Анатолий Приставкин

Все, что мне дорого

Письма, мемуары, дневники

Все права защищены. Любое использование материалов данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается

Фотография на обложке Susanne Schleyer/ akg-images предоставлена фотоагентством EAST NEWS Russia

Серия «Зеркало памяти»

© Приставкин А. И., наследники, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Посвящаем эту книгу всем друзьям, которые не дали нам впасть в отчаяние, – трем Сергеям, Михаилу, Джахан, Валентине, Александру, Анатолию, Леониду, Виктору, Татьяне, Дорис и Эрику, Мартину и Урсуле, Мерили и Джанни…

Марина и Маша Приставкины

Предисловие

Счастливое тринадцатое

Для кого-то счастливое число семь, а у нас с Анатолием всегда было тринадцать. Тринадцатого случались только счастливые для нас события, мы и познакомились тринадцатого, в занесенной мокрым снегом Риге.

А уж если еще и пятница, то жди везения.

Если что-то шло не так, мы говорили: «Ничего, подождем тринадцатого».

Дочка, правда, родилась пятнадцатого, но это же всего два дня…

И вот опять тринадцать.

Тринадцать лет, как его не стало. И девяносто со дня рождения.

Девяносто – это точно не про Анатолия, если бы не случилось несчастье, внезапная смертельная болезнь, он бы и сейчас бегал свои кроссы, плавал и нырял.

Встречал рассветы на Селигере, радовался успехам дочки Маши, не один раз прошел бы с портретом отца-фронтовика в колонне Бессмертного полка, набирал бы творческие семинары в Литературном институте. Легко перешел бы на «цифру», как когда-то одним из первых в писательской братии самостоятельно освоил ноутбук, на который ушел весь гонорар от изданных с успехом во Франции «Тучки» и повести «Кукушата» в переводе внучки В. Набокова Антуанет Рубишу…

Были у Анатолия Приставкина всегда под рукой, в «боевой готовности» два ноутбука: один старый, другой – поновее. И все, все в них содержалось в идеальном порядке, по папкам и файлам, – новые повести, наброски и замыслы, литературный архив, письма, а также проекты служебных кремлевских документов, в которые я, разумеется, никогда не заглядывала.

Анатолий мне, конечно, сообщил все пароли. Рассказал, что из архива можно подготовить для публикации, как у него называлось – «после меня», а что не издавать никогда. Но я и думать не хотела об этом. Казалось, что он – такой сильный, здоровый, веселый, наша с дочкой защита и опора – будет всегда.

И вот пришло время. Время собирать камни.

На первый взгляд чего проще? Сложить электронный «том» литархива и распечатать, как если бы с каждой настоящей книжной полки взять по рукописи. Но архив огромный – сплошные гигабайты, и в книге нельзя объять необъятное. Что же выбрать? В каждом очерке, эссе, дневниковой записи пульсирует мысль, звучит голос и почти открыта, не защищена душа.

И я задумалась: что было главное в Толе, в его характере? Ответ нашла в старом-престаром черно-белом фильме «Золушка», фильме, который мой муж знал почти наизусть. Как ребенок бросал все дела, чтобы в сотый раз слушать финальный монолог короля: «Обожаю, обожаю эти прекрасные чувства – верность, благородство, умение любить. Обожаю эти прекрасные чувства, которым никогда, никогда не придет конец».

Я это запомнила, а теперь поняла.

Анатолий Приставкин – это и есть верность, благородство, умение любить. Верность слову, немыслимое, редкое для такого подлого и страшного века благородство, верность памяти ушедших друзей, которую он берег изо всех сил. А какое умение любить и жалеть людей, всех, даже тех, кто этого, на мой взгляд, совсем не заслуживает! Кто-то скажет «зэков», а мой муж говорил – «несчастных».

Любить своих друзей, студентов, дочку Машу, рыбалку, закаты на Селигере, узкий автомобильный «серпантин» в горах, велосипед, книги, красивых женщин, вкусный стол, собак и кошек… Любить жизнь и жить этой жизнью, никому никогда не завидуя, выпив ее до капли, до дна.

Таким вы увидите Анатолия Приставкина в книге, которую я передаю издательству в день его рождения.

И еще. Двадцать пять лет варясь в литературной, то есть страшно эгоистичной творческой среде, простите, в этой густой каше, действительно не встречала никого другого, кроме Анатолия, кто бы так самозабвенно радовался успехам других. Кто бы так работал не на себя, а на других. Почти в каждом представленном здесь, в сборнике, документе Приставкин кого-то «продвигает» на премию, чей-то роман рецензирует, рекомендует к изданию, да еще с пометкой «срочно», посылает издателям книги друзей – чтобы заинтересовать. Защищает, причем публично: пишет резкие и сильные публицистические статьи «в защиту». Просто помогает – бросив все дела, хлопочет в письме истринским «властям», чтобы поставили ограничительный знак на шоссе, так как в нашем коммунальном дачном муравейнике много детей, а самосвалы носятся как танки. Беспокоится о вдовах писателей, а потом еще и обивает пороги инстанций лично, как говорил наш сосед Шура Ширвиндт, «торгуя лицом». Каждая рецензия, даже отзыв на никому не известное сочинение студента – огромный труд, блестящая писательская работа, а значит, время, отнятое от своих книг, своей семьи, своей жизни.

Теперь переживаю – плевал бы на всех: и на свою бесценную комиссию по помилованию, и на дурацкий дачный кооператив, и на чужие творческие проблемы, и на чужие судьбы. Многие уважаемые люди – писатели, артисты, художники, например Григорий Бакланов и Фазиль Искандер, уже после похорон Анатолия получили письма, отправленные им буквально за несколько часов до смерти: «Не волнуйтесь, Ваше медицинское страхование будет продолжено, все вопросы решены». Подпись – «Приставкин».

Берег бы силы для себя, глядишь, и нам бы с дочкой хоть на каплю времени больше досталось. Мы же боролись, бились за каждую редкую возможность побыть всей семьей вместе, бились за его здоровье, за его жизнь.

Но тогда был бы нарушен главный принцип, который так ясно и просто сформулирован в дневниковых записях: «Не могу предать!»

Невероятным для меня, уже как составителя книги, оказалось и то, что многие файлы из домашнего компьютера, которые я считала просто частью моей и Толи жизни, уже стали историей. Это и переписка, связанная с деятельностью созданной по Указу Б. Н. Ельцина Комиссии по вопросам помилования, которую А. Приставкин возглавлял почти 10 лет, и небольшая «порция» кремлевских тайн, но не как недостойное подглядывание в замочную скважину, а как часть истории. Он, кстати, за тяжелейшую общественную работу в комиссии был награжден двумя президентами: Б. Ельциным и В. Путиным Почетными грамотами.

А «Общая газета», существовавшая, кто помнит, в 90-е годы прошлого века? С любимой «Общей газетой», со своим другом, главным редактором «ОГ» Е. В. Яковлевым, Анатолий сотрудничал, вел публицистическую актуальную колонку. И теперь статьи из этой колонки, собранные вместе, как на машине времени переносят нас в прошлое. «Первая чеченская» война, «вторая чеченская», «семибанкирщина», путчи и выборы, возвращение диссидентов, общество «Мемориал», писательское движение «Апрель», трагический уход Б. Окуджавы, юбилей Ю. П. Любимова… Продолжать?

Нет, читайте сами. Читайте, а я читаю новую повесть Анатолия Приставкина. Называется она «Покидая двадцатый». Папка «Замыслы и наброски». Жизнь продолжается.

Марина Приставкина

17 октября 2021 года

Фрагменты из дневников

Из дневника 1997 года

Добрый человек иногда кажется глупым

Вручали литературную премию «Пенне-Москва»: итальянский торговец одеждой пожертвовал «на искусство», прославил свой городок – ну и молодец!

Вторая премия – Люсе Улицкой. Мы с ней познакомились еще в Берлине, в доме у нашей приятельницы, редактора-слависта Кристины. Они с Люсей подруги. Кристина сказала, что вот у Люси в Германии прекрасный переводчик, читателей много. А в России ее мало знают. Пока… Ну, теперь и у нас узнали, и я рад.

Но огорчило, что каким-то образом попала в список награжденных сытая, ожиревшая, как бандерша, В. Это, безусловно, говорит об испорченном вкусе членов жюри. Впрочем, Маканин мне объяснил, что В. как «середнячок» получала всю жизнь «понемножку», а вышло в итоге много, в то время как другие имели или максимум, или ноль, и вытеснили друг друга. Но она, конечно, никакой не «середнячок», она – антилитература. Когда-то в молодости сочиняла анекдотики, сценарии, не шедевры, но все-таки… Говоря в своем выступлении о мощном двигателе рекламы, которая подсовывает нам фальшивку вместо искусства, я имел в виду и В.

А Люся Улицкая – тихая, на сто голов выше любого из тех, кого там выдвигали. Мы с Маришей ее поздравили от души. И если для толкового и владеющего словом Бориса Екимова эта «одежная» первая премия, может, и потолок, то для высочайшей прозы Улицкой, уверен, лишь начало. Дай ей Бог всего! Голосовал за нее как первую – жаль, не поддержали меня.

…Дописываю через десять лет. Люся и вправду вознеслась на Олимп, – издатели, премии, сценарии. Но теперь редко здоровается и смотрит как бы поверх, Мариша звонила ей, пригласила в Дом кино на премьеру «Вагончика» (А. Приставкин, «Вагончик мой дальний», Москва, Эксмо, 2006. – М.П.)[1] – выслушала как-то лениво, ну и ясно, что не пришла. В печати Люся хвалит и считает высшим достижением Пелевина и Сорокина. Дело вкуса, конечно.

* * *

ЦДЛ (Центральный дом литераторов. – М.П.) произвел на меня странное впечатление: в главном холле фотографии секретарей (руководителей существовавшего в советское время Союза писателей СССР. – М.П.). Бывшие наши «начальники»: всякие Сартаковы, Марковы и пр., и пр. Будто и не было этих новых лет. Выставили бы как паноптикум, я бы еще понял. Но ведь выдают за историю Дома. А это позор, а не история!

* * *

Однажды в тайге, в зимовье рабочие поведали мне историю, как в зимнюю стужу договорились они по очереди топить: одну ночь один поддерживает тепло, в другую – другой… И был у них «сачок», когда досталось ему дежурить, а спать хотелось, догадался поставить в печку горящую свечу. Ребята просыпаются, смотрят из-под одеяла на печку, вроде – горит, а холодина! Пока кто-то не догадался да не встал посмотреть… Изобретателя выгнали. Но я об Андрее Б-ве: у него в печке не дрова, а свеча горит…

Видимость, что тепло дает.

* * *

Сократ и Платон. Одна из теорий: человек уже при рождении несет в себе все элементы истины, но она забывается, и вся зрелая жизнь человека в «припоминании» забытого. И оттого формула: «Познай самого себя». Это забытое: сверхчувствительный мир. Скорей всего, подсознание. А еще точней – душа. Я согласен, мы и правда от рождения несем в своих генах зашифрованное послание, не случайно же утверждают, что хромосомы – это своего рода закодированная Библия. Но даже если нет, все равно генотип человека, создающий 80 или более процентов всей личности (от воспитания там какие-то крохи, 6–8 процентов), позволяет убедиться в правоте древних философов. Внутри человека заложен космос, и, познавая его, можно многое понять и об окружающем мире, и о тайне Вселенной. Да и о самом Господе, если брать чувственную сторону. Тот самый «сверхчувствительный» мир. Для ума эта тема недоступна.

Кстати, у них же: Красота, Истина и Добро – неразлучны. Истина сама по себе несет Красоту, а Добро заложено и в Истине, и в Красоте.

И еще я нашел там одну близкую мне идею: «Лучше подвергнуться несправедливости, чем ее совершить».

Сократа судили «демократично», и 500 судей высказались единогласно за его смерть. Вот тебе и демократия!

* * *

Защитил Чубайса, написав статью «Знал ли Иван Бунин об Анатолии Чубайсе?». Писал всю ночь, уж очень обрыдли эти телевизионные морды, особенно коммунистов. Вот уж сразу проявили свой иезуитско-палаческий характер, готовы плясать на его костях! Утром позвонил в «Известия», Захарько, он что-то стал бубнить о редколлегии через три дня, о большом объеме… Я тут же перекинул в «Комсомолец» (газета «Московский Комсомолец». – М.П.). Анечка Ковалева показала Гусеву (Павел Гусев, главный редактор. – М.П.) прямо в коридоре, и с колес пошло в номер. А защищал я не только Чубайса, который может спасти Россию, ибо он замечательная личность, но и в его лице страну, и себя, и реформы, и наше общее будущее.

Тут все ясно – он бросил перчатку банкирам, а они уже хозяева. Не случайно журналист из «Штерна», посвятивший статью «семибанкирщине», пишет, что у них в руках сосредоточилось 50 процентов богатств России. И далее: «Я очень удивлялся тому, с какой легкостью некоторые (не все!) из членов этой «семерки» заявляли: у кого деньги – тому должна принадлежать власть…»

Не упоминает, кто именно говорил, но уверен, что Березовский в первую очередь. У него это на морде написано. А тут поперек – Чубайс!

* * *

Какое-то ничтожество в должности майора милиции, написавший несколько никому не известных «бестселлеров», сделал героем одного из романов и меня. Имя и отчество у меня, разумеется, еврейские: жидомасон, словом. Написал о татарах роман, взял приступом Союз писателей, сжег компрометирующие документы и далее от бездарности занялся политикой, стал руководить помилованием. Естественно, беру взятки и милую по просьбе некоего рыжего зампремьера – фамилия начинается, понятно, на букву «Ч», убийцу по кличке «Мертвяк», который затем, в свою очередь, крадет моего ребенка. А я, ну в смысле мой герой, от горя обвязался гранатами и взорвал и себя, и рыжего! Сеня Рогинский, который выдал мне эту новость, утешил: «Не огорчайся, про Ковалева уже пять романов написали!» (А. Рогинский, С. Ковалев – правозащитники. – М.П.)

Я не поленился, обошел переходы и нашел на лотке «Малую Черную Кошку», но читать эту бредятину, написанную на уровне дошкольного дебила, не смог. И так понятно: то, о чем молчат Куликовы и прочая свора, то глаголят их шестерки. И конечно, это скрытая угроза. И я совершенно уверен, что все они – страшные люди и способны на любые подлости, вплоть до подлога, провокации и убийства.

* * *

Потратил драгоценное время, чтобы пролистать эту графоманию, она не такая уж бессмысленная, основное содержание очень даже сегодняшнее. Некая группа «патриотов», предполагая, что демократия до добра не доведет, создает из своих еще действующих кадров глубоко законспирированную фирму, отслеживающую всех, кто не так живет, не так думает, не то делает. Естественно, слежке подвергнут и мой прототип, в джинсах и свитере. Главный герой – этакий супермен, прошедший все конфликтные регионы: Приднестровье, Югославию, Чечню, чтобы отстоять русскую идею. Воюет против всяких других: магометан, «черных» и т. д.

Зовут супергероя нелепо, не по-геройски, Утконос Передрясный. Так и слышится слово «дрисня». Типичный фашиствующий малый, и, конечно, он ненавидит евреев и интеллигенцию. А их все ненавидят. И всегда.

* * *

Середина декабря, и всех начинает лихорадить, все-таки Новый год! И вместе с суетой, иногда даже приятной – подарки, поздравления, приемы, встречи, приходят мысли и более высокие, ну, например: а что такое ВРЕМЯ? А я вдруг подумал, что это и есть БОГ. Недоступно, как и все потустороннее и уж, конечно, мистическое. Ведь столько, сколько написано о времени и сфантазировано… Столько ни о чем другом. О любви разве… Но ведь и любовь от Бога. И она, если посудить, – чудо. И она необъяснима.

Столпотворение. Дети оделись кое-как, а был мороз. Два часа простояли на холодном дворе, приехала милиция, саперы. Все поняли, что это никакой не сюрприз, конечно. Ну, это был розыгрыш каких-то дебилов. Не бомба, к счастью. Детишки заболели потом.

А мы едем в «Сосны».

Сборы, путевки; детей, как всегда, как бы не пускают: санаторий для отдыха взрослых. Вам с ребенком не положено! Хотя приедем, и наверняка детей будет прорва, начиная от грудничков! Я говорю: «Манька, там даже с собаками живут в номерах, они с собаками, а мы с тобой. Лаять будешь, если что».

26 декабря в школе у Маши был новогодний праздник, вдруг позвонили: «Школа заминирована!» Всем классам объявили, чтобы срочно бежали во двор, будет новогодний сюрприз. Это чтобы не напугать детей.

* * *

Вечер творчества Игоря Минутко и пятилетие издательства «Армада». Издательство-то занятное, оно нашло свою нишу – историю. Его деятельность на фоне других коммерческих структур выгодно выделяется просветительской направленностью. Хотя авторы так себе, посредственные. Правда, а где они наберут первоклассных вроде Бориса Васильева или Юрия Давыдова? Но вот раскручивать рекламу они явно не умеют, «Текст» из такого вечера конфетку бы сделал, а эти… скучновато. Прочли нечто вроде лекции и устроили легкий закусон в подвале ЦДЛа! Да и сам вечер носил полусамодеятельный характер. Но Игорь был счастлив и ничего этого не заметил, и слава богу! Игорь – хороший человек, очень добрый, что в нашем писательском гадюшнике огромная редкость.

* * *

На вручении премии «Пение-Москва» сидел рядом с Маканиным. У него в «Знамени» с колес идет роман аж в четырех номерах! Молодец. А у меня в «Дружбе» (журнал «Дружба народов». – М.П.) редактор мучает рукопись моей «пьяной повести» (повесть «Синдром пьяного сердца». Москва, «Олимп», 2001. – М.П.) и сидит над каждым словом… Надеюсь, успеем. Скоро сдавать в номер.

Последний месяц любого года проходит под знаком ожидания новогоднего праздника. И – суетишься, суетишься, суетишься… Чего-то готовишь, что-то достаешь, звонишь, поздравляешь, переживаешь, а потом выпьешь, проснешься, а он – наступил! Но, правда, в этот раз, когда мы ненадолго приехали из «Сосен», которые не стали любимыми, но как бы необходимыми для моей семьи, оставалось только помыть шею и спуститься вниз, в так называемый домовый клуб. Столы уже были готовы.

И компания подобралась: коротко постриженный М-н, который, со слов его жены, «подстригся под Приставкина» (видно, не уверен в себе, а меня считает образцом стиля!), и его дружок Попов, который в силу своей практичности добавлял к столу продукты с оптового рынка, а точнее, с ящиков у Белорусского вокзала, и Фазиль, и Тоня. Тоня, и приметливая, и сметливая, сразу сказала мне, что психология «новых русских», таких как М-н, шибко отличается от нашей… И что стриженый «парнишка» странный какой-то.

И был Боря Мессерер, который, чтоб нас повеселить, пришел в красной форме академика, и Беллочка, милая, с теплой грустной улыбкой. И были две итальяночки, приглашенные Мессерером, молодые, обаятельные и по-своему счастливые. А еще Юлик Эдлис со своей трубкой, и Лида Графова, и Славкины (Нина даже принесла прекрасно испеченное хачапури!), и Битов с женой Наташей, он был в меру приветлив и шибко поддавал, становясь от рюмки к рюмке мрачней… Впрочем, он из больницы, и ясно, что с ним могло там быть… Ничего хорошего. В середине вечера пришел Вадим Абдрашитов с милейшей женой Нателлой, поставил на стол трехлитровую бутыль «Смирновской» с насосиком, который подавал водку по трубочке вверх!

А в общем, шумно и бестолково, Попов произнес от всех присутствующих какие-то слова, назвав М-а «акулой империализма», при этом жутко перед ним заискивая, а у Беллочки поцеловал руку. Потом запускали ракеты на пустыре у дома… Палили не только мы, а кругом, и потому мы в шутку пересчитали гостей, мол, может кто-то из боя и не вернуться… Но и правда, пальба была, как в Чечне!

А в общем, Новый год удался. Бегали дети, собаки и кошки. Играла радиола Славкиных, старые пластинки… Ретро! И разбежались где-то после шести утра. Жена Попова, позвонившая днем, сообщила, что Битов надрался и скандалил в конце, а теперь ночует у нее. Если уж приютила, могла бы и помалкивать. Дело житейское.

Ну что же: король умер, да здравствует король!

Из дневника 1998 года

Этот год начинался относительно легко. Уехали в «Сосны», я работал. Вернулись, много суеты – и просвет: звонит Луиза, от Гули, с предложением Марише у нее поработать, не кем-то, а директором гимназии. Мы воодушевились. Мариша написала свои предложения, ездила на встречу, куда-то в офис, в центр. А потом в гимназию, за город. На Рублевку. Нас сперва и смущало, что за город. Выяснилось, там правда и богато, и денежно, но работа подзапущена, с кадрами проблема. Дети «новых русских», пансион полный. Санаторий. Цена обучения – коммерческая тайна. Мариша сказала: «Тебе лучше и не знать». Гуля дама своевольная. Лидер. Хозяйка. В этой гимназии она главная. Делает учителям замечания насчет прически, цветы переставляет… Зарплата из кармана. Как говорит Миша Жванецкий, «зато по пять».

Мы не отказались, хотя я видел, что Мариша переживала. Гуля пригласила ее и директором, и учителем английского. Пока вроде держит за равную, поручила набор новых учеников, замкнула на нее важных и богатых родителей. У Мариши уникальные методики для малышей, и дети ее обожают. В нашей гимназии на «Аэропорте» про нее легенды ходили. И, конечно, тетки ей дико завидовали, ревновали к детям. И к родителям, само собой. Мариша там вкалывала, на ее английском держался весь их скромный бизнес. Гимназия была тоже коммерческая, но не дорогая. Одна «историчка» – муж у нее автомагазин держит, между прочим, – вдруг вместо здрасьте: «А у вас, Марина Юрьевна, шубы каждый день новые, как трусы «неделька»?»

Ну да, я шубы люблю дарить жене. Она в них ребенка вырастила, в самый лютый мороз по три часа Машку выгуливала. Первую купил с госпремии за «Тучку» (А. Приставкин «Ночевала тучка золотая. Роман. Москва, Современник, 1988. – М.П.). Висела в ГУМе под замком, предназначалась, продавщицы шептались, для жены Шеварднадзе, да той размер не подошел.

* * *

Вечером в пятницу, 13 февраля (вроде бы счастливое для меня число, да ведь пятница), звонок Михаила Краснова с госдачи, где писал он для Бориса Николаевича «Послание» и откуда никогда ранее не звонил. По поводу письма ПЕН-центра в защиту Витухновской, которое просили передать через меня и далее Краснову для Б.Н. Он и передал, но попутно заметил, что очень сожалеет, что вышел Указ… И пояснил, что Указ по поводу моей работы, ее как бы переводят на внештатную… Что за черт? Позвонил Красавченко, и он повторил в тех же словах. (М. Краснов, С. Красавченко – коллеги по Администрации Президента РФ. – М.П.)

Я позвонил Юмашеву (руководитель Администрации Президента РФ. – М.П.), как и предлагал Красавченко, я верил, что если он говорит, надо звонить немедленно. Пусть секретарша, но ему же передадут!

А еще написал письмо, по отзыву Мариши, злое. Там было предостережение, это точней. А потом кадровик Анатолий Романович сказал, что в пятницу, 20-го числа, ждет Яров. У него письмо… И далее, очень неохотно, что переход на внештатную практически решен.

* * *

У Ярова. (Ю. Яров, в то время один из руководящих работников Администрации Президента РФ. – М.П.)

Я подготовился к встрече, решив, что тактически мне трудно себя защищать и лучше ссылаться на Комиссию (Комиссия по вопросам помилования при Президенте РФ, созданная по Указу Б. Н. Ельцина в январе 1992 г., упразднена Указом Президента В. В. Путина в январе 2001 г. А. И. Приставкин руководил Комиссией на протяжении 9 лет. – М.П.). Она взбудоражена, она считает это аппаратными играми. Она не доверяет. Тем более что это так и есть, я со многими своими «помиловщиками» переговорил.

Всего этого я объяснить не могу…

Тут Яров почти рявкнул на меня:

– Почему же не можете? Объясните, скажите…

– Ну что я скажу? Что у вас хватает бездельников и ни одного не сократили, а для одного человека не нашлось ставки?

Вот тут он и врезал.

– Почему же не нашлось? Мы не искали. Мы хотели, чтобы вы руководили общественной Комиссией!

– Так я и руководил…

– Но теперь-то у вас пенсионный возраст. Мы не можем закон нарушать. У нас вон и маршал Сергеев… Чем же вы лучше?

Я молчал. Удар был неотразим.

– Так это не по Указу?

– Конечно, нет! – воскликнул он. И соврал. Ибо в трудовой книжке будет запись про Указ, а не про возраст. И, как все опытные вруны, стал, искусственно себя раскаляя, говорить о том, что они долго искали вариант, чтобы дать мне возможность работать далее…

– Но я могу лишь с Комиссией, – сказал я.

– Ах, ну что вы заладили… Комиссия, комиссия! – Воскликнул он артистично. Клоун был отменный. Только не коверный, а «подковерный». – Мы индивидуально к вам! Комиссию можно и другую набрать.

– Можно, – согласился я. – Но не со мной. И учтите: в другую интеллигенция к вам уже не пойдет.

Он разозлился, ответил, что еще как пойдет, побежит, что ерунда все это, у нас здесь много интеллигенции… Вон, Совет по культуре… Там такие люди!

Я не стал опровергать. Все знают, что Совет по культуре – туфта.

– Они должны быть довольны, – это про «моих», – что Президент доверил им такое дело, как помилование.

Как умеет перевернуть! Они вкалывают, а он им еще мораль читает… Демагог!

Ну а клоун опять начал про меня, как я нужен… Как они старались… И тут при мне, прямо-таки показательно, подписал проект новой президентской бумаги…

Швырнуть бы обратно, в рожу, да ведь не поймут. Ну, отказался, дурак, туда и дорога. Когда он прощался, сиял, как масляный блин. Лысина его довольно блестела. Я понимал, а скорей чувствовал, что меня надули. Наверное, он боялся другого моего решения, а может, скандала? Был лишь один путь – идти к Президенту, но кто теперь допустит? Это в старые добрые времена он был доступен. С чувством очень неприятным, что меня бесповоротно провели, как бывает на рынке, когда уже ничего не вернешь, я вышел из ворот Кремля. Соображать-то начал потом…

Возможно, это лишь промежуточный вариант, выкинуть за штат. Какой-нибудь Куликов или Скуратов попросил. А дальше-то просто… Как лето наступит, когда главные разъедутся, так комиссию и прикроют. Но я, кажется, уж вдосталь наглядевшись вблизи этой рвани, не перестаю каждый раз удивляться, откуда они, как клопы, заводятся вблизи власти?

* * *

21 ФЕВРАЛЯ

Возможно, Мариша права, что не надо искать здесь подводные камни. Все проще: новый клан (по-нашему, по-детдомовски, – шакалы), захвативший власть, расчищает площадку. О нас, о нашей работе они знать не хотят, не случайно клоун на мой показательный жест – я принес неподъемную папку с делами, то, что мы читаем за неделю, – сразу же среагировал: «Б.Н. читает больше. Ну и что?» А на мое деликатное напоминание, что «забесплатно» ведь чтение, тут же отмахнулся: «Вам оставили 37 человек из управления. Вот пусть они и читают… А вы подписывайте!»

Разве «мне» оставили 37 чиновников?

Вот и все их о нас понятие.

И еще Мариша сказала:

– Ты неделю побыл в их шкуре: «снимут-не-снимут», и то извелся… Понятно, что из-за дела, из-за своей комиссии. А они же пребывают в таком состоянии все отпущенное им время… Их взволновала степень опасности, исходящая от тебя лично… Лично тобой и занимались, ты их немного напугал. Чем? Да возможностью, пусть малой, что пробьешься к Б.Н., и тогда им всыпят, отчего недосмотрели. Запустили и развалили помилование.

– А зачем им рисковать?

– Ну, есть план сокращения высоких должностей, ты один из них… Что ты думаешь, Яров случайно количество машин считал?

А он считал, даже на бумажке написал: было 200, а будет 128.

Откуда она знает? Смеется: «Дедукция». Еще Пастернак написал: «О женщина, твой вид и взгляд…»

* * *

Когда-то меня поразила одна бумажка – документ из новгородской летописи, где монах пишет список убиенных Иваном Грозным за одну ночь – он там, в Новгороде, тысячу или более семей с детьми вырезал… А монах лишь писал! И девочку Марфу убиенную записал, и грудного младенца Степана… И других…

Мы – монахи. Пишем список… Когда-нибудь востребуют. Люди должны знать, хоть и без того догадливы, кто и как ими правил. Распутиных на Руси еще хватит.

* * *

25 МАРТА

Пока я пребывал два дня в Женеве, такой голубой, сверкающей озером и горными вершинами, ублаженной ласковым ветерком и украшенной цветущими деревьями, в Москве (об этом сообщил мне дипломат Ермаков) сменилось ВСЕ правительство. А новое возглавил сам Ельцин.

Думаю, я оценил правильно: монарх решил навести порядок. Шантрапа из подвала, из-за спины, конечно, лезла с советами, но – сам. Единственная личная моя радость: слетел Куликов. Но скинули (для параллели) и Чубайса, а это для России – крушение. И новая перестройка, она же надстройка, она же стройка, надолго выведет из строя управление страной.

С точки зрения тоталитарной все сделано правильно. Еще Джугашвили использовал возможность держать всех в руках с помощью условий, при которых нельзя ни за что быть спокойным. Сегодня у тебя все, а завтра – ничего, а сам ты уже говно. Борис Николаевич проявил себя и здесь как хозяин. Стукнул кулаком по столу и велел делать по-другому. Но и за этим проглядывает все та же шантрапа. Им выборы не нужны, они станут говном. Им нужна власть. И они ведут к ее захвату, используя президентские возможности.

А у нас снимают Иванушкина. (Начальник Управления по вопросам помилования Администрации Президента РФ. – М.П.) Поставят своего, и конец нашей Комиссии.

Поставили Митюкова – говорят, человек Рыбкина. А Рыбкин – человек Березовского. Будто бы Митюков отказался от поста замминистра, который ему предлагали. Пока лишь приветливо улыбается и как-то слишком внимательно смотрит в лицо.

И вот уж ГПУ (Государственно-правовое управление Администрации Президента РФ. – М.П.), наш злейший сосед, с которым живем через стенку, а ведем переписку чуть ли не через Штаты, разродился письмом ихнего Орехова на наш проект Положения о Комиссии; мало того что они молчали полтора года, блокируя последний вариант, так еще с ходу начали врать, что у нас с ними такие расхождения, что необходимо совещание всех заинтересованных лиц!

Претензии их вкратце можно суммировать так:

Мы подменяем Президента. Мы слишком много милуем (помилование – дело исключительное). Подавать прошение может лишь сам осужденный. (На Западе – любой человек за него, даже не родня!) Да и вообще Комиссия подстроена под Председателя, это плохо, а поэтому ее будущий состав должен предлагать Глава Администрации. А не я. Списочек-то будут для него готовить опять же в ГПУ…

* * *

После моего интервью в «Общей газете» в начале июня, где я открыто рассказал об издевательствах над Комиссией (хотя девка много напутала и не дала даже прочесть верстку!), Лева Разгон потребовал, придя на заседание, обсудить мое интервью и заговорил… Альбац молчала. А потом вступила и она, и я понял, что с…ка накрутила Леву, а сама выжидала… Все было в духе партсобрания – и тон, и обвинения в мой адрес, и ее напор… И Чудакова подоспела… Какое право имел без согласия с ними (!) давать интервью?! Один Коченов вступился… Мол, право имеет любой человек, и Приставкин тоже…

– Но он же вступил в открытую конфронтацию с Администрацией и этим подставил Комиссию! – взревела Альбац.

Вот дура, прости господи.

Ну, Чудакова ладно (она в Президентском Совете усидела, хотя нормальные люди покинули его), но с каких это пор «оппозиционерка» Альбац стала защищать кремлевские власти от меня? Или – ей все равно с кем воевать? И приходит-то лишь иногда, когда настроение у нее такое, что с кем-то воевать надо… Бедный Слава Голованов, не выдержал. Сбежал от нее. А как сильно любил – и ее, и дочку Лелю.

* * *

Позвали в день памяти о войне в клуб «Общей газеты», а вели вечер Григорий Бакланов и Марлен Хуциев, и всем дали сказать, а меня, хоть сидел прямо перед ними, «забыли». А я пришел, чтобы вспомнить отца, фронтовика, и свое военное детство. Хуциев, может, и правда не увидел, но Бакланов! Некоторые говорили мне, а я отмахивался, что с того давнего успеха «Тучки» и моего лауреатства в нем варились какие-то комплексы по отношению ко мне, а по временам и прорывались… Он и помилование не мог простить, задирался насчет смертной казни… И тут, возможно, прямого умысла не было, но по системе Фрейда сработала подкорка… Но я Егору потом выдал… (Е. В. Яковлев, главный редактор «Общей газеты». – М.П.)

* * *

13 ИЮЛЯ

С 1 июля мы всем семейством на немецкой Балтике, о которой сами немцы говорят с придыханием: действительно, места красивые, ухоженные… Дубулты в европейском варианте. Даже географически наше местечко Аренсхопф расположено также на косе, с одной стороны море, песчаный пляж, с другой – залив. Много простора, велосипедные дорожки, рядом заповедный лес, но нет комаров! Есть змеи. А где их нет? Вот и у нас в Комиссии обнаружилась гадюка.

Погода в этом сезоне по всей Германии скверная, и у нас то ветер, то дождь… Хотя тепло. Семейству разрешили разместиться в моей комнатке в Доме художника (Кюнстхауз), куда пригласило поработать мое издательство, но они предпочли снять квартирку с кухней и меня туда переманили. В Дом художника хожу работать, как в мастерскую.

Живем как средний класс бюргеров, разве что в рестораны не ходим, а делаем дома недорогие обеды, но по поводу цен комплексуем немного… Рыбный захудалый ресторанчик в деревеньке, а цены вдвое выше, чем в Берлине! Еда в ресторанчике ужасная, поэтому Мариша жарит парную камбалу из рыбной лавки – объедение. Бутыль прекрасного белого в супермаркете по цене минералки. Она на велосипеде едет на рынок, а я в это время – тоже на велосипеде – за вином к ужину.

Видимо, сезон курортников тут недолог, и здешние пытаются выжать все, что можно. За рыбкой в Берлин не поедешь! Захочешь, будешь платить… Не у каждого есть на курорте кухня, жена и камбала, понимаешь!

У меня под окошком елки, а в башке маньяки… Пишется с удовольствием, но материал ужасный, и лишь при таком счастливом отдыхе, под пиво или сухое белое, можно его осваивать, не травмируя душу.

