влияния визант. искусства. Гипотезу об «учёбе» Дуччо в Константинополе впервые высказал амер, искусствовед Б. Беренсон (см.: Berenson В. The Central Italian Painters of the Renaissance. N – Y.; London, 1897. P. 41).

132 Мечеть Ахмедие, мечеть султана Ахмеда (Султанхмет), или Голубая мечеть, – самая крупная и значительная мечеть Стамбула, расположенная напротив Св. Софии на месте построек Большого (Священного) императ, дворца и части Ипподрома (см. примеч. 84). Построенная в 161 б г. по приказу султана Ахмеда I (1590–1617), считается выдающимся памятником осман, архитектуры (здание спроектировано одним из учеников Синана). В декорациях интерьера использованы белые и голубые керамические изразцы.

133 Имеется в виду низко висящая на цепях люстра с двумя огромными в диаметре металлическими ободами.

134 Сахабы – сподвижники пророка Магомеда, которые виделись с ним и уверовали в него. Надписи исполнены знаменитым каллиграфом XVII в. Касимом Губари.

135 См. примеч. 84.

136 Имеется в виду Большой императ, дворец; см. прмеч. 132.

137 На колонне возвышалась бронзовая конная статуя Юстиниана с простёртой дланью (опрокинута турками в нач. XVI в.).

138 Улица Диван-Йолу – центральная улица в старом городе, шедшая от границ парка около Св. Софии до мечети Баязид и практически совпадала с улицей Меса, главной магистралью древнего Константинополя. Сейчас улица с этим названием примерно вдвое короче. См. также примеч. 123.

139 Змеиная колонна является фрагментом древнегр. памятника, установленного в храме Аполлона в Дельфах в честь битвы греков с персами при Платеях. Одна голова змеи хранится в Стамбульском Археология, музее.

140 Spina – название продольной линии, делившей пространство рим. цирка или ипподрома.

141 Речь идёт о так называемом обелиске Феодосия, изначально находившемся в Карнакском храме в Фивах; воздвигнут фараоном Тутмосом III (ок. 1460 г. до н. э.). Во время доставки из Египта гранит обелиска треснул и в Константинополе в 390 г. была установлена только его верхняя часть.

142 Лигейя – в ант. мифологии одна из сирен, привлекавших мореплавателей пением и игрой на двуствольной флейте.

143 Имеется в виду металлическая решётка, которой огорожено основание обелиска.

144 Речь идёт об обелиске Константина Багрянородного (X в.).

145 Церковь Св. Стефана находилась на территории входившего в комплекс дворца Дафна.

146 Пропонтида (предморье, др. – греч) – древнее название Мраморного моря.

147 Речь идёт об известном восстании «Ника».

148 Имеется в виду подавление султаном Махмудом II восстания корпуса янычар в июне 1826 г.

149 Речь идёт о книге фр. исследователя Ж. Лабарта (Labarthe J. Le Palais Imperial de Constantinople et ses abords. P.: Librarie Archeologique de Victor Didron, 1861), в которой описание устройства Большого императ, дворца, как и у всех других авторов, основаны на двух лит. источниках X в. – книге «О церемониях» императора Константина Багрянородного и «Отчете о посольстве в Константинополь» епископа Кремоны Литупранда.

150 Фрески на стенах южной и северной башенных лестниц собора Св. Софии в Киеве изображают сцены охоты и развлечений императ, двора в Константинополе.

151 Имеется в виду патриарх Анфимий, обвинённый в монофизитской ереси и низложенный в 536 г.

152 Министерство юстиции находилось восточнее Св. Софии, впоследствии здание было разрушено.

153 Речь идёт о зале Магнаврского дворца (от лат. magna aula – большой зал), замыкавшего императ, комплекс с севера.

154 Мечеть Эюб Султан появилась в 1458 г., через 5 лет после завоевания османами Константинополя. Была местом проведения церемоний коронования султанов. Была полностью реконструирована в XIX в.

155 В честь Эюб-Ансара (Абу Айюб аль-Ансари), знаменосца и сподвижника Магомета, деревня и получила своё название.

156 За аббревиатурой «С.М.» скрыт Сергей Константинович Маковский (1877–1962) – худож. критик и поэт, издатель лит. – худож. журнала «Аполлон». В Стамбул приехал в феврале 1920 г.

157 Пётр и Григорий – братья А. Грищенко.

158 Имеется в виду квартал Платея – см. примеч. 127.

159 Здесь – багряник, кустарник, цветущий в конце апреля розовыми, сиреневыми и жёлтыми цветами.

160 Церковь Св. Сергия и Вакха, называемая также Малая Св. София (Кучук Айя София), сооружена в первой трети VI в. юго-зап. Ахмедие на берегу Мраморного моря. В эпоху Баязида II (см. примеч. 363) была превращена в мечеть. Рядом с мечетью вдоль берега моря тянется железнодорожное полотно, по которому поезда уходят вглубь европ. континента.

161 Считается, что строителями храма были Анфимий и Исидор, те же мастера, которые затем построили Св. Софию.

162 Имеются в виду мраморные резные плиты, которые покрывают нижнюю часть антаблемента (балки, опирающейся на колонны первого яруса).

163 Буколеон – визант. дворец, построенный в V в. как приморская резиденция императоров в ограде Большого дворца и перестроенный в IX в. После его разорения в XIII в. крестоносцами стал приходить в упадок, часть его развалин была снесена во второй половине в 1873 г. при строительстве железной дороги.

164 В нач. XVII в., т. е. за 300 лет до описываемых событий, запорожские казаки под предводительством гетмана Петра Кононовича Сагайдачного (ок. 1582–1622) совершали набеги на земли Османской империи, в частности, на Трапезунд и Константинополь. Приводится цитата из музыкальной композиции укр. писателя и композитора Петра Нещинского (1832–1896) по пьесе Тараса Шевченко «Назар Стодоля» (1875).

165 Имеются в виду врата Высокая Порта, которые ведут во дворец Великого визиря. Они расположены напротив Старого Серая; сам дворец сгорел в 1911 г.

166 Здесь и далее Большой базиликой Грищенко называет Айю Софию.

167 Речь идёт о парке Гюльхане – см. самый конец записи от 22 марта 1920 г. (с. 148).

168 Речь идёт о так наз. Готской колонне (III–IV в.).

169 Бизант – легендарный основатель города Византия, который впоследствии стал Константинополем.

170 Предполагаем, что за инициалом «Н.» скрывается Нина Михайловна Пантюхова (1883–1942), организатор одного из первых в России скаутских отрядов. В это время вместе с мужем, О.И. Пантюховым, и двумя сыновьями она находилась на Принкипо. Помимо ряда совпадений (стрижка, проживание в Петербурге) на возможность такого предположения также указывает последний разговор героев, из которого Грищенко узнает о том, что Н. с семьёй уезжает в Сербию (см. с. 434 наст. изд.). Из воспоминаний О. Пантюхова известно, что в течение 1920–1921 гг. он предпринимал попытки выехать в Югославию.

См.: Пантюхов О. О днях былых. С. 11, 280.

171 Возможно, имеется в виду художница Екатерина Андреевна Катуар (1895–1978; с 1924 г. – замужем за А.П. Струве).

172 За инициалом «И.» в оригинале скрыт Дмитрий Васильевич Измайлович (1890–1976) – рус. и бразил. художник. Родился в Украине, закончил кадетский корпус и военное училище, участвовал в Первой мировой войне. В 1918–1919 гг. учился живописи в Украинской академии искусства. В Константинополе жил в 1919–1927 гг., за это время сделал более 1000 работ. Занимался исследованиями визант. искусства в Русском археологическом институте в Константинополе, копировал фрески и мозаики в храмах. Написал по просьбе византолога В.Н. Лазарева доклад, посвящённый состоянию настенной живописи в Кахрие-Джами (см.: Утургаури С. Белые русские на Босфоре. 1919–1929. М.: МБА, 2013. С. 223; доклад опубликован в журнале «Творчество» – 1992. № 1. С. 32–33). Состоял в Союзе русских художников в Константинополе, где был куратором выставок. Его персональная выставка была организована в обществе «Маяк» (см. примеч. 320). Впоследствии переехал в Бразилию.

173 Пьер Лоти (наст, имя Луи-Мари Жюльен Вио, 1850–1923) – фр. морской офицер, писатель, известный «колониальными» романами, повествующими о любовных приключениях европейца в различных экзотических странах. Путешествовал по Востоку, впервые побывал в Константинополе в 1876–1877 гг., затем приезжал туда неоднократно. Его перу принадлежат основанный на личных впечатлениях любовный роман «Азиаде» (1879) и др. книги о Турции. Гуляя по Константинополю, Лоти надевал феску, в ней он и изображён на портрете работы Анри Руссо.

174 Имеется в виду монография Эли Фора (Fa иге Е. Henri Matisse. R: Cahiers d'aujourd'hui, 1920). «Новой» Грищенко называет её, поскольку в том же году, но ранее, вышла первая книга о творчестве художника, написанная его другом М. Семба (SembatM. Matisse et son oeuvre. R: NRF, 1920).

175 Речь идёт о художнике Владимире Васильевиче Бобрицком (1898–1986) – члене харьковской авангардистской группы «Союз семи» (1913–1919), который жил в Константинополе в 1919–1921 гг. Бобрицкий входил в Союз русских художников в Константинополе (1921–1923), делал декорации и костюмы для рус. балета. С 1919 г. был женат на Лидии Третьяковой. Переехал в США, где работал как прикладной график и плакатист.

176 За инициалом «Л.» в оригинале скрыта Лидия Павловна Бобрицкая (урожд. Третьякова) – первым браком была замужем за художником В. Ермиловым. В Константинополе с 1919 г., уехала в США вместе с мужем в 1923 г.

177 О связях нового искусства с «работами сумасшедших и преступников» Маковский упоминает в кн.: Маковский С. Последние итоги живописи. Берлин: Рус. универсальное изд., 1922. С. 119.

178 Речь идёт о Константине Егоровиче Маковском (1839–1915) – одном из ранних участников товарищества передвижников. В 1880-х гг. стал модным портретистом, автором больших исторических полотен. Славился своей яркой, пастозной живописью.

179 Имеется в виду Йени-Джами – см. примеч. 86.

180 Рикаты или ракаты – коленопреклонения, совершаемые верующими во время намаза. Их количество во время утреннего, полуденного, вечернего и т. д. намазов строго определено.

181 См. примеч. 9.

182 Речь идёт о деревянных раскладных подставках (курси) для чтения Корана.

183 Фанар – район Константинополя, в котором после завоевания его турками селилось греч. население, большей частью богатые торговцы. Грищенко описывает греч. церковь Св. Марии Монгольской (Панагии Мухлиотиссы), единственную в городе, не обращённую после завоевания в мечеть. Церковь неоднократно ремонтировалась и перестраивалась, чем объясняется её невыразительный облик.