* * *

16 ИЮЛЯ

Я почти три недели в Германии и почти успокоился, пришел в себя, почувствовал вновь человеком. А вырываемся из России в безумье, трудно соображая, на каком мы свете… На нас смотрят, как на идиотов, и не понимают, отчего мы все трясемся, и говорим несуразности, и повышаем голос друг на друга… Нервы… Кругом все говорят почти шепотом. Через две недели и я стал тише.

* * *

1 АВГУСТА

Мариша уехала с трудом, ей не хотелось отсюда уезжать. Но отпуск закончился, школа ждет. За месяц до 1 сентября у них всегда самая работа. В Берлине повредила ногу, так что неизвестно было, как долетит. Но слава богу, долетела и с ходу в поликлинику. Вывих. Манька со мной. Я ей на завтрак покупаю в пекарне сдобу с яблоком.

Вдруг подумал, что ни разу не слышал здесь громкой ругани или скандала… И все на улице здороваются… Господи, да когда бы мы так жили?!

Манька проводила друзей – овчарку Юру и его хозяина художника Клауса, а теперь ухаживает за улиткой: кормит, поит, спать укладывает…

Улитка сбежала ночью, теперь приручает мотылька и даже ухитрилась комара – правда, крупного – привязать за нитку… Одна ходит на море купаться. Здесь это безопасно. Загар у нее северный, он не очень черный, но такой не сходит потом целый год. Хлопочет по хозяйству, купила какие-то важные средства в ярких бутылочках для чистки всего, что есть в доме. Говорит, мама так делает.

Я работаю, как проклятый, и все более прорисовывается будущая книга. А вот отдыхать, если повезет, буду в Крыму. Отдыхать надо бессмысленно. Чем бессмысленнее, тем лучше. Так, чтобы поглупеть…

* * *

6 АВГУСТА

Погода вовсе не курортная, серенькая, с обещанием дождя, хотя здесь это не имеет значения. Особенно для меня. Поехали с Манькой на велосипедах в городок Преров, кружным путем, через поле мимо залива… Ехали, болтали, и так просторно и так счастливо было… Так бы и ехал всю жизнь!

Кругом указатели: на любой дороге и в лесу на тропинке. Шагу не сделаешь, на просеке прежде всего деревянный столбик, а на нем маршруты, около которых дотошные немцы упорно изучают, куда им идти или ехать. Может, потому они всего и достигли, что всегда знали, куда двигаться? А в лесу такая сцена: сидят прямо на тропинке три подростка, разложили грибы, смотрят справочник и по картинкам сверяются, какие из них надо оставить. Немцы вообще ужасно любят все изучать. Если есть объявление или афиша, остановятся, прочтут. Ходят везде с планами и картами, смотрят, смотрят…

Нация, которая ездит на велосипедах, не бранится, здоровается на улицах и не пьянствует напропалую, – это нация с будущим.

Особенно меня радует, когда всей семьей, а там и крохи, с серьезным видом едут друг за другом, на «великах» всех размеров да еще в касках, по дорожкам, которых здесь миллион… И все безопасные… Это для меня важнее моря…

* * *

Мариша 3 августа справляла день рождения одна за бутылкой шампанского и ужасно горевала без нас, даже плакала. Впрочем, через пару дней к ней из отпуска приехала сестра Маша…

* * *

11 АВГУСТА

Скоро уезжать. Мы привыкли тут. Да и с погодой в конце пофартило… Только не смог привыкнуть к голым на пляже, оказывается, это тоже традиция… Особенно странно видеть древних старух с отвислыми сиськами! Стараюсь не смотреть, а они сами вылезают из дюн, как ходячие мумии.

Рядом с нами булочная, ах какие там ароматы! И всегда очередь с утра. Ночью тут же, семьей, работают, выпекают и сами продают. Бизнес скромный, но без срывов, и недорого, люди идут и едут… Можно выпить кофейку с творожным или маковым пирогом. Малиновый – уже роскошь.

* * *

27 АВГУСТА

Москва. Другой мир, другие люди: затюканные, скукоженные, забеганные. Пока на коже ощущаешь остатки моря и необыкновенной свежести, но Москва наваливается, и уже через неделю встаешь с больной головой и сплюснутой душой, хотя ничего не произошло, просто атмосфера такая тяжкая, и прощай, Германия!

Сколько бы они ни сочувствовали, а побывать в нашей шкуре не смогут. Помрут. В Доме художника жил русский писатель из Мюнхена, Саша Костинский, не был в России лет пять-шесть, но через сына на Украине примерно знает, что у нас происходит. Примерно. Ибо стал мне жаловаться, что продукты-де у них тут химизированы… Это у них-то! Пожевал бы у нас те же продукты, но втрое дороже да просроченные… Синие «окорочка Буша»! Но если бы дело в еде. Романтически настроенные, такие как Кристина, они теперь приезжают, как раньше бы ездили в Анголу, в поисках впечатлений, уезжают вполне довольными и упрекнут: ну что вы, у вас не так уж страшно, как мы представляли!

Да вот еще кризис и обвал рубля.

Приехали.

Из дневника 1999 года

Год начался напряженно. Как я в прошлом году ни переживал за всякие цирковые дела вокруг Комиссии (Комиссия по вопросам помилования при Президенте Российской Федерации. – М.П.), но вдруг назначили нам из Кремля (говорят, «сам» выбрал!) начальником управления (Управление по вопросам помилования Администрации Президента РФ. – М.П.) Роберта Цивилева. И пошло… Поездка в Страсбург, обещание помочь в подготовке конференции против смертной казни, а потом решение Президента помиловать всех «смертников». Он же подогнал все дела из «голубой папки» вплотную к нам. Для этого заставил работать все управление даже по субботам! Но всего добился: и смертников протащили за три месяца 716 человек, и конференцию провели, и авторитет Комиссии подняли.

Занятно, что при этом он старался оставаться в тени, а на передний план выставлял меня. Идея-то понятна: если что, все исходит не от чиновника, а от общественности. С нас и спрос. Хотя о том, как жила-была Комиссия, конечно, не знал и удивлялся: никто толком не знает там, «наверху», о вас!

Сразу наладились дела с ГПУ (Государственно-правовое Управление Администрации Президента РФ. – М.П.), и Маслов притих, и Орехов уже не пытается палки в колеса нам ставить… А вскоре Орехов насовсем слинял.

* * *

АПРЕЛЬ – МАЙ

Вдруг объявился Саша Варламов из «Армады», которая вроде распалась на части, но Саша уцелел, руководит прозой и с лету берет мою завершаемую криминальную (определим так) книгу. Берут целиком, хотя, приехав из отпуска, я еще не смог ее всю свежим взглядом просмотреть на компьютере. Единственно, ахнув от объема, разделил на три книги, дав каждой свое название. Возможно, будет еще и четвертая… Когда-нибудь. (А. Приставкин. «Долина смертной тени». Роман. М., Текст, 2002. – М.П.)

Началась гонка (параллельно роман идет в «Дружбе народов», но им на откуп только первую книгу). Здесь большую нагрузку взяла на себя редактор Татьяна Аркадьевна Смелянская – смотреть повторы, огрехи и т. д. Сделать из полуфабриката нечто. Я, уезжая, словами Булгакова о «Белой гвардии» мог сказать: еще бы полгода, и книга бы вышла хорошая. Сдавал за день до отъезда в Берлин. Планируется к началу сентября – к книжной ярмарке в Москве, и очень, видимо, издательство надеется на ее престиж, чтобы возродиться и заявить о себе.

И я, я тоже надеюсь.

* * *

ИЮНЬ

Ну совсем уж подыхая от непрерывной жары (весь июнь с переходом на июль!), смог выскочить на Селигер, с Манькой, Павликом и Людой, что уж совсем чудо! Она ближайшие тридцать лет дальше калитки от дома не отходила, а тут – решилась! (Приставкина Людмила Игнатьевна, сестра. – М.П.)

Но Люда на Селигере – это особенная тема, не буду живописать. А вот на моторке поездили, своих щуку и судака изловили и чуть-чуть отдышались. Потом опять десятидневная московская гонка (те самые издательства, визы, билеты, звонки, «остаточные» заседания на Комиссии, да еще заболел: две руки вышли из строя сразу!). На Селигере в лютый дождь и почти шторм греб с Хачина до нашей стоянки три часа, и вот – воспаление локтевых суставов, уколы… Последний – в утро отъезда… И в таком сумасшедшем состоянии в отпуск, в Берлин.

А здесь по-прежнему рай, и прохладный, после Москвы, воздух, и само спокойствие, которое во всем – в зелени, в голубом проеме озера, в местных громадных прожорливых лебедях и даже в походах с рюкзачком в сумермаркет «Мини-Мал»…

Как мало для счастья и надо-то.

* * *

18 ИЮЛЯ

Мои уехали на неделю электричкой на Балтику и, судя по всему, счастливы: море, лошади, велосипеды и дорога через дубовые леса на Преров… Пляж там, между прочим, только нудистский. Говорят, купаются, хотя вода холодноватая. Мариша – как и все остальные, а маленькая Манька в закрытом купальнике. Забавно.

Мне здесь, на Ванзее, спокойно, и даже непривычно спокойно. Болтаюсь по магазинам, делаю вид (для самого себя), что работаю, вечером пью пиво и выползаю, как все местные, на набережную, чтобы созерцать закат… Много ли человеку нужно! И уж почти способен поверить, что впереди, не только здесь, сейчас, целое огромное пространство жизни, заполненное теплым летом и несложным бытом, который здесь никогда не тяготит.

Когда Манька прокричала мне по телефону: папа, тут хорошо, приезжай! – я решил ехать. Не без колебаний, знал, что так хорошо всем нам уже не будет, просто хоть что-нибудь да огорчит. Но билет купил, а с помощью Катарины смог передать в Дом художников «Лукас», чтобы там, в балтийской деревне, моих разыскали, но меня не выдавали. А то не знаю, где они живут, а сюрприз хочу сделать: здравствуйте, я ваш папа!

Катарина засмеялась: «Как же ты найдешь?» – «Найду, – отвечаю. – Примерно представляю… Да и поселочек крошечный. Можно и на улице поискать, и на пляже. Две девчонки на двух велосипедах». Но немцы не разобрались, сказали Марише все, как есть. Мариша перезвонила Томасу, а он продиктовал Катарине, а она написала записку на дверях, что мои меня ждут и встретят и уже запланировали ресторан на вечер (угощают!). Но чтобы я захватил побольше денег…

А вечером следующего дня уже я угощал их в ресторане, а хозяин (он же владелец гостинички, где мои проживали) подошел познакомиться. Приятный господин профессорского вида, мы в прошлом году видели его на взморье с собакой, тут все на виду – и люди, и собаки, и аисты. Хвалил Машкин немецкий и принес ей в подарок малиновый пирог. Она, как собачка, за успехи получает вкуснятину. Я с ходу без запинки проспрягал глагол: «Их бин, ду бист…» С детдома помню. Коронный номер. Но пирога не заслужил.

Вернулся в Берлин. Работать надо, а мои еще на недельку задержатся на Балтике. Там у Машки подруга, а еще любимая лошадка на ферме. Дети работают, помогают ухаживать за животными, за это можно ездить верхом. Недалеко, по полям и вдоль моря.

А у меня руки… С Селигера так и тянется, жуткое воспаление суставов. Распухла левая, пришлось обратиться к врачу, и началось. Правая… я один. Ни помыться, ни одеться. На одной руке гипс, другая жестко перемотана, и резкая боль при каждом движении.

Мои вернулись, как увидели – в рев. Особенно Манька. Не могли привыкнуть к моему новому облику. Компьютер запрещен, так как это нагрузка на руки, по всему телу аллергия от антибиотиков – сыпь! И сразу, тоже неожиданно, операция двух суставов. Доктор Харбрехт сказал, что операция фронтовая. Машка переводила в госпитале, справилась.

Сегодня день рождения Мариши. Сфотографировались втроем – я, она и Манька рядом с огромным букетом гладиолусов. Попросил друзей, они привезли, самые красивые в Берлине, наверное. И весят несколько кило.

Второй день после. Печатаю одним пальцем. Немного диктую Марише.

Как полечу? Девчонкам таскать чемоданы? И что далее, без рук, один бог знает.

* * *

1 НОЯБРЯ

За окном поздняя осень, дождит. А все, что было, кажется уже не таким страшным. До дому добрались… Мариша, бедная, паковала и тащила чемоданы, а Манька охраняла меня, чтоб никто нечаянно руки не задел. Решил компенсировать пропавший отпуск Крымом, но накануне отъезда снова слегка опухла левая рука, так что решалось на ходу: ехать, не ехать. Да еще звонок, это уже когда стоял у дверей – умер Лева Разгон. Звонил Кирилл Ковальджи, он произнес: «Езжай, мы тут справимся. Вернешься на девять дней».

Встречал с поезда, на «Айвазовской», Леня Петров, и с ходу позвонил главврачу Коктебеля. Тот быстро осмотрел и сразу решил: нужна еще операция. Вызвали «Скорую», повезли в Феодосию, в военный госпиталь. Там мои читатели. Бедные наши врачи, золотые руки, а условий, а лекарств просто никаких, даже бинтов… Ничего. Жить буду.

А далее ходил, облизывался у моря, и каждое утро на машину (спасибо Лене Петрову, всегда находил транспорт), и в госпиталь. Практически делали то же, что и немцы, в двух местах разрезали и вставили трубки… Последние три дня вроде разрешили купаться, но разразилась буря…

Кстати, военный хирург пояснил, что это вовсе никакая не зараза, просто воспалились локтевые «мешки». Я ему рассказал, как греб на лодке на Селигере. А он: «В Турцию погрести не желаете? Пора».

Но нет худа без добра: такие же лечения в Москве достались бы куда тяжелее, ведь я отдыхал. Обратно провожал Слава, и пили коньяк до отхода поезда. За помин души Левы Разгона.

Коктебель этого года был особенно пуст: дорога теперь очень дорогая, местные в отчаянии, ведь кормятся от приезжих. Но и новшество: мои знакомые построили двухэтажную гостиничку на восемь комнат (современно, горячая вода, удобства), сдают и получают доход. А Дом творчества как старая баржа, все проржавело, и воды нет… И цены выше… В конце во всем 19-м корпусе я оставался практически один.

* * *

Вторая половина сентября и октябрь прошли в суете: налаживалась работа в Комиссии (ее без меня два раза проводил Кирилл Ковальджи). В «Дружбе народов» начала печататься первая часть романа… А вот с книгой не получается. Новая «Армада», как и предрекал Минутко, не имеет средств… Хотя Варламов Саша звонит и обещает.

Может быть, отдам роман Либкину в «Текст». Ольгерт Маркович предлагает сделать качественный вариант, с редкими фото на вкладке. Но уже однотомную версию. Надо подумать. Миша из «Олимпа» готов взять «трехкнижную», но возможности у него поскромнее, будет такое на вид бедноватое, массовое издание. Зато полное.

Из Комиссии выбыли уже пятеро. В мир иной, навсегда – Булат, Разгон, Коченов (вот уж кто скромно жил и тихо «ушел»). И вдруг откланялась… Женя Альбац. Вроде она без Разгона не хочет участвовать. По-моему, дело не в этом. Вайнер выпал как-то сам собой. Все требовал смертной казни для смертников. И сейчас если не оживить и не пополнить, то будем мы выглядеть убого.

* * *

Трагическая новость: опять война в Чечне. Огорчает не то, что генералы, чем-то напоминающие сытых натовцев, пророчат близкую победу, а старец Сергеев, он же министр вооруженных сил, выдает такие перлы: «Пусть все знают, мы отсюда никогда не уйдем!» Тоже мне, Ермолов! Огорчает настроение прессы, и особенно населения, и так называемой общественности, которая или глухо молчит, или бойко повествует о наших победах, подменяя слово «народ» словом «террористы».

Чем-то они кончат?!

Из дневника 2001 года

Праздновали в «Соснах».

До этого отметили наступление Нового года (века, тысячелетия) на Комиссии, пришли почти все, и как-то было дружно и трогательно. Кирилл Ковальджи произнес тост о том, что и кого мы готовы простить, оставив в прошлом уходящем веке, и тут разгорелась даже полемика, не хотелось никому прощать коммунистов и всего, что они натворили. Кириллу ответил Феликс Светов и другие, жалею, что по горячим следам не записал, но говорили так искренно и вдохновенно, что и впрямь показалось, мы не так уж плохи. Во всяком случае, в Комиссии уж точно люди, любящие Россию. Не случайно к нам пришел Георгий Владимов, и мы на него сейчас оформляем документы.

В «Соснах» зима, несмотря на оттепель и большие перемены. Новый директор Александр Александрович Николаев тут довольно быстро навел порядок: живые цветы на столе, елочка и личное поздравление, все лампочки горят, все врачи да и служащие работают в праздники, и много елок, и много новых фонарей, и каток ярко освещен, иллюминирован и радиофицирован… Появились аквариумы, и в одном крокодил, как мы называем, Гена. Рептилия, вызывающая любопытство и даже жалость.

Новый год теперь с музыкой, артистами, танцами, хорошим угощением, а первого числа с утра «рюмочная» прямо у елки на улице. И тут от хозяйства: моченые яблоки, соленые помидоры, соленые огурчики, капустка, рассолы, пиво, вода и т. д. И вот странности, много не пили, а играли на гармошке и пели песни, общались, тусовались, танцевали… Несколько часов, до обеда. А второго января катание на тройках для детей, забавы и т. д. И оба вечера концерты в «Шумном зале». Оказывается, все можно сделать, если появляется один предприимчивый человек. Впрочем, не все довольны (мы с Николаевым посидели-поговорили), особенно из тех, кто работал по старинке, и «наверху» мало знают об улучшениях, зато знают, что много жалоб. Доносы у нас – первое дело.

Выяснилось, что распродан лес вокруг санатория, даже на лыжах некуда пойти, охрана новых владельцев с автоматами может и пальнуть. Причем самый реликтовый лес, где квадратный сантиметр стоит бешеной валюты, за бесценок двести гектаров из четырехсот разокрали, по-иному не скажешь!

– Ну и остальные разокрадут, – заметил я, на что тут же услышал, не помню от кого, что Путин всего этого не одобряет и остальное, возможно, сохранят.

У директора своя теория, экономическая: если воруют больше, чем производят, то Россия в кризисе, если воруют меньше, чем производят, то Россия может и процветать. О том, что возможен третий вариант: производят и не воруют, даже разговора нет.

* * *

ОКТЯБРЬ

От «Сосен» до сего дня – это целый век.

Был в Страсбурге по работе (январь), в Берлине, где Маша проходила в немецкой католической школе языковую практику, а Мариша ее «пасла». В начале мая все вместе слетали на Менорку (Испания). Домик с террасой и видом на море, взятая напрокат машина, бассейн, правда, подогретый, и жуткие ливни. Но все равно были счастливы. Потом, летом, Селигер с Борисом Славиным, это тоже целый рассказ.

Потом командировка по линии Минюста Франции, мы проехали Францию от Парижа до Тулона с Андреем Ивановым, замечательная поездка. И к октябрю, то есть моему дню рождения, Борис и Гуля подарили мне отдых на Эгейском море, в Турции. Бодрум. Две недели голубое небо, без облачка, теплое море, утром пробежка, встреча солнца на пирсе, выстеленном зеленым ковриком. Поездки в город на машине турецкой, неведомой нам марки, катание на пароходе по морю. Машина не подвела, я тоже. Борис потом шутил, что «Приставкин работал моим водителем». Покупка подарков (Маньке – крошечный кулон, золотую черепашку) и удивительные теплые вечера, когда можно долго сидеть за столиком во дворе. Все благоухает, множество цветов. И крошечное огорчение: под занавес приехали странные туристы, видимо, задешево пошел курорт, и зажарили золотых рыбок из бассейна.

Русских почти не было, две семьи мелких бизнесменов и массажист с женой Федя (Фидель), из Молдавии, гагауз, двое детишек на родине, который, как крепостной, с 8 утра до 10 вечера в турецкой бане. Но все равно лучше, чем заработал бы у нас, в России. Он при случае и переводил, ибо обслуга почему-то ни английского, ни немецкого не знает.

Там в малой скромной компании с Борисом с Гулей встретили мы мое 70-летие. Связи с домом практически не было, но факс от Мариши получил. А дома на нее легла главная задача – отбиваться от корреспондентов и даже самой давать интервью. Газеты гадали. Одни писали, что уехал в Германию, другие – на Селигер, третьи – скрывается на даче.

Самое приятное: многие вспомнили и поздравили. А вот взрослые дети не вспомнили (дети от первого брака. – М.П.). Бог им судья. Значит, отрезано навсегда.

* * *

За эти полгода произошло главное: в печать вышла вся наша проблема, изничтожение силовыми структурами нашей Комиссии. Поднялась волна, чуть ли не сотня статей и передач, и тогда те, видя, что проигрывают (кто же посочувствует чиновникам!), пустили по своим желтым газеткам и наемным хинштейнам и радзиховским (сколько это, интересно, стоило?!) слушок о коррупции в нашей Комиссии. «Почем помилование?» и т. д.

Конечно, это даже нельзя назвать борьбой, мы лишь защищались, никто из Комиссии не сдрейфил и не предал. НИКТО. Но боролись мы как бы с тенью, ибо мы в открытую, а там подставные люди, мы правду, а они – надерганную ложь. Это, надо честно сказать, нервировало, и даже больше не меня, а мою семью. Мариша вдруг испугалась, что меня посадят по сфабрикованному обвинению.

Мысль-то верная, найти лжесвидетелей, засунуть в СИЗО, где придется даже дышать в очередь, а через полгода выдать мое тело с извинениями, мол, простите, вышла ошибочка, он и вправду не виноват. Мариша же настояла, чтобы я написал короткое письмо и отдал в одно из посольств. Если что-то случится – я предупреждал, тогда проинформируйте общественность и помогите семье.

* * *

25–26 ОКТЯБРЯ

Особый день.

Уезжал в Саратов на конференцию по помилованию. Первая возможность увидеть оппонента в лицо, хотя и тут все больше подставные, как Филимонов, замначальника ГУИНа (Главное управление исполнения наказаний. – М.П.). Главные кукловоды за кадром. Но все равно хоть можно было не из купленных статей, а открыто ИХ услышать. Шпарили, как по написанному, будто я и не выступал, хотя доклад мой был точный и все, что надо, я включил туда, все цифры, все факты.

Но накануне вышла в «Парламентской газете» прегадкая и снова заказная статья про нас под названием «Почем помилование?». Хотелось сразу спросить: «Почем платили за статью?» Но вышла в день отъезда, и торопливо написали опровержение, не по сути, а вообще. По приезде Мариша сказала, что мы сделали глупость, опровержение дурацкое и она тут извелась.

С этой вроде бы мелочи и началось.

Слово за слово, я после бессонной ночи, она на взводе, ибо статья оголтелая. И мне выдает по первое число: «Я тебя предупреждала, что тебя не оставят в покое, если сам не уйдешь, а теперь и нам нигде нельзя показаться. Тычут пальцем: вот эти, Приставкины, которые нахапали миллионы за помилование. А у меня на хлеб денег нет!»

И финал: «Или мы (семья), или твоя Комиссия. Уйдешь, все будет как прежде. Не уйдешь – мы так жить не сможем. «Товарищи» тебе не позволяют уйти, потому что у них ни у кого своей жизни нет, это все их эгоизм».

Но у меня альтернативы нет. Бросить сейчас, в критический момент, Комиссию, значит предать своих, дело, которому отдано десять лет.

Я только сказал: «Ни в чем вас не виню, делайте как хотите. Я могу уйти, уехать куда-то. Но жить на два фронта, там атака и дома, я не могу».

– А ты предаешь семью, – сказала жена.

Хочет сохранить, оберечь семью. А может, и меня. Ибо заговорила о грозящем мне инсульте. Мол, все такие дела заканчиваются в лучшем случае если не арестом, то инсультом.

Разговаривали в моем кабинете, без Маши, я так настоял. Я сказал, что с ней поговорю отдельно.

– Но мы вместе, это наша с ней общая позиция.

Ультиматум.

Публичные выступления и очерки

(1990–2000-е гг.)

Выступление в Немецкой школе им. доктора Гааза в Москве

ДОРОГИЕ ДРУЗЬЯ!

«ДРУГ НЕСЧАСТНОГО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА» – так именовалась век назад одна из статей, посвященных доктору Гаазу. Но мне хотелось бы начать выступление с заметки, промелькнувшей в газете недавно: «Целую неделю провели в Москве немецкие школьники из Бадмюнстерайфеля. В русскую столицу их привел интерес к судьбе знаменитого доктора Гааза… Экскурсоводами-гидами по местам доктора Гааза в Москве стали столичные школьники…» Примечательное событие. Немецкие дети приехали из городка, где родился знаменитый доктор, а наши дети показали им вторую родину Гааза, его могилу на немецком (Введенском) кладбище, памятник, который поставили ему благодарные москвичи век назад.

Я не собираюсь приводить здесь биографию доктора Гааза, теперь она широко известна благодаря еще одному великому гуманисту – Анатолию Федоровичу Кони, ученому, юристу, академику, который через полстолетия после смерти доктора, уже на переломе XX века, вновь открыл русскому обществу это имя. Его работа «Биографический очерк» – единственное полное исследование жизни и деятельности доктора Гааза. На Кони сегодня ссылаются все энциклопедии и справочники. В то время когда он прикоснулся к этому имени, почти случайно, о докторе Гаазе ничего не было известно. «Таково свойство нашего образованного общества, – написал Кони. – Мы мало умеем поддерживать сочувствием и уважением тех немногих, действительно замечательных деятелей, на которых так скупа наша судьба. Мы смотрим обыкновенно на их усилия, труд и самоотверженность с безучастием и ленивым любопытством… Имя, которое должно бы служить ободряющим и поучительным примером для каждого нового поколения, уже произносится с вопросом недоумения: «Кто это такой?» – И он заключает грустным выводом. «У нас нет вчерашнего дня. Оттого и наш завтрашний день туманен и тускл…»

Это написано до 1917 года, т. е. до прихода в России к власти большевиков. Кони предугадал этот наступающий «завтрашний день». Он был не просто «туманен», а беспросветен. Сквозь «тусклость» двадцатых годов XX века мы видим лишь красных комиссаров, добивающих остатки российской интеллигенции, вместе с которой сгинул и сам Кони. Лишь немногие, составляющие культурную гордость страны, спаслись тем, что были отправлены в эмиграцию и нашли последний приют в Германии и Франции. Советская власть на многие десятилетия закрыла великие имена. Предала забвению и имя доктора Гааза. Я сам был свидетелем, как в 1980 году, в годовщину его рождения (200 лет), мой друг Лев Копелев (кстати, еще одно святое имя!), предложил в печать небольшой очерк о жизни Гааза. Общими усилиями, под чужой фамилией, нам удалось опубликовать несколько строчек в журнале «Наука и жизнь». Но главное из того, что проповедовал Гааз – коренные начала человеколюбия, не могли быть востребованы в стране, где главенствовали КГБ и система ГУЛАГа, а жизнь – не только зэка, но и любого гражданина – была полностью обесценена.

Мое слово о докторе Гаазе прозвучит не только ради доброй памяти в связи с 150-летней годовщиной со дня его смерти, не только для того, чтобы лишний раз посетовать, какие невосполнимые потери понесли мы из-за своего беспамятства, но скорей во имя будущего, которое невозможно построить, не опираясь на нашу историю, на великие имена, в том числе моральные заповеди доктора Гааза, который сеял добро, по образному выражению Кони, среди общего равнодушия всевозможных препятствий. Дела доктора Гааза столь многочисленны и разносторонни, что одно перечисление заняло бы десятки страниц. Мы остановимся на тех, что ярче рисуют образ деятельности святого доктора и показывают «прекрасное, – как о нем писали, – устройство его сердца».

Но сперва давайте представим: молодой и успешный врач Фридрих Иосиф Хаас, впоследствии Федор Петрович, обретший врачеванием популярность в Москве, обладатель большого состояния – суконной фабрики, квартиры, выезда в карете на четырех белых лошадях; уже награжденный Владимирским крестом 4-й степени, призывается князем Голицыным, генерал-губернатором Москвы, среди самых достойных, в только что образованный тюремный комитет. «Послужить, – по словам князя, – великому и трудному делу преобразования тюрем. Мы будем только счастливы, что найдем… что злейшие из преступников никогда не безнадежны к исправлению». Ах, эти бы слова да нынешним князьям в уши!

Но Голицыным, как подчеркивает Кони, был лишь дан толчок, была указана возвышенная задача. Задача эта могла оказаться неисполнимой, если бы не нашелся человек, посвятивший ей свою жизнь. Предавшись заботе об участи арестантов, Гааз оставил свою практику, раздал все средства. Исчезли лошади и карета, с молотка пошла и суконная фабрика, обветшал старомодный костюм. В 1853 году, когда доктор умер, хоронили некогда видного московского врача, ставшего, по мнению некоторых, смешным и одиноким чудаком, за счет полиции. Тюремному комитету доктор отдал 25 лет жизни. При первом знакомстве с московскими тюрьмами доктор испытал сильнейшее душевное потрясение и описал московскому генерал-губернатору состояние этих тюрем как «наводящих ужас». По словам Кони: «…Он тотчас прозрел сквозь загрубелые черты арестанта нестираемый образ человека, образ существа, которому доступно страдание. На уменьшение этого страдания он и направил свою деятельность».

Ну что ж, времена меняются, а «общее равнодушие и препятствия» никуда не исчезли. Иной раз кажется, что они увеличились. В этом плане не могу не соотнести наш скромный опыт с опытом доктора Гааза. Призванные новой властью десять лет назад послужить трудному делу возрождения России в общественной комиссии по вопросам помилования, мы тоже испытали потрясение и пришли в ужас от правового средневековья и миллионов арестантов; их призывы о помощи не слишком отличались от жалоб пациентов доктора Гааза.

Нам открылось, что наше население, наше общество, как и власть, вопреки традиционному представлению о широкой русской душе, на самом деле чрезвычайно жестоко. Может, даже более жестоко, чем во времена Гааза. Известен случай, когда вопреки приказу московского градоначальника не водить арестантов через Москву, чтобы они не тревожили горожан своим видом, доктор Гааз посчитал вредным «ограждать счастливых от напоминания о несчастных». Он настаивал, чтобы арестантов проводили через центр города, где сердобольные жители бросят им кусок хлеба. Такова традиция на Руси. У Гоголя есть описание, как люди несут ссыльным калачи, яйца, одежду, причем нет никакой ненависти к преступнику, но есть желание утешить, как брат брата.

Сегодня, уверяю вас, ни зэков не проведут через город, разве что под покровом ночи провезут на «воронке», ни жители их не утешат, а могут, вместо хлеба, забросать и камнями. «Счастливые» от «несчастных» теперь отделены прочно колючей проволокой, это два мира: люди, попавшие в тюрьму (а у нас проходят через следственные изоляторы около 5 миллионов человек в год), молят о милости, криком кричат о помощи, в то время как другие, те, что на свободе, в лучшем случае стараются ничего не замечать, а в худшем требуют еще большего ужесточения наказания, возобновления смертных казней или даже расправы над виновными без суда и следствия. Взывать в таких условиях к жалости в России все равно, что кричать в пустоту. Вот разница между нами и временем доктора Гааза.

Наша комиссия по помилованию просуществовала почти десять лет, до 2001 года. Ее называли островком милосердия в океане жестокости. Жестокости по отношению к заключенным, но и к тем, кто пытается их защитить. Гаазовский тюремный комитет прожил куда дольше. Хотя и над ним вдоволь поиздевались. Доктору Гаазу приклеивают имя «безрассудного утрированного филантропа, затрудняющего начальство перепиской и соблазняющего арестантов». Соблазняющего, то есть внушающего надежду.

Получив возможность управлять пересыльной тюрьмой, а потом больницей, доктор смог воочию увидеть жизнь ссыльных. Особенно его поражает, что люди, идущие этапом в Сибирь на тысячи верст, сильные, слабые, больные и вовсе немощные, – днем и ночью сомкнуты железным прутом, который не дает им возможности нормально идти и нормально отдыхать. Сильные, изнемогая, тащат на себе слабых и даже мертвых. Доктор Гааз тотчас забил тревогу, начав борьбу против этого орудия пытки. Он обращается к князю Голицыну и находит в нем поддержку. Князь Голицын специально посетил тюрьму (можно ли сегодня такое представить?!) и выступил против прута в особой записке, обратившись к министру МВД, а потом к самому государю. Через несколько лет борьбы прут заменили цепью, но ссыльные продолжали мучиться, обмораживая кожу рук. Тогда доктор Гааз изготавливает облегченные кандалы и сам испытывает их на себе. Они облегчают участь арестантов и называются «гаазовскими».

Но князь Голицын уехал лечиться за границу и вскоре умер, а начальство стало отказывать Гаазу менять прут на кандалы. Доктор пишет жалобу новому губернатору, но тот предлагает вообще «удалить сего доктора от его обязанностей». Неистовый доктор пишет горячее письмо прусскому королю, умоляя сообщить об этом своей сестре, русской государыне, которая бы, в свою очередь, поведала бы государю об ужасах ссылки на пруте. Но и это не помогло. Новый градоначальник находит предложения господина Гааза «не заслуживающими внимания». Семидесятилетний доктор Гааз, прочтя это, заплакал. «Один, – пишет Кони, – без всякой помощи, окруженный неуловимыми, но осязаемыми противодействиями…»

Как это знакомо, когда тебя незримо морально избивают, как будто резиновыми дубинками, которые не оставляют следов, но душу превращают всмятку. Однажды, должен впервые признаться, и наша комиссия не выдержала ударов. Не имея возможности донести это наверх, в отчаянии обратился я к госпоже фон Штудниц, которая, встречаясь с женой нашего Президента, смогла бы через нее передать наше письмо. История, как видите, повторяется. Хотя нам, как и доктору Гаазу, спасти положение не удалось.

Не могу не упомянуть здесь о том, что именно господин фон Штудниц и его супруга создали благотворительный фонд помощи российским заключенным «Перспектива» и даже сейчас, закончив пребывание в России, остаются его покровителями.

Из биографии доктора Гааза известно, что он предлагал, по примеру Гамбурга, ввести в Москве скорую помощь, ибо, не получив своевременно помощь, умирало много народу. Ему отвечали, что мера излишняя и бесполезная, ибо, при каждой части города есть положенный по штату лекарь. Доктор втолковывает другим врачам о пользе прививки от оспы. Его бумагу отсылают «по принадлежности», то есть кладут под сукно. Доктор просит создать при больнице бесплатные кровати для бедных, ибо в приеме отказано трем тысячам больных и многие прямо на улице скончались. Ему снова отказывают. Лишь построив арестантскую больницу, доктор вопреки запретам лечит там и бедняков. Кони отмечает его главную черту: гармоничное согласие слова и дела.

Каждому акту помощи арестантам противопоставлялись тысячи препятствий со стороны администрации, которая обвиняла его в «беспокойном характере» или даже в «неблагонадежности», поскольку он чужеземец, из немцев. «Конторе неизвестно, – пишут в одном из доносов, – какими путями достиг, будучи иноземцем, доктор Гааз чинов». Сейчас бы, наверное, его обвинили в коррупции, даже в шпионаже, а наша бдительная Дума потребовала бы немедленного вмешательства прокуратуры, как это случилось с господином Соросом, многие годы безвозмездно помогавшим спасению нашей культуры и науки.

Но доктора Гааза таки обвинили в перерасходовании средств, когда он ремонтировал тюремную больницу, и 19 лет вели расследование, несмотря на письменное обещание доктора заплатить сумму из собственных средств. Которые, правда, он все и давно потратил на нужды заключенных. И хоть через много лет его оправдали, но цель отомстить честному человеку, уязвить его в самое больное место, была достигнута.

После шестнадцати лет работы доктор Гааз обращается с просьбой о российском гражданстве. «Я посвятил свои силы на служение страждущего человечества в России и не получил право на усыновление, говоря, что я иноземец. Я буду весьма несчастлив».

Но это исключение. Доктор никогда не жаловался и не рассказывал о себе, только о заключенных. Он не пил, ел умеренно, но, когда угощали фруктами, клал в карман: «Это для больных».

Обличая мучительную тюремную систему, Кони, видный юрист, который и сам потратил много сил на гуманизацию тюрем, пишет: у этих тюрем мрачные сырые своды, грязные окна без света и воздуха, традиционная «параша» в углу. Помещения битком набиты народом, и вследствие отравленного воздуха еженедельно приходилось уносить в больницу более десяти человек. Для сравнения скажу, что тюрьмы, которые мы посещали спустя два века, практически были те же самые, постройки екатерининских времен, только на окна надеты так называемые «намордники», с которыми света и воздуха стало еще меньше. Сохранялась до наших времен и «параша», и грязь, и отсутствие гигиены, и большая скученность, когда заключенные спят в очередь. Но вот доктору Гаазу, несмотря на все противодействия, удается, за счет спонсоров, отремонтировать одно крыло пересыльной тюрьмы и придать ей вполне человеческий вид: большие окна, светлые стены, зеленые насаждения во дворе. Он же организует для арестантов мастерские: сапожные, переплетные и даже школу для детей арестантов.

О детях скажу отдельно. Доктор Гааз хлопотал, и это часто ему удавалось, чтобы маленьких детей не разлучали с родителями-заключенными. Стоило бы здесь прочитать коллективное письмо, переданное мне недавно молодыми женщинами во время посещения одной из колоний. В письме рассказывается о запрете там, на Севере, носить для тепла брюки, невозможности лечить зубы, их просто выдирают, так как нет зубного врача. Но главная беда – дети этих женщин, которые находятся до трех лет в доме ребенка при колонии, а после их навсегда разлучают с матерями и отдают в детдом. Где же наши доктора Гаазы, отчего они сегодня молчат?!

Впрочем, я не совсем прав. Разве не поддерживал морально осужденных, стоя у закрытых дверей суда, Андрей Сахаров? Разве не протестовал против насилия Александр Солженицын? Не ездил к осужденным на казнь утешать их священник Александр Борисов? Да вот недавно возле Бутырской тюрьмы встретил знакомую женщину, профессора. Оказалось, она несет заключенным купленные из своей мизерной зарплаты мыло и зубную пасту.

Справедливости ради расскажу, что письмо от женщин-заключенных, адресованное Президенту Путину, я как его советник имел возможность передать лично. При мне Владимир Владимирович внимательно прочитал эти листочки серой бумаги. Вскоре 97 женщин были помилованы его Указом.

Напрасные «мучительства» арестантов, которые уже для Кони были страшным прошлым, оказались для потомков только будущим. Известный польский писатель Ежи Лец как-то написал, что каждый век имеет свое средневековье. Не о нас ли? Оглядываясь из нашего средневековья на время, в котором творил добро доктор Гааз, становятся зримей и он сам, его действия, бесконечные прошения, мольбы, просьбы и отчаяние, когда ничто не помогало. Известен случай, когда посетил тюрьму сам император и доктор бросился на колени и стал просить за арестанта: «Государь, помилуй старика, ему осталось немного жить!» – «На твоей совести», – ответил государь. Уже в наше время в изоляторе «Матросская тишина» умирал от туберкулеза осужденный, и общероссийская комиссия по помилованию обратилась к Президенту Ельцину с аналогичной просьбой. И государь тоже смиловался и даже приписку сделал: «В таких случаях прошу срочно обращаться ко мне».

Кстати, при всей занятости именно личное человеческое отношение Бориса Ельцина к заключенным, но и к нашей комиссии давало нам силы многие годы продолжать работать, несмотря на агрессивность окружающей нас бюрократии. «Как редки между людьми настоящие люди», – говорит доктор Гааз. Но тут же добавляет, что человеческие слабости и заблуждения требуют снисходительного отношения. Зло есть лишь результат ослепления. Не всем по плечу такая человечность. Возникли толки об умственном расстройстве доктора, о «фанатизме добра», даже о том, что «в самом добре излишество вредно». Ему даже вменяли в вину, что он, провожая арестантов в Сибирь, благословляет и целует тех, кто, по его выражению: «Hat es nicht bos gemein». В это время своей энергичной осанкой, как говорят очевидцы, он напоминал Лютера. Вместе с продуктами на дорогу арестантам доктор дарил свою книжку о христианском благочестии, в специальной сумочке, которую можно повесить на шею. Он верил в исправление «душевного недуга». До ста тысяч экземпляров Священного Писания раздал он, закупая на свое мизерное жалованье и посылая в Сибирь. Должен отметить, что член нашей комиссии священник Александр Борисов, а мы ему помогали, тоже рассылал Библию осужденным к смертной казни. Правда, не все доходило, иные начальники тюрем возвращали нам Библию обратно, боясь нарушить строгие инструкции. Сейчас, слава богу, этого уже нет.

Известна история, когда митрополит Филарет, входивший в руководство тюремным комитетом, высказал мысль, что невинно осужденных не бывает. «Но вы о Христе забыли, владыка!» – воскликнул доктор Гааз. Тот сознался: «Нет, Федор Петрович… не я Христа позабыл… Христос меня позабыл…» Пора и нам сознаться, что на многие годы моих сограждан забыл Христос. Мы прожили целую эпоху, считая искренне каждого осужденного, арестованного, даже вызванного на допрос, уже виноватым. У меня есть рассказ, записанный со слов моего друга Саши Гуревича, у которого в детстве отца обвинили в шпионаже и арестовали, а дети в школе тут же подхватили обвинение и стали травить мальчика, дав ему кличку «шпион». Он попытался покончить с собой, эта ноша стала для него трагедией на всю жизнь. Но и во времена обновления, в 90-е годы, состоялась однажды у меня встреча со школьниками, и мои категоричные оппоненты (они все поголовно выступали за смертную казнь), как выяснилось, никогда не слышали имя доктора Гааза. Так что заметка, с которой я начал свой рассказ о детях, прошедших по местам памяти доктора Гааза, примечательна еще и тем, что идеи человечности, вместе с возрождением памяти святого доктора, снова, хоть и робко, начинают возвращаться в наше общество. И самое главное – к нашим детям.

Наверное, посещая кладбище, они смогли прочесть на его могиле золотые слова завещания: «Спешите делать добро». Это из последней книги святого доктора. В этой же книге он написал: «Не стесняйтесь малым размером помощи, которую вы можете оказать… Пусть она выразится подачей стакана свежей воды, дружеским приветом, словом утешения…»

Есть у доктора Гааза еще одно выражение: «Самый верный путь к счастью не в желании быть счастливым, а в том, чтобы делать других счастливыми». Можно утверждать, что доктор прожил счастливую жизнь и подсказал нам, как найти свое счастье.

Малые и большие народы

Выступление на форуме в Потсдаме

УВАЖАЕМЫЕ УЧАСТНИКИ ФОРУМА,

ДОРОГОЙ ГОСПОДИН ФОН ШТУДНИЦ,

ДОРОГИЕ КОЛЛЕГИ, ДРУЗЬЯ!

Волей судеб мне выпало в разные годы жизни так или иначе вступать в отношения, связанные с малыми народностями. Думаю, что причина даже не в особенностях моей биографии, а в своеобразии устройства моей страны, где на каждом квадратном километре уживаются люди различных национальностей и вероисповеданий. И уживаются вполне нормально, пока в их житье-бытье не вмешиваются политики или военные. Вот тогда начинаются межнациональные конфликты, тогда льется кровь и в дома приходит беда. Причем страдают не только малые, но и большие народности, за примерами далеко ходить не надо.

Кто читал мою повесть «Ночевала тучка золотая» (в немецком переводе «Шлифт айн гольденес вольке»), тот, может быть, запомнил, что детский интернационал среди сирот, попавших в годы Второй мировой войны на Кавказ, включал и потомков Ногаи, Чечни, немцев, татар, евреев, народов Дагестана, русских и т. д. Мы не только находили общий язык, мы дружили, помогали друг другу выживать и бороться с насилием взрослых. Это, наверное, и воспитало меня как интернационалиста, сказавшего в своей повести такие слова: «Не бывает плохих народов, бывают плохие люди». Теперь, когда я слышу эти слова из чужих уст, меня не заедает авторское самолюбие, главное, что мир взял на вооружение главную идею, выстраданную моей жизнью.

В пятидесятые годы прошлого века на Ангаре вместе с малым и дружеским народом Бурятии я работал на строительстве гидроэлектростанции в тайге. В шестидесятые – в северных районах России мне приходилось много общаться с народами Крайнего Севера, коми и ханты. В восьмидесятые я обращался от имени общественности к партийным лидерам СССР с письмом о возвращении в Крым татарского населения, а немцев – в Поволжье. В начале девяностых послал Михаилу Горбачеву телеграмму протеста по поводу событий в Вильнюсе, где у телецентра гибли под танками мирные жители Литвы. Я написал Президенту СССР, что я отказываю ему в доверии как лидеру моей страны. Эта телеграмма опубликована в моей книге «Тихая Балтия» (издание на немецком языке «Штиллед Балтикум»).

В книге я рассказал, как с группой русских писателей мы защищали на баррикадах свободу в Риге, в Латвии. Хочу подчеркнуть, что мне совершенно безразлично было, представителем какого народа я являюсь, большого или малого, я отстаивал общие принципы свободы, а свобода для всех людей – одинаково бесценна.

О Кавказе особый разговор. Этот регион, будто нам всем в пример, создан Всевышним как ковчег, вобравший в себя сотни народностей и языков, связанных между собой не только географически, но и экономически, и главное, культурно. И нет никаких причин, чтобы эти народности враждовали друг с другом, так же как со своим великим соседом Россией. Более того, проникая в дальнюю и ближнюю историю, я убеждаюсь, что отношения огромной России и малых народов Кавказа определяются не только и не столько военными действиями, они всегда были многообразней и богаче.

Окидывая единым взором, как бывает с вершины гор, это природное чудо – Кавказ, единственное, наверное, такое на земле, созданное Всевышним по образу Ковчега обиталищем многих языков и племен, может быть, нам удастся что-то главное понять. О нем, а значит, о нас самих. Тот Кавказ, который мы с вами знаем понаслышке, все-таки во многом легенда. Да, в общем-то, он таков, что весь соткан из легенд, и в этом его тайная красота. Но будем справедливы, Кавказ всегда вызывал острый интерес человечества, не только у исследователей, но и геополитиков, военных, коммерсантов, авантюристов, путешественников и, конечно, людей искусства. Даже у великого Шекспира есть образ, один-единственный… Но какой! «Кавказ, как раскаленный камешек, на каменной ладони земли». Значит, и пять веков назад он представлялся миру как сгусток энергии, горячих страстей, военных столкновений и бурных событий. Один из историков справедливо называл Кавказ «огромной академией со всевозможными естественными лабораториями, открывающей наблюдателю широкое поприще для самостоятельных выводов». Но я бы рискнул сравнить его с естественным человеческим реактором, который своим существованием мог бы излучать мирную энергию, а может стать разрушительным Чернобылем. Лев Толстой, как известно, сам повоевавший на Кавказе, однажды написал, что это – край… в котором странно соединяются две самые противоположные вещи: война и свобода. «Кавказ был населен воинственными, гордыми и свободолюбивыми племенами, осадками народов, поочередно занимавших подножия гор, – пишет историк в XIX веке. – России предстояла еще вековая упорная борьба, из которой победителем мог выйти только народ и никакое государство (хотелось бы эти слова подчеркнуть. – А.П.). Казаки и другие войска, пришедшие туда, действительно и были всегда не войском, делающим только кампанию, а скорее воинственным народом, созданным Россией…» Стоит, наверное, добавить, что в трудный час наши воинственные народы объединялись против третьей силы: Османской империи и Ирана, военная экспансия которых была погибельна для Кавказа. Так, например, два внука кабардинского князя Дмитрия были видными полководцами русской армии, причем князь Яков Черкасский слыл одним из самых близких соратников и любимцев Петра I. Итак, не военная, как представляется из нынешнего далека, кампания, а многосложные полувоенные и полумирные отношения, сменявшие друг друга на протяжении веков, формируют тот образ Кавказа, который предстает перед нами сегодня. Но кто же эти воинственные племена?

Князья Дагестана сообщают: «А у нас с друзьями русскими людьми дурна не было, ни единому человеку носа не окрававили…»

Уже представляется, что не Россия (ее называли «русский колосс») овладевала Кавказом, а сам Кавказ вбирал, впитывал в себя чужеродные языки и ассимилировал переселенцев, делая своими. На небольшом сравнительно пятачке земли, который еще называли перекрестком Востока и Запада, постепенно формировалась неповторимая социально-биологическая структура. Уникальная по разноязычию и образу жизни. Рассказывают, что на базаре города Диаскур, на месте нынешнего Сухума, собиралось столько разноплеменных языков, что там держали для общения 130 различных переводчиков, а сам Кавказ именовали «горой языков».

Император Александр Первый, как известно, в своей охране держал и татар и черкесов. Существовал даже горный отряд из кабардинцев, «летучих, неуловимых как воздух». Но самыми надежными, верными, по словам государя, были чеченские воины. Генералу Ермолову он писал: «Верно, ты слишком любишь отечество, чтобы желать войны. Нам нужен мир для преобразований и улучшений…» Хочу заметить, что нигде, ни письменно, ни вслух, генерал Ермолов, как и другие генералы, и сам император не называет чеченцев бандитами. Чаще звучит уважительное слово: «горец». Российская держава никогда не опускалась до низкой брани в адрес горских народов. А слово «бандит» появляется лишь с приходом сюда советской власти. В 1921 году это определение прозвучало впервые в устах дагестанских большевиков: «Бандитское движение в Чечне…» И тут же было подхвачено в Москве. Утвержденное самим Сталиным и внедренное большевиками в печати, оно останется жить надолго.

В конце XIX века русский историк в книге, посвященной давней, кавказской, войне, писал о России, посылающей своих сынов на горный рубеж Азии… «не на истребительское дело войны, а на вечное умиротворение края…»

Как бы хотелось сегодня повторить эти слова.

21 июня 2004 г.

Меня создала война

Понимаю, сейчас еще надо объяснять, о какой войне идет речь. Россия всегда с кем-нибудь воевала. Хотя та, что была «нашей» войной, конечно же, отличается от других, предыдущих и последующих, войн. Она была, если выразиться словами историка, и в самом деле о-т-е-ч-е-с-т-в-е-н-н-о-й, то есть народной войной. Мы защищали себя, свой дом от фашистской чумы, и воевали мы все, даже я, хоть и по-своему, не на фронте. Не случайно год моего рождения подтвержден в законе о тех, кто трудился в тылу в 1941–1945 годах. Полагаю, что мне положена какая-нибудь трудовая медаль, которую давали потом всем труженикам тыла, тем кто «ковал, – как писали в газетах, – победу над врагом». А трудились в войну, кто не помнит, с 12 лет и по 12 часов в сутки, и я, многие мои ровесники-подростки успели поработать на оборону. Лозунг того времени «Все для фронта, все для победы!» не был формальным. Мы свято верили в победу и резонно считали, что от каждого из нас зависит, когда она наступит. Но медали у меня нет. Да и нужна ли она мне? Я получил от войны все остальное. Она пала на мои 10–14 лет, и если черточку между двумя этими датами не наполнять событиями, хотя как же не наполнять, все равно наполнится, то первый день творения падет на июнь сорок первого года (мне было, если точно, 9 лет 8 месяцев), а последний – на май сорок пятого (соответственно 14 лет 6 месяцев), и оба года вполне благополучные, если бы не смерть мамы в августе сорок первого года. Но и эту смерть по-настоящему я тогда не переживал, это случится позже, а значит, много тяжелее. И первый год, даже первые дни войны будут еще заполнены, по инерции, тем, что называется просто детством. Оно таковым и было: летняя голубынь, горячая, подпекающая подошвы пыль, и у дома отцветшая желтым цветом сладковатая на вкус акация перерастает в крошечные стручки, которые пойдут на свистульки.

А последний день – тоже солнечный, с ветерком, но все уже совсем по-другому: я подросток, подхваченный вихрем войны в воздух, как домик в одной сказке, вдруг приземлившийся в какой-то чудной стране; озираюсь, узрев невесть откуда свалившуюся на меня мирную жизнь, и не представляю, но догадываюсь, что это все будет: возвращение на родину, отец, дом и обретение вновь семьи, которую я почти забыл. И чуть ли не в первый день две лютые порки ремнем. Один раз – оттого, что отказался идти в поздний час за водкой, а второй – поставил на плитку чайник и ушел, забыв выключить. Только случаем не сжег тогда дом Гвоздевых. Как же отец тогда, озверев, кричал на меня… Как кричал!

Валька, он же Пешка, запускал змея, а я стоял рядом. Змеев, которые бы так высоко летали, как у него, я делать еще не умел. Валька натягивал тонкую бечеву, намотанную на катушку и прижатую пальцем с красным рубцом от бечевы, то придерживая, как норовистого коня на скаку, то чуть отпуская, и тогда змей резво взмывал вверх, вильнув длинным мочалочным хвостом и с силой рванув руку хозяина.

Мне хотелось, очень хотелось прикоснуться к бечеве и хоть вдвоем подержать змея, и Валька это знал. Но никакой надежды на такое счастье не было. Вот если змей нырнет вниз и надо будет снова его запустить с огорода за домами, мне, может быть, доверят подержать его за прочный деревянный каркас, на бегу подбрасывая вверх. Но змей парил высоко, врезаясь белым конвертом в ярко-синее небо, и надежды, что он почему-то опустится, тоже нет. И вдруг Валька предложил: «Письмо напишем?» – «Напишем!» – с радостью соглашаюсь я. Я уже знаю, как змею отправляют письма: делают в тетрадочном листке дырочку, продевают через катушку и листок сам собой, чудесным образом, поползет вверх, пока не достигнет змея. Змей потяжелеет, опустится чуть ниже, но свою воздушность не потеряет.

– А что напишем? – спрашивает Валька, глядя в небо.

– Не знаю.

– Думай, если голова приставлена! – говорит Валька. – Надо написать такое… Ну?

– Какое? – спрашиваю я.

– Важное, – поучает Валька и тянет, тянет за бечеву, глядя на змея. – В письмах пишут только важное. Письмо-то куда?

– Туда, – я ткнул пальцем вверх.

– Ну вот, катай!

Я послюнявил огрызок химического карандаша, из грифелей таких карандашей можно разводить чернила, но они дорогие, да и не достанешь, извлек из портфеля тетрадь, рванул чистый лист так, что вырвались сразу два, но я не пожалел драгоценной тетрадки, хоть в школе потом влетит, речь-то о письме (первом письме в жизни!), да еще к змею, и тут же накорябал два слова, которые не надо было придумывать, они жили в нас всегда.

Буквы были чуть враскорячку:

ХОЧУ К ТЕБЕ!

Валька проткнул пальцем в письме дыру, продел катушку, и письмо медленно поплыло по бечеве в небо, делаясь все меньше и меньше, змей, правда, гулял на большой высоте, а мы смотрели, задрав головы и сощурив глаза от солнца. Это ведь правда, что мы все хотели летать. Люберцы того времени могли гордиться тремя вещами: рязанской дорогой (шоссе посреди города и станция железной дороги за нашим домом, параллельно Рязанке), заводом имени Ухтомского, огромным, темно-кирпичным, тяжелым даже на вид, с шоссе он никак не проглядывался, скрытый глухим двухметровым забором, но из вагона электрички его черные задымленные трубы и корпуса, растянутые на километры, были хорошо видны… Но еще в Люберцах свой аэродром. Дорога, обе дороги, и даже завод принадлежали нам от рождения, как воздух, как солнце или деревья, они были вживлены в наше сознание от того времени, как мы стали себя осознавать. А вот аэродром оставался вещью в себе; он был наглухо закрыт со всех сторон не только забором, но еще полосой охраны, так что при желании можно было увидеть лишь край поля с зеленой травой, и где-то вдали по этому полю, разбегаясь, взлетали самолеты. Они внезапно появлялись над нами, над крышами домов, и мы с замиранием сердца следили за их чудотворным полетом. Сейчас словцо «чудо» звучит пусто, оно затерто частым употреблением, а в нашу пору парящая над крышами железная громада, которую именовали «бомбовозом» и которая возникала внезапно из-за ближайших домов, оглушая ревом моторов и поражая сверкающими на солнце крыльями, казалась и правда чудом, и мы все знали, что это чудо пребывает, проживает на краю города, на нашем аэродроме, и это одно делает наши Люберцы необыкновенным местом.

Летчики того времени – это тоже легенда, даже более, чем ныне космонавты. А их имена мы знаем наизусть, и по радио, и в книжках повсюду рассказывается об их подвигах. Наверное, в более ранние времена люберецкий аэродром был доступнее. Вождь и лучший друг «сталинских соколов» (так именовали летчиков, и однажды на Новодевичьем кладбище я увидел надпись на могиле: «Здесь похоронен сталинский сокол») обожал воздушные парады и авиационные праздники, и не случайно он запечатлен во множестве кинохроник, снятых на аэродроме в Тушине. Такие же праздники, в начале тридцатых годов, устраивались и в наших Люберцах. Во всяком случае, запомнилось, что мы с теткой Полей и ее ухажером дядей Федей (о нем позже) пролезаем под какие-то колючие проволоки, смешиваемся с пьяненькой толпой, пьем газировку и покупаем сливы, а задрав головы к небу, глядим, как белыми цветками распускаются парашюты. Впечатление такое сильное, что в тот же день рождаются первые в моей жизни стихи, где рифмуется «летят» и «глядят». Мне лет пять, и никаких стихов, кроме как по радио, я знать тогда не мог, стихов или песен. Но мои стихи, уверен, родились от необыкновенности, от чуда пережитого. И написал-то я не о сладких сливах, которые запомнил, это была по тем временам тоже редкость, а о самолетах и парашютах. Иногда над городом возникали и первые вертолеты, которые назывались автожирами, парили в небе огромные, сверкающие на солнце серебром красавцы-дирижабли. Один из них или точно такой же снят в фильме нашего детства «Волга-Волга». Были еще и стратостаты, которые устанавливали рекорды высоты (и здорово гробились), но о них мы узнаем из хроник; много позже выясняется, что эти храбрые ребята во имя рекордов шли на гибель; в личном предполетном письме инженера Усыськина молодой жене говорится, что поставленная вождем задача будет любой ценой выполнена, но они вряд ли вернутся назад… Они не вернулись: на какой-то рекордной высоте оборвались тросы, и промороженная корзина вместе с экипажем рухнула вниз. Этого никто не видел и даже не описал. И ни в каком кино никогда не покажут, хотя возможно, что все это снималось на пленку. Нынешним трудно представить, как в предвоенную пору и люберецкий аэродром, и завод, да и вся наша жизнь были засекречены. Но тут, прошу прощения, мои поздние знания мешают романтическому восприятию авиации, каковым оно виделось из тех довоенных Люберец, тем более что мой последующий выбор пойти работать подростком на аэродром не был, значит, случайным.

Романтика парения, всяческие подвиги, описываемые по радио с тремя летчицами: Расковой, Осипенко, Гризодубовой, которые покоряли Дальний Восток, художественный фильм про Чкалова, летящего через Северный полюс, дрейф папанинцев на льдине, которых с риском для жизни снимали наши летчики… Да и просто имена Молокова, Ляпидевского, Белякова, Байдукова и других героев, как и драматический эпизод с челюскинцами, которых спасала вся страна, все представало в своем единстве. Подвиги, которые на наших глазах совершались, а потом другие подвиги по спасению тех, кто совершал подвиги до этого. А в целом – страна каждодневных и непрерывных подвигов. Ну и песен, сложенных в честь самих подвигов.

Сейчас я еще подумал, что героизм-то происходил обязательно в чрезвычайных и аварийных обстоятельствах. Чтобы говорить о доблести и о славе, нам нужны были катастрофы и наглядный пример их преодоления. Да их и без того хватало во все времена, в том числе и в космосе, и они продолжаются, к несчастью, до сих пор. Столкнусь с ними и я, подростком после войны, работая на аэродроме, когда пошлют меня собирать останки летчиков, разбившихся во время испытания самолетов. Среди погибших будут и мои друзья. Тогда-то, до войны, нам все виделось в ореоле славы. Было даже стихотворение довоенного поэта Гусева под названием «Слава». Ну а если и не читали, вспомните фильм «Свинарка и пастух», того же Гусева, и там тоже в стихах о славе. Поэты-песенники громогласно по радио и в книжках живописали подвиги так, что хотелось немедленно идти учиться в летные училища, и многие из моих дружков пошли по этой дороге. Да и у меня одна из первый кличек среди разных: Бес, Космырь (что это означает – не знаю до сих пор) и т. д., было прозвание: «Летун». Я и вправду сильно мечтал летать. Мои первые марки – кто их тогда не собирал? – была авиационная серия, и среди них – олицетворяющая подвиг Гастелло, который погиб, протаранив в воздухе над Москвой вражеский самолет. Это было первое серьезное испытание начала войны: ночные тревоги, городская сирена с противным, как зубная боль, завыванием, и налеты вражеской авиации, и страх темноты и неизвестности, но еще более любопытство, заглушенное паникой взрослых, гнавших нас в бомбоубежище, а точнее, в подвал Гвоздевых. Но это потом. До какой-то поры существовала фотография, сейчас она сохранилась лишь в моей памяти: на скамеечке у соседского дома Сутягиных сидят женщины, и среди них моя мама, в домашнем ситцевом платье, а рядом, с краешка, мы с Сашкой. Снято, наверное, в начале июня, и лица у всех вполне мирные, видимо, сидели, болтали, а тут гвоздевский Шурка с фотоаппаратом-гармошкой под названием «Фотокор»: поставил на треногу, щелкнул и побежал проявлять. Шурка, старший из семейства Гвоздевых, женился рано, и его жена, тоже Шура, черненькая, востроносенькая, почти подросток, скорей всего находится в компании сфотографированных женщин. А еще у них маленький ребенок. У Шуры призывной возраст, и скоро он уйдет на фронт и погибнет, а фотография, сделанная им, останется. Но до первой военной тревоги еще целый век. А если точней: двадцать дней. Начало лета было жаркое, и рано пошли грибы-колосовики, в огромном количестве, в основном – белые, и старые бабки, далекие от политики и газет, стали пророчить войну. Обильный гриб, говорили они, это к войне. Но и без секретных донесений Зорге нюхом почувствовали ее приближение и не то чтобы запаниковали, но по российской привычке стали скупать мыло и соль. И мыло, и соль тут же исчезли из продажи. И это был тоже знак. Но и еще одна верная примета: мой отец, работавший на военном заводе в Москве, стал поздно возвращаться домой. У них, откуда-то я помню, хотя отец не мог ничего рассказывать, клепали для войны танкетки. И на заводе Ухтомского, якобы сельскохозяйственных машин, пошла работа в три смены, и аэродром громче загудел, прибыло много краснозвездных самолетов. Известно, что у нас каждое мало-мальски серьезное предприятие имеет к военному производству прямое отношение, а у каждого из работающих на этом производстве есть близкие или семья, так что любые секреты становились мгновенно достоянием населения, без радио и газет. И все-таки пропажа соли-спичек-мыла – признак надвигающейся катастрофы, достоверный для России во все времена. Война не пришла к нам сразу. Это только в кино так изображается: стоят у репродукторов на площади люди с суровыми, угрюмыми лицами, а на следующий день идут записываться добровольцами и уходят на фронт. Может, так где-то и было, но не у нас в Люберцах. Во-первых, в домах, не только на площадях, у многих еще были репродукторы, черные тарелки, через них все могли слушать выступление Молотова и последние известия от «Совинформбюро», которые потом назывались так: «В последний час». И там все время говорилось об упорных боях, в результате которых столько-то врагов уничтожено. О том, что сдаются города и целые армии, – ни звука.

Но потом были сводки с фронтов, и взрослые хоть и с тревогой, но без страха и тем более без паники говорили вполголоса, что враг будет скоро разбит, что Красная армия, по слухам, его уже гонит, и наши братья рабочие в Германии скоро поднимут восстание, и Гитлеру будет капут. А когда за насыпью железной дороги упала первая неразорвавшаяся бомба (ее тут же огородили и выкопали и увезли), все повторяли слух, что начинена бомба была опилками и там же лежала записка от немецких рабочих: «Чем можем, тем поможем». Довоенные фильмы, которые продолжали идти в кинотеатре, подтверждали слухи о пролетарской солидарности немецких рабочих, и я помню фильм, где немецкие трудящиеся обводят гестаповцев вокруг пальца, а подростка с листовками прячут в ведре и спускают на веревке с крыши.

Еще по-прежнему торговали магазины, хотя мыло, соль и спички и правда сразу пропали, а по радио звучала знакомая песня, я до сих пор помню ее слова:

Если завтра война, если завтра в поход,

Если темная сила нагрянет,

Как один человек весь советский народ

За свободную родину встанет…

Ну а дальше там полетит самолет, застрочит пулемет… Вот какой ответ будет фашистам. Кстати, я и фильм запомнил, он шел под таким же названием «Если завтра война» во всех кинотеатрах, и там изображались маневры нашей армии, танки и самолеты, которые громят условного врага, а маршал Тимошенко из укрытия, замаскированного под листву, руководит боем и всех врагов побеждает. Вот такое вот было настроение в первые дни войны. Людей можно понять, хоть к войне готовились, но сами они войны не хотели и до времени мысль о ее реальности и опасности отторгали от себя. И только самые памятливые да многоопытные трезво оценивали ситуацию. Но это о взрослых. Мы же, как я уже говорил, воспитанные на примере Гавроша, был такой фильм, где герой сражается на баррикадах и погибает, да и других подобных лент и очень патриотических стихов или книжек Аркадия Гайдара, просто мечтали, чтобы война сразу не закончилась, тогда и нам, может быть, перепадет поучаствовать в сражениях. Киношная игрушечная война заполняла нас, да, полагаю, и тех бывших школьников, которые мальчиками в семнадцать лет (ну конечно, мальчики!) первыми рванули на фронт и полегли под немецкими танками на полях России. Они даже не успели понять, почему их убивают.

А началось с воздушных тревог и клеения бумажных полосочек на окна, чтобы при воздушной волне не попасть под осколки. Вдруг стали повторяться чаще других слова: сирена, затемнение, тревога, зажигалки, зенитки, сообщение ТАСС и т. д. По собственной инициативе мы, ребятня, пробегали в сумерках по ближайшим улицам, бдительно высматривая, у кого пробивается свет, и если хозяин не реагировал на наши крики, бросали камни. За это не порицали. А сирена теперь завывала каждую ночь, и мой отец брал одеяло, лез на стул и тоже занавешивал единственное в комнатке окно. По радио особенно много не сообщалось, лишь об упорных боях, в результате которых уничтожено столько-то и столько-то вражеских солдат и офицеров. Остальное доходило из слухов. Слухов было много, и самых разных, порой фантастических, а что не улавливало ухо кого-то из ребят, улавливали уши дружков и тотчас разносилось по нашему «уличному» радио. Ходили, например, слухи, что на огородах поймали диверсанта (тоже новое для нас словечко), который подавал сигнал вражеской авиации при помощи карманного фонарика. Нас призвали ходить по огородам и высматривать скрытых врагов. Мы ходили, но никого не нашли. Мы стали узнавать по гулу, прерывистому, немецкие самолеты, и спорили, фигуряя необычными названиями, «Фокке-Вульф» летит или «Мессершмидтт», проще «мессер»… А как только начались занятия в школе, стали изучать отравляющие вещества: иприт, люизит, фосген и другие, их оказалось много, и надо было их помнить наизусть, как и их свойства. От одного из них слезятся глаза, а от другого наступает удушье и кашель… Обучали владению противогазом, который нужно было носить в холщовой сумке на боку, а девочек вдобавок оказанию скорой медицинской помощи. Но и это для нас, пацанвы, не было пока настоящей войной. Просто жизнь приобрела новые необычные краски и стала куда интереснее. Взрослые, мобилизованные на тыловые работы, мало обращали на нас внимания, мы были, к нашей радости, предоставлены сами себе. Это ли не везуха. Перемены же в тарелках нас мало волновали, на рабочих окраинах стол был всегда по-крестьянски прост: щи да каша – пища наша. Таким он пока и оставался. Мы не смогли не заметить, что в переулок стали частенько наведываться военные люди, они осматривали дом, лазали на крышу, давали советы, как тушить зажигалки. Для тушения на чердаках поставили бочки с песком, а рядом положили огромные щипцы. Нам советовали рыть «щели» в палисаднике за домом. «Щели» – это узкие окопы в земле, практически те же землянки, обшитые по бокам досками и прикрытые сверху толью. Мы делаем «щели», даже неплохие, но в них по ночам сыро, неуютно, а с осени, когда их стало затапливать дождями, мы перебираемся в подвал, про который мой опытный отец сказал, прощупав стены руками, что он «железобетонный». Отец еще добавил, что при прямом попадании бомбы он, конечно, не спасет, но если бомба упадет недалеко, то деревянный верх дома и все наше жилье снесет, а такой подвал может уцелеть. Разговор происходил во время очередной тревоги, и все присутствующие с жадностью прислушивались к словам отца. Я заметил, что теперь все, что могло внушить надежду на спасение – любые слова, пересказы, – ловилось на лету. Радио по-прежнему, до поры, пока не стали отбирать, не приносило никакой утешительной информации, а размытые неопределенные сводки «о боях местного значения» только увеличивали тревогу. Население, даже мы, дети, научились понимать то, что не произносилось вслух. Вот это потом и будет называться беспроводным радио – ОСС: одна старуха сказала. Это уже зарождалась в нас война. Запомнилась одна из ночей: спускаемся полусонные в подвал, и пятилетняя сестренка, которую не вовремя разбудили, плачет. Располагаемся между старьем, какими-то бочками, мешками, вениками, тут и запасенные Гвоздевыми продукты. Торопливые вполголоса разговоры, отдаленные хлопки, это стрельба зениток, потом сильный удар, сперва воздушный, потом ухающий звук, и дом ходит ходуном. Все начинают гадать: бомба или это залп неподалеку поставленной батареи, которую мы углядели еще днем. Возвращается хозяйка тетя Таня, держась за голову, лицо кажется белым, и моя мама, заглядывая ей в глаза, торопливо произносит, я помню ее испуганный возглас: «Что? Газы?» Сейчас я знаю, но я и тогда знал, что мама боялась лишь за нашу жизнь, за себя она переживала мало, но при этом ужасно боялась «газов», о которых тогда много говорили. Но хозяйка только мотает головой и снова выскакивает за дверь. Я пытаюсь высунуться вслед за ней в приоткрытую щель, но удается ухватить глазом черно-густое небо, которое пересекают на горизонте мечущиеся столбы прожекторов. Ни самолетов и ни бомб не слышно. Но меня гонят спать. На грязный бетонный пол брошены какие-то мешки, тулупы, пахнущие собачиной, старые одеяла. Я быстро засыпаю под монотонные разговоры взрослых (все те же домыслы и слухи), а просыпаюсь почему-то у себя в комнате на диване. Как меня отвели после отбоя домой и как положили, не помню. Но в окошке день, солнечные зайчики бегут по потолку, и так кругом тихо, что кажется, нет уже никакой войны, а все эти тревоги мне приснились.