184 Здесь имеется в виду район Фатих вокруг одноимённой мечети. Ныне это название муниципалитета Стамбула, охватывающего всю его старую, византийскую часть.

185 Храм Св. Апостолов был построен в 330 г. по приказу Константина I Великого. Был главным храмом столицы до появления храма Св. Софии. В сер. VI в. при императоре Юстиниане I на месте базилики построили другой храм, служивший усыпальницей императ, семейства. Храм был разграблен крестоносцами Четвёртого крестового похода (1204), а в 1461 г. был снесён завоевавшими город османами.

186 Текфур-Серай – тур. имя Нового, или Малого Влахернского дворца визант. императоров, называющегося также дворцом Константина Багрянородного, расположенного в сев. – зап. части старого города, недалеко от Адрианопольских ворот и берега Золотого Рога. Его стены, сложенные из чередующихся рядов плинфы и камня, являлись частью стен Феодосия (см. примеч. 4). Дворец был частью императ, резиденции Влахерны (см. прмеч. 348). К нашему времени сохранились лишь его руины.

187 Балат – расположенный по соседству с Влахернским дворцовым комплексом традиционный евр. квартал, заселявшийся с XV в. сефардами. В нём находится старейшая стамбульская синагога.

188 Наиболее вероятно, что «писателем Л.» был Борис Александрович Лазаревский (1871–1936) – сын известного укр. историка А.М. Лазаревского, автора повестей и рассказов на рус. и укр. языках.

Б. Лазаревский жил в Константинополе в 1920–1921 гг. В 1920 г. он выпустил там две книги прозы, также сотрудничал с журн. «Зарницы» (1921), был членом Союза русских писателей и журналистов, основанного в Константинополе в нач. 1921 г. Впоследствии обосновался в Париже.

189 См. примеч. 105.

190 Малтепе – пригород Константинополя на азиатском материке, выходивший на побережье Мраморного моря и застроенный загородными домами. Находится напротив Принцевых островов.

191 О Синане см. примеч. 100,101,256, 316.

192 См. примеч. 120.

193 Сведения легендарны. Имена архитекторов храма, псковских мастеров Постника и Бармы, упоминаются в летописях в качестве строителей и после возведения собора Василия Блаженного.

194 Бульгурлю – название холма в Скутари (240 м). О нём писал

фр. поэт Теофиль Готье в своём очерке о Константинополе (1853): «С вершины горы, увенчанной букетом деревьев, взор обнимает всё течение Босфора; Мраморное море с туманными пятнами Принцевых островов блестит вдали яркой, прекрасной картиной». У подножия горы находилась деревня Бульгурлю. Ближе к устью Босфора расположено самое большое в Стамбуле мусульманское кладбище Караджаахмет, раньше называвшееся Буюк-Мезаристан, т. е. Большое кладбище (тур.).

195 Маленькая мечеть Чинили в Скутари построена в XVII в. одним из последователей Синана. Её стены внутри и снаружи покрыты фаянсовой мозаикой.

196 Эски Валиде (Атик Валиде) – большая мечеть в Скутари, построенная Синаном в 1583 г. в честь Нурбану-Султан (1525/1530-1583), жены султана Селима III и матери Мурада III.

197 Мечеть Йени-Валиде в Скутари была построена в нач. XVIII в. для султана Ахмеда III в честь его матери Эметуллы Рабия Гюльнуш-султан (1642–1715).

198 В нач. XX в. название Бебек носила деревня на европ. берегу Босфора, расположенная в узкой долине среди холмов. Была населена в основном греками, армянами и евреями.

199 Долмабахче – это название поначалу относилось к саду, тянущемуся вдоль европ. берега Босфора, известному, в частности, тем, что в нём проводились буйные оргии янычар. В сер. XIX в. на его месте был построен дворец, куда султаны перебрались из дворца Топкапы, затем разросшийся в целый дворцовый комплекс. Позднее он стал летней резиденцией тур. президента М. Кемаля, затем музеем.

20 °Cабиль, себиль – общественный источник питьевой воды (фонтан) в восточных странах, располагавшийся у мечетей или на пересечениях дорог. Сабилями также являются фонтан Ахмеда III и многие др., встречающиеся в описании Грищенко.

201 Имеется в виду мавзолей Эюба-аль-Ансари, см. примеч. 155.

202 Айван-Серай – сев. – зап. оконечность старого города рядом с историческим еврейским районом Балат, также название пароходной пристани на Золотом Роге. Автор вернулся из пригорода внутрь городских стен, в ту часть Константинополя, где находятся Текфур-Серай и мечеть Кахрие.

203 27 – номер подводной лодки, который вместе со стоящей перед ним буквой, обозначающей тип модели, указывался на ограждении рубки. Речь, скорее всего, идёт о брит, подлодках типа L, которые вошли в эксплуатацию к кон. 1917 г. и почти не принимали участия в Первой мировой войне, однако оказывали помощь рус. белому движению.

204 Вероятно, руководительница одной из амер, организаций, связанных с оказанием помощи рус. беженцам (см. примеч. 302).

205 См. примеч. 188.

206 Речь идёт о попытке организации сов. – пол. мирных переговоров, предпринятых министром иностранных дел Великобритании Дж. Н. Керзоном в его ноте от 11 июля. 16 июля нота была отвергнута Пленумом ЦК РКП(б), что привело к большим потерям Советского государства в войне с Польшей.

207 Возможно, так воспринималась попытка начала переговоров с РСФСР, о которой речь идёт выше (см. примеч. 206). Но, скорее всего, имеется в виду дипломатическое сближение кемалистской Турции и Советской России. Весной-летом 1920 г. Великое национальное собрание Турции, находящееся в Анкаре, и Народный комиссариат иностранных дел РСФСР предприняли встречные шаги к установлению дипломатических отношений между странами. 3 июня 1920 г., когда Г.В. Чичерин направил официальный ответ на предложение М. Кемаля о политическом, военном и финансовом сотрудничестве, сейчас считается фактической датой установления таковых.

208 Имеются в виду аркады боковых галерей верхнего яруса.

209 Для поддержания нефов храма Св. Софии были использованы 8 колонн из зелёного мрамора храма Артемиды (Дианы) в Эфесе (V в. до н. э.). В III в. храм был разграблен готами, в кон. IV в. был заброшен, затем постепенно разобран на строительные материалы.

210 Мозаика в абсиде Софии была открыта только в 1930-е гг. Т. Уиттмором (см. примеч. 377). О её существовании было известно на основании рисунков, сделанных европ. путешественниками в XVII – нач. XVIII в. Позднее она, как и вся греч. декорация храма, была покрыта штукатуркой. По аналогии с известной мозаикой в абсиде собора Софии Киевской Грищенко предполагал, что абсиду главного константиноп. храма также украшала фигура Богоматери-Оранты, изображённой с поднятыми, в знак защиты города, руками. В действительности, в Св. Софии использован другой иконографический тип – Богоматерь с младенцем, сидящая на троне.

211 Пётр Пустынник, он же Пётр Амьенский (ок. 1050–1115) – проповедник, аскет, духовный лидер Крестового похода бедноты, с которого начался Первый крестовый поход; добрался со своей армией простолюдинов до Константинополя. После ряда поражений и неудач присоединился к главной армии крестового похода, возглавляемой Готфридом Бульонским (см. примеч. 39).

212 См. примеч. 146.

213 См. примеч. 129.

214 Гробница Цецилии Метеллы (сер. I в. до н. э.) – памятник погребального рим. зодчества, прославившийся редкой выразительностью геометр, объёмов. Находится на 3-м километре Аппиевой дороги.

215 Сан-Стефано – аристократическое предместье Константинополя на европ. берегу Мраморного моря, ныне район Стамбула Ешилькёй. Место известно подписанием в 1878 г. мирного договора между Османской империей и Россией, завершившего Русско-турецкую войну и давшего независимость или автономию балканским странам.

216 Золотые Ворота (Алтынкапы, тур.) находятся в юго-зап. части стен старого города, в их внутренней части. Это южные парадные ворота стен Феодосия и одновременно западные ворота крепости Едикуле (см. примеч. 126).

217 См.: DethierPA. Le Bosphore et Constantinople. Description topographique et historique. Vienne: A. Holder, 1873. P. 12 (упомянуто, что щит был прибит князем Игорем).

218 Мевлевихане Капы – публичные ворота в зап. части стен старого города, получившие своё имя от текке (монастыря) дервишей Мевлеви (см. с. 289–297 наст, изд.), появившегося под стенами города в XVI в.

Во времена Византии назывались воротами Региум.

219 Ворота Едикуле – небольшие ворота в наружной части стен Феодосия, расположенные несколько севернее Золотых Ворот.

220 Речь идёт о полковнике Балларде, см. примеч. 104.

221 Ибрагим Чаллы (Ibrahim Ца1 h, 1882–1960) – один из революционеров в тур. живописи. Его именем называют генерацию тур. художников-импрессионистов – «поколение Чаллы» (др. название – «поколение 1914 года»). После окончания Школы изящных искусств (ныне Университет изящных искусств им. Архитектора Синана) Чаллы

в 1910 г. был отправлен по стипендии правительства во Францию, учился в частной худож. школе Фернана Кормона, фр. живописца академ, направления. Интересовался кубизмом, писал в стиле, близком к импрессионизму. Долгое время преподавал в Школе, затем – в Университете изящных искусств. В Анкаре стоит памятник И. Чаллы.

222 Речь идёт о нем. художнике Лео Путце (1869–1940), в бравурной живописной манере которого современники находили продолжение традиций старых мастеров.

223 Имеется в виду альбом репродукций работ Рембрандта с текстом Адольфа Розенберга. Скорее всего, Грищенко и Чаллы держат в руках третье издание (1 – е изд. – 1904 г., 2-е изд. – 1906), которое воспроизводит 643 работы художника: Rembrandt. Des Meisters Gemalde. Mit Einer Biographischen Einleitung von A. Rosenberg. Stuttgart, Leipzig: Deutsche Verlags-Anstalt, 1909.

224 Имеется в виду Тюнель – подземный фуникулёр на северном берегу Золотого Рога длиной 573 м., работающий с 1875 г. Его рельсы протянуты от пл. Тюнель в начале ул. Истикляль (ст. Бейоглу) вниз к берегу бухты (ст. Каракёй). Был построен по плану фр. инженера А. Гавана созданной им брит, компанией с целью связать европ. кварталы Перы с морским побережьем и с Восточным экспрессом, отправлявшимся вглубь континента с южного берега бухты.

225 То есть менее одной лиры – см. примеч. 36.