Праздник в чужом окне

Цветы для Пиаф

Это было в первую мою поездку на Запад и прямо в Париж в группе писателей, и были автобусные экскурсии в Шартр, Тур и другие города, а потом был сам Париж, где молодой хлыщ из советского посольства, с наглой рожей, заглядывая в бумажечку, проинструктировал группу номер такую-то (как мы числились), как себя вести и куда можно и куда нельзя ходить.

Мы записали все подробно-подробно: и Сан-Дени, и Плас-Пигаль, и другие злачные, категорически не рекомендованные нам места, и, как только нас отпустили в город, мы ринулись их искать. Но об этом я еще расскажу.

А потом с нас собрали по нескольку франков для цветов на кладбище и привезли к стене коммунаров, где мы должны были положить по одной красной гвоздике, что мы и сделали.

Вторая гвоздика, как мы уяснили, предназначалась всяким там вождям компартии Франции, их могилы, роскошно оформленные дорогим мрамором, находились тут же и на фоне других могилок, даже самых знаменитых, но приплюснутых друг к другу, выглядели, как ныне бы выглядели могилы каких-нибудь «крестных отцов» из солнцевской мафии: безвкусно, но вызывающе богато.

А наша сопровождающая от фирмы «Транс тур», красивая женщина, чешка, простодушно объявила, что автобусы, за неимением места, поставлены у противоположных ворот, так что нам придется пересечь все кладбище.

Мы, выражая небывалый энтузиазм, согласились пересечь это кладбище, ибо сразу поняли, что это маленькая хитрость, благодаря которой мы увидим и могилы великих: Бальзака, Гюго и других.

И вдруг среди них – могила Пиаф: скромненькая, такая же крохотуля, какой в жизни была она сама. Кусочек серого камня, но такого драгоценного для нас для всех.

А я, уж не помню почему, но не захотел я отдавать свою вторую гвоздику богатеньким коммунистам, у них там хватало всего: и венков, и цветов.

И тут достал из-за спины скромненький мой цветочек и пробормотал, не для стукачей, а для понимающих, что Морис Торез был прежде всего мужчиной и, конечно, одобрил бы меня, если бы узнал, что цветок, предназначенный для него, я отдаю этой великой женщине, которую звали, кажется, парижский соловей…

Я вовсе не был уверен, что Морис Торез был прежде всего мужчиной. У коммуняк, в общем-то, у любых, чувства так заморожены ихним марксизмом, что они и цветов-то не замечали.

Но вот я так сказал, а потом положил цветочек на серый камень, а вся группа вдруг мне зааплодировала.

Это был единственный тогда цветок.

Но я тогда же дал себе слово побывать еще, если нас еще выпустят в Париж, и принести сюда букет роз.

Слава богу, уже не от коммуняк, пусть даже французских, они, по-моему, везде одинаковые, а от небогатых русских, которые и сам-то Париж смогли понять благодаря ее песням.

Ночь на Монмартре

Эти слова у меня вертелись прямо на языке, про праздник, который в чужом окне.

Ну, представьте замороченных, запуганных советских писателей, у которых и денежек-то наскреблось на эту поездку, лишь когда они залезли в долги, и которых, прежде чем выпустить за рубеж, пропустили через все возможные мясорубки и фильтры, поставленные недремлющими органами; напоследок им выложили, от щедроты души, по тридцать с чем-то франков, это, кажется, долларов шесть-семь… И произнеся нечто вроде: езжайте, смотрите, но берегите честь и помните, что вы советские люди, отпустили наконец в Европу.

О том, что мы советские люди, мы не то что не забывали, а не смогли бы забыть, если бы и захотели. Когда мы вылезли из автобуса, толпясь в ожидании дальнейшей участи у подъезда какой-то гостинички, мы сразу же, это понятно, уперлись глазами в витрину ближайшего магазина и вдруг поняли (навсегда!), что мы даже не нищие туристы, а мы русские нищие туристы, которых в голом виде представили этой самой Европе.

После этого иметь франки расхотелось вообще.

Один мой приятель рассказывал, что в одну из поездок, самых-самых тогда первых, руководство писателей решило поощрить достойных, ну, скажем, тех, кто верно прислуживает, и с десяток писателей привезли сюда, в Париж.

Прилетели ночью, разместились в какой-то малоуютной гостиничке, а утром, едва позавтракав, вылезли на белый свет и так же, как мы, уперлись в витрину магазина. И так долго ее рассматривали, что не заметили, как из дверей вышел сам организатор и вдохновитель поездки Виктор Николаевич Ильин, прежде генерал КГБ, а ныне оргсекретарь писательского Союза, имевший задачу бдительно следить за чистотой помыслов, да и рукописей, вверенных ему творцов. Они же инженеры человеческих душ.

Неизвестно, долго ли он разглядывал тощие писательские зады и сверкавшую за ними и заполненную товаром обыкновенную для Парижа, но не для наших людей, ту самую витрину, но вдруг раздался его возглас: «Бе-зо-бра-зи-е!»

Попробуйте услышать, когда вы ступили на чужую землю, и чувства и нервы до предела обострены, и вы хотите что-то увидеть и понять с первой минуты, а это, конечно же, витрины магазина, без которых, как утверждал Герберт Уэллс, город – как человек без глаз… И вы впервые в жизни теряете ту самую настороженность, которая сопровождала вас всю жизнь в России и не давала смять вас и уничтожить, и в этот необыкновенный момент раздается, как небесный глас, знакомый до боли чуть скрипящий баритон:

«Бе-зо-б-ра-з-и-е!»

Конечно, относилось это не к писательской шантрапе, каковой ее числили про себя вышестоящие начальники, а к витрине магазина, ненароком тут оказавшейся, но, по словам моего приятеля, все вздрогнули от этого хорошо поставленного руководящего голоса и сперва замерли в ужасе, а потом отпрянули, принимая должный для советского человека, то есть гордый и неприступный, вид… Дескать, что там витрина, видели мы их в гробу, и никого она из нас не интересует.

Но витрина на то и витрина, чтобы показывать, чем живет город. И понятно, что если даже нам демонстрировали Нотр-Дам или Александровский мост, то мы все равно, скашивая глазок, усматривали и видели остальное, которое нам как бы и не полагалось видеть: туристские ларьки, развалы книг, и витрины с картинками Парижа, и многочисленные кафешки, где за чистыми стеклами восседали, словно на картинах Ренуара, натуральные всамделишние парижане и с несколько скучающим выражением лица попивали свой утренний парижский кофе.

Это же я увидел и на Монмартре, куда пешочком, не очень близко, дошел, добрался, долез, все в гору да в гору, но слава богу, он отовсюду виден и не заблудишься, пока топаешь, морщась от набитых мозолей, по узким и не очень даже знаменитым улицам светлой парижской ночью.

Почему ночью? Да потому что днем своя программа, а ночь нам милостиво отдавали наши организаторы, хотя это не было, наверное, положено.

Забравшись сюда по крутым улочкам и многим, многим ступенькам, на которых, как на трибунах, сидели молоденькие парижане и взасос, не обращая ни на кого внимания, целовались с парижаночками, я бродил по странному этому кусочку Парижа, как по необитаемому острову, ощущая себя Робинзоном. Я был без языка, без имени (ибо паспорта у нас сразу же отобрали), без денег…

Можно считать, что я был как бы бестелесный, ибо меня никто не замечал.

Но я-то точно был.

И если не был запечатлен тамошними бойкими глазастыми художниками, хотя это, наверное, не так уж дорого, то в воздухе, в молекулах, в ионах, которые складывались на тот момент в особенной атмосфере Монмартра, где-то остался мой скромный контур, ибо ничто не исчезает совсем. В этом я уверен. И еще более уверен, что и во мне, в моей внутренней структуре, где-то отпечатался – может, чуть размыто и суетливо – этот островок Парижа.

Я вошел в знаменитый белоснежный Сакре-Кер, и была там, на мое счастье, ночная служба, и можно было отдыхать и думать о чем-нибудь совсем прекрасном: о Монмартре, о Париже… Немножко о себе.

Мешало, но сначала не слишком, что захотелось пить.

Сперва я подумал, что это никакая не проблема, найти какой-нибудь фонтанчик да напиться, но фонтанчика на Монмартре не было. И туалета не было… бесплатного, я имею в виду, а платить за вход в платном туалете было, понятно, нечем.

Так я, умирая от жажды, почти как в пустыне, хотя в это трудно поверить, между тем не оставил ни на минуту моего ночного Монмартра. Я просто знал, что другой ночи для него у меня в жизни не будет. И я бродил от кабачка к кабачку и смотрел в окошки, ощущая прямо-таки кожей, как хорошо быть тутошним жителем и сидеть, коротая время за каким-нибудь столиком и попивая напитки. Даже воду.

Я не завидовал. Честное слово. Я наслаждался их наслаждением и веселился их весельем. Если меня как бы не было, то, значит, я был теми, кем я любовался.

Один лишь раз, но очень неожиданно, я услышал за спиной слова, произнесенные по-русски. Я даже не обрадовался. Я знал, что здесь язык никакой, а мой тем более, не нужен. Но я оглянулся и увидел парня и девушку.

И они почему-то догадались и спросили: «Вы русский?»

Как они догадались, может, я что-то произнес вслух, рассчитывая, что все равно никто не поймет? Да я мог просто разговаривать сам с собой и не замечать этого. В общем, они спросили, и я ответил, что я из Москвы.

Они почему-то удивились. В ту пору москвичей здесь было немного. Они же оказались русские, но которые живут в Париже. Их родители когда-то уехали из России, а эти, молодые совсем, не знают своей бывшей родины, но мечтают туда съездить. Как там сейчас?

Я не знал, что им ответить. Я сказал: «Нормально». А они кивнули согласно, потому что они жили в нормальном городе и другой жизни не могли знать. Они представляли, наверное, что в Москве так же нормально, как в Париже.

Но хоть и были они настоящие парижане, но и им было интересно, оказывается, как и мне, заглянуть в окно кабачка на Монмартре, на тамошнюю разгульную жизнь.

Мы еще обсудили изобретательного хозяина, который повесил под потолком какие-то, наверное вышедшие из употребления, ассигнации, так что посетители сидели прямо под деньгами… Шелестящими от вентилятора над головой.

А потом мы простились, и, встретив зарю, растворившую в белом сумраке огни лежащего внизу города и обесцветив его, я побрел вниз, а по пути увидел в мусорном ящике раскладной выброшенный зонтик, почти целый, и взял его. У него была сломана одна растяжка. Для нашей нормальной, российской жизни это был пустяк. Я привез его в Москву и подарил сестренке. Павлик, ее муж, починил зонт, и сестра, кажется, пользуется им до сих пор.

Что за странная деревня?

Поговорка такая: «Что за странная деревня, хлеба не на что купить!» Примерно то же мы ощущали в Париже.

Нет, разговор идет не о каких-то тряпках, но о чем-то, без чего сама поездка становится не совсем полноценной: памятная, скажем, открыточка полюбившегося собора, путеводитель, билет в музей, не предусмотренный программой (таковым был почему-то музей Родена), да и просто стакан воды, без которого я тогда чуть не умер… Господи, так хотелось пить!

Случилось, в Шартре, это был практически первый городок Франции на нашем пути, после ужина – как нам показалось, не позднего и относительно сытного, в сравнении с очень экономной столицей, с невероятным количеством клубники, – нам разрешили погулять.

Не хочется каждый раз объяснять, что слова такие, как «разрешили», «отпустили» и т. д., были нормальными для той нормальной нашей жизни. Может, они точнее ее определят, чем какие-то многие описания.

Мы ринулись на улицу с ощущением первой долгожданной свободы. Были майские сумерки, и знаменитый Шартрский собор на фоне еще светлого неба прорезывался своими башенками и куполами, будто какие-то горные вершины.

Мы уже были о нем наслышаны (даже начитаны), но мы еще не догадывались, какое это будет чудо при близком соприкосновении, наутро, когда мы туда войдем.

А сейчас мы обошли его со всех сторон, темную громаду, пахнущую теплым камнем и еще чем-то подвальным и неподвижным, и пошли бродить по улицам, которые оказались почему-то совершенно пустынными.

Однажды лишь в самом конце какой-то прямой улочки я увидел одинокую фигуру и обрадовался: значит, французы, которых мы еще не успели увидеть в лицо, кроме радушного хозяина кафешки, который накормил нас до отвала душистой клубникой, тоже гуляют по своему городку. Каково же было разочарование, когда предполагаемым французом оказался человек из нашей группы, забредший на ту же улочку, только с обратной стороны.

Единственной приятной неожиданностью оказалась коробка, обнаруженная у какого-то подъезда и набитая доверху газетами и журналами, выброшенными за ненадобностью.

Я тут же всю ее исследовал, всю перекопал и обнаружил несколько едва потрепанных прошлогодних номеров «Фигаро», которые я тут же забрал на память, радуясь своей удаче.

Утром за завтраком я похвалился находкой. Сидевший напротив Алик Ревич, чуть усмехнувшись, произнес, что и он покопался в этой коробке, но, видимо, уже после меня, ему уже достались одни спортивные журналы.

А Игорь Минутко со вздохом добавил, что, когда он обнаружил коробку, там были уже одни газеты, из которых он выбрал пару каких-то иллюстрированных еженедельников.

Тут мы все трое громко заржали, так что и смуглый алжирец официант нам белозубо улыбнулся. Если бы он понимал, чему мы радовались.

Теперь каждый раз перед сном мы, почти как истинные французы, могли полистать на сон грядущий очередной номерок, рассматривая всякие рекламы и картинки с обнаженными девицами.

Но, случилось, в автобусе, в том самом, экскурсионном, который нас возил, вышел из строя микрофон, по которому вещала наша прекрасная блондинка-чешка.

Вызывать мастера за двести километров от Парижа или прямо заменять автобус было, наверное, дорого и не с руки, и бедная чешка надрывала голос, чтобы что-то нам по дороге рассказать.

И где-то на остановке, во время обеда, я вызвался посмотреть аппаратуру и тут же обнаружил мелкую неисправность: перетерся проводок, идущий к микрофону.

При помощи перочинного ножа и найденного у кого-то лейкопластыря я починил провод, и микрофон снова заработал, на радость всей нашей группе и, конечно, нашему гиду.

На следующей же стоянке она торжественно объявила, что фирма приносит мне, как русскому самородку, благодарность и просит принять небольшой подарок.

Это была бутылка красного вина бордо и знаменитый, знакомый по каким-то книжкам сыр камамбер: круглая толстенькая коробочка с яркой этикеткой.

Вся группа собралась взглянуть на драгоценный подарок; одни предлагали сразу же выпить и закусить, другие советовали везти в Москву и показать друзьям, чтобы и они увидели, что такое настоящее бордо и настоящий камамбер!

В какие-то времена еще сломается микрофон и я смогу такое получить!

Несмотря на активные уговоры Игоря Минутко разделаться с заветной бутылкой тут, на месте, и почувствовать Францию еще лучше, в свете выпитого, я внял совету вторых и привез подарок в Москву.

Сыр, правда, не выдержал жаркой погоды и взбух до неприличия, так что коробка из плоской превратилась почти в круглую. Я не уверен, что мы смогли проникнуть в тончайшие вкусовые нюансы редкого сыра, он был противен, но мы его все равно съели.

А вино оказалось вполне приличным, но, по отзыву моих друзей, ничем было не лучше, чем какая-нибудь болгарская «Гамза», которую мы тут же добавили в большом количестве для полноты ощущений. Ведь не единой бутылкой жив человек.

На улице Мари-Роз

С детского сада мы помнили, что наш дедушка Ленин проживал в Париже на улице Мари-Роз и готовил там для нас революцию. И понятно, что по просьбе наших организаторов нам будет предоставлена фирмой редкая возможность посетить это святое для каждого россиянина место.

Ах, лучше бы придумали они посещение, скажем, могилы Бунина и других великих русских на мемориальном кладбище Сен-Женевьев-де-Буа под Парижем. Но туда наших соотечественников не возили.

Еще в Москве, на одной из очередных проработок будущей группы, было нам задано купить в складчину сувениры, и в том числе непременно гипсовый бюстик Ленина и памятные значки для музея-квартиры на улице Мари-Роз.

Так мы и сделали, и кто-то из группы вез традиционную водку для подарка водителю, гиду, кому-то еще, а одной из наших дам – кому я сейчас уже не помню – досталось тащить гипсового Ленина. Его мы торжественно и преподнесли старичку-пенсионеру, который показывал нам музей.

Старичок был еще бодрый, нарядно одетый, он встретил нас еще в подъезде и просил не слишком шуметь на лестнице, ибо жильцы, как бы это выразиться… Не очень одобряют эти посещения.

Мы почти молча, друг за другом поднялись на какой-то этаж и проникли в довольно просторную квартиру.

Старик принялся рассказывать что-то хрестоматийное об Ильиче, попросив не слишком ходить по квартире и не открывать одну из дверей, ведущую якобы в чужое жилье, а мы, кроме нескольких женщин, покорно выслушивавших все, что положено выслушивать, расползлись по квартире, заглядывая в окошко и трогая книги на полочке, которые наш вождь, судя по всему, читал на досуге.

Но книги Владимира Ильича оказались не книгами, а бутафорией, под обложками была пустая бумага. А вскоре меня отозвал Игорь Минутко, который, конечно, сунул голову туда, куда нам не рекомендовалось, в узкую дверку, ведущую, как оказалось, ни в какое чужое жилье, а в кладовочку, и таинственно сообщил, что советует мне туда заглянуть.

Я тихохонько прошел в коридорчик, приоткрыл странную дверь и чуть не ахнул; там навалом, чуть ли не до потолка, лежали сотни гипсовых бюстиков дедушки Ленина, всех размеров и фасонов.

Мне представилось, как бедный пенсионер, живущий на скромную плату, предоставленную советским посольством, и ненавидимый жильцами дома, нанимает по ночам грузовик и под покровом темноты грузит этих бесконечных одинаковых вождей, чтобы вывезти их на свалку.

Но возможно, что ему не совсем удобно, по идейным соображениям, вываливать на помойку в таком количестве вождей мирового пролетариата, и он мутузит их по головам железной палкой, которую я тоже приметил в углу кладовой, неистово и зло превращая анонимные шедевры соцреалистического искусства в обыкновенные куски мела.

А потом он каждый раз вздрагивает от ужаса, когда очередная и шумная группа русских туристов, вваливаясь в музей, извлекает еще один ненавистный ему гипсовый бюстик. «Лучше бы подарили бутылку водки», – с тоской думает он.

Мы простились с трогательным стариком, он стоял на пороге квартиры и, облегченно вздыхая, сверху смотрел на нас, как мы проходим этажи. А мы радостно помахали ему ручкой, с робкой надеждой, что больше никогда сюда не вернемся.

Такие большие бульвары

Все началось с того самого краснощекого хлыща из советского посольства, который популярно нам объяснил про все злачные места, которые надо обходить стороной. Ровно через час после появления на улицах Парижа мы уже стояли на запретной улице под названием Сен-Дени, рассматривая бесконечные секс-шопы, секс-кино и просто стоящих у подъезда «девочек», в одних колготках и легкой одежде до пояса, опытными глазами вылавливающих потенциальных клиентов. К нам они даже не цеплялись. Было очевидно (во всяком случае, для них), что мы не из тех, кто им нужен.

Проезжали машины, хотя улочка была тесна: в один лишь ряд и только в одну сторону, а рядом шумел просторный Севастопольский бульвар, и прямо тут же, из машин, через окошко начинался торг, и девочки, которым повезло, оживляясь, вскакивали в приоткрытую заднюю дверь и уезжали.

Так, постаивая втроем: Ревич, Минутко и я, с некоторой скрытой растерянностью озирая бесконечные, ярко высвеченные огненно-красные рекламы и витрины с фотографиями обнаженных девиц и решая, в общем, неразрешимую задачу, стоит ли потратить последние франки на какой-то из фильмов, показ которых, как нам пояснили, по понедельникам стоит гораздо дешевле, вдруг узрели необычную картину: по противоположному тротуару продвигались странным образом человек десять туристов из нашей группы, в основном женщины, во главе с бывшим полковником-отставником, который считался нашим руководителем. Якобы он был военный писатель из какого-то провинциального городка.

Так вот, все они передвигались цепочкой, крепко ухватившись друг за друга и озираясь по сторонам, так их, видать, здорово припугнули во время собеседований; да и сам полковник хоть и вышагивал, как петух, бойко впереди, но был настороже и лишь по временам, оборачиваясь к остальным, разъяснял, по ходу дела, ужас и кошмар открывшейся им картины злачных парижских мест.

Женщины согласно кивали и робко интересовались (это мне рассказали потом), а сколько зарабатывает парижская проститутка.

– Да крохи! – вещал бойкий полковник. – Не видите разве, что они голы?!

Группа скрылась, а мы, так и не решившиеся, кроме Минутко, потратиться на секс-фильм, еще некоторое время бродили по улицам, потом вернулись в гостиницу на бульваре Монмартра.

Некогда, еще в самодеятельности, после поразивших всех нас простотой и задушевностью песен Ива Монтана, я выучил, из одной лишь любви к Парижу, наизусть, да еще по-французски, которого я, конечно, не знал, несколько куплетов из его песенки про Большие бульвары. Звучало это примерно так: «Жем флюг си гросс бульвар, вот ди шоус, ватан ди шоус вар…»

Убей меня бог, если я знал, что я на самом деле пою. Но я верил, что пою про прекрасный Париж и его Большие бульвары…

Теперь мы запросто исходили их вдоль и поперек, удивляясь лишь, что они не такие зеленые, какими представлялись по песне.

Гостиница была неподалеку от знаменитого бульвара, но номера совсем крохотные, плохо покрашенные и без душа, лишь в холле, тоже небольшом, можно было посмотреть по телевизору настоящие парижские программы.

Ну а вернувшийся после запретных развлечений Минутко живописал нам кадры из фильма, который он просмотрел в небольшом подвальчике, но зато недорого, про каких-то девочек и мальчиков, которые через замочную скважину смотрят на сексуальные забавы взрослых, а потом пытаются им подражать.

– Но это хоть прилично снято? – спрашивали мы с интересом.

– Да, так, – кисло отвечал он. – Разок посмотреть можно.

– Это за десять франков-то!

– За одиннадцать, – уточнил он. И добавил, как бы оправдываясь: – Однова живем…

– Однова – приезжаем, – уточнили мы. – В Париж!

Но мы все-таки посетили кинотеатр, где-то в провинции, кажется в городе Тур, где нас поселили на окраине города, в мотеле. Наверное, это было дешевле.

После осмотра здешних достопримечательностей, вечером, нас завезли на автобусе в какой-то из кинотеатров, коротко пояснили, как найти наш мотель, и мы, нас было человек десять, выбрали фильм, который, судя по рекламе, был одновременно и сексуальным, и фильмом ужасов.

Таким образом за один сеанс мы получали возможность увидеть все сразу. Стоило это около пятнадцати франков. Мы выгребли все, что у нас еще было.

Мы разместились в одном ряду, на стульях с непривычно высокими спинками, а посередке посадили Алика Ревича, единственного среди нас, кто понимал по-французски.

Конечно, понять, что на самом деле творилось на экране, вряд ли могли даже авторы этого фильма. Какая-то блондинка, многократно меняя свой образ, от кого-то убегала или, наоборот, кого-то преследовала, а еще там был психопат с ножом… А еще насильник в маске… А еще… Кто-то еще. А в общем, людей потрошили как цыплят, и в финальных кадрах особенно впечатляла рука, торчащая из лифта, из которой фонтаном на полметра брызгала кровь.

Алик очень добросовестно старался всю эту галиматью переводить, он, например, говорил первому, сидящему рядом: «Этот тип заявил: Ты умрешь!» По цепочке эта фраза доходила до конца ряда, когда на экране проигрывалась уже пара эпизодов, и последний из нашей группы, кого достигала фраза с переводом Ревича, в недоумении вопрошал сидящих: «Это кто сказал? И кто там умрет, какой тип?»

– А хрен его знает, – отвечали ему. – Это было так давно.

В зале из-за спины в самых сексуальных местах раздавались мяуканье и детский смех. В зале было много подростков.

А в общем, мы поняли, что фильм этот дрянь, хотя можно потом сказать, что мы уже кое-что из этого жанра видели и знаем.

Тем и утешившись, мы пошли искать свой мотель и, конечно, заблудились.

Алик Ревич, который еще как-то мог переводить фильм, тут запутался в бесконечных улочках и, махнув рукой, стал искать кого-нибудь из прохожих, кто мог бы найти дорогу.

Но улицы в этот поздний час были темны и пустынны, лишь мимо, на огромных скоростях, проносились машины: подростки, мальчики и девочки, с криками и визгами разъезжали по городу на папиных машинах.

Тоже, если посудить, жизнь в чужом окне… В чужом дворе. На чужой улице.

Но нам повезло. Какой-то моложавый мужчина, смуглый, худощавый, невысокий, с усиками, возвращавшийся, видимо, с работы, долго пытался нам, то есть Алику, объяснить, но в конце, сообразив, что мы – бестолковые и снова заблудимся, сам пошел провожать и проводил, это оказалось и впрямь далеко. Около часа ходьбы.

Ревич, человек общительный, дорогой заговорил с нашим спутником, а когда мы расстались, очень дружелюбно, рассказал, что наш спаситель алжирец, но родился здесь и у него семья и маленький ребенок.

«Я спросил его, догадывается ли он, откуда мы, – сказал Ревич, – и стал ему объяснять, что мы из Москвы, из России… Он долго вспоминал и радостно сообщил, что он, кажется, слышал о нашей стране, это где-то рядом с Польшей…»

Свидание с прекрасной дамой

Свиданий в Париже у меня было несколько.

Одно – весьма неожиданное с милой негритянкой, это когда я заблудился в метро и пер против толпы, против течения, выворачивая при этом голову направо и налево и пытаясь решить для себя, где же я нахожусь… Она же возникла прямо на моем пути, ослепительная белозубая мулаточка с крепкими, торчащими из-под красной блузы грудями, и расставила руки, так что я в них, как в сети, почти и попал, и обмер, и встал как вкопанный от изумления и неожиданности.

Она же, увидев, что я сообразил свою промашку и готов повернуть обратно, разулыбалась, задирая голову, и пошла, пошла себе дальше, лишь мелькнули в конце тоннеля ее крепкие точеные ноги и красивая узкая спина.

Встреч-то, совсем случайных, было немало, но именно эта мулаточка в красненьком осталась во мне навсегда как лицо Парижа.

А еще была встреча в крошечном переулочке, когда я рассматривал что-то в витрине и вдруг почувствовал себя неуютно. Я даже не понял, в чем дело, но, возможно, где-то в подкорке просигналило, что стало слишком тихо без проходящих за спиной машин.

Я машинально оглянулся и вдруг увидел, что из-за моей торчащей, простите, попы машины и правда не могут проехать, но они стоят и терпеливо ждут, когда же я подвинусь. И я в смущении, в панике, прильнул к стене, а мимо меня неторопливо и даже, как мне показалось, величественно проплыла первая ярко-красная машина, в которой на водительском месте восседала совсем молодая женщина, яркая блондинка. Проезжая мимо, она приветливо помахала мне ручкой и понимающе улыбнулась. Как улыбаются только очень знакомому человеку.

Ну а еще произошла встреча с одной моей знакомой по Москве, ее звали Мари Клод, и была она полноватая девушка со светлыми волосами, родом из Голландии. Была она студенткой, но работала нянькой у детей французского посла, чтобы получить в Москве хорошую практику по русскому языку. Отец ее был какой-то мощный бизнесмен в электронной промышленности, кажется, директор завода, а сама она снимала квартирку в Париже на двоих с каким-то парнем, которого она называла другом.

Все это я узнал от нее, принимая ее в гостях в Москве. Там я угощал ее окрошкой под нашу московскую водку. И она с удовольствием, насколько я запомнил, угощалась.

Теперь же я смог ей позвонить, и она приехала на машине и предложила небольшую программу: слазить на Эйфелеву башню (ее в нашей программе почему-то не было) и посидеть немного в кабаке.

Так мы и сделали. И все бы ничего, но уже по пути на башню я заметил, что она не в духе, и тут же, у машины, громко отчитала случайного водителя, который ее не пропустил вперед.

– Но ты же сама нарушила правила, не пропустив его, – заметил деликатно я.

– Но он же мужчина! – Возразила она. – При чем тут правила движения!

И после, в каком-то очень дешевом и грязноватом кабаке, где собирались, как я понял, одни африканцы, она заказала мне стакан коктейля и терпеливо ждала, когда я закончу пить.

Нет, свидание это не удалось, хотя девочка мне по Москве очень даже нравилась. Просто в разных столицах она оказалась слишком разная. И мы, конечно, никогда больше не встречались.

Теперь еще об одной встрече – с Моной Лизой.

Наверное, это была главная встреча в Париже, хотя встреч такого рода было немало: и Нотр-Дам, где нам повезло услышать орган, и Версаль, и Центр Помпиду, с выставленными в то время картинами Кандинского, и ночь на Монмартре – все это было свиданием с Парижем. А значит, навсегда.

Но Мона Лиза была для нас с ней как бы отдельно и сама по себе.

К ней я и прихожу отдельно, минуя все остальное в Лувре.

И даже так: попав в Париж, я считаю возможным, при любой программе, где-то объявить, что у меня на пару часов небольшое свидание.

Не важно, что кто-то из дружков начнет подмигивать и многозначительно улыбаться. Мне важно прийти к ней, и только к ней, и далее уже законно считать и чувствовать, что все в моей жизни уже состоялось.

Не так давно я попал сюда с девятилетней дочкой, на каникулы, и в Лувре я, конечно, сразу повел ее в зал, где выставлена (слово-то какое-то казенное) моя Мона Лиза.

Я рассказал дочке о том, что миллионы людей, не считая всяких там специалистов, веками ломают голову над тайной этой картины, созданной великим Леонардо. А вот я эту тайну знаю.

– Кто тебе сказал? – спросила дочка.

– Никто, – отвечал я. – Я сам так догадался.

– И ты кому-нибудь об этом говорил? – допытывалась она.

– Нет. Никому. Но тебе, если хочешь, я скажу.

– Но, может, я сама пойму?

– Может. Но если я тебе это открою, ты поймешь быстрей.

– Но я ведь могу с тобой не согласиться, – вдруг заявила она.

Наверное, она хотела сказать другое, в смысле: что она не поймет, что хочу я. Но я и не настаивал.

Я сказал:

– Конечно. Это твое право.

И я ей открыл эту тайну, в которую я верю.

Я сказал ей, что Мона Лиза у каждого человека, приходящего к ней, – своя.

Она такая, каков в это мгновение ее созерцатель.

И если, например, я приходил к ней в веселом состоянии духа, она со мной веселилась и улыбка ее была легка. А если я скорбел и мне в этот день было худо, она скорбела вместе со мной и ее улыбка была горька…

Так я ее почувствовал, и когда после первого посещения группы – скоростного: пять минут и аллюром по остальным залам – нам дали еще свободные полдня на весь Париж, я их использовал для свидания с Моной Лизой.

Я знал, что кто-то побежал по магазинам купить сувениры, а кто-то просто пошел гулять или даже остался смотреть телевизор, ну а я пешочком, это был последний день, и ноги уже отказывались идти, добрел до Сены, а потом и до Лувра.

День был воскресный, то есть для посетителей бесплатный, и я простоял перед Моной Лизой тогда, наверное, больше часа.

Это было прощание с Парижем, которого, как я был уверен, больше мне не придется увидеть. И Мона Лиза тоже была печальна, она грустила и тосковала вместе со мной.

А потом случилось, что приехал еще и еще, и тогда я приходил к ней, зная, просто чувствуя, что здесь она единственная, которая меня тоже почувствует и поймет.

Я не знаю, что ощущала моя дочь в эту последнюю нашу с ней встречу.

Но я был счастлив оттого, что посетил Париж, может и вправду в последний раз, и не один, а вместе с моим «поплавочком», как я называю моего детеныша, ибо она своим присутствием держит меня на плаву, на этом свете.

Без меня она сюда еще приедет, как же, а вот со мной…

Это было светлое, это было такое драгоценное мгновение, и его я смог уловить в выражении Моны Лизы.

Ее странная, блуждающая едва-едва улыбка говорила, что счастье, пожалуй, все-таки существует, оно не может не быть, если хоть раз в жизни удается приехать сюда вместе с любимым существом.

Мы выходили из зала, и дочка произнесла тихо-тихо:

– Ты знаешь, я смотрела… Я почувствовала…

– Что же ты почувствовала?

– Не знаю. Но, может, ты и прав…

Ну а потом, когда мы пришли домой и сели ужинать, она подняла бокал с пепси-колой за наше пребывание в Париже, без которого, как она поняла, она уже жить не сможет.

– Знала бы мама, что ты пьешь холодную пепси, – заметил я.

– Но она же не узнает, – возразила девочка.

– Это почему?

– Да потому, что мы с тобой теперь друзья!

Вот и это свидание, с собственной дочкой, тоже произошло в Париже. Через много-много лет.

Праздник на Родине

Среди нашей жизни, заполненной событиями, имеющими политическое и государственное значение, никто, понятно, не заметил крошечного события, происшедшего в Глинковском районе на Смоленщине, где 17 сентября люди отпраздновали шестидесятую годовщину освобождения от немецко-фашистских захватчиков. Да и я, закопанный в повседневные дела, ничего бы не вспомнил, если бы не робкий звоночек из администрации района с приглашением приехать на торжество. Все-таки родина отцов. И вот чудо, сам бы не поверил, но бросил все дела и поехал.