226 Имеется в виду Гюль-Джами (Мечеть роз, тур) – древний визант. крестово-купольный храм, точное время постройки которого неизвестно. Находится на южном берегу Золотого Рога между Старым мостом и мечетью Селима Явуза.

227 Селимие – здесь: мечеть Селима I, см. примеч. 74.

228 О султане Селиме Грозном (Селиме I) см. с. 414 наст. изд.

229 Вероятнее всего, речь идёт о Рушене Эшрефе Унайдыне (Ru$en E§ref Unaydm, 1892–1959) – тур. интеллектуале, поэте и переводчике, журналисте, полит, деятеле. Был сподвижником М. Кемаля Ататюрка, с которым сделал несколько интервью. Его стихи в прозе вышли в кн. «Прошедшие дни» (1919). Осенью 1920 г. переехал в Анкару, присоединившись к нац. – освобод. движению. В 1923 г. стал депутатом парламента провозглашённой Турецкой республики, после Второй мировой войны был послом в Албании, Греции, Венгрии, Италии, Великобритании. Написал мемуары об Ататюрке.

230 Брусса (Бруса, ныне Бурса) – древнегреч. город в Западной Анатолии недалеко от Мраморного моря. Своё имя получил по имени царя Вифинии Прусия I, перестроившего город в III в. до н. э. С кон. IV в. принадлежал Византии, в XIV–XV вв. был тур. столицей.

231 Намык Исмаил (Namik Ismail; 1892–1935) – тур. художник-импрессионист, которого относят к «поколению Чаллы». Родился в черкесской семье, эмигрировавшей с Кавказа. Его отец был талантливым каллиграфом.

В 1911 г. был принят в парижскую Академию Жюлиана, затем учился в школе Ф. Кормона, однако больше увлекался Ж.-Б.К. Коро и Барбизонской школой. Два года прожил в Германии, где работал с нем. импрессионистами Л. Коринтом и М. Либерманом. В Первую мировую войну служил на Кавказском фронте. С 1919 г., вернувшись в Константинополь, преподавал живопись в средней школе. В 1921-м, после женитьбы, путешествовал по Италии, по возвращении работал художником в газете, затем её главным редактором, затем ассистентом директора в Школе изящных искусств. С 1928 г. находился на должности директора Университета изящных искусств им. Архитектора Синана.

232 Петро Дорошенко (1627–1698) – казачий полковник, гетман Запорожского войска правобережной Украины (1665–1676), в 1669 г. заключил договор с султаном Мехмедом IV о переходе части Украины под власть Османской империи, принял титул бея. Впоследствии был рос. воеводой.

233 Эвкаф (Музей исламских даров, тур} — первый тур. музей, объединяющий тур. и ислам, искусство, основан в кон. XIX в. Для посетителей был открыт в 1914 г. в комплексе мечети Сулеймание. После провозглашения республики (1923) был переименован в Музей турецкого и исламского искусства. В 1983 г. переехал во дворец Ибрагим-паши (пл. Султанахмет). Часть вещей, в том числе рукописи, были переданы в музей Топкапы.

234 Грищенко имеет в виду Музей украинских древностей, основанный собирателем В.В. Тарновским в Чернигове (открыт в 1902 г., в 1923 г. вошёл в состав Черниговского истор. музея). В Киеве с 1904 г. существовал городской музей древностей и искусств, имевший в своём составе обширный этнограф, отдел.

235 Шейх-уль-ислам (старейшина ислама, араб) – высшее должностное лицо по вопросам ислама. В первой пол. XIX в. здание позади мечети Сулеймание, принадлежавшее ранее главе янычар, было передано «Коллегии шейхов» и носило название «Дверь шейх-уль-ислама».

236 Скорее всего, Грищенко имеет в виду сефардское кладбище на севере от Золотого Рога, на горе Хаскёй, возникшее ещё в Средние века.

237 Исторический район Окмейдан расположен на севере от Золотого Рога. Его название буквально переводится как «Поле стрел», т. к. при султане Мехмеде II в этих местах находилось поле для стрельбы из лука, на некоторых улицах сохранились камни с указанием расстояний полёта стрел.

238 Речь идёт о библиотеке казанского тюрколога Н.Ф. Катанова, купленной после его смерти Министерством просвещения Турции (в 1914 г.).

239 Грищенко здесь вспоминает укр. полит, деятеля и литературоведа Д.И. Дорошенко (1882–1951), который в 1903–1905 гг. в Петербургском университете занимался изучением укр. фольклора. См.: Дорошенко Д. Народная украинская литература. Сб. отзывов на народ, укр. издания. СПб.: Типография училища глухонемых, 1904. В эмиграции стал профессором истории.

240 Бешикташ возник как поселение на европ. берегу Босфора в доосман. период, позднее стал одним из районов Константинополя, затем это название получил современный муниципалитет севернее Бейоглу.

241 Первый перевод поэмы А. Блока «Двенадцать» на фр. язык был сделан С.М. Ромовым (Paris: Editon d'art La Cible, 1920); 27 иллюстраций в кн. выполнены по рисункам М.Ф. Ларионова.

242 Поездка Делакруа в 1830-е гг. в Марокко оказала решающее воздействие на формирование живописной манеры как самого художника, так и всего романтического движения в целом.

243 Фраза из письма Э. Бернару (август 1888 г.).

244 Грищенко имеет в виду позднеромант. традицию мюнхенской худож. школы, под влиянием которой в своё время находились и многие рус. художники, включая Репина и Серова.

245 Нуруосмание (Священный свет Османа, тур) – мечеть в стиле барокко, построенная в XVIII в. рядом с центральными воротами Большого базара на площади Чемберлиташ.

246 Известно, что сестра Намыка Ульвие (Ulviye Yegenoglu Keskin, 1896–1964) занималась фортепиано и французским, прошла обучение в Берлинской консерватории.

247 После подписания 30 октября 1918 г. Мудросского перемирия Великобритания вместе с союзниками получала контроль над Мраморным морем и проливами, брит, войска находились в Анатолии, а также контролировали Анатолийско-Багдадскую железную дорогу и черноморские порты. В Измире (Смирне) 15 мая 1919 г. высадились греч. войска, что послужило началом войны за независимость Турции. Измир находился под контролем Греции до 9 сентября 1922 г., когда в него вступили войска кемалистов и началась резня христ. населения.

248 Абдул Меджид II (1868–1944) – тринадцатый ребёнок убитого заговорщиками султана Абдул-Азиза (1830–1876). 4 июля 1918 г., когда трон занял его кузен Мехмед VI (см. примеч. 356), он как старший член династии стал официальным престолонаследником. Однако в ноябре 1922 г. султанат был отменён, а в октябре 1923 г. было провозглашено создание республики. Через несколько месяцев Абдул Меджид покинул Турцию. Он всерьёз занимался живописью, был председателем Общества османских художников, его работы показывались на выставке осман, искусства в Вене (1918). Во дворце Долмабахче сохранилась только библиотека, собранная Абдул-Меджидом II.

249 См. примеч. 173.

250 Хале Асаф (Hale Asaf, 1905–1938) – тур. художница, ученица Намыка Исмаила.

251 Хусни – брат Ибрагима Чаллы.

252 Этот район города, расположенный на северном берегу Золотого Рога рядом с районом Галата, сейчас называется Азапкапы.

253 Восточная тема в творчестве М.И. Балакирева представлена фантазией «Исламей» и симфонической поэмой «Тамара».

254 Путешествие в Италию Грищенко совершил в 1913–1914 гг.

См.: Грищенко О. Роки 6ypi i натиску. Н.-Й.: Слово, 1967. С. 56–62.

255 Мечеть Михримах-султан была построена в XVI в. Синаном в честь дочери Сулеймана I Великолепного Михримах (1522–1578). Находится около Адрианопольских ворот (Эдирнекапы; см. примеч. 58).

256 Мечеть Пияле Паша, построенная в XVI в., находится в районе Касымпаша. Сооружена Синаном для визиря и адмирала, главнокомандующего осман. флотом Пияле Мехмеда Паши (1515–1578). В отличие от др. мечетей, спроектированных Синаном, которые имеют большой центральный купол, эта мечеть построена с шестью одинаковыми куполами.

257 Речь идёт о Николае Николаевиче Беккере (1877–1932) – рус. живописце и театр, художнике, авторе портретов членов императ, дома и др. знатных особ. В Константинополе оказался в 1920 г., за три года пребывания там написал 168 мужских и женских портретов, в том числе высших чинов оккупационных войск и членов их семей. В 1922 г. в залах гостиницы Pera Palace состоялось две выставки его работ.

258 См. примеч. 8.

259 Очевидно, речь идёт о Йеникапы Мевлевихане, обители дервишей-вертунов. Она расположена за пределами западной части старого города, немного южнее парка Топкапы.

260 Река Ликос (Ликус, в осман, времена – Байрампаша), пересохшая в сер. XX в., протекала через полуостров, где находился Константинополь. Поток входил в город под стенами Феодосия южнее Пятых военных ворот (следующими на север после ворот Св. Романа). Последние два километра до выхода в море (в южной части города) река, убранная византийцами в трубу, текла под землёй.

261 Гробница шейх-уль-ислама Османской империи Зенбилли Али-эфенди, которую, вероятно, имеет в виду Грищенко, расположена рядом с мечетью Зейрек (см. примеч. 343) неподалёку от южного берега Золотого Рога, и поэтому не может находиться на описываемом автором маршруте. Скорее всего, он имеет в виду кладбище Меркез Эфенди рядом с парком Топкапы, названное в честь известного осман, суфия. На нём похоронены многие тур. интеллектуалы, писатели, художники, религиозные деятели.

262 Речь идёт о картине Дж. Беллини «Портрет Султана Мехмеда II» (1480), хранящейся в Национальной галере в Лондоне.

263 Имеется в виду модель дамасской мечети Омейядов.

264 Речь идёт о симфонической поэме «Тамара».

265 Фреска «Тайная вечеря» (1447) флорентийского художника Андреа дель Кастаньо (1423–1457) была создана для трапезной монастыря Сант-Аполлония (Флоренция). Грищенко мог её видеть во время своего путешествия по Италии (см. примеч. 254).

266 Само слово «хора» в переводе с греч. означает «поля».

267 См. примеч. 53.

268 Ошибка памяти Грищенко. Н.П. Кондаков высоко оценивал мозаики Кахрие-Джами. Автор имеет в виду Д.В. Айналова, известного рус. византолога, отказывавшего мозаикам церкви в самостоятельности, считая их «отражением» раннеитал. живописи. См.: Айнапов Д.В. Византийская живопись XIV века. Пг.: Тип. Я. Башмаков и К., 1917.

269 См.: Diehl Ch. Un monument de I'art Byzantin au XIV-е siecle. Les mosaiques de Kahrie-Djami. R, 1905; Кондаков Н.П. Мозаики мечети Кахрие-Джамиси в Константинополе. Одесса, 1881; Он же. Византийские церкви и памятники Константинополя. Одесса, 1887. С. 165–197. Датировки Кондаковым ряда мозаик Кахрие-Джами XII в. основывались на исторических свидетельствах. Впоследствии в науке утвердилось мнение Ш. Диля о том, что весь мозаичный ансамбль церкви создавался в нач. XIV в. Грищенко, основываясь исключительно на худож. анализе, пришёл к этому заключению сразу.

270 Феодор Метохит (1270–1332) – визант. писатель, друг императора Андроника II Палеолога (1259–1332), занимал при нём должность придворного советника.

271 Мозаика с изображением Ф. Метохита, подносящего модель церкви Христу, размещена во внутреннем нартексе над дверью, ведущей в храм.

272 См. примеч. 5. Сохранившиеся мозаики в дафнийской церкви украшают своды, верхние части стен, а также паруса в углах подкупольного пространства. Последние имели форму сферического треугольника и позволяли осуществить переход от прямоугольного основания центральной части храма к барабану купола. В одном из них и располагается композиция Благовещение, которую далее упоминает Грищенко. Мозаики Кахрие-Джами также располагаются в парусах и на поверхности сводов обоих нартексов.

273 Габриель Милле (Gabriel Millet, 1867–1953) – фр. археолог, историк визант. искусства. Сыграл огромную роль в популяризации культуры и искусства не только Византии, но и стран православного круга.

О Ш. Диле см. примеч. 8.

274 Как и в случае с мозаикой в абсиде Св. Софии, Грищенко предугадал будущие открытия. Уже после его отъезда из Константинополя в Кахрие-Джами на западной стене храма была открыта композиция с изображением «Успения Богоматери».

275 В России этой теории придерживался Д.В. Айналов.

276 Здесь Грищенко датирует фрески параклесиона (южной пристройки к церкви).

277 Белград Капы (Белградские ворота) – следующие за воротами Едикуле ворота в стенах Феодосия (см. примеч. 4). Во времена Византии назывались Вторыми военными воротами и являлись самыми большими из всех военных ворот города, но также служили и общественным целям. Белградскими их назвал Сулейман I Великолепный в честь завоевания Белграда в 1521 г.

278 Силиври Капы – ворота, следующие за Белградскими, если двигаться на север. В Византии они выполняли общественную функцию.

Их прежнее название – ворота Пеге (т. е. «Источник», греч.), поскольку они вели к находящемуся за стенами города источнику святой воды и построенному при Юстиниане I храму Богоматери Живоносного Источника.

279 Монастырь Балыклы (Рыбный, тур) – тур. название храма Богоматери Живоносного источника.

280 По современным данным, силы обеих сторон были меньше, хотя и неравны почти в том же соотношении: армия, защищавшая город, насчитывала около 7 тыс., а нападавшая – от 50 до 80 тыс. человек.

281 Имеются в виду Эдирнекапы, см. примеч. 58.

282 Константин XI Палеолог Драгаш (1405–1453) – последний император Византии, погиб при захвате турками Константинополя.

283 Имеются в виду Мевлевихане Капы, см. примеч. 218.

284 См. примеч. 217 и 39.

285 Ворота Топкапы (Пушечные ворота, тур) расположены севернее Мевлевихане Капы после следующих за ними Четвёртых военных ворот. В древнем Константинополе они назывались воротами Св. Романа и выполняли публичную функцию.

286 Здесь – проход.

287 См.: ПСРЛ. Т. 8. СПб., 1859. С. 128. Текст летописи Грищенко цитирует по ст. Н.В. Васильева «Падение Царьграда» (Царьград. Сб. под ред. Ив. Лазаревского. М.: Изд. Д.Я. Маковского, 1915. С. 42).

288 Имеется в виду огромная бомбарда «Базилика» длиной более 7 м и весом 32 т, отлитая для султана Мехмеда II венг. военным инженером Урбаном перед штурмом Константинополя. Выстрелом этой пушки была пробита большая брешь в стене города, сама пушка вскоре пришла в негодность.

289 Имеются в виду ворота Калигария в стене, построенной императором Михаилом Комнином (1143–1180) на севере визант. столицы, рядом с императ, дворцовым комплексом Влахерны. При турках получили название Эгрикапы (Кривые ворота, тур).

290 Автор переносит название нем. пушки времён Первой мировой войны «Большая Берта» на пушку Урбана, применённую османами.

291 См. примеч. 38.

292 См.: Васильев Н.В. Падение Царьграда. С. 43.

293 Там же. Изложение этой и последующих сцен осады города, не оговаривая специально, Н. Васильев даёт по тексту «Хроники» визант. автора XV в. Георгия Франдзи (Сфрандзи, Франтцы). В рус. повести описания этих сцен отсутствуют.

294 Джованни Джустиниани Лонго (1418–1453) – генуэзец, командир отряда добровольцев в 700 человек, принимавшего участие в защите Константинополя. Совместно с визант. императором разрабатывал стратегию защиты города. В последние дни осады был дважды ранен и покинул линию обороны, что привело к панике и бегству его отряда.

295 Киркопорта (Керкопорта) – обнаруженная турками при осаде города небольшая дверь в стене рядом с Малым Влахернским дворцом, через которую делали вылазки византийцы.

296 См.: Васильев Н.В. Падение Царьграда. С. 45.

297 См.: Сказания о Царьграде // Царьград. СПб.; М., 1915. С. 60.

298 См.: Васильев Н.В. Падение Царьграда. С. 46.

299 См. примеч. 123 и 138.

30 °Cм. примеч. 173.

301 Речь идёт о Большом базаре (см. примеч. 81).

302 Вероятно, имеется в виду одна из амер, гуманитарных организаций, отвечавших за помощь беженцам, – The American National Red Cross, Near East Relief, YMCA и др. В ноябре 1920 г. они слились в единый Disaster Relief Committee for Russian Refugees под руководством адмирала М.Л. Бристоля.

303 Безестин (бедестен, безистан) – крытый рынок, где, как правило, торгуют галантереей и изделиями тонкой работы. В Константинополе безестин, построенный в 1704 г. Ахмедом III, был частью Большого базара (см. примеч. 81) и представлял собой своего рода музей старинных и драгоценных вещей – ваз, зеркал, мехов, ковров, а также различных видов оружия.

304 Речь идёт о геральдическом символе Персии, использовавшемся

во времена сефевидской и каджарской династий: за спиной идущего льва изображался солнечный диск с расходящимися в разные стороны лучами.

305 Карагёз – возникший в XVI в. тур. народный театр марионеток, получивший своё название от главного героя представлений, черноглазого плута и бабника. Фигурки изготавливались из кожи буйвола или верблюда. В представлениях часто использовалась нецензурная лексика, показывались непристойные сцены. Т. Готье называл Карагёз необходимым клапаном для свободного выхода человеческой испорченности.

306 Шишли – район Константинополя севернее Золотого Рога, заселявшийся преимущественно немусульманским населением.

307 Имеется в виду Сами Етик Бей (Sami Yetik Bey, 1878–1945) – тур. пейзажист, портретист, баталист. В 1906 г. закончил Школу изящных искусств, работал учителем рисования. Учился в Париже, работал в мастерской Жана-Поля Лорана (см. примеч. 312), увлёкся импрессионизмом. Участвовал в Первой мировой войне, был в болгарском плену.

308 Фейхаман Дуран (Feyhaman Duran, 1886–1970) – тур. портретист и каллиграф, один из художников «поколения Чаллы», с 1911 по 1913 г. учился в Париже у Ж.-П. Лорана.

309 Под женской Академией искусств Грищенко имеет в виду Женскую школу изящных искусств, которая открылась 13 октября 1914 г. в старой части города. Инициатива её создания принадлежит художнице-портретистке Михри Мюшфик (Mihri Mu$fik, 1886–1954), которая начала работать там преподавателем. Первым директором школы стал математик, историк и астроном Салих Зеки Бей (Salih Zeki Bey, 1864–1921), а через несколько месяцев его на этом посту сменил художник из «поколения Чаллы» Али Сами Бойяр (Ali Sami Boyar, 1880–1867). С ноября 1915 г. учреждением стал руководить художник-импрессионист Омер Адиль Бей (Omer Adil Bey, 1868–1928), а Михри Мюшфик была назначена его заместителем. С декабря того же года там преподавал Фейхаман Дуран, который впоследствии сменил Омера Адиля и руководил школой вплоть до её слияния в 1923 г. со Школой изящных искусств, где учились только мальчики. См.: Tung U. Osmanli Modernle^mesinde Egitim, Sanat ve Kadm: inas Sanayi-i Nefise Mekteb-i Alisi Ornegi.Yuksek lisans tezi. Haziran, 2018. S. 68–78. Имя некоего Шемди-бея названо здесь ошибочно.

310 Директором Школы изящных искусств в 1918–1921 гг. был Назми Зийя Гюран (Nazmi Ziya Guran, 1881–1937), тур. художник из «поколения Чаллы». В пору своей учёбы там в качестве студента с трудом приспосабливался к консервативным методам обучения и вступил в конфликт с тогдашним директором Османом Хамди-беем. Весной 1907 г. он встречался с посетившим Константинополь Полем Синьяком, что, вероятно, повлияло на его худож. стиль. Вскоре Гюрану не удалось выдержать экзамен по живописи, и его выпуск был отложен на год.

311 Хикмет Онат (Hikmet Onat, 1882–1977) – тур. художник-импрессионист, которого также относят к «поколению Чаллы». Как и др., учился в Школе изящных искусств, в 1910 г. был отправлен в Париж, в мастерскую Ф. Кормона. После начала Первой мировой войны работал учителем рисования, писал картины на военные темы.

312 Жан-Поль Лоран (1838–1921) – фр. живописец и скульптор. Писал портреты и истор. картины на трагич. сюжеты. В его парижскую мастерскую на дальнейшее обучение отправляли выпускников константиноп. Школы изящных искусств.

313 Первое изд. путевого очерка Готье о Константинополе вышло в 1853 г.

314 Имеется в виду Ахмет Хашим (Ahmet НаЦт, 1884? -1933) – тур. писатель, поэт-символист, работавший преподавателем эстетики в Женской школе изящных искусств.

315 Речь идёт о Михри Мюшфик Ханым (см. примеч. 309), которая в 1919 г. уехала в Италию, но в 1920-м вернулась и до 1922 г. снова преподавала в Женской школе изящных искусств.

316 Шехзадебаши, район в центре визант. части Константинополя вокруг мечети Шехзаде. Эта мечеть была сооружена в сер. XVI в. по проекту архитектора Синана в честь Шехзаде Мехмета (1521–1543), сына Сулеймана I Великолепного. Рядом с ней проходит улица Шехзадебаши.