Хочу пояснить. Деревня, которой уже ныне нет, называлась Радино – родина моих отцов. Там, на окраине соседней деревни Белый Холм, – могилы деда с бабкой. Отец, переиначивая знаменитую песню, когда мы везли кресты на багажнике машины в родную деревеньку, чтобы поставить на могиле бабки и деда, пел: «С чего начинается Радино… С Смоленска оно начинается!» Бабушка моя, Варвара Семеновна, погибла во время войны в сорок первом году. Фашисты сожгли избы и выгнали жителей в лес. Там, в наскоро вырытом окопчике, она, залитая осенним дождем, скончалась. А захоронила ее ночью соседка, которую здесь звали Птушенька, она и показала могилу. А у самой Птушеньки немцы расстреляли двоих детей.

Конечно, хотел я повидаться с двоюродным братом Валентином, в прошлом мировым рекордсменом по конькам, ныне профессором. А судьба у нас схожа: он в годы войны пережил здесь, на Смоленщине, весь ужас оккупации, а на фронте погиб его отец Степан, брат моего отца. Мой же отец, слава богу, пройдя всю войну, вернулся. И там мы с сестрой, потерянные в далеких детдомах, выжили. Мой отец не освобождал Смоленщину, но страну он защитил. А вот наш знаменитый земляк Александр Трифонович Твардовский, с ним мой отец в детстве посещал одну школу, его родина – сельцо Загорье, освобождал эти места. Однажды у моего знакомого писателя на стене я увидел фотографию: Твардовский в шинели, скорбно опустив голову, стоит на погосте уничтоженного войной отцовского дома. А уж стихи, посвященные войне, особенно «Василия Теркина» – всю поэму от первой до последней строчки я когда-то знал наизусть. Обращаясь к землякам в листовке, которая была сброшена в эти места, поэт писал:

Ой, родная, смоленская моя сторона,

Ты огнем оголенная до великой черты,

Ты за фронтом плененная, оскорбленная ты,

Никогда еще ранее даже мне не была

Так больна, так мила – до рыдания…

Ни одна другая область, ни одна земля, кроме разве Белоруссии, не потерпела от войны столько, сколько Смоленщина. На западном пограничном краю нашей страны она во все времена первой принимала удары от недругов, приходящих с запада. А в эту, минувшую, войну очевидцы мне рассказывали: отсвет горевшего Смоленска, полыхающее над ним кроваво-багровое небо было видно за сотню километров. Людям казалось, что наступил конец света. Но и здесь, в деревнях, война творила свое беспощадное дело. Меня поразило, что через два-три десятка лет о войне жители говорили так, будто она произошла вчера; такую незаживающую рану оставила она в душе каждого смолянина. Да посчитайте сами: в том же Глинковском районе было до войны сорок тысяч жителей, ныне осталось шесть-семь. И так по всей области. Она до сих пор не набрала довоенный уровень населения. Ну а символом жестокости стала деревня Ляхово, ее называли второй Хатынью, фашисты сожгли в домах 384 человека, в основном стариков, женщин и детей.

В общем, я поехал. Не надо говорить, встречи на родине особенно трогают: дети на центральной площади встретили хлебом-солью, а потом под гармошку, играла женщина, спели старинную приветственную песню. А далее возложение венков к Могиле Неизвестного Солдата. Мне приходилось участвовать в торжественном ритуале возложения цветов к Вечному огню у Кремлевской стены; здесь все было менее величественно, зато трогательно. Дети – слава богу, их было много на митинге – пронесли торжественно венок, сплетенный ими из хвои, и положили к подножию памятника, где врезаны в стену сотни имен воинов, отдавших жизнь за освобождение Глинки. Но не все, не все. Вот опять я услышал, что к этому дню собраны останки еще нескольких сотен. Ну а для тех ветеранов, кто остался в живых – они стояли тут же, в скромных потертых костюмчиках, но с орденами и медалями, – устроили потом в школьном спортивном зале, другого нет, банкетик на деньги здешнего предпринимателя. И звучали фронтовые песни той поры, и люди говорили простые слова о победе. Ибо этот праздник был здесь не менее значим, чем день Победы, который мы все так почитаем.

Не буду рассказывать о многих других событиях, даже о посещении родных могил. Но об одном скажу. На окраине поселка, в деревеньке Ново-Яковичи освятили в этот день деревянную часовенку, поставленную на месте уничтоженной в войну церкви. Построил ее тоже здешний предприниматель на свои деньги. Так-то и получается: одни вкладывают миллионы в покупку английской команды, а другие, живущие куда скромней, но поближе к людям, захоранивают останки воинов, помогают ветеранам, строят для воскресения душ часовни, чтобы возродить, спасти наше общее будущее. А я так твердо убежден: без возрождения окраинных селений, их тысячи таких, как Глинка, Россия не поднимется. И никакая Москва, сверкающая огнями витрин, ее не спасет. Спасибо тем, кто трудится здесь и это помнит. Значит, дело отцов, отдавших жизнь за освобождение края, достойно продолжают их внуки, мои земляки. Вспомнились к месту другие строки из стихов великого земляка: «И пусть последний раз сюда зашли мы мимоходом, мы не забудем никогда, что мы отсюда родом…»

Уезжая, я еще раз оглянулся на часовню. На пригорке, среди открывающихся до горизонта лесов, она сияла как свечечка, с золотым огоньком на кресте, символизируя будущее этого края. Да и наше общее будущее.

«Только бы алкоголики не спалили», – пробормотал мой сосед. «Но разве это возможно?» – спросил я в тревоге. Он не ответил.

Россия. Кавказ. Чечня

Говорить сегодня о Чечне, вообще о Кавказе, не имеет смысла без обращения к истории. Повторяемость многих событий, бывших до нас, и не однажды, дает нам возможность лучше оценить нынешнее положение Кавказа и попытаться увидеть его будущее. Окидывая единым взором, как бывает с вершины гор, это природное чудо – Кавказ, единственное, наверное, такое на земле, созданное Всевышним по образу Ковчега обиталищем многих языков и племен, может быть, нам удастся что-то главное понять. О нем, а значит, о нас самих. Тот Кавказ, который мы с вами знаем понаслышке, все-таки во многом легенда. Да, в общем-то, он таков, что весь соткан из легенд, и в этом его тайная красота. Но будем справедливы, Кавказ всегда вызывал острый интерес человечества, не только у исследователей, но и геополитиков, военных, коммерсантов, авантюристов, путешественников и, конечно, людей искусства. Даже у великого Шекспира есть образ, один-единственный… Но какой! «Кавказ, как раскаленный камешек, на каменной ладони земли». Значит, и пять веков назад он представлялся миру как сгусток энергии, горячих страстей, военных столкновений и бурных событий.

Один из историков справедливо называл Кавказ «огромной академией со всевозможными естественными лабораториями, открывающей наблюдателю широкое поприще для самостоятельных выводов». Но я бы рискнул сравнить его с естественным человеческим реактором, который своим существованием мог бы излучать мирную энергию, а мог стать разрушительным Чернобылем. К несчастью, чаще происходило последнее. Нынешние события – из их числа. Если продолжить этот образ далее, можно утверждать, что выступать в роли спасителей, тушить опасный для всех нас радиационный пожар можно лишь сообща. Как у нас говорят – всем миром. Но тушить. Не разжигать. И это мое слово сегодня обращено не только к Кавказу, которому нужна помощь, но и к Европе, ей тоже ведь необходим мирный Кавказ.

Казаки и другие войска, пришедшие на Кавказ, действительно и были всегда не войском, делающим только кампанию, а скорее воинственным народом, созданным Россией… Стоит, наверное, добавить, что в трудный час наши воинственные народы объединялись против третьей силы: Османской империи и Ирана, военная экспансия которых была погибельна для Кавказа. Так, например, два внука кабардинского князя Дмитрия были видными полководцами русской армии, причем князь Яков Черкасский слыл одним из самых близких соратников и любимцев Петра I.

Итак, не военная, как представляется из нынешнего далека, кампания, а многосложные полувоенные и полумирные отношения, сменявшие друг друга на протяжении веков, формируют тот образ Кавказа, который предстает перед нами сегодня. Но кто же эти воинственные племена?

Князья Дагестана сообщают: «А у нас с друзьями русскими людми дурна не было, ни единому человеку носа не окровавили…»

Уже представляется, что не Россия (ее называли «русский колосс») овладевала Кавказом, а сам Кавказ вбирал, впитывал в себя чужеродные языки и ассимилировал переселенцев, делая своими. На небольшом сравнительно пятачке земли, который еще называли перекрестком Востока и Запада, постепенно формировалась неповторимая социально-биологическая структура. Уникальная по разноязычию и образу жизни. Рассказывают, что на базаре города Диаскур, на месте нынешнего Сухума, собиралось столько разноплеменных языков, что там держали для общения 130 различных переводчиков, а сам Кавказ именовали «горой языков».

Император Александр Первый, как известно, в своей охране держал и татар, и черкесов. Существовал даже горный отряд из кабардинцев, «летучих, неуловимых как воздух». Но самыми надежными, верными, по словам государя, были чеченские воины.

Генералу Ермолову он писал: «Верно, ты слишком любишь отечество, чтобы желать войны. Нам нужен мир для преобразований и улучшений…» Хочу заметить, что нигде, ни письменно, ни вслух, генерал Ермолов, как и другие генералы, и сам император не называют чеченцев бандитами. Чаще звучит уважительное слово: «горец». Российская держава никогда не опускалась до низкой брани в адрес горских народов. А слово «бандит» появляется лишь с приходом сюда советской власти. В 1921 году это определение прозвучало впервые в устах дагестанских большевиков: «Бандитское движение в Чечне…» И тут же было подхвачено в Москве. Утвержденное самим Сталиным и внедренное большевиками в печати, оно останется жить надолго.

Я приведу докладные телеграммы Берии, главного исполнителя и палача тех времен, он именовался «генеральный комиссар госбезопасности» и лично руководил операцией по выселению народов. «Товарищу Сталину. Выселение начинается с рассвета 23 февраля с. г. Предполагалось оцепить районы, воспрепятствовать выходу населения за территорию населенных пунктов. Население будет приглашено на сход, часть схода будет отпущена для сбора вещей, а остальная часть будет разоружена и доставлена к месту погрузки. Считаю, что операция по выселению чечено-ингушей будет проведена успешно. Берия. 22.02.1944».

Очевидцы свидетельствуют, что времени на сборы людям не давали, да «сход» проводился не для объявления сталинской воли, а якобы для проведения праздника: Дня Красной армии. Под таким же предлогом вводили в селения войска. Но в некоторых случаях русские солдаты, вставшие на постой в чеченские дома, предупреждали хозяев с риском для жизни, чтобы те брали с собой на «собрание» побольше теплых вещей. Это мне рассказывали сами чеченцы.

Еще один документ на имя Сталина, подписанный Берией.

«Сегодня, 23 февраля, на рассвете начали операцию по выселению чеченцев и ингушей. Выселение проходит нормально. Имели место 6 случаев попытки к сопротивлению со стороны отдельных лиц, которые пресечены арестом или применением оружия. Из намеченных к изъятию в связи с операцией арестованы 842 человека. На 11 часов утра вывезено из населенных пунктов… свыше 20 %».

Тут надо отметить те шесть случаев попытки к сопротивлению. Кто они, не пожелавшие насилия над собой, семьей, мы уже не узнаем. Да шесть ли было их? И кто те – 842 человека, намеченных для «изъятия»? Надо понимать так: «изъятия» из жизни? А еще трогают проценты. Мы привыкли к плановому хозяйству: процент надоя молока, процент заготовки и убоя скота… А тут… еще живые люди…

На следующий день (24 февраля) Берия докладывает, что почти во всех районах выпал обильный снег, в связи с чем создались затруднения в перевозке людей, особенно в горных районах. Но в докладе не указано, что было расстреляно из-за невозможности вывезти 7 тысяч человек. А в селении Хайбах (он стал символом особой жестокости) на скотном дворе были собраны и заживо сожжены более семисот человек. Среди них столетние старики и грудные дети.

Хочется еще раз обратить внимание на то, что Сталин лично, до мелочей, вникал во все детали операции, практически ею руководил. И вот железная дорога через месяц рапортует о том, что последний эшелон со сцецконтингентом прибыл в Сибирь. Всего погружено 180 эшелонов, в которых доставлено в места расселения 491 571 человек». Какая бухгалтерия!

Далее добавляется, что «все эшелоны проследовали благополучно».

Что означает слово «благополучно», трудно сказать. Из свидетельств тех, кто пережил этот месяц в дороге, известно, что от холода и голода в пути погибали дети и старики. А когда эшелоны прибывали к месту назначения, людей выгружали на голый снег. Только чудо да доброта местных жителей могли кого-то из них спасти.

И вот еще один зловещий документ, вышедший через четыре года после названных событий: «Немцы, калмыки, ингуши, чеченцы, финны, латыши и ДРУГИЕ народы переселены в предоставленные районы НАВЕЧНО, а выезд с мест переселения без особого разрешения органов МВД карается каторжными работами до 20 лет».

Обращаю внимание на слово «навечно». Стоит назвать и тех, кто попал в разряд «других». Выселено немцев 1 млн 247 тыс.; крымских татар, болгар, армян, греков 228 тыс.; турок, курдов, хемшилов 94 тыс.; калмыков 91 тыс.; литовцев 50 тыс.; поляков 41 тыс. А всего 3 млн 333 тыс. человек.

Я специально даю широкую картину сталинских «зачисток» (модное ныне словцо!), чтобы четче вырисовывалась место Кавказа и маленькой Чечни в общей трагедии других народов России.

А вот уже о тех, кто исполнял приказ Сталина. В операции было задействовано бойцов войск НКВД, оперативных работников КГБ, Смерша и т. д. 150 тысяч человек. На трех выселяемых жителей один вооруженный до зубов военный. Естественно, убереженный от фронта. «За образцовое выполнение специальных заданий» ордена Суворова 1-й степени правительством удостоены Берия, Кобулов, Круглов, Меркулов, Абакумов, Серов и еще 33 военачальника. Стоит напомнить, что орден Суворова давали лишь за полководческие заслуги. Такой орден за «полководческие заслуги» получил и комиссар госбезопасности Гвишиани, отдавший лично приказ обложить сеном живых людей и поджечь в Хайбахе. Еще около тысячи человек были награждены боевыми орденами и медалями.

Однажды, это было в 80-е годы, мне показали с самолета полосу незаселенной, мертвой земли: это была специальная буферная зона, отделявшая горы, где могли скрываться партизаны, от остальных жителей. Брошенные селения, заросшие поля. Как же надо было бояться и ненавидеть целый народ, чтобы и через полсотни лет после его выселения сохранять эту «охранную» зону. Я бы назвал ее более точно «линией отчуждения». Она отгородила от людей не только горы, этим занимался, помнится, и Ермолов, но разделила наши народы по сталинскому образцу.

Линия отчуждения – это умалчивание истории, сокрытие реальных трагических событий, воспитание и внедрение в идеологию подрастающего поколения извращенных понятий о неполноценности и даже криминальном характере тех или иных народов. Для чеченцев «отчуждение» продолжилось после возвращения несчастной, униженной и наполовину убитой нации обратно на свою родину. Никто не описал, как возвращались из ссылки после хрущевской реабилитации люди, чудом уцелевшие от репрессий, в чемоданах везли кости погибших на чужбине; как рыли землянки во дворах своих собственных домов, занятых ни в чем не повинными переселенцами (одним из них мог быть и я), как начинали новую жизнь на пустом месте, не имея ни средств, ни помощи.

Мне повезло побывать на своей второй родине через сорок пять лет после тех событий, что описаны в моей повести: сколько трагических историй о пережитом я тогда услышал. Но я еще увидел, как трудится, как живет этот народ. Нация продолжала находиться в бедственном положении: слабая экономика, безработица, да к тому же кровоточащие, незаживленные душевные раны от пережитой депортации.

Такой и была Чечня в момент появления Джохара Дудаева. Моя личная – подчеркиваю – точка зрения такова: Чечня была подготовлена к приходу своего лидера. Москва, случайно или намеренно, дала Дудаеву в руки оружие, бросив военные склады. Москва подвергла Чечню политической и экономической изоляции. В результате Россия получила то, что мы наблюдаем до сих пор, нечто подобное кавказскому Чернобылю… Ни бетоном, ни ограждениями невозможно было укротить смертельно опасный огонь, который был зажжен. Назревала война… И она началась.

В восьмидесятые годы, я мог сам наблюдать, в Чеченской Республике насчитывалось чуть ли не 90 процентов безработных, Дудаеву было из кого набирать свою гвардию. Сегодня, сейчас в Чечне около 400 тысяч безработных. Социальная напряженность так велика, что решение проблемы видится не столько в политической, сколько в экономической, социальной плоскости. Могут спросить, как же возрождать экономику, если гремят выстрелы, взрывы. Полагаю, многие знают, что за эти годы для многих сил, в том числе международных, война, терроризм (и не только на Кавказе) стали доходным бизнесом. А для поколения, выросшего в Чечне за последнее десятилетие, умение воевать – пока единственным ремеслом.

И я хотел бы просить моих коллег из Европы – представителей общественности, журналистов, которые всегда задают мне, даже на литературных встречах, много резких вопросов по чеченской проблеме, – еще раз задуматься вместе с нами о том, что чеченский, кавказский вопрос имеет корни, уходящие в глубь нескольких столетий. Образно говоря, вряд ли кто-либо сможет предложить здесь «быстродействующую» и сразу спасающую от всех проблем «вакцину». Хотя, наверное, национальные конфликты в конечном счете угрожают человечеству не меньше, чем страшные, неизученные инфекции.

Чехов на Сахалине

К чеховскому произведению «Остров Сахалин» я обратился в общем-то случайно, считая, что куда приятней перечитывать на досуге рассказы, знакомые еще по школьным хрестоматиям. А тут нагрянуло в Москву немецкое телевидение, пожелавшее снять к столетней годовщине со дня смерти фильм о Чехове, и меня попросили рассказать об этой, в общем-то, самой необычной в творчестве писателя книге.

Сознаюсь, с той поры, когда мы листали, наскоро, перед экзаменом, этот самый «Сахалин», только и осталось в памяти, что там была ужасная каторга, а люди там заживо гнили и умирали. Думаю, не только мы, юные балбесы, но и многие из моих современников прочитывали «Сахалин» походя, а может, не читали вовсе. Даже известный критик Владимир Лакшин обозначил из всех книг эту как самую скучную и самую благородную.

А ведь в жизни Чехова поездка на Сахалин остается особой, исключительной вехой, которая во многом изменила его взгляды и повлияла на его мировоззрение. Да и в человеческом плане он был жестоко контужен увиденным на острове, он писал, что весь «просахалинился»… Возможно, и туберкулез, который свел его в могилу, берет свое начало от этой поездки.

«И зачем я сюда поехал, спрашиваю я себя, – писал Чехов, – мое путешествие представляется мне крайне легкомысленным… Высажусь на сахалинскую почву, не имея ни одного рекомендательного письма, могут попросить уехать обратно». А ведь у Антона Павловича как раз была рекомендация от солидного суворинского издательства, только из-за своей скромности он ее никому не показывал. Это нынешние по любому поводу тычут под нос так называемую ксиву. А без нее в наши времена не только на остров Сахалин, а в какой-нибудь санпропусник не попадешь.

Ну а можно ли, скажите, сегодня реально представить, что приехал какой-то лекарь Чехов (так прописано в дорожном документе), на закрытый для посторонних глаз, «режимный» остров, а ему тут же выдают предписание, что он может все видеть и везде бывать! А тамошний генерал-губернатор скажет так: «Смотрите, нам скрывать нечего. Вам дадут пропуск во все тюрьмы и учреждения, вы будете пользоваться документами, необходимыми для работы…» Этот же странный губернатор (барон Корф) после посещения тюрьмы, где он обошел все камеры, принял прошения и расковал многих кандальников, произнесет еще такие слова: «Путь добра бесконечен».

Вам попадались такие генерал-губернаторы?

Мне до сего дня не попадались.

Впрочем, как и писатели, которые бы захотели потратить три месяца на проклятую и рискованную дорогу, а потом еще столько же времени проводить в диких условиях стопроцентную перепись десяти тысяч человек, то есть поголовно всего каторжного населения, убийц и разбойников, а многих из них подлечить физически и духовно.

Но еще до поездки Антон Павлович прочитал, изучил 179 работ, посвященных русской каторге, и в частности Сахалину. А своему издателю Суворину, который выразит недоумение по поводу странного желания Чехова ехать в такую даль, он в письме скажет: «Из книг, которые я прочел, видно, что мы сгноили в тюрьмах миллионы людей, сгноили зря, без рассуждения, варварски; мы гоняли людей по холоду в кандалах десятки тысяч верст, заражали сифилисом, развращали, размножали преступников и все это сваливали на тюремных смотрителей. Теперь вся образованная Европа знает, что виноваты не смотрители, а все мы, но нам до этого дела нет, нам неинтересно…»

Ах, эти бы слова да в уши нашим интеллигентам, которые грязью поливают «образованную Европу» и ее правовые организации (например, Совет Европы), поясняя, что у России свой менталитет. Например: заключать, держать и не пущать. Потому и гноим до сих пор около миллиона в колониях и тюрьмах, а это половина всех заключенных той же Европы.

Наверное, главное – не только беспримерное мужество писателя, но еще редкое во все времена, в наши особенно, чувство ответственности, человеческой вины, которую испытывал лекарь Чехов за то, что он увидел в дороге и на каторге.

Мы-то живем с закрытыми глазами, а открываем их, чтобы посмотреть очередное ток-шоу или эротический сериал. Остальное нам «неинтересно».

Сначала была дорога через Сибирь.

Транссибирская магистраль, напомню, в те времена только строилась, и добирался наш доктор до Сахалина почти три месяца. Сперва поездом, потом по воде, а далее от Тюмени шесть тысяч верст по непроезжим дорогам. «Сибирский тракт, – напишет он, – самая большая и, кажется, самая безобразная дорога во всем свете».

А ведь через какие-то полсотни лет, в пятидесятые годы (уже середина прошлого века!), и я, в возрасте Антона Павловича, то есть в тридцать лет, бороздил по тем же самым дорогам и тем же самым местам: Енисей, Ангара, Иркутск… Лежневки, тайга, глухие кержацкие деревни.

Не было уже возков, но были трактора и вездеходы, которые тонули в болотах и непрерывно ломались… На Усть-Илим от Братска добирались мы в ту пору три дня, сперва по лежневке, по просеке, затем по Ангаре, по льду, через промоины, с риском уйти под лед… Летом, там же, когда сплавляли плоты, на одном из порогов, который назывался «Шаман», опрокинулся… Или, как случилось однажды зимой, топали с друзьями всю ночь пешком по рельсам будущего БАМа, а нас преследовал идущий след в след медведь-шатун!

И остатки лагерей застал, и с бывшими начальниками ГУЛАГа пообщался… Один из них, из Озерлага, замом в Братскгэсстрое по хозяйственной части работал, и как-то в разговоре выяснилось, что он строил в войну дорогу от Ленинграда на Воркуту… А ходил, по старой привычке, в шинельке, был приветлив, рыбку ловил, охотился… А что за душой и на совести, одному Богу известно.

А у Чехова, как читаешь записки, на удивление, все сплошь приличные люди. Ну, было, чуть не утонули на Иртыше, попав в бурьку, да еще когда возок опрокинулся, извозчики шибко матом кричали. Вот и все. Да нет, не все, конечно. И клопы донимали, и экипаж много раз ломался… Не без этого. Но ведь не ограбили ни разу, а на помощь приходили довольно часто… И именно там, на берегах сибирской реки Енисея, Антон Павлович с пафосом произнесет такие слова: «Я стоял и думал: какая полная, умная и смелая жизнь осветит со временем эти берега».

Осветила через полсотни лет, но кострами зэков, а «полной» была от переполненных лагерей.

Ну а что касается каторги, которую уважаемый писатель застал на Сахалине, то и здесь прежде всего поражает описание тюрем, где много света, открытые на природу окна, большая кубатура, а заключенные могут входить и выходить куда вздумается. Ну а если кто-то и пребывает в тюрьме, то лишь потому, что она служит людям приютом для ночлега.

Каторжанам, по описанию Чехова, выдавали ежесуточно хлеб, крупу и мясо. Причем мясо давали каждый день, в сравнении, скажем, с Пруссией, где мясо в тюрьме дают, по замечанию Чехова, только три раза в неделю. Еще такая подробность – каждый год каторжанину выдают меховой полушубок, шапку, рабочую одежду и четыре пары обуви, кроме еще двух, опять же для работы. Думаю, что ныне на такую бы каторгу попросился любой бедствующий россиянин, особенно из провинции, а уж беженцы из бывших республик сочли бы Сахалин просто раем!

Интересуется писатель урожаем, составом почвы, ее обработкой, удобрением и т. д. Но, вникая в земельные дела, Чехов делает вывод, что будущее острова не в обработке земли и даже не в охоте, ибо бывшим убийцам нельзя доверять охоту, они будут слишком жестоки (!) к зверям… А будущее Сахалина – рыба. Рыба, которую пока что ловят в основном предприимчивые японцы. И редко-редко, очень варварскими методами, сами каторжане.

При этом писатель замечает, что если бы в «Русской женщине» Некрасова герой вместо того, чтобы работать на руднике, ловил для тюрьмы рыбу или рубил лес, многие читатели остались бы не удовлетворены. И далее он поясняет, что немалой помехой для упорядочения ссылки и каторги служит настроение нашего общества. Оно всегда возмущалось тюремными порядками, но в то же время всякий шаг к улучшению быта арестантов встречен протестами. Нехорошо, считают они, если в тюрьме будут жить лучше, чем дома. Каторга должна быть, по их мнению, адом. И когда в пересыльных вагонах давали заключенным вместо воды квас, это называлось «нянчиться с убийцами и поджигателями».

Как же это походит на нынешние высказывания известных депутатов, но и авторов писем из народа. Даже текстуально. А на Сахалине, как выясняется к тому же, труд каторжанина ограничен законом и приближен к обыкновенному крестьянскому и фабричному труду: летом 12 часов, а зимой 7 часов работы. Стоит, наверное, напомнить, что большевики, которые, придя к власти, невероятно ужесточили содержание заключенных, сами-то, при царской власти, сидели вполне в человеческих условиях (камера на одного!), а если Ульянов-Ленин писал для конспирации молоком из хлебной чернильницы, то это лишь означает, что хватало тогда в тюрьмах и хлеба, и молока. Да и отношение к заключенным было иным. Вот и Антон Павлович пишет, что «каторжник, как глубоко ни был испорчен и несправедлив, любит всего больше справедливость, и если ее нет в людях, поставленных выше его, то из года в год впадает в озлобление, в крайнее неверие».

Какой романтизм! Справедливость, да еще к заключенным, да еще от тех людей, кто выше его?! Поистине, такого Чехова сегодня нам не надо. Нам подавай Солженицына, который ныне призывает казнить преступников.

Описывая одно село, Чехов среди статистики упоминает, что женщин в нем «свободных, неиспорченных» всего одна, а значит, настоящих хозяйств нет. Отношение к женщине (но, я бы сказал, еще и к детям), не только на каторге, но и в жизни, служит мерилом цивилизованности общества в любой стране.

Что же увидел Чехов на Сахалине? Оказывается, на страшном острове (поговорка: «кругом море, а посередке горе») нет закованных в кандалы женщин, кроме знаменитой Соньки Золотой ручки. Той самой рецидивистки XIX века, которая бегала из тюрем, вскружила голову не одному охраннику из высших чинов, из-за нее даже стрелялись, а теперь она заканчивала свою жизнь на Сахалине в образе сухонькой старушонки, сидящей в камере.

Остальные женщины, среди которых убийц по статистике оказывается больше, чем среди мужчин, совсем не сидят в тюрьме, а распределяются среди населения как прислуга. Но это в завуалированной форме будущие жены. Такие семьи называются здесь свободными. При этом Чехов подчеркивает, что у женщин, новоприбывших и обычно молодых, нет военных или служебных преступлений. Большинство из них – жертвы любви и семейного деспотизма. Добавлю, что и ныне женщина, попавшая в тюрьму, скорей жертва обстоятельств, чем опасный преступник. 16 тысяч женщин в год в сегодняшней России гибнут от бытовых преступлений. А когда в отчаянии мать, жена, дочь пытаются защищаться от мужского произвола, то идут под суд и в тюрьму В этом плане женщины чеховских времен похожи на наших. Только тюрьмы не похожи.

На приезжих каторжанок выстраивается предварительная очередь. Их ждут, их жаждут. Каторжане и ссыльные, которые побогаче, ждут прибытия парохода с женщинами, как манны небесной. Им приносят повестку: явиться в тюрьму за получением женщины. Принарядившись, они ходят среди вновь прибывших каторжанок, присматриваются, чтобы выбрать хорошую хозяйку. Потом начинаются переговоры. В свою очередь, новоприбывшая интересуется, а каков кандидат, есть ли у него в хозяйстве лошадь, чем крыта крыша, имеется ли в доме самовар… И главное, не будут ли ее обижать. Если выбор удается, первым делом в доме ставят самовар, и по уютному дымку соседи догадываются: в доме появилась баба.

Не всегда семья складывается как надо. Вот история, записанная Чеховым. Поступает надзирателю от каторжанина заявление, что его женщина отказывается с ним жить. Полюбила другого. Ему советуют: «Всыпьте ей плетей». – «Сколько?» – «Да штук семьдесят!» Всыпал. Пишет в заявлении, что не помогло, ушла к другому.

Кстати, среди женщин здесь много таких, кто пришел за осужденным мужем. Такие-то были времена. Но есть и мужья, которые пришли вслед за осужденными женами. Для них, пишет Чехов, не чинится никаких препятствий. Они могут поселиться, построить дом, вести хозяйство.

Еще одна из романтических историй, когда каторжанин полюбил женщину из гиляков. Гиляки – аборигены, общительный, по описанию Чехова, народ, исполнительный и честный, но не признают земледелия, не умываются, а женщину ценят ниже собаки. А тут любовь гилянки с каторжанином, которого, волей судеб, переводят в другое место, за семьдесят верст. И наш влюбленный, без разрешения начальства, бегает по урочищам на свидания за семьдесят верст. А за ним, как за беглецом, охотятся, пока не простреливают ногу.

Есть в книге мимолетный, но прекрасный образ «Гретхен из Пскова», увиденной Антоном Павловичем в окошке одного из домов в поселке на Сахалине. Ее в 16 лет выдали замуж за надзирателя-старика. Нужно иметь в виду, что надзиратель на Сахалине величина большая. Чехов описывает белокурую тонкую девочку, с чертами мягкими, нежными. Он не пытается исследовать ее жизнь, но она и так очевидна, судя по этому долгому, бесцельному сидению у окошка. Возможно, что ее образ возникнет в каком-нибудь рассказе писателя, созданном после Сахалина.

Понятно, неволю не стоит идеализировать. Даже Чехов подчеркивает, что людям здесь плохо не от работы или тяжких условий, а от тоски по родине. Но, в отличие от нынешних литераторов (про всяких политиканов, депутатов и прочую шушеру не говорю), Антон Павлович верит, что «назначение тюрьмы кроме кары за преступления состоит в возбуждении нравственных добрых чувств у заключенных, особенно чтобы они в такой участи не дошли до совершенного отчаяния».

Стоит под занавес еще заметить, что два года после своего возвращения с Сахалина Чехов не мог написать ни строчки, настолько сильным было его потрясение от увиденного. А когда опубликовал свои главы, то раздалась, как это бывает в России, критика, где писатель упрекался ни более ни менее как в уходе от жизни и даже в том, что он исписался. А какая-то группка интеллигентов даже прислала с Сахалина опровержение.

Но вот что скажет о писателе знаменитый адвокат А. Д. Кони: «Книга носит в себе печать чрезвычайной подготовки и беспощадной траты авторского времени и сил. В ней за строгой формой и деловитостью тона… чувствуется опечаленное и негодующее сердце писателя…»

Чечня на пути к миру и согласию

Два основополагающих слова, поставленных выше, определяют суть нашего разговора: слово «мир» и слово «согласие». Но мы должны еще согласиться и с тем, что основной вектор происходящего сегодня в Чечне, как бы противоречиво ни складывались события, со стороны России и европейских стран направлен именно к умиротворению, а не к войне, и – второе: мы сегодня, по возможности, будем вместе искать пути, ведущие к этому миру. Согласие – ключ на этом пути. В знаменитом Толковом словаре Владимира Даля это слово обозначает такие понятия, как убедить, уговорить, упросить, устранить спор, уступить, о чем-то договориться. Вот и генеральный секретарь Совета Европы Терри Девис, пребывая недавно в России, произнес нечто подобное, заявив по приезде, что он не намерен вступать в конфронтацию, а постарается наладить диалог с целью совместного поиска путей решения наболевших проблем. Им же была определена платформа для такого диалога. «Я хочу подчеркнуть, что мы рассматриваем Чеченскую республику как часть России, – сказал он. – Мы точно так же, как российские власти, осуждаем сепаратизм, поэтому мы должны вместе выработать подход к решению этого внутреннего конфликта…» Стоит, наверное, обратить внимание на формулировку: «Внутренний конфликт». И далее: «Должен быть установлен диалог между разными политическими силами в Чечне, без этого не выйти из кризисной ситуации…» Несколько раньше об этом же говорил Президент Путин. Выступая 21 декабря на пресс-конференции в Германии, российский Президент рассказал о глобальном проекте «Чечня-Европа» и предложил политические переговоры с представителями ичкерийского руководства при посредничестве Совета Европы. Они должны состояться в конце марта. О практическом осуществлении встречи уже идут споры, но я хочу отметить главное: и Совет Европы, и Россия в заявлениях своих лидеров пришли к общему пониманию необходимости таких переговоров. Кстати, 21 декабря – дата в природе переломная, с этого момента длинные ночи суток, как известно, сменяются светлыми днями. Будем надеяться, что нечто подобное будет происходить и в наших проблемах с Чечней, а самые черные ночи уже позади.