317 Здесь – скрипачи; от фамилии чеш. скрипача-виртуоза Яна Кубелика (1880–1940).

318 Улица в старой части города примерно между мечетью Баязид и акведуком Валента.

319 Имеется в виду Школа изящных искусств (Sanayi-i Nefise Mektebi), см. примеч. 309.

320 Имеется в виду «Маяк» («Русский Маяк») – культурно-просветительское общество, организованное амер, благотворительной ассоциацией YMCA. Этот клуб рус. лит. – худож. интеллигенции располагался в 1920–1922 гг. в районе Пера, на Rue de Brousse, 40. В нём были библиотека, спортивный кружок, столовая, амбулатория, детская школа и проч., устраивались лит. вечера и выставки живших в Константинополе рус. художников, проходили собрания «Цеха поэтов», организованного Б. Поплавским и В. Дукельским. Директором «Маяка» был коллекционер Стенли Хэррисон. См.: Олджай Т. Штрихи культурной жизни русской эмиграции в Стамбуле // Русская белая эмиграция в Турции: век спустя ⁄ Сост. и отв. ред. Т. Олджай. [МД: Дом русского зарубежья имени Александра Солженицына, [2019]. С. 171.

321 Нишанташи (Прицельный камень, тур} — престижный квартал в европ. части Константинополя на севере от Золотого Рога, заселявшийся с сер. XIX в.

322 См. примеч. 199.

323 Речь идёт об увлечении восточным образом жизни и мышления.

324 Военный музей являлся самым старым музеем Константинополя. Основан в 1726 г., до 1959 г. помещался в церкви Св. Ирины – см. примеч. 118.

325 Имеется в виду Искандер-бей (он же Скандербег, также Скандерберг, наст, имя Георгий Кастриоти, 1405–1468) – нац. герой Албании, возглавлявший антиосман, сопротивление и ставший правителем страны.

326 Султан Махмуд II (1785–1839), взошедший на престол путём мятежа и начавший своё правление с многочисленных казней, в 1826 г. уничтожил янычарский корпус, создав новую армию европ. типа, в 1820-1830-е гг. провёл ряд прогрессивных реформ, учредив новое административное деление и министерства по подобию европ., распространял светское образование, книгопечатание и проч.

327 Вероятно, имеется в виду визант. император Константин VII Багрянородный (Порфирородный, Порфирогенет) (905–959). Такое прозвище давалось детям императоров, рождённым во время его нахождения на престоле, оно происходит от Багряного (Порфирного) зала Большого императ, дворца, где рожали императрицы.

328 Мехмед Али Бей (Mehmed АП Веу, 1879–1938) получил архитект. образование, как каллиграф прошёл обучение в Школе изящных искусств, работал учителем живописи и каллиграфии в школах, затем директором музея Эвкаф. Создал экспериментальный стиль, сочетающий живопись и письмо. После установления республики отправился в Румынию, а затем в Египет, где работал художником, каллиграфом и учителем живописи.

329 Грищенко упоминает два списка поэмы Фирдоуси – 1330 и 1370 гг., иллюстрированные мастерами ширазской школы. Обе рукописи сейчас находятся в музее дворца Топкапы.

330 Обитель в Скутари находилась на окраине Большого кладбища (см. примеч. 194) и пользовалось широкой известностью среди иностранных туристов. Описание радений см.: Филиппов С. Константинополь, его окрестности и Принцевы острова. 2-е изд. Пг.: В. Березовский, 1915. С. 234–239; Vernon Y. Chine. Japon. Stamboul. P, 1925. P. 27–30.

331 Монастырь был создан исламским богословом Абулем-Аббасом Ахмадом ибн Али ар-Рифаи (1118–1183). Рифаиты осуществляют экзорцистские практики, служащие изгнанию злых духов, проводя пение громких зикров (молитвенных формул), которые сопровождаются игрой на литаврах и бубне.

332 См. примеч. 195.

333 Имеется в виду прибытие в ноябре 1920 г. огромного числа беженцев из захваченного Красной армией Крыма. См. примеч. 97.

334 Из стихотворения «Среди звёзд» (сб. «Вечерние огни», вып. 1,1883).

335 Возможно, имеется в виду Валентин Иванович Горянский (Иванов,

1888–1949), рус. поэт-сатирик, постоянный автор журналов «Сатирикон» и «Новый Сатирикон», эмигрировавший в Турцию в 1920 г. Состоял в константиноп. Союзе русских писателей и журналистов.

336 Имеются в виду мраморные панели, которыми облицованы каменные столбы, поддерживающие купол Св. Софии. Далее Грищенко описывает образы, привидевшиеся ему в рисунке прожилок и пятен на поверхности этих плит.

337 Речь идёт об одном из четырёх так наз. «Альбомов Сарая» – фолианте, в котором собраны анималистические рисунки, приписываемые перс, художнику М. Сияху Каламу (XV в.).

338 Речь идёт о книге, содержащей посвятительную надпись или имеющей на фронтисписе оттиск печати с надписью, указывающей на то, что рукопись является подношением персидского шаха или посла султану.

339 Речь идёт о рукописи 1462 г. (сейчас – Музей дворца Топкапы). «Хамсе» – памятник перс, поэзии, главное произведение Низами (1141–1209). Сюжеты пяти поэм, объединённых в сборник, стали источником для развития перс, миниатюры.

340 Речь идёт о Фенари Иса Джами, ранее связывавшейся с визант. церковью Богоматери Панахрантос (Пречистой). Сейчас установлено, что в основе мечети лежит храм женского монастыря, заложенного в 908 г. командующим одного из подразделений визант. флота Константином Пипсом, с пристроенной к нему в эпоху Палеологов церковью Иоанна Крестителя.

341 Грищенко находится у мечети Эски-Имарет (Имарет-и Атик; у Грищенко далее – Атик-Имарет), расположенной к сев. – востоку от мечети Мехмеда Завоевателя (Фатих). Эски-Имарет долгое время – по всей видимости, ошибочно – отождествлялась с визант. церковью Христа Пантепопта («Всевидящего»), построенной в XI в.

342 Мечеть Зейрек – бывший визант. монастырь Христа Пантократора (т. е. Вседержителя), второе по величине после собора Св. Софии церковное сооружение, сохранившееся с визант. времён. Комплекс, включающий церковь, приют и библиотеку, строился по инициативе Ирины Венгерской (Ирины Пирошки, 1088–1134), жены императора Иоанна II Комнина. Позднее к комплексу были пристроены церковь Милосердной Богоматери и часовня Михаила Архангела, ставшая своего рода мавзолеем для династий Комнинов и Палеологов.

343 Здесь – галереи верхнего яруса.

344 Автор имеет в виду часовню Михаила Архангела (см. примеч. 342), которую он явно сравнивает с Архангельским собором Московского Кремля, также служившим царской усыпальницей.

345 Греч, православная церковь Влахерна Аясма (Влахернского источника) была построена около святого источника в районе бывшего Большого Влахернского дворца.

346 Имеется в виду церковь Св. Фёклы (в старых источниках – церковь Св. апостолов Петра и Марка), визант. храм, построенный в кон. XI – нач. XII в. в районе Влахерны около городских стен. Была преобразована в мечеть Мустафы-паши.

347 Первое строение Большого Влахернского дворца, располагавшегося на севере района Влахерны, возникло предположительно bVb. До нашего времени дворец не сохранился, от него остались немногочисленные руины, в частности, две башни в стенах города. Башня Анемаса выполняла функцию тюрьмы для членов императ, семьи и др. высокопоставленных особ. Она названа по имени полководца Михаила Анемаса, организовавшего заговор против Алексея I Комнина, который был первым заключённым башни. Другая башня получила имя императора Исаака II Ангела (1156–1204), который построил её в 1188 г. в качестве апартаментов и бельведера, позволяющего наслаждаться видами Золотого Рога. Этот император был свергнут с престола собственным братом, ослеплён и брошен в тюрьму. Через несколько лет Исаак II был возвращён горожанами на царство, но вскоре, в момент угрозы сдачи города крестоносцам Четвёртого крестового похода, вновь ими низложен.

348 Ирина Ангелина (1181–1208) – дочь Исаака II Ангела, в тот период времени была замужем за королём Германии герцогом Филиппом Швабским (1177–1208).

349 Грищенко цитирует записки одного из предводителей крестоносцев маршала Шампани Жоффруа де Виллардуэна (ок. 1150 – ок. 1218). См. рус. перевод: ВиллардуэнЖ. де. Завоевание Константинополя. М.: Наука, 1993. С. 188–189.

350 Там же. С. 192.

351 Император Михаил VIII Палеолог (ок. 1224–1282) в 1261 г. освободил Константинополь от крестоносцев Четвёртого похода, которые в 1204 г. основали на визант. землях Латинскую империю (Романию), и возродил Византию.

352 Имеется в виду сокровищница собора Сан-Марко, в которой до сих пор хранится драгоценная утварь, вывезенная предводителями крестоносцев из императ, церкви.

353 Речь идёт о рукописи поэмы Саади «Гулистан» (1551, сейчас – в собр. Музея Топкапы).

354 Имеется в виду дворцово-парковый комплекс Йылдыз (звезда, тур}, находящийся в муниципалитете Бешикташ современного Стамбула. Дворец служил главной резиденцией осман, султанов с 1870-х гг., в наше время является музеем. Парк Йылдыз занимает площадь ок. 500 тыс. кв. м.

355 Мехмед VI (1861–1926) – последний султан Османской империи, фактически отрешённый от власти после Мудросского перемирия в 1918 г. (см. примеч. 44 и 247), а формально потерявший титул 1 ноября 1922 г. в связи с упразднением султаната.

356 Имеется в виду Имперский музей в Константинополе. Его зачатком стала коллекция экспонатов, перемещённая из церкви Св. Ирины в Чинили-киоск (см. примеч. 121), выполнявший функции этого музея с 1875 по 1891 г. В 1891 г. Имперский музей был открыт рядом с дворцом Топкапы в специально построенном для него здании в стиле греко-рим. архитектуры, к которому позднее были пристроены два крыла. В наст, время он называется Археологическим музеем Стамбула и составляет единый музейный комплекс с находящимися рядом музеем Древнего Востока, где ранее размещалась Школа изящных искусств, и музеем Исламского искусства в Чинили-киоске.

357 Грищенко ошибочно принял за Османа Хамди-бея (1842–1910) – художника и археолога, основателя и первого директора музея – его младшего брата археолога Халила Эдхема Элдема (1861–1938), который после смерти О. Хамди-бея занял должность директора Оттоманского музея (находился на ней до 1931 г.).

358 См. примеч. 121.

359 См. примеч. 310.

36 °Cаркофаг Александра Великого назван так по изображённой на одной из его сторон сцене охоты Александра Македонского. Оба саркофага исполнены в IV в. до н. э.

361 Шииты признают законными преемниками пророка Мохаммеда только наследников четвёртого халифа Али.

362 Имеется в виду султан Баязид II (1447–1512) – сын Мехмеда Завоевателя, за свою склонность к аскезе прозванный «святым».

363 Цитируется рубаи Саади Ширази: «Сова кричит невбет на могиле Афрасиаба, ⁄ И паук несёт службу пердедара в императорском дворце» (пер. П. Загребельного; невбет – знак утраты независимости; пердедар – слуга, раздвигающий занавесы во дворце).

364 Грищенко перечисляет достопримечательности Топкапы. Багдадский павильон, интерьер которого являет собой пример идеальной осман, комнаты, был построен в XVII в. в четвёртом дворе Топкапы и служил для отдыха султанов. С сер. XVIII в. использовался в качестве библиотеки.

Из павильона открывается широкий вид на Босфорский пролив и Золотой Рог.

365 Дворцом Ортакёй автор называет дворцовый имперский комплекс Ферие, построенный на европ. берегу Босфора в районе Ортакёй во второй пол. XIX в. О дворце Долмабахче см. примеч. 199. Полудеревянный Чыраганский дворец, построенный между Ферие и Долмабахче также во второй пол. XIX в., сгорел в 1910 г. и начал восстанавливаться лишь в 1989 г. Автор мог видеть только его руины.

366 Арнауты – субэтнос албанцев, исповедовавший православие, в большинстве своём мигрировавший в Грецию и др. страны, где не было гонений на православие.

367 Тарбука (дарбука) – небольшой высокий барабан с двумя отверстиями, одно из которых (широкое) закрыто мембраной.

368 Имеется в виду рукопись «Шахнаме» («Царская книга», перс.), изготовленная в 1431 г. в мастерских шаха Байсонкура в Герате (теперь – в музее дворца Топкапы).

369 Здесь – торговец, спекулянт.

370 Грищенко имеет в виду действующую католическую церковь Св. Бенуа (также носила имя Santa Maria della Cisterna) в районе Каракёй, построенную генуэзцами в 1427 г. Со второй пол. XVI в. церковь принадлежала ордену иезуитов, в кон. XVIII в. перешла к фр. монахам-лазаристам.

371 Речь идёт о лестнице Галаты (Галатской лестнице), см. примеч. 48.

372 Это место Константинополя установить не удалось.

373 Мурад бей Мизанджи (1854–1917) – тур. обществ, и полит, деятель, литератор. Родом из Дагестана, окончил Ставропольскую мужскую гимназию. В 19-летнем возрасте эмигрировал в Турцию. Перевёл на турецкий «Горе от ума» А.С. Грибоедова. Упоминается его книга «Дворец Йелдыз и Высокая Порта: истинное зло Востока» (см.: Mourad-Bey. Le Palais de Yildiz et la Sublime Porte, le veritable mal d'Orient. P: Imprimerie Chaix, 1895).

374 Очевидно, речь идёт о греч. законе, принятом вслед за подписанием 16 марта 1921 г. в Москве сов. – тур. Договора о дружбе и братстве («Московский договор»), предполагавшего политическое и военное сотрудничество двух стран. Греция на тот момент находилась в состоянии войны с Турцией.

375 См.: Грищенко А. О связях русской живописи с Византией и Западом XII–XX вв. Мысли живописца. М.: Изд. А. Грищенко, 1913. (Книга печаталась в типографии А.А. Левенсона.)

376 Томас Уиттмор (Виттемор, Thomas Whittemore, 1871–1950) – амер, учёный, археолог. В начале карьеры принимал участие в раскопках в Египте, с 1911 г. до своей смерти был амер, представителем брит. Общества исследования Египта. В 1915-191 б гг. работал в России как член «Татьян и некого комитета», оказывавшего помощь людям, пострадавшим в результате военных действий. С 1916 по 1931 г. возглавлял Комитет по спасению и образованию русских детей (позднее – Комитет по делам образования русской молодёжи в изгнании). В годы Гражданской войны занимался помощью рус. беженцам, а также голодающим в Сов. России. В 1930 г. организовал Византийский институт Америки и в июне 1931 г. по разрешению тур. правительства начал реставрационные работы в мечети Айя София. По его инициативе были восстановлены христианские мозаики собора, а само сооружение было превращено в музей. В 1948 г. Уиттмор занялся восстановлением мозаик в мечети Кахрие, которая спустя 10 лет была также преобразована в музей.

377 См. примеч. 6.

378 Так Грищенко называет ворота Мевлевихане в городских стенах Феодосия. См. примеч. 218.

379 Речь идёт о брате художника – см. первую запись в дневнике от 10 ноября 1919 г.

380 Псаматия – район на юго-зап. окраине Константинополя, выходящий на побережье Мраморного моря.

381 Мермер куле (Мраморная башня, тур) – башня в составе городских стен Феодосия на берегу Мраморного моря.

Словарь[71]

Азан – призыв муэдзина к обязательной молитве.

Азил – приют, ночлежка.

Альков – углубление, ниша в стене хаммама.

Аподитерий – раздевалка.

Арабаджа – извозчик.

Аскер – солдат.

Бабуши – мягкая обувь без задника.

Байбак – бездельник.

Бакшиш – взятка.

Банабак– пренебрежительное нарицательное прозвище инородцев.

Баша – главный, начальник.

Башарти – головная накидка.

Бехчи – сторож.

Брасеро – небольшая жаровня для приготовления пищи.

Гейбек-тачи – подогреваемый изнутри мраморный камень в центре хаммама, используемый как лежак.

Гзимс – карниз, выступ, полоса, разделенная на несколько продольных выступов и впадин.

Гинекеи – женские покои.

Далматика – короткая мантия с широкими рукавами.

Джавр – иноверец.

Джами – мечеть.

Джюпе – нешитая юбка.

Долман – короткая куртка с узкими длинными рукавами, стоячим воротником и шнурами.

Драгоман – переводчик, наделённый дипломатическими функциями.

Дромадер – одногорбый верблюд.

Дузико (узо) – греч. анисовая водка.

Елик – мужской головной убор, разновидность чалмы.

Искамбиль-ягат (искамбиль-каиды) – игральные карты.

Кавас – полицейский при посольстве.

Каганец – плошка с фитилём, опущенным в сало или растительное масло.

Каик – длинная узкая гребная лодка.

Каиджи – рыбак.

Караван-сарай – общежитие.

Кахведжи – владелец кофейни.

Кахве-хане – кофейня.

Кетиб – проповедник.

Килиса – церковь.

Конак – дворец, дом знатной особы.

Котба – молитва.

Кретон – жёсткая хлопчатобумажная ткань из окрашенных в разные цвета нитей, образующих геометрический орнамент

Лампион – фонарь из цветной бумаги или стекла.

Локант – место обществ, быстрого питания с национальными тур. блюдами.

Люлька – трубка для курения табака.

Мажара – длинная телега с решётчатыми бортами.

Марпуч – мундштук для курительной трубки.

Мегендыз – человек, обладающий хорошими техническими навыками.

Мезарлык– кладбище.

Михраб – ниша в той стене мечети, которая направлена на Мекку; предназначена для молитвы имама.

Молочарня – помещение для переработки и хранения молока.

Накр – перламутр.

Наргиле – разновидность кальяна, с длинным рукавом вместо трубки.

Нартекс – притвор, пристройка перед входом в храм.

Обола (обол) – мелкая монета.

Окка (око) – осман, мера веса, около 1,3 кг.

Ораторий – помещение для совместных молитв.

Отельджи – хозяин отеля.

Панари – гнойное воспаление.

Папуджа – башмачник.

Парус – часть свода, соединяющая прямоугольное основание с купольным перекрытием или его барабаном.

Пендентив – см. «парус».

Перевясло – жгут из скрученной соломы для перевязки снопов.

Перкаль – прочная хлопчатобумажная ткань.

Пилав – плов.

Плахта – отрез грубой ткани, обёртываемый вокруг талии и заменяющий юбку, один из элементов праздничного укр. женского нац. костюма.

Ракы – крепкий алкогольный напиток, настоянный на анисе.

Салеп – горячий напиток, приготовленный из корицы, кокоса, сахара и перемолотых в порошок клубней растения, принадлежащего к семейству орхидей (ятрышника).

Сарык – чалма из ткани длиной ок. 28 м.

Секины – мелкие монеты.

Селямлик – торжественное шествие султана в мечеть; парадный зал для аудиенций во дворце; также часть дома, доступная для гостей.

Софта – семинарист.

Сталактиты – декоративные детали в виде призматических фигур, расположенных нависающими друг над другом рядами.

Тарбуш – карточная игра.

Тасбих – чётки.

Таци – подносы разносчиков халвы.

Турбедар – сторож.

Туркус – одно из названий бирюзы.

Тюрбе – гробница, мавзолей.

Фелюка – небольшое парусное судно прибрежного плавания.

Фригийские шапки – высокий мягкий колпак, обычно красный, со свисающим вперёд верхом.

Хамаджи – служащий бани.

Хамаль – носильщик, грузчик.

Ханум – уважительное обращение к замужней женщине.

Хельве – халва.

Хельведжи – продавец халвы (хельве).

Ходжа – почётный титул духовного лица у мусульман; также – господин, наставник, учитель.

Чарчаф – вид мусульманского платка, плотно закрывающего голову и шею.

Чекмен – верхняя мужская одежда, среднее между кафтаном и халатом, обычно – из сукна.

Черкета – небольшое портовое судно.

Чичероне – проводник.

Чоджук – мальчуган.

Чорба – горячий густой суп балкан. и тюрк, народов.

Шадриван – фонтан для ритуального омовения мусульман.

Шаланда – баржа для погрузки и разгрузки судов на рейде.

Щедривки – обрядовые песни, исполняемые во время рождественских праздников.

Эзан – вечерняя молитва.

Эфенди – господин, повелитель – обращение к знатному, образованному человеку.

Ячмак– платок, закрывающий нижнюю часть лица.

Список иллюстраций

С. 10. Алексей Грищенко. 1920-е. Фотография Поля Надара.

С. 13. Вырезка из газеты Candide от 3 февраля 1931 (С. 3) с рецензией на книгу А. Грищенко «Два года в Константинополе» (Париж, 1930).

С. 16. Алексей Грищенко со своими учениками. Государственные свободные художественные мастерские. Москва, 1918. Фотография Любови Каленской. Архив Национального художественного музея Украины, Киев.

С. 18. Одна из страниц дневника А. Грищенко. Архив Национального художественного музея Украины, Киев.

С. 26–29. Карты Константинополя.

С. 32. Бронзовые врата IX в. в Вестибюле воинов собора Св. Софии. Кон. XIX – нач. XX в. Фотография ателье Sebah & Joaillier. Архив Библиотеки Конгресса США [далее – БК].