Нельзя не обратить внимания на тот прогресс, который произошел в оценке общего состояния дел в Чечне в суждениях западных депутатов, осуществляющих политику Совета Европы. Еще недавно встречаясь с ними за круглым столом в Берлине (его проводил депутат Госдумы Анатолий Куликов), на наши тревожные призывы об угрозе террора нам в цивильных, но обтекаемых выражениях глаголили о законности и правах, которые при борьбе с террористами нельзя ущемлять. Да кто же спорит, терроризм есть производное от либерализации и демократизации нашей жизни. Он подобен крысам, которые существуют, пока существует цивилизация. Но защищаясь от насилия крыс, мы ведь не предлагаем уничтожать их вместе с собственным жильем. Мы не должны никоим образом, защищаясь от терроризма, разрушить великие ценности, привнесенные демократией. Иначе придется согласиться, что идеологи терроризма достигли своей цели. Но в то же время трудно уравнять в правах жителей кантонов горной Швейцарии и горной Чечни, где над головой сегодня еще свистят пули. Издалека, может быть, это не слышно. И мы так же озабочены противоправными действиями странной гвардии молодого Кадырова, которая своим количеством чуть ли не превышает федеральные войска, как и бесконечными похищениями людей, в участии в которых руководитель Оперативного штаба контртеррористической операции на Северном Кавказе Аркадий Авдеев обвиняет руководителей правоохранительных органов, федеральные силы и лидеров банддвижений. «Сегодня мы имеем доказательства вины всех трех сторон, – говорит он. – Я сейчас не говорю про криминальные структуры или бытовые мотивы похищений». Сейчас их насчитывается около 1600 человек. Но одновременно хотелось бы отметить объективность таких европейцев, как комиссар ПАСЕ г. Роблис и ему подобные, которые побывали не раз на Кавказе и смогли в натуре наблюдать, что происходит в России и в Чечне. И может, благодаря им в октябрьском докладе на сессии ПАСЕ замечено, что возросшее число террористических актов против граждан России «привело к ответным действиям российских сил…» Выделив десятки самых трагических моментов, тут и Моздок, и театр на Дубровке, и взрывы самолетов и т. д., доклад справедливо отмечает, что «кульминацией этой страшной серии террористических актов стали события сентября 2004 года, когда сотни детей, родителей и учителей были захвачены группой чеченских повстанцев в школе в г. Беслан… Более 330 человек, многие из них – дети, погибли. Ужас Беслана с его ни в чем не повинными жертвами потряс Европу – ничего подобного она просто не ожидала увидеть. Преднамеренное нападение на детей во время праздника начала учебного года стало свидетельством невиданной прежде беспощадности мирового террора против всего человечества…» Последние слова о беспощадности мирового терроризма против человечества хотелось бы поддержать особенно, внеся лишь поправку в упоминание о «чеченских повстанцах». Недавно Басаев огласил состав нападающих, и подтвердилось, что группа боевиков была интернациональной, более десятка представителей народностей, в том числе один русский и один украинец, но мы будем точны, если определим их просто как бандитский интернационал. В своей статье «Золотые ангелы», посвященной трагедии Беслана (она была опубликована в газете «Ди Вельт» прошлой осенью), я рассказал, как в 44-м году, во время трагических событий депортации народов Кавказа, свидетелем которых я был, так же бесчеловечно был уничтожен наш детский дом, а мне чудом удалось избежать гибели. Об этом написана книга. Совпадают ли мои впечатления тех лет с тем, что происходило в Беслане? Да, совпадает многое. Поразительные бессердечие и жестокость, проявленные к детям и там и здесь. У меня в повести распяли ребенка, в Беслане, как известно, женщину. Одна из девочек, почти как я, несколько дней пряталась от страха на огороде. Нас, одичавших от страха, тоже вылавливали в зарослях кукурузы. «Ну а при чем тут дети? Почему они?» – спросите вы. Но нас бьют в самое чувствительное место, чтобы не могли опомниться, защитить себя и свое будущее.

Но событие в Беслане потрясло не только Европу, оно во многом изменило Россию, хотя на расстоянии это не столь заметно. Я тогда же написал, что нас ждет трудное, тяжкое привыкание к новым условиям войны. Но опыт показывает, что люди привыкают ко всему, если возникнет внутренняя установка на выживание. Я не только о нашей стране, мы уже стали привыкать к этому, но выживать придется и Европе, и Америке. И мы уже видим на примерах США, как это уже происходит.

Ну а какое место во всех этих событиях занимает Кавказ?

Басаев, который носит полное имя аммира бригады шахидов Абдаллах Шамиль Абу-Идрис, не скрывает, что его программа – создать исламскую республику на Северном Кавказе. Она вполне вписывается в планы международного терроризма. Их цель – это наркомиллиарды, наркобизнес. Хочу напомнить, что Россия сегодня прикрыла собой Запад от наркосиндикатов на Востоке и в Афганистане. Именно из этих источников поступают на Кавказ средства и оружие. События в Беслане очевидны: разжечь вражду осетин и ингушей, втянуть в конфликт соседние народности и дестабилизировать обстановку на Кавказе. Но тут сподручнее еще привести мнение живого классика французской литературы Мориса Дрюона (газета «Фигаро»). «Проблема Чечни, – пишет он, – появилась не вчера, и создал ее не Путин. Этой проблеме 220 лет – с тех пор как Россия решила защитить свои южные границы… Огонь разгорелся с еще большей силой, соединив самые современные технологии уничтожения с самым отсталым исламским фанатизмом. Пламя этого пожара уже лижет соседние территории. Думаем ли мы, что произойдет, какой степени хаоса мы подвергнемся, если оно распространится на все мусульманские республики Азии?..» И далее: «Чем порицать, лучше поможем России – насколько мы можем – победить терроризм, который постепенно добирается до всех нас».

Тут для меня главная мысль: Кавказ – это только малая часть, куда протянул свои щупальца международный терроризм. Это совпадает с мнением российского конфликтолога и социолога Сергея Переслегина. «В чем чеченцы ошиблись с самого начала? – спрашивает он. – Дело в том, что положение России на Кавказе чрезвычайно интересно и важно как для нее, так и для Кавказа и для мирового сообщества. Россия – естественный арбитр ситуации на Кавказе. Кавказ – это народы и народности, находящиеся в доиндустриальной фазе развития… Эти народы находятся в условиях достаточно регулярных столкновений. Наличие арбитра, причем независимого, нейтрального и уважаемого всеми сторонами, – единственное, что сдерживает кавказцев от непрерывной войны всех против всех. Каковая там и шла в XVI–XVII веках до прихода армии Ермолова… Отказаться от этой роли Россия не может, даже если очень этого захочет…»

Один из российских социологов, Валерий Тишков, к приведенной нами истории добавляет, что «урегулирование конфликта может произойти быстрее, чем это предсказывают некоторые аналитики. Главное, закончить войну там, где она началась, – в наших головах. В Чечне никогда не было антирусских настроений, были антифеодальные, антифедеральные, но никогда антирусских, иначе бы чеченцы выехали бы в Турцию, Азербайджан – туда им дорога открыта. Так называемое 400-летнее противостояние Чечни и России является мифическим. Чечня не больше была в состоянии войны или вражды с Россией, чем, скажем, Кабарда, Дагестан, Черкесия или другие народы. Я против того, чтобы создавать из чеченцев образ гордых дикарей, которые никогда ни по каким законам не жили, никому не подчинялись и они – какая-то особая нация…»

Но вернемся к Беслану, он сейчас для нас безусловно высшее выражение бесчеловечности и жестокости. Недавно был уничтожен в своем бункере подданный Саудовской Аравии Абу Дзейт, так называемый эмир бандгруппы «Халифат» и эмиссар «Аль-Каиды». В его бункере кроме оружия и готовых к употреблению взрывчатых устройств найдены аудио-, видеодокументы. Из них выяснилось, что именно Абу Дзейт планировал теракты, в том числе захват школы в Беслане, он же осуществлял финансирование и поступление средств от экстремистских международных организаций. Уже цитируемый мной Переслегин в своем докладе тоже предполагает, что «бесланский теракт, возможно, является не чеченским по происхождению… Если мы имеем дело не с отчаявшимися партизанами, которые, в общем, тоже понимают, что они уже ни за что воюют, а воюют лишь потому, что ничего другого не умеют, а если мы имеем дело с серьезной чужой тактикой, вот тогда можно говорить о войне…» Ну а что это за «чужая тактика», как не объявленная нам международным терроризмом война? И при этом главный организатор убийства детей Басаев публично возглашает (взято из его последнего интервью): «Хотя это может выглядеть цинично, мы продолжим планировать и осуществлять эти операции… Граждане России являются соучастниками этой войны, хотя у них нет оружия в руках…» Бесцельная, ничем не подкрепленная война против народов России, против гражданского населения, в частности детей… Как ее можно иначе назвать, как не самым жесточайшим террором?! Вот и в упомянутом выше докладе Совета Европы говорится, что «перечисленные нападения на территории Российской Федерации… дают представление о масштабах угрозы… Граждане России переживают глубокую травму, они справедливо требуют от властей принятия срочных и эффективных мер, которые защитили бы их от террористического насилия. Поэтому российскому правительству должна быть оказана вся необходимая поддержка в его борьбе с терроризмом. Добьется ли он успеха в этой борьбе – вопрос решающий для безопасности не только России, но и всей Европы и всего мира…»

Золотые слова. От террористов следует защищаться всем миром. Но вот недавно священник отец Тихон в своем интервью заявил так: «Западное общество слабое, упадочное, особенно в Европе, не способно справиться с вызовами, которые представляет агрессивная культура, нацеленная на мировое господство…» Что он там нашел культурного в террористах – не знаю. Если культура и нацелена на какое-то господство, то только души человека. И если говорить вообще об исламе, тут важно провести границу между идеологами терроризма и, скажем, духовными лидерами ислама. Это не всегда одно и то же. Как любят выражаться в России: мухи отдельно, а котлеты отдельно. Можно даже полагать, что именно вторые, из тех, кто не придерживается крайних взглядов, могут быть успешно использованы для борьбы с первыми. С ними надо договариваться. То же и в противоборстве с ваххабитами и боевиками Чечни. Они давно не представляют интересов своего народа. Это разрозненные вооруженные группы, состоящие из профессионалов войны, которым безразлично, где и за что воевать, и подростков, из массы безработного и бедствующего населения, которые не учились в школе, они дезориентированы и плохо отличают правду от лжи. Но, пройдя военную подготовку, которая для них достаточно умело организована в сопредельных республиках, они могут заработать от пятисот и более долларов, выполняя задание боевиков. А что мы можем сегодня предложить им взамен?

В документах, полученных мной от Госсовета Чеченской Республики (он заменяет до выборов парламент), указано, что только зарегистрированных граждан, не имеющих работы, на сегодняшний день более двухсот тысяч. А по некоторым данным, их около полумиллиона. Работой обеспечены только 112 тысяч. В тех же документах можно увидеть, что из объектов стройиндустрии за год возведен лишь один, а из муниципального жилья построено 32 дома и т. д. И это на всю порушенную войной республику. Правда, обнадеживает, что ныне в школах обучаются почти 212 тысяч детей и в вузах 10 тысяч студентов. Этому поколению предстоит возрождать новую Чечню, восстанавливать не только промышленность, но и культуру. Сейчас эти цифры почти не помнят, но я записал, когда посещал во время «первой» войны разрушенный Грозный, что в результате так называемых точечных ударов с воздуха были уничтожены многие культурные центры, национальная библиотека им. Чехова, национальный архив, республиканский музей, где хранилось 460 уникальных живописных полотен русских и западноевропейских мастеров XVII–XIX веков, погибли археологическая, этнографическая, историческая и т. д. коллекции; в огне войны навсегда утеряны около ста тысяч предметов искусства и культуры.

В недавнем выступлении по проблемам Кавказа полномочный представитель президента в Южном федеральном округе Дмитрий Козак признал, что бесконечными финансовыми вливаниями (а их было за последние 4 года 64 млрд. рублей – то же, что 2 млрд. евро) республику «не успокоить и не восстановить… Без развитых институтов гражданского общества немыслимо ни политическое, ни экономическое развитие республики…» А чтобы граждан для такого общества должным образом готовить, нужно создать по крупицам чеченскую интеллигенцию.

Прекрасные слова, только это потрудней, чем восстановить город или завод. Вот недавно для чеченских детей общество «Мемориал» перевело на чеченский язык и выпустило книгу сказок народов мира. Возродится ли от этого интеллигенция, не знаю, а обожженные души детей, которые научились с малолетства вместо книжек держать автоматы Калашникова, от чуда, от красоты, явленной в сказках, я думаю, будут понемногу оттаивать и заживать. Нужно вернуть им и классиков (переводы существуют) – Пушкина, Лермонтова, Толстого.

Путь к умиротворению и строительству гражданского общества в Чечне труден и долог. Но возможен. Я люблю эту прекрасную землю, с которой связано более полусотни лет моей жизни, его мужественный, красивый и талантливый народ. И я верю, что общими усилиями, вместе с европейскими друзьями из разных стран мы должны помочь Чечне обрести себя и восстать из пепла к новой жизни.

Вопросы к самому себе

Выступление в Берлине перед участниками круглого стола по вопросам противодействия терроризму

УВАЖАЕМЫЕ КОЛЛЕГИ!

Я, наверное, единственный из присутствующих, кто знает из первых рук, что творилось на Кавказе в 1944 году. Имеются в виду трагические события депортации народов, которые тогда осуществил товарищ Сталин. В моей повести (она выходила и на английском, и на французском, и на немецком, и на многих других языках, включая японский) описаны события, когда в огне насилия был уничтожен детский дом, мне чудом удалось избежать гибели. В конце 80-х, когда снимался фильм по этой повести, мы стали невольными участниками осетино-ингушского конфликта. Киногруппу – в ней работали ингуши – забросали в ущелье камнями, и только чудом никто не погиб. Пришлось мне дважды побывать на Кавказе и во время военных событий 90-х годов, как на территории Чечни, так и в Ингушетии, и в Дагестане. История Кавказа последней половины столетия буквально прошла через мою жизнь, и я по праву считаю его второй родиной. Когда произошли события в Беслане, я выступил с обращением к общественности и дал десятки интервью. Моя статья в газете «Ди Вельт» называлась «Золотые ангелы». Так называют чеченцы своих детей. Я тогда еще верил, что детей можно спасти. Но, когда произошло самое ужасное, я не смог уже выступать. Я сказал, что надо поступить, как это сделали римляне, которые в память о погибших в Беслане молча вышли на улицу с зажженными свечами скорби.

Сейчас, как многие люди, я задаю себе вопросы, на которые ищу ответы, и вовсе не уверен, что эти ответы знаю. Итак:

Вопрос. Можно ли было спасти детей?

Ответ. Можно. То, что нам это не удалось, наша вина.

Вопрос. Что такое терроризм?

Ответ. Это антицивилизация, антигуманизм, антижизнь.

Вопрос. Существует ли специфика борьбы с террором в разных странах?

Ответ. Думаю, что нет. Корни, истоки терроризма, судя по всему, одни и те же. Несчастье, которое он приносит людям, тоже. Да и способы террора не слишком отличаются друг от друга, это в основном фанаты-самоубийцы, а взятые ими заложники – способ достижения цели.

Вопрос. Есть ли у терроризма национальность?

Ответ. Думаю, все-таки нет. Это бандитский интернационал. Уголовники объединены точно таким же образом. Террористы не имеют народных корней. Они волки без роду и племени, сбившиеся в стаю, так легче совершать преступления.

Вопрос. Какова цель преступлений? Нажива? Власть? Самоутверждение? Отмщение?

Ответ. Скорей всего, попытка незаконным варварским способом, опасным для окружающих, достигнуть какой-то цели. Иной раз политической, а иной – почти фантастической, нереальной.

Вопрос. Можно ли в таком случае утверждать, что исполнители психически больные люди?

Ответ. Полагаю, что нет. Психиатры утверждают, что в террористы вербуют людей вполне управляемых, о которых известно, что они точно исполнят задание.

Вопрос. А их главари?

Ответ. Вопрос чрезвычайно интересный. Если мы сможем ответить, кто идеолог террора, кто планирует и руководит и приводит в действие организацию террористов, мы научимся противодействовать террору более, чем сегодня.

Вопрос. Но о бен Ладене кое-что известно. О Басаеве тем более.

Ответ. Именно кое-что. Совсем не факт, что это не просто лицо, а хорошо законспирированная организация, со своими базами, финансовыми потоками и разветвленной сетью исполнителей. В таком случае Басаев здесь лишь один из исполнителей, не более.

Вопрос. Почему терроризм активизировался в последнее время? И нужно ли ужесточать законы, вплоть до ущемления прав человека?

Ответ. Терроризм есть производное от либерализации и демократии нашей жизни, он подобен крысам, которые существуют, пока существует цивилизация. Но защищаясь от насилия крыс, мы ведь не предлагаем уничтожать их вместе с собственным домом. Мы не имеем права, защищаясь от терроризма, разрушить великие ценности, привнесенные демократией. Иначе придется согласиться, что идеологи терроризма достигли своей цели.

Вопрос. А как тогда защищаться?

Ответ. Некогда писатель Александр Солженицын в одном из выступлений произнес пророческие слова (привожу по памяти): случись, завтра растают льды Антарктики, что вы будете делать и как спасаться в вашем разобщенном мире? Опасность на пороге, и любое разобщение подвергает риску нас всех, где бы мы ни жили. Тут уж никакая атомная бомба, никакая космическая оборона нас не спасут.

Вопрос. Можно ли сказать, что у терроризма исламские корни?

Ответ. Фанатизм и нечувствие к чужой беде – как утверждает один из священнослужителей (Андрей Кураев) – болезнь исламского мира и мусульман. Но он же считает, что стратегическое планирование терактов совершается не на Востоке, а в западном мире. Беда, по его мнению, приверженцев ислама, что их хорошо используют.

Вопрос. Какую роль предназначают в таком случае православным?

Ответ. Тот же Андрей Кураев уверен, что вера в Христа спасает от паники и страха, а «верующие заложники не будут умолять власти исполнить любые ультиматумы своих палачей».

Вопрос. Как последние события в Беслане могут повлиять на российскую межконфессионную среду?

Ответ. Межрелигиозный совет России признал, что события в Беслане стали причиной стремительного роста напряженности между российскими конфессиями. «Сердца людей продолжают ожесточаться», – заявил муфтий Равиль Гайнутдин. Он сказал, что последовали похищения ингушских мусульман, очевиден всплеск радикализма в православных кругах.

Вопрос. Можно ли предположить, что родственники погибших будут искать возможность лично отомстить родне убийцы?

Ответ. Этого нельзя исключить. Моя жена, проведшая рядом со мной бессонные ночи у телеэкрана, горестно заметила, что осетины не простят Басаеву его преступления. Они найдут его и на куски разрежут. Это ее слова. Я лично самосуд не одобряю. Но тут мысленно поддержал жену, сознавшись, что, если народные мстители без суда расправятся с кем-то из организаторов этого ада, они имеют на это человеческое право. Одна девочка 10 лет из заложниц прямо заявила, что, если бы ей дали автомат, она бы лично расстреляла террористов.

Вопрос. Можно ли утверждать, что народ ожесточился?

Ответ. Народ ожесточился. Первый признак – это внесение на обсуждение в парламент вопроса об возвращении смертной казни. К смертной казни призвали даже видные деятели культуры.

Вопрос. Совпадают ли мои давние впечатления 44-го года, описанные в повести, когда убивают детей, с тем, что происходило Беслане?

Ответ. Совпадает многое. Поразительные бессердечие и жестокость, проявленные к детям и там и здесь. У меня в повести распяли ребенка, в Беслане, как известно, женщину. Одна из девочек, почти как я, несколько дней пряталась от страха на огороде. Нас, одичавших от страха, тоже вылавливали в зарослях кукурузы.

Вопрос. Ну а при чем тут дети? Почему они? Невинные души, чьи золотые жизни стали разменной монетой для исполнение дьявольской цели?

Ответ. Нас бьют в самое чувствительное место, чтобы не могли опомниться, защитить себя. И ведь чего-то достигли. Малыши столицы и дальних городов боятся спать, боятся идти в школу, среди матерей психологи отмечают нервозность и страх. Специалисты советуют читать сказки и рисовать только солнце… А матери Беслана сегодня, сейчас, несут и несут на развалины школы своим исчезнувшим детям бутылочки с водой.

Вопрос. Верители вы, что население, общественность в России очнутся от равнодушия и постараются изменить стереотипы мышления и образ жизни.

Ответ. Хотелось бы верить. Равнодушие и безразличие к себе и остальным – вот частые спутники участников террора. Опасаюсь одного, что, всколыхнувшись всенародно, мы вскоре продолжим жить как ни в чем не бывало и будем лениво наблюдать, как предъявляют поддельные паспорта и как продажная милиция пропускает за взятку людей с оружием.

Вопрос. Последствия терроризма видны на глаз, но можно ли сказать, что это был шок, пережитый страной?

Ответ. Да. Это был шок. Сейчас известно, хоть не до конца, число жертв. Но кто посчитает, сколько уцелевших детей-заложников убиты морально и до конца своих дней будут существовать с исковерканной психикой? А кто учтет травмы родителей, которые поседели за дни ожидания, а некоторые, как известно, уже после событий, не выдержав, покончили с собой? Да можно ли вообще как-то измерить переживания жителей городка, республики, да и нас, жителей России? Но опять же, чего скрывать, в трагическую ночь в модных клубах в Москве и Петербурге сотни людей веселились на всяких презентациях. А когда в Беслане обнаженные до трусиков дети, вырвавшись из ада, помните, припадали к воде, по нашему рекламному телевидению всякие хари изображали, как они любят потреблять пиво.

Вопрос. Что нас ждет?

Ответ. Нас ждет трудное, тяжкое привыкание к новым условиям войны. Но опыт показывает, что люди привыкают ко всему, если возникнет внутренняя установка на выживание. Я не только о нашей стране, выживать придется и Европе, и Америке.

Выступление в Штутгарте

МНОГОУВАЖАЕМЫЙ ДОКТОР КУСТЕРМАН!

Уважаемые дамы и господа, дорогие коллеги! Разрешите поблагодарить за вручение мне столь высокой награды, носящей имя Александра Меня, чья память для всех нас священна. Мне не довелось встречаться с отцом Александром лично, но два его ученика и соратника – священник Александр Борисов и Владимир Илюшенко – работали в нашей Комиссии по помилованию. Их книги, посвященные Учителю, дают возможность прикоснуться к нравственным высотам, которые он подтвердил ценой своей жизни.

«Свет, который от него исходил, был ощутим почти физически, – пишет Илюшенко. – Он явил нам Христа и во многом повторил Его земной путь. Вот почему он был обречен: наш мир не прощает святости». Убийцу Меня так и не нашли. Но вся история человечества, при трезвом взгляде, это непрерывная дьявольская попытка темных сил распинать на кресте очередного праведника, одним своим присутствием в этом мире дающего надежду человечеству на лучшее будущее.

В чреде замечательных имен лауреатов премии имени Александра Меня я хотел бы выделить человека, повлиявшего на мою жизнь и творчество, – Льва Копелева. Он прошел многолетний путь через сталинские лагеря и не сломался. С ним и его спутницей Раей Орловой нас связывала личная долгая дружба. У меня сохранились их письма на тончайшей папиросной бумаге, переданные тайно из Германии, после их высылки из России; на такой же бумаге я посылал ответ. А когда впервые в жизни мне разрешили выезд за рубеж, мы встретились в Мюнхене в 89-м году, точней, воссоединились, и именно Лев Копелев рекомендовал издательству «Альбрехт Кнаус» мою книгу «Ночевала тучка золотая».

Я полагаю, жизнь Копелева, которого в Германии помнят и ценят более, чем в России, положившего вместе с великим Бёллем первый камень в основание строительства Европейского Дома, может быть примером высочайшего служения культуре на благо сближения наших стран.

Мне не повезло с детства изучать немецкий язык. В это время я, хоть вынужденно, изучал язык улиц, язык тюрем. Более того, для меня немецкий был тогда языком врага, погубившего мою бабушку и на многие годы разлучившего с отцом. Но однажды педагог в детдоме, а среди них было много образованных людей Серебряного века, не вписавшихся в советскую систему, таким разрешалось работать лишь в грязных опасных колониях для беспризорных… Так вот, этот педагог прочел мне строчку из Гете: «Roslein, roslein, roslein rot, roslein auf der Heide». Не зная чужого языка, я почему-то сразу понял, о чем стихи, я был ими контужен. В моем диком окружении банд, помоек, черных рынков и голода розы не произрастали. Через всю жизнь пронес я в своей памяти, как драгоценный подарок, эти дивные строки. Так начиналось мое приобщение к немецкому языку и культуре.

Меня иногда спрашивают, как в условиях войны удавалось нам выживать и спасаться. Отвечаю: спасали не только куски хлеба, но такие стихи. Спасет ли красота – по Достоевскому – мир, не знаю, а меня она спасла. Не только стихи о розе, но и книги, которые удавалось достать. В военном детдоме книга была фантастической редкостью, наверное, большей, чем при изобретателе печатного станка Гуттенберге. За одно прочтение, я не говорю обладание книгой, надо было платить не одной суточной пайкой хлеба.

А свою первую в жизни книгу я получил в десять лет, а если честно, украл из горящего дома в нашем поселке. Мы, беспризорники, не боясь, что деревянные балки обрушатся, пробрались туда в надежде что-то ухватить поесть, а я наткнулся на горящую книгу, это был Майн Рид, «Всадник без головы». Я носил книгу за пазухой, а образ неправедной пули, меченной убийцей тремя буквами «К»: Капитан Кассий Кальхаун (столько лет прошло, но помню!), стал для меня символом зла.

Может, потому я и стал писать, чтобы словом, книгой, как защищался сам в детстве, помочь теперь другим защититься от существующего в мире насилия и зла. До сих пор считаю это главной целью своей жизни.

В Берлине этим летом я часто проходил мимо площади, где в асфальт вставлено стекло, указывающее место массового сожжения книг при Гитлере. Хроника тех времен, полыхающий зловещий костер из книг, врезалась в память как акт убийства культуры, без которой цивилизация должна погибнуть. Но разве Берлинская стена, следы которой я нахожу, гуляя по вашей столице, не была таким же символом насилия и вандализма над человеком?

Мне повезло много лет назад впервые оказаться в Берлине именно в дни крушения этой стены и стать свидетелем падения одного из самых страшных символов холодной войны. Кто хоть раз видел это чудовищное сооружение, может представить, как прекрасный город был жестокой рукой рассечен надвое, резали по живому: уродливая серая громадина прошлась не только по самым красивым кварталам, улицам и площадям, но и по судьбам людей. А скольким она стоила жизни!

Никто тогда не мог предвидеть, как в одночасье, под напором толпы с двух сторон, стена, олицетворяющая железный занавес, рухнет и люди, шагнув через проломы, смогут нормально общаться друг с другом. Как это делается во всем мире. Как литератор, я не делил Германию и ее культуру на запад и восток, был автором, например, такого гиганта, как «Бертельсман» или известного «Фишер», но истинная дружба возникла с переводчиком-славистом Томасом Решке. Томас работал для «Фольк унд Вельт». Однажды он позвонил нам с женой в Москву под Новый год и сказал: «Толя, вы меня не знаете, я ваш переводчик из Берлина. Сейчас закончил переводить вашу «Тучку», сижу и плачу».

Издательство, каким я его застал в середине 80-х, было тесно связано со многими писателями России, творческими союзами, культурными центрами, к тому же имело прекрасную переводческую базу. Томас Решке и его жена Рената, тоже переводчик, редактор Кристина Линке – тонкие знатоки русской культуры. Решке перевели более 150 русских авторов, в том числе труднейшего Андрея Платонова. Позднее они перевели, а «Фольк унд Вельт» издало на немецком уникальное, единственное в мире пятнадцатитомное собрание сочинений Михаила Булгакова. У нас в России нет такого – хоть бери и переводи обратно великого писателя на русский.

Под давлением новых рыночных отношений для «Фольк унд Вельт» наступили не лучшие времена. И хоть Гюнтер Грасс и Лев Копелев да и я выступили публично в его поддержку, наши разрозненные голоса оказались слабей тогдашней реальности – и российской, и германской. Меньше стало на книжном рынке русских авторов, не так часты, как хотелось бы, контакты культурных аудиторий. Конечно, энтузиасты в Германии – например, семья доктора Шелеке из Дрездена или Барбара Рархоф в старинном университетском городе Марбурге – продолжали сохранять культурные связи.

С благодарностью вспоминаю руководителя Литературного коллоквиума в Берлине, на Ванзее, Ульриха Янецкого и его сотрудников, активно помогавших русским писателям творчески поработать. Лично для меня такая помощь стоила многого, только благодаря ей я смог написать свою последнюю книгу о криминальной России. В марте 2003 года выходит в свет немецкая версия этого романа в издательстве «Люхтерханд» в Мюнхене.

И все-таки жизнь берет свое: несмотря на определенную американизацию литературы и телевидения, интерес Европы к культуре России начинает возрождаться. Самые обыкновенные, рядовые контакты с немецкими школьниками, студентами и деятелями искусств показывают, что в стране существует тяга к русскому языку и нашей культуре.

В этом плане не просто активную, а подвижническую позицию занимает посольство Германии в России. По личной инициативе чрезвычайного и полномочного посла господина фон Штудница, завершившего свое пребывание в Москве летом нынешнего года, в резиденции на Поварской проходили ставшие знаменитыми творческие встречи, посвященные контактам деятелей культуры. Вспоминаю, что именно господин посол пригласил в Москву замечательных немецких артистов – и мы получили в подарок виртуозное исполнение зонгов из «Трехгрошовой оперы» Брехта. До сих пор звучит в моей душе Борис Пастернак, прочитанный по-русски и по-немецки на одном из литературных вечеров. Ну а лично для меня памятна встреча на Поварской с канцлером Герхардом Шредером, его интерес к нашей литературе и его последующее письмо, полученное мной, – с благодарностью за прочитанную книгу, которую я ему подарил.

Хотел бы заверить вас, господин посол, что ваш преемник в Москве чрезвычайный и полномочный посол господин фон Плетц уже принял культурную эстафету. Посольство Германии совместно с немецкими меценатами – представителями крупных фирм – поддержало молодых оперных исполнителей. А к 175-летию со дня смерти Бетховена в Московской консеватории с огромным успехом прошел концерт Российского национального оркестра, организованный посольством и Институтом Гете.

О деятельности немецких меценатов в России считаю необходимым сказать особо. Союз немецкой экономики (председатель – госпожа Андреа фон Кнооп) объединяет не только известных деятелей бизнеса, но и ценителей русской культуры. Они учредили премию имени Василия Жуковского за лучший литературный перевод с немецкого на русский, они же помогают одаренным детям-музыкантам из фонда Владимира Спивакова.

Еще более двух лет назад, в рамках визита в Москву министра культуры Германии, господин министр и господин фон Штудниц пригласили на встречу нескольких известных российских литераторов, чтобы обсудить за круглым столом, как нам обустроить культурное общение двух стран. Разговор был горячим, сетовали на забвение былых контактов. Тогда я в шутку написал, что вся надежда только на молодежь – мою дочку и ее друзей. В школе они издают газету, где мой ребенок ведет рубрику «Прогулки по Германии», укрепляет культурные контакты.

Теперь же сотрудничеству России и Германии придано государственное значение, эта тема обсуждалась во время встречи руководителей двух стран в Веймаре. В 2003-м год российской культуры пройдет в Германии, в 2004-м Россия будет принимать немецкую культуру. В Осло, после встречи с канцлером Шредером, наш президент сказал: «Я с удовольствием поучаствую в церемонии открытия этого мероприятия в Берлине».

Испытывая самые дружеские чувства к вашей замечательной стране, к ее людям, исколесив Германию на машине вдоль и поперек (а подробная карта замечательных немецких автобанов в нашей семье всегда под рукой), я готов без конца рассказывать о своих немецких друзьях – тех, кто составляет ее духовное и интеллектуальное богатство. Кстати, именно в резиденции на Поварской я имел честь познакомиться с одной из прекрасных энтузиастов – графиней Александрой фон Ламбсдорф, а затем и уважаемым лауреатом премии Александра Меня графом Отто фон Ламбсдорфом.

…Несколько лет назад моя дочка была просто очарована берлинским «Кварталом семи дворов», возрожденным после объединения, который ей показал Томас Решке. Они начинаются в бывшем Западном Берлине и продолжаются в Восточном. Маша была тогда совсем маленькой, и ей казалось, что за седьмым двором откроется восьмой, а там еще один и еще… Если уж мы родились в мире, где были стены, которые разделяли меня и Томаса, то пусть у детей не будет страха перед этим миром, который свободно и бесконечно, как этот двор, откроется перед ними.

Именно возрождением, созиданием занимаются уважаемые учредители премии имени Александра Меня. Между нами сейчас не Берлинская стена в том виде, в каком воплощала она разъединение миров, но некое ее подобие в сознании все же существует. И «пробивать» ее придется с двух сторон, чтобы возникло то самое общение, без которого не может быть культурного пространства в единой Европе.

Александр Мень любил повторять: «Перегородки между нами не доходят до Бога». Что может быть выше, чем выполнить это завещание.

28 ноября 2002 г.

Кто не читал «Капитанскую дочку»?

Выступление в Санкт-Петербурге

Мне близка мысль, высказанная здесь, в Петербурге, на открытии Лихаческих чтений в прошлом году. Все, что делал Дмитрий Сергеевич Лихачев, было направлено на движение, развитие, продолжение.

И сегодня Конгресс петербургской интеллигенции, Санкт-Петербургский Гуманитарный университет профсоюзов, Пушкинский Дом – все организаторы международной конференции – являют нам пример сохранения духовного и нравственного начала в обществе, развития гуманных идей академика Лихачева. Конференция в Санкт-Петербурге, представительная и вместе с тем столь сердечная, я уверен, уже объединила учеников Дмитрия Сергеевича, его последователей и единомышленников, тех, кто обеспокоен будущим российской культуры. Искренне благодарю Михаила Борисовича Пиотровского и Александра Сергеевича Запесоцкого за приглашение и возможность выступить.

Дмитрий Сергеевич Лихачев написал в своем исследовании, посвященном «Слову о полку Игореве», что книга с самых древних времен существовала и существует, чтобы защитить человека в суровых условиях, помочь ему выжить в жестоком противоборстве с природой и с бесчисленными врагами. Но я не мог предположить, что доживу до таких дней, когда не книга будет нас защищать, а нам придется с тревогой говорить о судьбе книги.

Читающая нация состоит из читающих детей, а здесь уже начинаются проблемы. И дело не только в нехватке книг. Я знаю в Москве дом, где полки ломятся от дорогих изданий, а ребенок, пришедший на собеседование в школу, не мог рассказать ничего. Зато он много времени проводит в Интернете, этой, по меткому выражению Михаила Борисовича Пиотровского, «большой помойке».

Я готов подписаться под каждым словом Николая Николаевича Скатова о борьбе за литературу, за традиционную российскую систему образования. Ведь это одно из направлений, за которые всю жизнь именно боролся Дмитрий Сергеевич. Плоды наступления на эту систему вижу воочию. Мои студенты в Литературном институте, талантливые ребята, которых набирал «по зернышку», поразили меня своим признанием в день кончины Виктора Петровича Астафьева. Об Астафьеве они «слышали, но не читали». И Юрия Трифонова тоже знают понаслышке. Зато о многих других и не слыхивали.