С. 36. Обложка книги А. Грищенко «Русская икона как искусство живописи» (М.: Издание автора; Тип. В. Зеликова и К°; Тип. т-ва А.И. Мамонтова, 1917).

С. 38, 39. Городские сцены. 1898. Фотография Вильгельма Эберлинга.

С. 44. Севастополь. Бухта. 1918.

С. 54. Новороссийск. Эстакадная пристань. Открытка. Нач. XX в.

С. 55. Румели Кавагы. Открытка. Нач. XX в.

С. 60. Окраины Константинополя. Берег Босфора. 1919. БК.

С. 62. Вид на Босфор и Скутари. 1915. Фотография ателье Sebah & Joaillier. БК.

С. 63. Вид на мечеть Сулеймание и Золотой Рог. 1910-е. БК.

С. 66. Галатская башня. Кон. XIX в. Фотография ателье Abdullah Freres. БК.

С. 69, 70. Галатский мост. 1910-е. БК.

С. 73. Еврейский квартал Константинополя. Март 1898. БК.

С. 74. Уличные торговцы хлебом. Константинополь. 1920. БК.

С. 76. Двор мечети Баязида II. Кон. XIX – нач. XX в. БК.

С. 79. Развалины Нового (Малого) Влахернского дворца (Текфур-Серая). 1910-е. БК.

С. 80. Эдирнекапы (Адрианопольские ворота). 1910-е.

С. 83. Гран рю де Пера. 1919.

С. 85. Мечеть Айя София. Кон. XIX в.

С. 86. Алексей Грищенко. Святая София. 1920-е. Бумага, акварель. Публ. по: Gritchenko A. Deux ans a Constantinople. R: Ed. Quatre vents, 1930. R 7.

C. 89. Две женщины на Галатском мосту. 1910-е. БК.

С. 102. Интерьер Айя Софии. Северо-восточная часть. Кон. XIX – нач. XX в. Фотография ателье Sebah & Joaillier. БК.

С. 107. Продавцы лука. Май 1920. БК.

С. 110. Верблюды в Скутари. 1918.

С. 114. Болгарский госпиталь. Открытка. Нач. XX в.

С. 116. Солдат армии Врангеля в Константинополе. Ок. 1920. Фотография Оолиты Солано. Публ. по: Solano S. Constantinople today //The National Geographic Magazine. Vol. XLI: 6 (June 1922). R 678.

C. 121. Русские беженцы торгуют пирожками на улицах Константинополя.

Ок. 1920. Фотография Солиты Солано. Публ. по: Solano S. Constantinople today. R 678.

С. 124. Русские дети на острове Проти. 1920. БК.

С. 127. Верховный комиссар США адмирал Бристоль со своими сотрудниками и служащие американского общества Красного Креста высаживаются на остров Проти. 1920. БК.

С. 131. На улицах Константинополя. Кон. XIX – нач. XX в. Фотография ателье Sebah & Joaillier. БК.

С. 132. Нищие. Ок. 1920. Фотография Солиты Солано. Публ. по: Solano S. Constantinople today. Р. 657.

С. 135. Набережная Золотого Рога. 1920. БК.

С. 137. Валиде Султан Джами. Кон. XIX – нач. XX в. Фотография ателье Sebah & Joaillier. БК.

С. 142. На острове Принкипо. Открытка. Ок. 1920. БК.

С. 144. Фонтан султана Ахмеда III. 1912. БК.

С. 146. Дворец Топкапы. Старый платан во Дворе янычар. Кон. XIX – нач. XX в. Фотография ателье Abdullah Freres. БК.

С. 149. Алексей Грищенко. Музицирующая в лодке. 1920-е. Бумага, акварель. Публ. по: Gritchenko A. Deux ans a Constantinople. Р. 21.

С. 151. Двор мечети Баязида. 1910. Фотография Гийома Берггрена. БК.

С. 159. На острове Принкипо. Фотография ателье Sebah & Joaillier. БК.

С. 163. Ипподром и Айя София. Апрель 1919. БК.

С. 166. Мечеть Ахмедие. 1900. Фотография ателье Sebah & Joaillier. БК.

С. 171. Кладбище в Эюбе. 1900-е.

С. 172. Интерьер мавзолея Эюб-Ансара. 1893. Фотография ателье Abdullah Fre res. БК.

С. 174. Акведук Валента. 1910-е. Фотография ателье Abdullah Freres. БК.

С. 179. Галерея в Малой Айя Софии. Кон. XIX – нач. XX в. Фотография ателье Sebah & Joaillier. БК.

С. 187. Алексей Грищенко. Дождь над Айя Софией. Май 1920. Бумага, карандаш. Собрание Гизеллы Лопусансзки и Александра, США.

С. 189. Вид на Золотой Рог от Эюба. 1900. Фотография ателье Abdullah Freres. БК.

С. 201. Интерьер мечети Валиде Султан Джами. Кон. XIX – нач. XX в. Фотография ателье Sebah & Joaillier. БК.

С. 203. Галерея мечети Рустема-паши. 1910. Фотография ателье Sebah & Joaillier. БК.

С. 204. Интерьер мечети Рустема-паши. 1910. Фотография ателье Sebah & Joaillier. БК.

С. 206. Мечеть Фатих. 1900. Фотография ателье Abdullah Freres. БК.

С. 209. Крепостные стены рядом с замком Семи башен. Кон. XIX в. Фотография ателье Abdullah Freres. БК.

С. 219. Дорога к турецкому кладбищу в Скутари. 1910. Фотография ателье Sebah & Joaillier. БК.

С. 220. Турецкое кладбище в Скутари. 1900. Фотография ателье Abdullah Freres. БК.

С. 223. Вид от Скутари на дворец Долмабахче. 1907. БК.

С. 227. Базар в Скутари. 1919. БК.

С. 229. Мавзолей Эюба-аль-Ансари. 1900. Фотография ателье Abdullah Freres. БК.

С. 236. Колонна в храме монастыря Хора (Кахрие-Джами). 1910. Фотография ателье Sebah & Joaillier. БК.

С. 241. Золотые Ворота. Ок. 1920. Фотография Солиты Солано. Публ. по: Solano S. Constantinople today. Р. 656.

С. 245. Ибрагим Чаллы, Хикмет Онат и др. Париж. 1912.

С. 246. Намык Исмаил, Хикмет Онат, Ибрагим Чаллы, Фейхаман Дуран. Париж. 1914.

С. 254. Мечеть Гюль-Джами (Мечеть роз). 1924. Фотография Николая Брунова. Архив Музея архитектуры им. Щусева, Москва.

С. 258. Намык Исмаил и его скульптурный автопортрет. 1920-е.

С. 260. Алексей Грищенко. Едикуле. Октябрь 1920. Бумага, карандаш. Собрание Омера Коча, Турция.

С. 262. Любовники в саду. Миниатюры из антологии стихов. 1547–1548. Бухарская школа. Собрание Дворца-музея Топкапы, Стамбул.

С. 267. Группа женщин с детьми рядом с воротами в сад мечети Сулеймание. 1910. Фотография ателье Sebah & Joaillier. БК.

С. 268. Лавки торговцев и кофейня у входа во двор мечети Сулеймание. Ок. 1920.

С. 278. Ибрагим Чаллы и его ученики. 1928.

С. 281. Хале Асаф. Ок. 1920.

С. 290. Ибрагим Чаллы. Дервиши. 1920-е. Бумага, карандаш. Частная коллекция. Публ. по: GulerA. Ibrahim £alli (Doktora Tezi). Istanbul: 2014. 8. 346.

C. 293. Ибрагим Чаллы. Церемония. 1920-е. Бумага, карандаш. Частная коллекция. Публ. по: GulerA. Ibrahim (Jalli. S. 350.

С. 296. Алексей Грищенко. Дервиши-вертуны. 1920. Бумага, акварель. Публ. по: GritchenkoA. Deuxans a Constantinople. R 183.

С. 301. Феодор Метохит, подносящий в дар Христу обновлённый храм Хора. Мозаика в храме монастыря Хора. 1910. Фотография ателье Sebah & Joaillier. БК.

С. 304. Благовещение. Мозаика в храме монастыря Хора. 1910. Фотография ателье Sebah & Joaillier. БК.

С. 322. Буюк Чарши. 1910. Фотография ателье Sebah & Joaillier. БК.

С. 324. Изготовление мундштуков из бакелита. 1920-е.

С. 327. Алексей Грищенко. Стамбульский пейзаж. 1920-е. Бумага, карандаш, акварель. Публ. по: GritchenkoA. Deux ans a Constantinople. Р. 251.

С. 328. Али Сами (Бояр), Неизвестный, Намык Исмаил, Абдулмеджид Эфенди, Ибрагим Чаллы, Хикмет Онат, Сами Йетик, Рухи Арел. Мастерская в Шишли. 1920-е.

С. 333. Алексей Грищенко. Лежащие верблюды. Бумага, карандаш. 1919. Собрание Уила Фэрроу, США.

С. 338. Студенты и преподаватели факультета скульптуры Женской школы изящных искусств. Кон. 1910-х.

С. 340. Студенты Школы изящных искусств. 1920-е.

С. 344. Ибрагим Чаллы в мастерской киевского художника. Киев. Февраль 1936. Публ. по: GulerA. Ibrahim Ца1Н. S. 403.

С. 353. Намык Исмаил. Портрет Алексея Грищенко. 1920. Масло, картон. Частное собрание, Стамбул.

С. 356. Двор Военного музея. 1900. Фотография ателье Abdullah Freres. БК.

С. 358. Битва Искандера с Симургом. Миниатюра из поэмы Фирдоуси «Шахнаме». 1330. Ширазская школа. Дворец-музей Топкапы.

С. 362. Алексей Грищенко. Дервиши-завыватели. 1920-е Бумага, акварель. Публ. по: GritchenkoA. Deux ans a Constantinople. Р. 236.

С. 367. Дмитрий Измайлович. Июнь 1923.

С. 372. Алексей Грищенко. Минарет. 1920-е. Бумага, акварель, карандаш. Собрание Омера Коча, Турция.

С. 375. Алексей Грищенко. Деталь внутренней отделки Айя Софии. Март 1921. Бумага, карандаш. Собрание Омера Коча, Турция.

С. 388. Мечети Фенари Иса Джами. 1924. Фотография Николая Брунова. Архив Музея архитектуры им. Щусева, Москва.

С. 392. Мечеть Эски-Имарет (Имарет-и Атик; Атик-Имарет). 1924. Фотография Николая Брунова. Архив Музея архитектуры им. Щусева, Москва.

С. 396. Крепостные стены Стамбула. 1924. Фотография Николая Брунова. Архив Музея архитектуры им. Щусева, Москва.