В наши студенческие времена читал нам лекции профессор Поспелов, он всех студентов Литинститута в шутку делил на две части: тех, кто читал «Капитанскую дочку» и кто не читал. Но теперь уж не до шуток.

И все-таки, несмотря на определенную американизацию литературы и телевидения, интерес к культуре в России не угасает. Я много езжу по стране, бываю в школах и библиотеках с выступлениями, иногда передаю в подарок книги – классику. Эти не новые уже издания из личных фондов нашей семьи воспринимаются как сокровище. Заключенные заваливают наш дом письмами – не просьбами о помиловании, а просьбами прислать книги. Недавно я познакомился с депутатом законодательного собрания из города Иваново, молодым человеком, по образованию – физиком. В гололед и мороз Константин приехал в Москву на старом «жигуленке» за книгами, которые решил приобрести и передать в дар городской библиотеке.

Он бы очень удивился, если бы я патетически назвал его дело просветительством. Но думаю, что такой человек представляет то новое поколение интеллигентов, о котором говорил Дмитрий Сергеевич Лихачев и для воспитания которого наш Учитель так много сделал[2].

Май, 2002 г.

Тюрьмы в России

Выступление в Вене

УВАЖАЕМЫЕ КОЛЛЕГИ!

Поменяв мирные и ни к чему не обязывающие заботы российского писателя на официальную должность председателя Комиссии по помилованию, в которой я и пребываю восьмой год, я поначалу со страхом, а потом даже с интересом стал вникать (и проникать) в неведомый мне мир пенитенциарной системы, а некоторыми соображениями по ее поводу хотел бы поделиться.

Мне повезло вместе с моими коллегами по Комиссии проехать по тюрьмам Европы: Италии, Испании, Англии (знаменитый лондонский Присон), Германии, Швеции, Голландии, и там, где я встречал своих соотечественников, отбывающих наказание, я задавал, по наивности, один и тот же вопрос, а не хотели бы они, к примеру, перевестись в Россию, чтобы жить, как говорят, поближе к дому. Мои соотечественники почему-то бледнели от такого предложения и наотрез отказывались.

Ну конечно, я лукавлю, я хорошо понимаю, что их могло напугать при одном лишь упоминании о наших тюрьмах. Эти тюрьмы, как бы мы их ни старались реформировать, являют до сих пор реликт жесточайшей сталинской системы ГУЛАГа. Расположенные вдали от культурных центров, в сибирских и северных лесах, они даже охраняются по поколениям детьми и внуками тех, кто нес службу в сталинском ГУЛАГе, поскольку жители ближайших селений другой работы и не знают. Ни для кого не секрет, что население наших тюрем – более миллиона человек – это половина всего тюремного населения Европы. Но в эту статистику мы не включаем еще триста тысяч человек, ожидающих осуждения и пребывающих годами в особенно тяжких условиях в камерах предварительного следствия (СИЗО), которые настолько переполнены, что люди там спят в несколько очередей. Но о них нужен особый разговор. Как, по-видимому, и о туберкулезе в тюрьмах, в сорок раз превышающем средние нормы на свободе.

На тысячу жителей у нас приходится почти в десять раз больше осужденных, чем в Европе, с Японией и не сравниваю: при равном количестве населения она имеет всего-то около сорока пяти тысяч заключенных. А ведь давно известно, что любая страна способна содержать в тюрьмах столько заключенных, сколько позволяют ее финансовые возможности. Судя по всему, мы очень не бедная страна и куда богаче японцев. Ну а если серьезно, то посещение российских тюрем (я побывал во многих из них), показывает, что наше государство не может ни содержать, ни даже прокормить всех, кого оно держит за решеткой. Стоимость содержания одного заключенного в сутки составляет сегодня в переводе на валюту 20 центов (или – одну пятую часть доллара), а экономический кризис и безработица ударили по тюрьмам сильней, чем на воле. Это в прежние времена пенитенциарная система не только кормила себя и свою охрану, но обеспечивала дешевой рабочей силой многие отрасли промышленности. Да практически чуть ли не вся экономика страны была сориентирована на рабский труд заключенных, и со времен Никиты Хрущева, а может, по его идее, взамен ликвидированного ГУЛАГа были созданы по всей стране промышленные комплексы, объединенные в одну систему с лагерями. А репрессивная система судов в достатке дополняла и пополняла необходимой рабочей силой лагеря; они, кстати, так именовались: «исправительно-трудовые лагеря». Чуть ли не до последнего времени эти лагеря (ИТУ) оставались и для печати, и для общества жестко закрытой, засекреченной областью нашей жизни, и только после перехода системы тюрем и лагерей от МВД к Министерству юстиции, как это сделано во всех цивилизованных странах, стало как-то возможным, хоть в малой степени, иметь доступ и говорить о реформах. Что касается судов, никакие реформы их до сих пор не коснулись, и мы воочию видим, что жители, особенно в отдаленных и сельских местностях, за самую ничтожную провинность осуждаются так же, как в прежние времена, – на длительные сроки заключения.

Выступая недавно в печати, я привел пример осуждения одной деревенской женщины на четыре года за украденные 10 литров молока. Нетрудно сосчитать, что средств, потраченных на работу суда, на содержание женщины в тюрьме, было в тысячу раз больше, при том что дома, одни, без помощи, оставались у нее трое детишек, а в деревне некому было работать. Удивительно, что при таком судействе у нас вообще остаются на свободе люди. Прочитывая еженедельно на Комиссии около пятисот дел, мы сталкиваемся с десятками и сотнями подобных примеров: людей осуждают за украденный мешок картошки, за взятую с чужого стола бутылку вина, а на прошлой неделе мы помиловали пенсионера, который отсидел несколько лет за две украденные курицы. Правовая неграмотность, отсутствие юридической квалифицированной помощи, да и страх перед правоохранительными органами, которые используют все методы для вышибания нужных сведений, не дают возможности людям защититься от произвола.

В наших судах оправдывают всего 0,5 процента подследственных, тогда как в европейских судах оправдывают около 20 процентов. Известен случай, когда видный московский судья Сергей Пашин за подобную мягкость был московской коллегией судей отстранен от судейства, и лишь вмешательство общественности помогло вернуть его на работу. Но уже можно понять: милосердие у нас не в почете.

Доводы у сторонников жестких мер обычные: преступность в стране растет, население напугано рэкетом, заказными убийствами, терроризмом, наркотиками. Действительно, экономическая разруха, кризис и безработица порождают и увеличивают преступность, но какую? Если за прошлый 99-й год самые тяжкие преступления – убийство и разбой – выросли на 3–5 процентов, то кражи и грабежи выросли на 25 процентов. Из пяти осужденных – четверо отбывают срок за преступления ненасильственные, не опасные для общества, но они и составляют самую большую часть тюремного населения. И понятно, к ним можно и нужно бы применить альтернативные виды наказания: штрафы, домашний арест и т. д.

В итальянской тюрьме, в Риме, мы увидели во внутреннем дворике скульптуру, два металлических круга: большой и малый, как бы олицетворяющие два мира – мир свободных людей и мир заключенных. В одной точке эти миры символически соприкасаются: надежда для каждого сидящего перейти из одного мира в другой. Но это на Западе. Наша система – это малый круг, который от себя человека не отпускает, и, попав на его орбиту один раз, осужденному почти невозможно из такого круга вырваться. Особенно это касается молодежи. Вслед за афганским синдромом последовал чеченский синдром. Из Чечни наши дети приходят, являя собой сгусток боли и отрицательной энергии, и изливают это на окружающих, включая самых близких людей. Большинство из них пьют и колются, пристрастившись на войне к наркотикам. Они балансируют между тюрьмой и свободой, между жизнью и смертью. Судя по многим уголовным делам, которые я читаю, их используют криминальные структуры как наемных убийц.

Но, попав на малую орбиту (первый раз в тюрьму) даже по незначительному поводу, молодой человек обретает в тюрьме опыт и быстро становится профессионалом. Один из заключенных назвал это «конвейером расчеловечиванья». Таким образом, выясняется, что пенитенциарная система работает сама на себя в замкнутом режиме. И выходя на волю, даже реально исправившийся, решивший начать новую жизнь молодой человек активно отторгается населением и преследуется милицией, которая торопится запихнуть его обратно в лагерь, и чаще всего ей удается это сделать. Мы узнаем об этом по тысячам исповедей тех заточенных, чьи голоса раздаются из мест заключения. Мы, каждый из нас, несем вину за этих несчастных.

Отдельный разговор о судьбах тех, кто осужден на смертную казнь. В результате многолетней борьбы казней у нас, слава богу, нет уже более трех лет, а в прошлом году, при поддержке президента, мы осуществили массовое помилование, освободив камеры смертников на сто процентов. Но, заменив расстрел на пожизненное заключение, мы вовсе не облегчили участь этих людей, ибо тюрьмы для «вечных», как они сами себя называют, еще пострашнее тех, о которых я рассказывал: они расположены в далеких местах, куда врачам, в том числе психологам и психиатрам, доступ затруднен, куда почти не доходят пресса и телевидение и нет возможности для свиданий с ближними. Не случайно мы получаем письма от «вечных» с просьбой отменить помилование и казнить их, ибо такое милосердие мучительнее быстрой смерти. В стране, где большая часть населения, депутаты парламента и даже видные деятели культуры выступают за возвращение смертной казни и заваливают нас осуждающими, угрожающими письмами, трудно говорить о милосердии к этим людям. Но мы верим, что эра милосердия с началом нового века наступит и на нашей земле.

«Долго ли нам идти?» – спрашивала попадья протопопа Аввакума, которого гнали пешком в ссылку вместе с женой, чтобы в конце концов сжечь живьем на Севере в деревянной тюрьме, как еретика. «До конца, мать, до самого конца!» – отвечал неистовый протопоп. Ну что же, это, видать, и наша дорога, будем топать по ней – до конца.

10 апреля 2000 г.

Дети мира против террора

УВАЖАЕМЫЕ ДРУЗЬЯ!

ДОРОГОЙ ВЛАДИМИР ТЕОДОРОВИЧ!

С надеждой и восхищением приветствую вас, а также юных музыкантов и художников – участников программы «Дети мира против террора» и 3-го Международного фестиваля «Москва встречает друзей».

Терроризм – это антицивилизация, антижизнь. Как тогда защищаться?

Вместе с вами я верю, что нас могут спасти только наши дети. В их сердцах нет зла, они способны и готовы соединить нас, взрослых, в нашем разобщенном мире, все больше напоминающем «Корабль дураков» с полотна гениального Босха. Дети заставляют верить, что вместе мы можем изменить мир в лучшую сторону: шестилетний Артем снял коротенький фильм о маленьком добром-добром танке, который превращает большие и злые танки в цветочные клумбы.

Искусство, музыка в исполнении великого маэстро и одаренных детей, многие из которых – стипендиаты Международного благотворительного фонда Владимира Спивакова, – это и есть «голоса ангелов», наша молитва о мире, милосердии, доброте. И она будет услышана.

Апрель, 2006 г.

В защиту чтения

УВАЖАЕМЫЕ ИЗДАТЕЛИ И ЧИТАТЕЛИ,

УЧАСТНИКИ КОНГРЕССА В ЗАЩИТУ ЧТЕНИЯ!

ДОРОГИЕ ДРУЗЬЯ КНИГИ!

За долгий срок жизни приходилось мне участвовать в разных мероприятиях, но чаще – праздниках и презентациях по поводу книги. А до сих пор самыми счастливыми минутами в жизни, моим личным ежедневным праздником считаю время, когда можно уже отложить бесконечные дела, накопившиеся к ночи, и взять в руки любимую книжку. Минуты такого короткого общения с книгой помогают иной раз сгладить неприятности дня и привести душу в состояние гармонии и покоя. Я не могу считать себя библиофилом и даже приличным книгочеем, но без полки с любимыми книгами я не выживу. Одну из первых книг в жизни я добыл во время пожара, это случилось во время войны. Мы залезли в дом, голодная детдомовская шантрапа, чтобы под горящими балками поискать брошенной жратвы, а нашел я книгу, которую извлек из огня, спас и хранил за пазухой, но потом эта книга спасала меня много раз, как спасали меня разные, украденные или добытые любым путем другие книги. Рассказ об их судьбе мог бы превратиться в повесть и о моей жизни.

Академик Дмитрий Лихачев как-то написал в своей работе, посвященной «Слову о полку Игореве», что книга с самых древних времен существовала и существует, чтобы защитить человека в суровых условиях, помочь ему выжить в жестоком противоборстве с природой и с бесчисленными врагами. Но я не мог предположить, что доживу до таких дней, когда не книга будет нас защищать, а нам придется собирать Конгресс в поддержку, а практически – в защиту Книги, которая до сих пор являлась для человечества таким же естеством, необходимостью, как пища, как воздух, которым дышим.

Может быть, наша тревога преувеличена? Стоит посмотреть каталоги, например, «Золотую коллекцию», изданную журналом «Витрина читающей России», да просто побывать на открытии книжной ярмарки, чтобы убедиться, что мы не так уж бедны духовно. Но я готов согласиться, что читающая нация создается из читающих детей, а здесь уже начинаются проблемы. И дело не только в нехватке книжек, я знаю в Москве дом, где полки ломятся от драгоценных книг, а ребенок, пришедший в первый класс, кроме мультиков, не мог рассказать на собеседовании ничего. Конечно, это мировая проблема. Недавно мне привелось жить по соседству с семьей, где гостила американская девочка-подросток на уровне 6–7 класса. Выяснилось, что, кроме комиксов, она ничего в жизни не читала. Мы даже прозвали ее в шутку Маугли. После такой встречи можно было бы только гордиться нашей системой образования. Но вот на днях моя знаменитая соседка Белла Ахмадулина рассказала, что, прогуливаясь по двору со своей собакой по имени Гвидон, встретила школьников, которые поинтересовались кличкой собаки. Ни один из них не смог объяснить, откуда такое имя.

На память приходит опыт с двумя обезьянами, которым ученые вживили в мозги кнопки. Одной – при нажатии вызывающие отрицательные эмоции, другой – удовольствие. Первая обезьяна нажала на кнопку лишь раз, зато вторая ухитрялась нажимать эту кнопку сто раз в минуту. Нажимать игровые кнопки в компьютере для собственного удовольствия много легче, чем напрягать свой интеллект при соприкосновении с Настоящей книгой. Ее вполне способны на раннем этапе заменить комиксы, мультики, компьютерные игры и т. д. А на более позднем – мыльные оперы, телешоу и прочая мишура, которой замусорен эфир. А где же «Книжная лавка», из наших еще советских времен? Где литературные беседы? Поэтические вечера на телевидении? Невыгодно, ибо не приносит дохода? Возможно. Вот и писатель Григорий Бакланов подтвердил: чтобы издать Пушкина, нужно оправдать это издание коммерческим изданием пяти детективов. Бедный Пушкин, существование которого обеспечено Марининой! Ну а если вырастет безграмотное, бескультурное поколение Маугли, не коммерсанты ли, которые ныне диктуют книгоизданию свои правила, потеряют свои барыши прежде всего?

И все-таки, лично считая, что повод для беспокойства существует, особенно, повторюсь, для воспитания наших детей и подростков, не думаю, что наступила эпоха кризиса чтения. Надежду мне внушают мои студенты в Литературном институте. Им невероятно тяжело пробиваться в литературу, но если бы вы знали, какие они замечательно талантливые ребята. С таким заделом в литературе мы и книжки интересные будем иметь, и читателя тоже. Вдохновляет и то, что мы смогли собраться, кажется, впервые на таком авторитетном представительном форуме, чтобы обсудить наши тревоги и проблемы. Наша общая признательность Ольге Никулиной, которая много сил и души вложила в организацию нашего конгресса.

Вот на такой небезнадежной ноте я хотел бы открыть сегодняшний Конгресс в поддержку чтения и пожелать ему успеха.

Москва, 27 августа 2001 г.

О смертной казни

Выступление в Великом Новгороде

УВАЖАЕМЫЕ ГОСТИ,

УВАЖАЕМЫЕ КОЛЛЕГИ И ДРУЗЬЯ!

Всероссийская конференция, посвященная проблемам помилования и отмены смертной казни, которую мы сегодня проводим при участии Совета Европы и правозащитных международных организаций, явление необычное, да можно сказать, и непривычное для России, которая на протяжении многих лет, если не веков, культивировала насилие, жестокость, бесчеловечность как основной принцип существования. Лишь сейчас робко и не очень уверенно мы приходим к тому, к чему цивилизованная Европа пришла давно, – к пониманию, что наше глубоко больное общество можно и нужно лечить милосердием. Особенно нуждаются в сочувствии те, кто сегодня унижен и беззащитен, я говорю о тех, кто находится в заключении. К сожалению, этому противостоит довольно прочно бытующее во власти и в народе убеждение, что только сильная карательная рука и жесткое правление могут привести страну к норме. Призывам такого рода, да и не только призывам, но и действиям, мы можем противопоставить нашу позицию добра и гуманизма, выраженную на этой встрече. Эта конференция – попытка противостояния тому, что происходит вокруг или может произойти. И хотя наш голос слаб, а дела мало видны, но, как говаривал великий Толстой, будем делать что должно, а там уж увидим, что будет. Надеюсь, что будет хорошо. Успехов вам в работе, и с Богом начнем. Как говорят на Руси: начин – половина дела.

От имени оргкомитета хотел бы поблагодарить администрацию Великого Новгорода за возможность провести нашу конференцию на этой прекрасной, древней, славной своими демократическими традициями земле.

25 октября 2000 г.

Газетные статьи

Очерки для «Общей газеты», 1990-е гг

Будем защищаться

Всю жизнь, сколько себя помню, мы от кого-нибудь или чего-нибудь защищались. Мое поколение еще может рассказать, как в школах, перед самым вторжением Гитлера, мы заучивали наизусть свойства отравляющих газов, какого-нибудь иприта или люизита (воспроизвожу по памяти), и учились пользоваться противогазом, который нас от тех страшных газов должен спасать. Но, если честно, противогазы те были так велики, что дышать можно было через щели вокруг головы, а вскоре вообще мы их изрезали на рогатки, а прочные брезентовые чехлы приспособили для продуктов.

Потом, уже в пятидесятые, мы готовились уже к войне атомной, ходили по обязательной программе на инструктажи, где нам рассказывали про семидневный запас продуктов, изолированный от радиационной пыли, про мокрые простыни, в которые якобы надо заворачиваться, чтобы… доползти до кладбища (дежурная шутка того времени), и прочую такую же чепуху. Об этом я вспомнил совсем недавно, спустившись в сталинский бункер – есть, оказывается, такой в Кунцеве под его дачей: десяток метров свинцового перекрытия, комната для сна и отдыха, запас воздуха, воды и своя электростанция. Вот он бы там, со своей политбюровской шайкой, и вправду бы, наверное, выжил. А народу оставалось бы напоследок подтереть той, очередной, инструкцией по безопасности задницу, перед тем как отправиться на небо.

А тут на днях открываю газетку и натыкаюсь еще на одну инструкцию, и опять о том же: как защищаться в чрезвычайных ситуациях. В общем, новые песни о старом. Читаю, хоть не уверен, что мои чрезвычайные ситуации совпадают с газетными, я, например, до сих пор не знаю, как защищаться от коррупции, беспредела, от инфляции, бесхозности и беззакония. За годы моей жизни на мне перепробовали, кажись, все, начиная от ядохимикатов и кончая марксизмом-ленинизмом, испытывая мой организм на выживаемость. Теперь же, судя по инструкции, мне угрожает терроризм, который, видимо, исходит от Чечни, которую мы разорили, как разоряют варвары пчелиные улья, вопя при этом на всю вселенскую, что пчелы почему-то их жалят.

Ну, вроде бы Москва за тыщу верст от Кавказа, да и милиции тут на каждый квадратный метр с избытком, более, чем полиции во всей Европе, чем им еще заниматься, как не защищать мою жизнь?

Но вдруг выясняется из инструкции, что защищаться-то мне придется самому. Мне, например, предписывается каждый вечер, придя с работы, просматривать «все нежилые помещения» не только в доме, а «вблизи его», да еще непонятные «узлы и агрегаты» и при этом звонить вечером в ДЭЗ и узнавать, кем эти помещения заняты. Господи, да я несколько недель и днем не могу в этот странный ДЭЗ дозвониться, чтобы узнать, отчего не греют батареи, а это и на самом деле опасно для моей семьи, детей, которые простужаются и болеют.

Что же касается «изучения места возможного заложения взрывчатых устройств», то, будь я террористом, лучше места, чем наша помойка под окном, я бы не нашел, она неделями не вывозится, и в ней можно упрятать не только десяток гранат, но маленькую атомную бомбу. Теперь, следуя той же инструкции, я должен «не оставлять без внимания посторонних около дома», но, правда, не сказано, что с ними делать: хватать ли, обыскивать или провести разъяснительную беседу о вреде того же терроризма. А тут еще надо спешить осмотреть все припаркованные машины, а мне-то хоть за своей уследить, чтобы не увели.

Сообразив, хоть не сразу, что с терроризмом мне, пожалуй, не совладать, я спешу домой, и уж тут мне придется выяснить отношения с женой, которая будет уверена, что я пропьянствовал снова вечер в соседнем кабаке, и не дай бог с какой-нибудь женщиной (вот где настоящая опасность!), и может еще в дом не пустить. И от такого семейного террора никакой надежной защиты пока в инструкциях не предусмотрено. Есть, правда, одна фраза, годная во все времена: «Укройтесь в ближайшем защитном сооружении». Скорей всего имеется в виду любовница или снова кабак. Надо проверить.

Но если даже удастся пережить эту «чрезвычайную ситуацию», то стоит поискать в инструкции на сон грядущий что-нибудь полегче про всякий там гололед, морозы и снежные заносы и получить при этом такие ценные указания, что надо «утеплить перед морозом квартиру», а в холод «не покидать ее» и весь день «слушать прогноз погоды». Ну а если все-таки выехали на машине и застряли в сугробе, повесьте на шест яркую ткань, размахивая над машиной. Ну а шест, понятно, на этот случай надо возить с собой.

И еще одно утешение на ночь: если, пока я сплю, взорвут наш дом, а меня завалит обломками, я уже знаю, что «надо взять себя в руки и ровно и глубоко дышать», приготовясь терпеть «жажду и голод». Ну а если терпеть невмочь, «надо положить в рот лоскут ткани и сосать его, дыша носом…»

Положив в изголовье на ночь лоскут, засыпаю с чувством твердой уверенности, что назавтра, кроме не прочитанных еще мной пунктов об эвакуации, взрывах, завалах, пожарах, ураганах, химическом и радиоактивном заражении, никакой другой опасности для меня не предвидится. А уж лоскут сосать я как-нибудь научусь.

Вот так и живем

Вы встречали такого чудака, который не хотел бы иметь деньги, сытно питаться, воспитывать в довольстве детей и иметь хороший дом и достаток? Я тоже не встречал. Но вот если посчитать нашу Россию за такой общий дом, то может со стороны показаться, что мы живем против естества и желаем себе жить еще хуже. Ведь, обворовывая себя, нельзя стать богатыми.

Слава богу, «дворники» не стали уже снимать с автомашин, но ведь помойного ведра нельзя оставить на лестничной площадке, упрут. Как-то сняли на пленку психологический этюд: положили по западному образцу десять телефонных огромных книг в телефонной будке и стали снимать… Их крал каждый, кто заходил позвонить. Одна старушка чуть не расплакалась, не влезал проклятый фолиант в хозяйственную сетку, так смекнула старая и засунула за пазуху!

Но уже на фоне крупных жуликов, что обстроили, обсыпали Подмосковье дворцами-коттеджами и устраивают безобразно обильные развлечения, как некогда купчишки, которые развлекались тем, что закупали весь городской извоз и так, поездом из ста пустых возков с купчишкой тем во главе, ездили с криками и непотребными песнями по центру города, чтобы видели, что они плюют на всех! И народ смотрит и угадывает: жулики празднуют, отчего же нам не тащить!

Была у меня соседка, бабенка хозяйственная, но расчетливая: дома чистота, ни пылинки, а на лестничной площадке – помойка, хоть вагонами вывози. Мол, тут свое, а там неизвестно чье… Россия тот же дом, а взгляните, нет крошечного леска под Москвой, чтобы не вывалили мусор. У нас, под Красновидовом (одно название чего стоит: Красный Вид!), была полянка земляничная, вывалили нефтяные отходы. Хотя свалка – целый каньон – ровно в полукилометре. Но и остальные опушечки, подъезды, въезды замусорены: строительные отходы, старые батареи, газовые плиты, кирпич и т. д. На коттеджи денег с лихвой, а на вывоз их вроде бы нет. Это и называется какать под себя… А ведь у того, кто насвинячил (в детдоме выражались проще: наговнял), свои небось детишки, которые завтра придут сюда же поиграть… А если кто-то высыпет им мусор?

Источник у нас: «Святой», брали, говорят, жители воду сотню лет и теперь еще берут с ближайших дач, где нет водопровода, и собирается машин с бидонами и канистрами до десятка… Так выше головы нашвыряли мусора, хоть мы, живущие рядом, не перестаем за ними убирать и каждую весну пытаемся тот источник отыскать под свалкой пустой тары и грязных пакетов!

Когда-то в городе Осташкове, что на Селигере, на пограничных каменных столбах висела предостерегающая надпись: «Кто нарушает общий порядок, тот есть общий враг всех!» Имелись, понятно, в виду отдельные нарушители-граждане, и была с ними борьба эффективна, потому что их осуждали целым обществом и иной раз изгоняли из города или деревни! И мой отец рассказывал, что за дерево, спиленное без спросу в лесу, штраф налагался разорительный: ровно столько рублей, сколько было кругов на пеньке!

А в общем, не в штрафе дело. Всей деревней осуждали, если дерево кто-то спилит. А сейчас всей деревней браконьерствуют, кедры королевские валят, чтобы мешок шишек добыть, осетра и белорыбицу на икру тащат, и никто вокруг не осудит: ибо стащить никому не принадлежащее – это нормально. А самые разнесчастные люди, по обязанностям, всякие там егери, если они, конечно, честно исполняют свои егерские обязанности. А все потому, как это ни странно, но в России опасно не воровать. Праведников не терпят, хоть памятники (посмертно) им ставят, кто бы они ни были: честные егери, милиционеры, интеллигенты… Они рискуют жизнью, пребывая в этой стране, где закон и народные традиции противостоят друг другу. Вот и частушка придумана: «Всяко было, всяко будет, только слышно до сих пор, что живут в России люди всем властям наперекор!»

Сейчас матерый пахан в почете. Его боятся и его не трогают. А иной раз выбирают городским главой. Более пятидесяти крупных городов России избрали в свое руководство людей с уголовным прошлым. Что это, любовь к лагерникам? Да вроде бы нет, бывших зэков не любят и сторонятся. А это вот что – тот же самый рабский подход к культу силы: коли наворовал и вышел в крестные отцы, то уже и прав. Вы, мол, там, в столичной Москве, тащите, а у нас свои авторитеты не хуже! И получайте-ка их от нас в подарок в лице народных депутатов!

Отчего я люблю нашу прекрасную соседку Германию? Вовсе не за ее богатство, хотя страна эта во всем удобная для жизни. Люблю за порядок, который по немецкой поговорке составляет половину жизни. Люблю за обихоженность, чистоту и красоту, которую они умеют поддерживать… За то, что они любят и берегут свою землю.

Не только какой-нибудь старый дом сохраняют, но старый пень какой-нибудь окружен заборчиком и надпись выставлена… И везде цветы… И вспоминается старая немецкая – видать, от ремесленных гильдий – поговорочка: надо очень уважать чужую задницу, чтобы сделать для нее хороший стул…

Вот это уважение и к чужой, и своей заднице меня греет, когда я соприкасаюсь с этой страной. Случилось там, в Германии, в воскресный вечер, на пустынной дороге, надо было сделать левый поворот моему другу, который возил нас на экскурсию в прекрасный городок Майссен. Налево и – на мост. Но была на дороге нарисована сплошная линия, и мой друг сказал: «Нельзя нарушить». Хоть не было и не могло быть полиции на ближайший десяток километров, а свернуть через сплошную линию всего-то три метра, но он таки, мой немецкий друг, проехал, соблюдая правило, несколько километров, чтобы развернуться… И все лишь потому, что «нельзя нарушать». Как просто. «Немецкая ограниченность!» – отмахнется мой соотечественник. И лихо пересечет все линии, какие возможно. «Самоограничение», – возражу я. Трудно привыкнуть соблюдать закон, но зато всем удобно жить. А попробуйте поездить по нашим дорогам на каком-нибудь дохленьком «Запорожце»… Затолкают, затюкают, заматерят с иномарок. Иной хам не только требует освободить дорогу, хотя, бывает, и не перестроиться, он тебе еще и кулак покажет, спасибо, что не стрельнет. И несутся, сверкая лаком, дорогие машины с купленными вкупе правами, нарушая общее движение и создавая опасность на дорогах… Ладно бы только себе, но и другим! И наша строжайшая милиция, умеющая находить нарушения даже там, где их нет, спокойно взирает на кульбиты всяких там «Мерседесов», ибо у них право сильного.

Так и живем по законам антилогики и получаем за это – антижизнь…

Если зовет своих мертвых Россия…

Еще в молодости прочел в какой-то восточной книжке: будет невмоготу – приникни всем телом к полюбившемуся тебе дереву, обхвати ствол руками и попытайся ощутить, как живительные токи перетекают в тебя, наполняя силой. А уходя, мысленно поблагодари, скажи дереву спасибо. И вот недавно, на пути в Страсбург, по казенным делам, оказался я в Париже и поехал на пригородное кладбище Сен-Женевьев-де-Буа, чтобы приникнуть к тому неиссякающему древу русской культуры, которое скрыто за старыми могилами. Хотя мой друг писатель Толя Гладилин деликатно предупредил, что сейчас лучше бы не ездить, не видеть, что там натворил рождественский ураган.

Синело небо, грело по-весеннему солнце, и было пустынно на кладбищенских аллеях, посыпанных щебенкой. Но чуть в сторону – там и тут вповалку лежали огромные деревья, задравшие корнями при падении старые могильные плиты. Откуда-то из-за мраморных и деревянных крестов возникла женщина, говорящая с акцентом по-русски, она вызвалась сопроводить нашу маленькую группу по кладбищу и что-то показать… Захоронения князей, политиков, генералов и уж понятно, могилы Бунина, Тарковского, Нуриева…

Она сразу заговорила о трудностях старой эмиграции, отсутствии денег для ухода за могилами. Многие из тысяч русских изгнанников обрели свой последний приют в этой земле, но родственники вымерли, могилы заброшены, а молодежь от всего этого далека. Говорила она излишне запальчиво, и я незаметно отстал от моих спутников, чтобы побродить, вслушиваясь в тишину, а скорей в себя. И почти сразу наткнулся на могилу Виктора Платоновича Некрасова. Его еще помнил по Ялте, куда приезжал он со своей мамой, маленькой, тихой, смущенной вниманием старушкой, о которой трогательно беспокоился. Это был один из немногих писателей, не терпевших лжи и насилия. Его повесть «В окопах Сталинграда» поразила нас своей жестокой правдой о войне. Когда киевские гэбэшники устроили у него обыск на квартире, он в знак протеста решил покинуть Россию и в последний день заехал попрощаться в дом к Копелеву, там мы его и проводили.

Толя Гладилин рассказал, что в свои последние дни в Париже, уже в больнице, Некрасов прочел мою повесть о Кавказе и чеченцах и сказал о ней добрые слова. А что сказал бы Вика, так звали его друзья, о нынешней постыдной бойне в Чечне, можно представить. Уж верно не промолчал бы, в отличие от нынешних моих коллег. Впрочем, оговорюсь, редкие голоса протеста все-таки раздаются. Драматург Александр Володин на вручении премии «Триумф» сказал, цитирую по памяти: «Что мы хотим от этого маленького народа Чечни, чтобы они были такими же рабами, как мы?» И белорусский прозаик Василь Быков, проживающий ныне в Финляндии, тоже сказал, что через несколько лет нам будет стыдно за то, что мы творим в Чечне… Ни одна, кажется, газета не заметила этих выступлений. Да и прозвучали они как бы издалека, от того же поколения, как сам Некрасов.

Вот так, втихомолку, постоял я рядышком с дорогим мне именем и двинулся на поиски Ивана Алексеевича Бунина, уверенный, что угадаю его по необычному кресту, форму которого взяли у некогда увиденного писателем креста на Труворовом городище в Изборске. Где-то упоминается, что такие кресты вроде бы стояли на месте боев с тевтонскими рыцарями. Но мне еще известно, что подобные каменные кресты наши новгородские и тверские предки ставили на пограничных землях, и сам видел такой крест (Стерженский), который некогда стоял неподалеку от Селигера. Но и в этом я вижу знак: Бунин и в самом деле являет собой некое пограничье – между ушедшей интеллигенцией Серебряного века и той новой, советской, пришедшей ей на смену.

«Почему мы непримиримы с большевизмом? – написал он. – Я совершенно убежден, что низменней, лживее, злей и деспотичней этой деятельности еще не было в человеческой истории даже в самые подлые и кровавые времена…» Вот вам и вся правда. И не надо больше никаких выдумок от компашки Зюганова. Но можно представить пережитое Буниным лично, если он в порыве откровения воскликнет: «И не было дня в моей жизни страшнее этого дня, – имея в виду приход большевиков, – видит Бог, воистину так!»

Это уже наша доморощенная прислужливая интеллигенция будет лепить с первых лет Октября положительный образ советской власти. И одним из первых – наш обожаемый властями основоположник соцреализма. Много горьких слов посвятит Бунин Горькому. «Влияние его очень велико, волею судеб – он очень известный русский человек, и вспомните, скольких сбил с толку его открытый переход к большевикам, его двухлетний горячий труд плечом к плечу с «Владимиром Ильичом», Петерсом, с Дзержинским, его акафисты советской власти! Недаром после убийства Урицкого, когда, по свидетельству петербургской «Красной газеты», в одну ночь была убита «ровно тысяча» ни в чем неповинных людей, Горький выступил председателем на торжественном собрании ЦИКа, и недаром повесили большевики плакаты по всему Петербургу: «Примирение русской интеллигенции с советской властью»!

Так что же на самом деле произошло с интеллигенцией?