С. 399. Текфур-Серай, или Новый (Малый) Влахернский дворец. 1910. Фотография ателье Abdullah Freres. БК.

С. 401. Турецкая кофейня. Ок. 1910. Фотография ателье Sebah & Joaillier. БК.

С. 404. Охота Хосрова. Миниатюра из рукописи «Хамсе». 1534. Ширазская школа. Собрание Дворца-музея Топкапы, Стамбул.

С. 407. Шествие султана к мечети. Мечеть Йылдыз в пятницу. Кон. XIX в. Фотография ателье Abdullah Freres. БК.

С. 408. Последний султан Османской империи Мехмед VI проезжает на автомобиле по улицам Константинополя. 1920. Фотография ателье Sebah & Joaillier. БК.

С. 415. Камин в зале султана Ахмеда III во дворце Топкапы. Кон. XIX в. Фотография ателье Abdullah Freres. БК.

С. 416. Павильон Мустафы-паши и Багдадский павильон в четвертом дворе дворца Топкапы. Кон. XIX в. Фотография ателье Abdullah Freres. БК.

С. 418. Вид на Скутари с балкона Багдадского павильона. Кон. XIX в. Фотография ателье Abdullah Freres. БК.

С. 430. Продажа лимонада и воды в Константинополе. 1920. Фотография ателье Sebah &Joaillier. БК.

С. 437. Томас Уиттмор перед Айя Софией. 1930-е.

С. 440. Галерея Айя Софии. Кон. XIX – нач. XX в. Фотография ателье Sebah & Joaillier. БК.

С. 443. Носильщик. Стамбул. Ок. 1920. Фотография Солиты Солано. Публ. по: Solano S. Constantinople today. R 661.

Примечания

1

Значения слов см. в разделе «Словарь»

2

Автор ведёт записи в течение 1919 г. по старому стилю (Рождество он празднует 25 декабря). Но к весне 1920-го Грищенко переходит на новый стиль. Во всяком случае, с марта 1920 г. датировка событий, отражённых в дневнике, уже соответствует новому календарю (см., например, запись от 17 марта 1920 г.).

3

Здесь и далее в квадр. скобках вставки редакции.

4

Помилуй нас, Господи (греч.).

5

Художник рисует Мехмедие (тур.).

6

Есть, имеется (тур.).

7

Строительство мечети было закончено в 911 г. хиджры (1515). Фатих, самая старая мечеть, возведённая Мехмедом Завоевателем, была разрушена землетрясением и затем реконструирована. Также не сохранилось следов мечети в Галате, которая была построена ещё до взятия Константинополя. – Примеч. автора.

8

Крест (укр.), т. е. выбираются к месту, где происходит крещенский обряд.

9

Устои сложены из больших каменных блоков; стены – в соединении с кирпичом. Утверждается, что купол выложен из специального кирпича, более лёгкого, производившегося на Родосе и имевшего надпись: «Бог это основал, Бог сохранит». – Примеч. автора.

10

Грищенко пытается воспроизвести гомон торгующихся: «Один, четверть…»

11

Именно так в тексте – две записи подряд под одной датой, и в укр., и во фр. изданиях.

12

Вид солонины (от англ. corn beef).

13

Название буровато-пурпурной краски.

14

Запрещено, запрещено (тур.).

15

Лимонное побережье (тур.).

16

Дорогу! (тур.).

17

Да здравствует султан! (тур.).

18

«Вечер» – название ежедневной газеты, основанной в Стамбуле осенью 1918 г.

19

На месте, занятом Кафизмой [императорской ложей], поднимается сегодня одинокий памятник [фонтан] из чёрных колонн германо-арабского стиля, подаренный Вильгельмом II в воспоминание своего путешествия в Палестину. – Примеч. автора. Крестоносцы перевезли коней в Венецию, во время Наполеона они венчали Триумфальную арку [арку Карусель] в Париже, с 1814 г. они вновь на портале собора Сан-Марко в Венеции. До своего появления в Константинополе они побывали в Риме, Коринфе; отлиты они были на Хиосе. – Примеч. автора.

20

Завеса, полог (от лат. velum).

21

Молитвы (от лат. litania).

22

Пиршественный зал (от лат. triclinium).

23

«Апостольскими стопами» (лат.), т. е. пешком.

24

О, да, это вид! (англ.).

25

Здесь – снасти.

26

Минареты возводились в разное время. Первый, с двумя контрфорсами у юго-западной стены, был построен Мехмедом. Его сын Баязид II возвёл второй, Селим II – два оставшихся, добавив ещё несколько контрфорсов к стенам в качестве подпорки (1569). – Примеч. автора.

27

С победой над готами фортуна вернулась к нам (лат.).

28

Всё течёт (греч].

29

Множество саркофагов были перевезены в Военный музей, в древнюю церковь Св. Ирины, а также помещены во дворе Оттоманского музея. – Примеч. автора.

30

Первоначальная мечеть (1471) была перестроена по другому плану после землетрясения 1766 г. – Примеч. автора.

31

Ширма (от фр. paravent).

32

Сладкое безделье (итал.).

33

Более точный перевод: «Нет иного Бога, кроме Аллаха, и Мохаммед – Посланник Аллаха» (араб.).

34

В Дельфах я имел случай увидеть похожие памятники, более ранние по времени, с архаическими греческими надписями. – Примеч. автора.

35

В Каффе (Феодосии) был турецкий рынок рабов. Запорожские казаки в 1614–1628 гг. периодически совершали на своих челнах дерзкие набеги на берега Анатолии, Синоп и Трабзон, пересекая Чёрное море, достигали и столицы султанов Константинополя (Царьграда). Они грабили побережья, топили галеры с каторжниками, сея среди турок панику. Знаменитый гетман Сагайдачный противостоял под Хотином со своими казаками огромной турецкой армии (Проф. А.Е. Крымский. Исторические картины Турции). – Примеч. автора. [Грищенко имеет в виду кн.: Крымский А.Е. История Турции и её литературы. В 2 т. М.: Тип. наследников А. Гатцук, 1910–1916.]

36

Здесь – арба.

37

То есть холста и клея: от telo — холст, основа (итал.), и colla – клей (итал.).

38

Знаменитые оборонительные укрепления Каркассона, безжалостно реставрированные Виолле-ле-Дюком, должен сказать, не более чем красивая безделушка по сравнению с этим памятником. – Примеч. автора.

39

Я детально обсудил этот вопрос в десяти статьях, помещённых в газете «Новь» (М., ноябрь, декабрь 1914). – Примеч. автора. [См.: Грищенко А. Немцы в русской живописи // Новь. 1914. 24 ноября и др.]

40

Очень хорошо (тур.).

41

Арабское название ираноязычных народов.

42

Трапезные (от лат. refectorium).

43

Мне написали из Константинополя: «Намык побывал в Италии. Он признался, что только увидев примитивы, он понял и оценил искусство нашего Грищенко». – Примеч. автора.

44

Такая последовательность дат в тексте в обоих изданиях.

45

Да, господин (тур.).

46

Научный текст, рукопись учёного (от тур. levha, т. е. «лист»).

47

Учредителем первых правил дервишей был знаменитый персидский поэт и мистик Джалаладдин (1207–1273). Его могила в Кони и его жилище пустынника стали центром распространения суффийских верований. Ничтожество этого мира, иллюзорность его чар, отречение от богатства, помощь нищим и убогим (дервиш переводится с перс, как «бедняк»), очищение души через любовь ко всем живущим, уникальная мистическая концепция Бога, в глазах которого все люди равны, как и все религии, вот источник, которым связано все движение дервишей, которое часто вступало в противоречие с политикой и волей султанов. – Примеч. автора.

48

Всякий свет с востока (лат.).

49

Вы не прошли (фр.).

50

Британия.

51

В летописи – «арбанаши»; на совр. рус. яз. переводится как «албанцы».

52

Имеется в виду шахада, см. примеч. 33

53

Смотри, смотри (тур.).

54

Запрещено, запрещено (тур.).

55

«Рассвет» (тур.). Издавалась с 1875 по 1922 г.

56

Формат фолианта – самый большой типографский формат.

57

Удивительное дело. Пока я писал эти строки в Константинополе, Сулье изучал во Флоренции этот же вопрос. В его прекрасном солидном томе «Восточные влияния в тосканской живописи» (Soulier G. Les influence orientales dans la peniture toscane. P, 1924) вопрос трактуется достаточно широко. Надо также упомянуть книгу Жиля де ля Туретта «Восток и венецианская живопись» (Tourette G. de la. L’Orient et les peintures de Venice. P, 1924). – Примеч. автора.

58

Правильно «Ла Иллахе Иллаллах» – фрагмент шахады (см. сноску 33).

59

Здравствуйте, здравствуйте (тур.).

60

Разбойники (укр.).

61

Это старая мечеть (тур.)

62

Есть разрешение (тур.).

63

Пожар в Фатих, пожар! (тур.)

64

После завоевания Константинополя Мохаммед Завоеватель на месте, где находился Капитолий, на площади Сераскиерат, построил дворец (сейчас здесь Военное министерство), сохранивший своё старое название – Эски Серай. Вскоре Мохаммед перенёс свою резиденцию на место византийского акрополя после возведения там дворца Топкапы. В нём обитали султаны вплоть до Махмуда П.Турецкий реформатор основал новый дворец Чираган на Босфоре. – Примеч. автора.

65

Сделай с меня (тур.).

66

Чай, кофе с сахаром, стакан воды… (тур.).

67

Стоп, стоп, идёмте на пост! (тур.).

68

Доброго пути! (тур.).

69

Кофе без сахара (тур.).

70

Весь свет с Востока (лат.).

71

В словаре указаны значения слов, с которыми они использованы в данном тексте.

Content

Алексей Грищенко
Мои годы в Царьграде. 1919-1920-1921: Дневник художника

Дневник художника

Мои годы в Царьграде 1919-1920-1921

Вступление

I. Севастополь

Отъезд

Севастополь

Босфор

II. Царьград

В еврейском приюте

Кахрие-Джами

Святая София

В квартале токарей

Рождество

Святая София

Казак с Кубани

III. На острове

На острове

Рустем-паша Джами

Квартал столяров

Египетский базар

Священный дворец

Эюб

Кучук Айя София

Снова в Святой Софии

Встреча с критиком

Валиде-Джами

Эль Фатих

Ночь Рамазана

Скутари

IV. Снова в царьграде

Снова в Царьграде

У дервишей-вертунов

Хора Кахрие-Джами

Осада

Буюк Чарши

Османский Монпарнас

У молодых турчанок

У дервишей-завывателей

V. Стамбул

Второй год в Царьграде

В Стамбуле

Дворец Влахерны

Персидские миниатюры

Селямлик – выезд султана

Старый Серай

Приложение

Примечания

Словарь

Список иллюстраций

Примечания