«Что произошло? – отвечает Бунин. – Произошло великое падение России, а вместе с тем и вообще падение человека…» И проясняет мысль, приведя слова историка Ключевского: «Конец русскому государству будет тогда, когда разрушатся наши нравственные основы, когда погаснут лампады над гробницей Сергия Преподобного и закроются врата его лавры». И Бунин заключает: «Великие слова, ныне ставшие ужасными! Основы разрушены, врата закрыты, и лампады погашены. Но и без лампад не бывать Русской земле – и нельзя, преступно служить ее тьме…»

Падение человека – вот, наверное, главное, что он мог сказать о России. Ведь высочайший образец человека, интеллигента являл сам Иван Алексеевич. Ну а те, кто служит тьме… Вам ничего не напоминает убийство тысячи невинных человек и ответ на так называемый терроризм (убийство Урицкого)? Ведь и мы, и мы на так называемый терроризм (неведомо кем взорванные дома) отвечаем серией убийств, но теперь уже подвергнув уничтожению более чем тысячу… Целый народ! И наши сегодняшние творческие наследники Горького единодушно такое массовое убийство поддержат. А «горячий труд плечом к плечу» с чекистами их еще более вдохновит. Ибо остальные же, «прочие» – предатели. И тут мы с Иваном Алексеевичем заодно: «Да, да, мы, прочие писатели, тщетно кричавшие всему христианскому миру устами покойного Андреева: «Спасите наши души!» – мы, погибающие в эмиграции, в несказанной муке за Россию, превращенную в необъятное Лобное место, каменеющие в столбняке перед тем, что горьковская Россия ужаснула и опозорила все человечество…»

Господи, кричим, но что до нас этому самому человечеству. «Мир отвернулся от страждущей России, – скажет Бунин. – Он только порой уподоблялся тому римскому солдату, который поднес к устам Распятого губку с уксусом… Когда дело идет о России, тотчас вспоминает правило о невмешательстве… и спокойно смотрит на русские «внутренние дела»… погром, длящийся в России…»

Но далее о себе и других таких же, как он: «Поистине действовали мы, несмотря на все наши человеческие падения и слабости, от имени нашего Божеского образа и подобия. И еще от имени России: не той, что предала Христа за тридцать сребреников, за разрешение на грабеж и убийство и погрязла в мерзости всяческих злодеяний и всяческой нравственной проказы, а России другой, подъяремной, страждущей, но все же не до конца покоренной… Неизвестно, что было бы в Европе, не будь этого противоборства».

На могиле Бунина бирюзовые, неведомые мне цветы. И тишина. Лишь легкий хруст щебня под ногами случайных прохожих, слышна русская речь. А на пути еще одна могила: Мережковский и Зинаида Гиппиус. Мы знаем, они посещали в Грассе дом Бунина, и там впервые Гиппиус прочла страницы своего дневника, выявив все большевистское как абсурд, который объяснить нельзя. «Мы недвижимы и безгласны, мы (вместе с народом нашим) вряд ли уже достойны называться людьми – но мы еще живы, и мы знаем, знаем…»

В этом большевистском абсурде мы и сегодня продолжаем жить. И снова недвижимы и безгласны, только на этот раз, кажется, вполне добровольно и даже с некоторым облегчением. Когда Гиппиус и Мережковский приезжали в Грасс, надо было отмахать половину Франции, теперь между ними, их могилами, сто метров. И пока я бреду по шуршащим дорожкам мимо поваленных, вздыбленных стволов (тут и березка одна пала), вспоминаю сказанное Гиппиус: «Это целое поколение русское, погибшее духовно и телесно. Счастье для тех, кто не выживет…» Не скажем ли мы это скоро про себя?

И еще одна встреча с человеком, которого я знал, чтил: Галичем, вынужденно уехавшим и трагически здесь погибшим. Это у него в песне: «Эй, поднимайтесь, такие-сякие, ведь кровь не вода, если зовет своих мертвых Россия, то значит беда…» И далее, провидческое: «Встали и видим, что вышла ошибка, что мы ни к чему…» Нет, не зовет сегодня своих мертвых Россия… Иначе она бы обиходила хоть это кладбище. Где-то на самом его краю траурная панихида: группа французов, и все по-человечески, без пьяных рож, хамовитых работяг и измученной толпы. Наверное, я здесь совсем не ко времени со своими мучительными мыслями о далекой России. Но вот и Иван Алексеевич о том же: «Часто случается и так: еду или иду я по Парижу, смотрю, думаю что-нибудь совсем не связанное с Россией – и вдруг, в каком-то странном изумлении, мысли мои обрываются, и я внутренне восклицаю: ах, бог мой, вот едут, разговаривают, смеются люди – ничего себе, никто их не бьет, не грабит, не ловит, никого они не боятся, сыты, обуты, одеты… И тогда сердце мое охватывает такая боль… хочется только кричать, плакать от этой боли…»

Я ухожу по шелестящим дорожкам мимо павших стволов, сохранивших еще живые зеленые ветки. Одну веточку, сознаюсь, я отломил на память и привез домой. Я поставил ее в стакан с водой, с надеждой – вдруг прорастет.

Женщина, ваше величество…

Одно время загорелся я создать «партию» защиты слабых: детей, женщин, стариков, животных и растений. Когда-нибудь и кто-нибудь помоложе такую партию наверное создаст, и дай-то ему Бог! Я же в силу возможностей буду проводить линию этой несуществующей партии в моей рубрике, которую я и начал с защиты детей. Моя смоленская тетка Аня в те дни, когда мы приезжали семейством к ней погостить, встречала на пороге дома и обычно произносила: «Сперва дети, потом все остальное». И спешила накормить самых малых, обустроить, обласкать их и лишь потом со вздохом облегчения оборачивалась к нам: «Ну, а теперь вы за стол!»

Кроме тетки Ани, звонкоголосой красавицы, с двадцати лет без мужа в войну вырастившей в одиночку трех детишек, моим идеалом среди женщин была удивительная женщина Анна Петровна Керн. Открытий в науке не делала, бомб в царя или в губернаторов не швыряла, коня на скаку не останавливала, а была кумиром великих и тем для нас во все времена прекрасна. Но и наши современники, поэты посвятили женщинам немало вдохновенных строк, начиная от Блока, Пастернака и далее до Булата Окуджавы, помните: «Ваше Величество Женщина, да неужели – мне?»

Ученые утверждают, что национальный характер любого народа более всего выражается женской частью общества. Для меня так же безусловно, что образ Прекрасной дамы, какой бы мы ее ни представляли, объединен с образом ребенка (первый прообраз Богоматери, и самый выразительный из многих «Умиление», где они слиты в единый образ неземной любви). Но что означает слово «мать» сегодня, если на улице более миллиона детей брошены этими матерями? Я от времен детдома знаю, что первый поцелуй матерью рожденного ребенка определяет всю его дальнейшую жизнь. Мне повезло: мама успела меня поцеловать до своей ранней смерти. Хотя там, где в душе должен быть ее прочный образ («Умиление»), у меня, к несчастью, как я сам определяю, «черная дыра». Этот изъян я ощущал всю жизнь. Думаю, то же самое ощущают и другие, такие как я.

Мы на нашей сердобольной Комиссии по помилованию в общем-то прощаем молодых, глупых девчонок, которые убивают своих рожденных младенцев, ибо знаем, сколько средств и сил им нужно, чтобы вырастить их. Но вот статистика из женской колонии, что неподалеку от Москвы: в тюремном детском приемнике из семи детей молодых матерей-заключенных востребован лишь один. Остальные же детишки (до двух лет) их мамками, сидящими от них буквально в десятке метров, никак не признаны. Ну а после двух лет эти дети навсегда унесут тюремный образ раннего детства в своих душах в другой, тоже детдомовский и тоже немилосердный мир, и будет нам, поверьте, отмщено новыми и жесточайшими преступлениями. Но я вот о чем: какой же образ вылепил бы нынешний поэт, соприкоснувшись с такими женщинами? Поэт Наум Коржавин полсотни лет назад написал: «Ей жить бы хотелось иначе, носить драгоценный наряд, но кони все скачут и скачут, а избы горят и горят». И кони вроде бы ныне не скачут, и избы не горят, а беда-то в том, что женщина рядом с нами живет совсем не та, что создана и воспета нашей классикой. А вот какая, не знаю.

В современном анекдоте один мужчина спрашивает другого: «Ты коня на скаку остановишь?» – «Нет». – «А в горящую избу войдешь?» – «Нет». – «Ну, я так понял, – говорит вопрошавший, – что ты не баба!» Не знаю, так ли это смешно, но у меня возникает встречный вопрос к таким собеседникам: а они-то сами – мужики? Кто может гордиться своей слабостью, беспробудно пить и практически тунеядствовать, взвалив на женские плечи не только «коня на скаку» и «горящую избу», но повседневную заботу о детях и хлебе насущном?

После войны бытовала частушка: «Вот и кончилась война, и осталась я одна, я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик…» Войны той давно нет, а состояние «бабо-мужика» в женской особи не пропало и даже усилилось. И не этим ли нынче определяется некое перерождение женской части населения России, что она перестала ощущать из-за нас, мужчин, себя настоящей женщиной? Да что там ребенок, цветы, стихи, красивый наряд, если бабы недополучают от мужиков самого элементарного: человеческой ласки! Сплошь разливанное море жестокости, даже в тех семьях, где супруги до этого прожили жизнь. И неудивительно, что со стороны прекрасного пола мужчины получают встречную жестокость. Но бывают случаи и покруче. На днях попалось мне одно уголовное дело, никакое не особенное, обыкновенное. В ночь на 1 ноября в кв. № 46 Ануфриева (фамилия изменена) совершила умышленное убийство Зорина В. И., при этом вовлекла в преступную деятельность несовершеннолетнюю дочь Наталью, 14 лет. Третьей соучастнице убийства было около двадцати. На суде выяснилось, что Ануфриева беженка, приехала в город Амурской области с дочкой, не смогла найти работу. «Единственный выход, как и многих, – рынок, – пишет она, – дочери на некоторое время даже пришлось оставить школу и помогать мне. По просьбе хозяйки с нами проживал некий Зорин, он был проездом, и у него украли документы, и только в ходе следствия выяснилось, что он был неоднократно судим и находился в федеральном розыске. Невозможно описать, что нам пришлось пережить от этого человека. Он постоянно шантажировал меня моей дочерью. Зная его жестокость, с которой нам постоянно приходилось сталкиваться, я ненавидела его и боялась. Он пил и ел за наш счет, а мы с дочерью целыми днями выстаивали на рынке…»

Девочка на суде добавит: «Он над нами издевался, избивал меня палкой и требовал приводить к нему собак, которых он съедал. Он требовал, чтобы я жила с ним половой жизнью, издеваясь, водил ножом по горлу и выгонял из квартиры, заставляя приносить сигареты, спиртное. Пытался заставить заниматься проституцией, чтобы отдавать ему деньги. У нас пропадали деньги, вещи, даже нательное белье…»

С помощью знакомого (тоже небось ставили бутылку) его удалось выселить. Однако, пользуясь похищенным ключом, в ночь 30 октября он появился снова, стал пить на кухне водку, потом упал и, падая, перевернул стол с посудой. Лежа выкрикивал ругательства и грозил расправой. Пьяного его оттащили в комнату на кровать, а сами втроем сели на кухне и стали думать, что же делать дальше. «Я уже знала, – пишет Ануфриева, – что идти ему некуда и так просто он нас не оставит. Мысли путались, переносить все снова не было больше ни сил, ни терпения. Нервы были на исходе. Боязнь и ненависть к этому человеку перебороли все, и я уже не думала о дальнейших событиях…»

Решили его удавить. Принесли веревку и сидели, прислушиваясь, ждали, когда он уснет. Около трех часов тихо пробрались в комнату, Ануфриева накинула на шею веревку, и вместе с несовершеннолетней дочкой стали ее затягивать. Дочь на суде скажет, что она была в истерике от страха, представляла, что он встанет и убьет их. Стоявшая с кирпичом в руках третья женщина, видя, что Зорин не сопротивляется, отложила кирпич и тоже взялась за веревку. Тянули долго и сильно, пока не поняли, что он мертв. Затем вынесли труп в строящийся гараж и впервые вздохнули спокойно.

Ануфриева получила шесть лет, дочка четыре, третья женщина пять. Случай-то вроде необычный, но он такой обычный. Женщины попытались защититься от произвола уголовника и были жестоко наказаны. Я не о решении суда. Мы их помиловали. Но сколько их, мучениц, за стенами домов несут свой крест, не в силах противостоять насилию? В судебном деле, кстати, записано: «Вещественное доказательство – веревку – уничтожить». Но можно ли уничтожить то, что осталось у девочки-убийцы в душе?

За стальной оболочкой

Как известно, они отвечали на стук по корпусу атомной подводной лодки «Курск» до среды 16 августа. Это можно даже представить зрительно: четверо суток от утра 12 августа, или 96 драгоценных часов, их, оставшихся в живых, поддерживает этот единственный крошечный сигнальчик из мира: мы слышим вас, мы идем к вам на помощь, мы вас спасем… Стук снаружи по бронированному корпусу субмарины… И они, отвечая слабеющими ударами оттуда, из темноты, из глубины, замурованные в стальной панцирь, ждали этой нашей помощи… Не дождались. Ибо, еще ничего толком не зная, наши военачальники довольно уверенно объявили на весь мир, что жизнеобеспечение по всем параметрам закончилось и в лодке в живых никого нет. Все, кто надеялся на благополучный исход, близкие и родные, да просто россияне, что с тревогой следили за событиями по минутам, ловя крохи противоречивых запутанных сведений в эфире, не хотят верить военным. До сих пор не верим.

Но я сейчас не о самой трагедии, о которой столько наговорено, что невозможно отличить правду от лжи, разве что пора по привычке, как в старые времена, ловить западные «голоса», чтобы вообще что-то узнать реальное. Я о Российской армии, которая является слепком нашего общества, но в еще более неприглядном, тяжком варианте. Беспредел и жестокость, творимые вокруг нас, перенесенные на благодатную армейскую почву, дают новые в чудовищной форме всходы. Хуже, но и то спорно, выглядит лишь наша тюремная система.

В давние времена воинской службы у нас во взводе не без насмешки произносили: «Солдат должен, солдат обязан, солдат не имеет права!» Но и умиротворяющее: «Солдат спит, а служба идет». Как идет? А так: «Первый год за страх, второй за совесть, а третий – кто кого обье… объегорит…» Произносилось иначе, но понятно, смысл примерно тот же самый. И спасительная «солдатская геометрия»: «Всякая кривая короче прямой, проходящей мимо начальства!» Ну а если не удалось обогнуть, можно получить свыше приказ рыть канаву от забора до обеда (переосмысление закона Эйнштейна сержантом). Но, опять же, надо знать, что… «не спеши выполнять приказ, ибо поступит команда: «отставить».

Запомнилось же это, как и многое другое, лишь потому, что совпадало даже в подробностях с повседневной армейской жизнью. А жизнь была такова, что ротой хоронили брошенный кем-то окурок, совершив для этого марш-бросок с лопатами и при полной выкладке на десяток километров; отдавали честь столбу, проходя мимо него строевым шагом, шлифовали животами землю на плацу, проползая по-пластунски десять (двадцать, тридцать и т. д.) раз туда и обратно; прыгали через «коня», поставленного у входа в столовую, и те, кто не мог перепрыгнуть, не допускались к обеду… Много изощренных способов унизить новобранцев было, запомнились ночные подъемы и зажженная спичка в руках сержанта: пока она горит, надо было проснуться (ох как не просто после многочасовых физических нагрузок!), вскочить с постели, одеться-обуться и встать в строй. За одну ночь так могло повториться два-три раза. А всего и причин, что подгулявший сержант недопил или получил по морде от своей барышни и теперь вымещал злобу на солдатах. Ну а те, кто не успевал подняться, тут же направлялись драить полы, в кухонный, особо тяжкий наряд и т. д: Особо запомнился старший сержант Маслий по службе в Саратове, по окончании курсов мы собирались его изметелить, да он, смекнув, скрылся в день отъезда в городе, и единственное утешало, что потом получили мы известие, что стащил тот Маслий сумочку у своей дамы и был судим.

С тех давних времен моей службы положение в армии, как известно, нисколько не улучшилось, уже мой племянник рассказывал об издевательствах «дедов», и таких, каких мы не знали. Уходя из армии, его дружки в сердцах разодрали до лоскутков на нем уже не нужную, слава богу, гимнастерку, вымещая на ней всю ненависть, накопившуюся к нелюбимой службе. Уголовные дела, заведенные на военнослужащих, которые мы читаем в Комиссии по помилованию, подтверждают: армия – по-прежнему зона, закрытая для критики, – стала для миллионов молодых душ страшным испытанием, ломающим неокрепшие характеры, многие, мы даже не знаем, сколько их, не выдерживали дедовщины и кончали жизнь самоубийством. Другие, прежде чем это сделать, расстреливали своих мучителей и шли в тюрьму или даже на смертную казнь.

Война в Чечне, варварская, позорная, под бездарным командованием наших генералов, открыла удивленному обществу чудовищную изнанку: дезорганизованная, не способная ни к каким реальным боевым действиям, она оказалась менее профессиональной, чем необученные чеченские ополченцы. При всей закрытости информации, а практически цензуре на все, что поступает с Кавказа (да я и сам, находясь в Моздоке, видел, как засвечивали пленки у корреспондентов, как блокировали телевизионщиков с НТВ, называя их «голосом Дудаева» и т. д.), до нас доходят сведения о бессмысленной гибели наших детей, о мародерстве, о жестокости других, о наркомании, цинизме, торговле оружием третьих… Я уже как-то говорил, что вслед за «афганским синдромом», вызвавшим волну преступлений тех молодых, кто, вернувшись домой, не смог обрести себя, возник «чеченский синдром», и мы, приводя опять же не столь достоверно количество жертв и почти привыкнув к ним, никогда не узнаем, сколько молодых душ реально сломала эта война.

Но повторю, армия, какова бы она ни была, лишь слепок нашего общества, и никакие реформы, никакие структурные изменения внутри ее, хотя, возможно, они нужны, и никакие перестановки в генералитете не могут изменить нравственного климата, он – отражение того, что происходит вокруг нас. И когда происходит нечто чрезвычайное, подобное трагедии в Баренцевом море, мы должны с вами знать: это не могло не быть. Можно задним числом найти и разжаловать виноватых, хотя скорей всего ничего этого не будет, можно осудить «стрелочников», заменить командиров, навести, как говорят, порядок, а что-то свалить и на президента, но невозможно предотвратить другие грядущие трагедии.

Что же касается тех несчастных, которых мы (мы с вами!) обрекли на гибель, они будут долго стучаться сквозь стальную оболочку в наши души. Может быть, достучатся?

Как помиловали господина Поупа

Признаюсь, привыкший к тому, что в своих письмах россияне в основном требуют ужесточения наказаний, я вдруг с удивлением обнаружил, что наше население может вдруг оказаться сердобольным. Я говорю о суде над гражданином США Эдмонтом Поупом, обвиненным в шпионаже, который мы могли, в большей или меньшей степени, наблюдать в теленовостях. К нашему суду вообще и к суду над Поупом у меня отношение довольно критическое. Впрочем, для дальнейшей процедуры помилования это никакого значения не имело. Но выяснилось вдруг, что за судьбу американца переживают многие и многие люди, которые при встречах и на улице тоже выражали свое удовлетворение помилованием осужденного, они же задавали множество вопросов. Спрашивали, например, почему мы так быстро это решали, и не было ли тут нарушения закона, и не было ли на то указания свыше, какого-нибудь, скажем, «звонка со Старой площади» или даже – тут мне подмигивали – некоей договоренности с самим Владимиром Владимировичем! Я отвечал, что не было. Не было. Не было.

Теперь по порядку. Решение суда, честно говоря, не было милосердным: по той же статье могли осудить и на десять лет, а дали по максимуму: двадцать. И седьмого декабря в час дня, отказавшись от апелляции в Верховный суд, господин Поуп направил на имя президента Путина прошение, написанное от руки по-английски, с просьбой его помиловать. В прошении сообщалось, что сам осужденный болен раком, а его отец, тоже смертельно больной человек, может не увидеть и не проститься с сыном. Это, кстати, был единственный «звонок», заставивший нас поторопиться. Тем более на памяти у нас был случай, когда мы по каким-то причинам промедлили с освобождением и человек умер в тюрьме. Так что формула «Спешите делать добро» для нас далеко не абстрактная.

На утро в пятницу 8 декабря было назначено заседание, поскольку далее шли выходные дни и праздники, а ближайшим рабочим вторником для Комиссии оказывалось лишь 19 декабря. Я лично взял на себя инициативу собрать людей и сам их обзванивал, отреагировали даже те, кто был болен. В это же время по моей просьбе начальник управления помилования Цивилев, человек исключительного милосердия, «добывал» копию судебного решения. Это было непросто. Копию получили лишь за час до заседания и срочно тиражировали тут же, в кабинете, пока собиралась Комиссия. Так что отвечаю своим оппонентам: ничто заранее не готовилось и не решалось. Инциатива исходила только от нас.

Бывали ли такие случаи прежде? Бывали, когда, обсуждая дело маньяка Чикатило, мы заседали подряд несколько дней, а недавно в срочном порядке рассматривали дело преступника, умирающего от туберкулеза в «Матросской Тишине», просил за него сам начальник учреждения, и указ об освобождении умирающего был подписан президентом быстрей, чем здесь, – всего за три дня.

Что касается вообще иностранных граждан, совершивших преступление на территории России, мы решаем их судьбу довольно быстро, особенно если есть уверенность, что с освобождением они уедут и не смогут представлять для нас опасность. Так, в ноябре этого года к нам лично обратился консул посольства Нидерландов с просьбой о помиловании двух своих сограждан, провозивших через Москву наркотики; одна из них – молоденькая студентка, совершившая преступление скорей всего случайно, другой – многодетный мужчина; и в том и другом случае мы приняли решение просить президента о смягчении их участи. Хотя обычно наркодельцы у нас не милуются, уж очень опасное преступление.

Кстати, когда я пишу слова: «приняли решение», это и правда решения самой Комиссии, их никто не может нам навязать. Не всем известно, что люди в Комиссии, собираясь еженедельно и читая до двухсот уголовных дел, работают на общественных началах (без зарплаты), но они абсолютно ни от кого не зависят. Не хотелось бы всуе называть имена известнейших в стране людей, принимавших решение о помиловании господина Поупа, но трудно представить, чтобы кто-нибудь из них стал это делать по звонку сверху. Даже от самого президента. Опять же ради справедливости напомню, что бывали в Комиссии случаи, когда президент, в ту пору Б. Н. Ельцин, не соглашался с мнением Комиссии и возвращал некоторые дела на вторичное рассмотрение, и к чести нашей Комиссии, она никогда (никогда!) не меняла своего мнения.

А если по совести, нам еще и жалко было этого американца, больного, не понимающего русского языка, который ну никак не вписывался в привычный традиционный образ шпиона. А вот о том, что в стране время от времени начинается глупая шпиономания, которая ничего, кроме недоверия, и вреда, и потери международного авторитета, нам не дает, и говорили члены Комиссии на заседании, упоминая имена ныне преследуемых Пасько, Мирзоева и других. Некогда поэт Роберт Рождественский (он тоже был членом нашей Комиссии) высмеял все это в стихах: «Дети ловят шпионов поштучно и сдают в отделение милиции…»

Ну а само обсуждение проходило хоть и без «сценариев», но активно, высказались все члены Комиссии и проголосовали единогласно за то, чтобы рекомендовать президенту помиловать осужденного. И слава богу, президент нас услышал.

Конвейер расчеловечиванья

Минуло полтора года с той поры, когда мы проводили Всероссийскую конференцию по проблемам отмены смертной казни, которая, как мне кажется, имела большое значение для создания правовой атмосферы в нашей стране. Она активизировала правозащитные институты и вызвала широкий общественный резонанс и у нас, и за рубежом. Во всяком случае, авторитет России, как страны, желающей выполнять свои международные обязательства в области права, достаточно вырос и окреп.

Заканчивая свой доклад на этой памятной конференции, я сказал, что мы «довольно оглохли от грохота военного нашего уходящего века, чтобы чутко расслышать отдаленные из-за стен голоса этих несчастных…» Имелись в виду заключенные, в том числе и «смертники». И далее: «Мы тоже устали от жестокостей двадцатого века, от его бесконечных расстрелов, убийств, казней. Россия на пороге нового тысячелетия заслуживает быть другой: и лучше, и гуманнее. Ну хотя бы ради наших детей…»

Что же мы обрели и что потеряли, войдя в новое тысячелетие, о котором я тогда говорил? Стала ли наша Россия за эти полтора года лучше, гуманнее, цивилизованней в конце концов? Да и вообще, чтобы повести разговор сегодня о милосердии, не худо бы разобраться, в какой же стране мы сегодня живем.

Анализ общеморального состояния общества не внушает оптимизма. Продолжающаяся бесперспективная война в Чечне, пожирающая человеческие жизни и материальные ресурсы, которых бы хватило для выживания миллионов пенсионеров, бедственное положение населения, рост преступности, неуверенность в завтрашнем дне – все это мало содействует гуманизации, о которой мы с вами хлопочем. Наоборот, в кругах даже самых просвещенных, в том числе, к сожалению, и художественной интеллигенции, не говоря уже о населении, занятом повседневной борьбой за выживание и мало информированном о реальном положении дел, растут равнодушие, апатия, ожесточение, которое изливается чаще всего на своих ближних; не случайно бытовая преступность, убийства по пьянке, издевательства над слабыми, над женщинами и детьми превалируют количественно над всеми другими преступлениями.

Что там страсти-мордасти, описывающие в печати десяток жертв какого-нибудь маньяка, который наводит страх на население, а еще больший страх наводят те, кто его тиражирует в печати и на телевидении. А у нас на Комиссии их и было пять или шесть изуверов. Зато в тишине, за стенами домов, происходят массовое самоуничтожение, беспричинное, бессмысленное, жестокое убийство в пьяных драках своих ближних, родни, отцов, матерей, жен, детей. И этот кровавый поток, замкнутый в голубые папки для обсуждения и прочитанный подряд, может свести нормального человека с ума. Именно своей беспричинностью и безысходностью. И тогда начинаешь думать: а не конец ли наступил света, и не звезда ли Полынь упала на землю, и не пришел ли час апокалипсиса?

Искать исторические корни жестокости бесперспективно. Можно утверждать, что большевизм в недавнем прошлом со своей жесточайшей системой репрессий не мог содействовать смягчению нравов, когда любая жизнь обесценивалась и теряла всякий смысл. Но ведь Ходынку придумали не большевики, а с нашими гулаговскими методами вполне мог бы поспорить царь Петр, при котором возникли практически первые «трудовые» лагеря, а проще – сибирская каторга, и даже просвещенная императрица Екатерина, призывающая в своих «Наказах» делегатов Думы к гуманизму, на деле первой осуществила (задолго до Сталина и Берии!) переселение целого народа (ногайского) из закубанских степей совсем в другие места.

Да, если по чести, то и наш простой люд сочинял вот такое: «От размашистой натуры не сидится нам: есть меж нами самодуры со страстью к кулакам. Все они чинят расправу собственным судом. Кто пришелся не по нраву, учат кулаком…» Кокетливо, не без некоторого самолюбования, воспевается культ силы, а точней, насилия.

Где-то я говорил, что наше население делится на две неравные части, разгороженные колючей проволокой. И по одну сторону – заключенные, они и их близкие взывают к милосердию, обивают пороги учреждений, пишут слезные письма; по другую – те, кто как бы на свободе и потому яростно порицает милосердие и требует, требует, требует непременной расправы, а лучше сразу казни.

Надо сказать, что народные избранники, наши депутаты Госдумы, а за ними прокуратура, милиция, суды, достаточно чутко улавливают такое настроение толпы и жестокостью законов, а потом и судебных решений отвечают запросам времени. И не будем удивляться фантастическим цифрам, которые приводит наша статистика, таким, например, что у нас заключенных в десять раз более, чем в любой цивилизованной стране: около миллиона, а вместе с СИЗО будет и полтора. А если взять годовую оборачиваемость, то все пять миллионов, это половина всех заключенных Европы. А если сравнить с Японией, у которой такое же примерно население, то и говорить неловко, они ухитряются засадить за решетку всего-то сорок тысяч человек в год и при этом не страшатся организованной преступности и даже процветают. А может, потому и процветают, что им не надо кормить эти пять миллионов, которые, по понятным причинам, являются самой активной частью населения?!

Впрочем, анализ дел, которые мне приходится читать на Комиссии, показывает, что в чистом виде 60 процентов заключенных на момент ареста нигде не работали. Если к ним прибавить пенсионеров, студентов, бомжей и так далее, наберется еще 20 процентов. Остается всего 20 процентов трудяг, на хребте которых Россия пытается выскочить из экономического кризиса. Но выскочит ли? Или всю жизнь будем клянчить за океаном куриные ножки?

Конечно, неблагополучие в социальной сфере увеличивает и без того переполненные тюрьмы России. Статистика утверждает, что из общего количества заключенных 75 процентов сидят за мелкие преступления, в основном кражи. Давайте-ка попробуем вникнуть в эту цифру и посмотреть, что за ней реально скрывается. Это только кажется, что все преступники на одно лицо: злодейское, особенно когда их демонстрируют на телеэкранах. А нам, по нужде, приходится вглядываться в судьбы людей, чтобы понять, каковы они на самом деле и как дошли до жизни такой. И тут начинаются открытия, о которых с телеэкрана вам никто не расскажет.

Я когда-то рассказывал историю сельской труженицы, которая стащила десять литров молока (для троих малых детей!) и получила четыре года тюрьмы. Потом я привел калькуляцию, где стоимости украденного молока противопоставлялась сумма расходов на судебные издержки, содержание в тюрьме и сиротство оставленных без присмотра детей. Но всем тогда показалось, что это из ряда вон выходящий случай. Так вот привожу только дела, которые прошли недавно (не все, всех очень много!).

Сергей Оголь (подросток) проник в автомашину и похитил магнитолу стоимостью 400 р. Осужден на 4 г. 3 м.

Анфинагентов проник в сарай и украл 7 гусей на сумму 470 р. Осужден на 5 лет.

Арамачев (подросток) украл из автобуса 2 зеркала на 203 р. Осужден на 3 г. 2 м.

Михайлова Нина украла на рынке сумку с продуктами на сумму 116 р. Осуждена на 3 г. 6 м.

Медникова Елена (18 лет) стащила в гостях шапку, осуждена на 3 г.

Лебедь Светлана совершила в общежитии кражу женских сапог. Осуждена на 4 г. 6 м.

Белозеров Алексей украл на рынке пару кроссовок: 3 г. 2 м.

Батищева Ирина украла из погреба 2 ведра картошки стоимостью 40 р. Осуждена на 4 г.

Слюедов Сергей залез в сарай, похитил 10 кур (стоим. 300 р.), осужден на 2 г. 5 м. Далее, когда выяснилось, что он похитил с дачных участков 22 кг лука, срок увеличили до 3 лет 3 м.

Мутовкин Сергей (17 лет) выкопал с чужого огорода 2 мешка картошки на сумму 250 р. Осужден на 3 г. 6 м.

Лукаш Владимир за кражу из сарая пяти кур: 4 г. 1 м.

Но и это не рекорд – мальчишку, взявшего варежки у ребенка, а на следующий день вернувшего их по просьбе матери, осудили на несколько лет, а другой подросток осужден за несколько пустых мешков, которые он даже не успел украсть.

Этот список, повторяю, можно продолжать долго. Но нетрудно заметить, что большинство этих ужасных преступников – люди низов, беззащитные юридически и чаще всего безработные. И, к сожалению, много среди них не просто молодежи, а обыкновенных подростков, из которых система формирует завтрашних урок и профессиональных преступников: пожирая мальков, как щука собственных детей, она пропускает их через «конвейер расчеловечиванья», как сами заключенные его называют: свобода, тюрьма, и снова свобода, и снова тюрьма, и так уже до конца жизни. Но вначале-то – те самые пресловутые двадцать два килограмма лука, которые весят тонну нашей жестокости.

Свидетельствую собственной жизнью, много раз за украденную пайку хлеба мог и я влететь в тот конвейер, как влетели и исчезли навсегда мои бывшие дружки по колониям, тогда бы не стоял перед вами, истерзанный все теми же вечными вопросами, как оберечь другую молодь от этого большого несчастья.

Краснокожая паспортина

Знаменитые стихи Маяковского о паспорте, который он достает из широких штанин, мы, конечно, знали наизусть, и особенно торжественно для слуха звучали слова: «Читайте, завидуйте, я – гражданин Советского Союза!» Поэтически узаконенный образ паспорта между тем был для любого гражданина СССР не столько предметом гордости, сколько жесткого и многостороннего государственного контроля. Заглянувшему для любопытства в ваш паспорт обычному участковому не может не открыться вся ваша жизнь, до донышка, и не только место и год рождения, но и национальность, и все адреса проживания, и состав семьи: жена и дети, и даже отношение к воинской службе. Кроме фото есть образец подписи. Тут же отмечены почему-то номер сберегательной книжки и все данные о заграничном паспорте.

По сути, это досье, которое дает возможность полностью контролировать нашу личную жизнь, а при случае вмешиваться в нее. Тем более специалисты утверждают, что по серии паспорта можно определить человека, который прежде был осужден, а у чеченцев и других кавказцев, как бы они ни хотели скрыться, серия в паспорте тоже особая.

Вся история паспортизации в нашей стране связана с попыткой держать под жестким контролем жизнь человека от рождения до смерти. Свободолюбивый господин Ленин в борьбе с царизмом еще в 1903 г. (сто лет назад!) требовал уничтожить паспорта, ибо в других странах Европы уже тогда их отменили, а в Америке их никогда и не было. «Разве это не крепостная зависимость, – писал он, – разве это не издевательство над народом?» Но с приходом к власти большевиков как раз и начинается тотальная паспортизация России: сперва трудовые книжки (по сути, те же паспорта) и далее, в 32-м году, за подписью Калинина, Молотова и Енукидзе вводится по всей стране единая паспортная система с непременной пропиской по месту жительства.

В строго секретном протоколе № 4 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) по этому поводу есть такие слова: «В видах разгрузки Москвы и Ленинграда и других городских центров… от скрывающихся в городах кулацких, уголовных и других антиобщественных элементов…» Понятно уже, кто «скрывался в городах», – это приехавшие на работу из разоренных и голодающих деревень крестьяне после организации в них колхозов.

Так, моему дяде Викентию, видимо, тогда повезло, он бежал из деревни в Смоленск, будучи раскулаченным за принадлежащую ему лошадь, и устроился чистильщиком паровозных котлов, проработав 40 лет, и до самых брежневских времен он тщательно скрывал свое прошлое. А вот уже в 1935 году по записке Ягоды и Вышинского «в целях быстрейшей очистки городов от уголовных и деклассированных элементов» назначаются «тройки», а уж как они очищали, можно себе представить.

В 40-м году по распоряжению Берии вводятся 1-я и 2-я категории режима проживания: это Москва, Ленинград, Киев, Баку и множество других городов, где категорический запрет на проживание лицам, судившимся за контрреволюционную деятельность, лицам, приехавшим на работу и т. д.

Но главная задача паспортизации, конечно, это закрепить крестьянина в колхозах, ибо сельские жители паспортов не получали. Уехавшие из колхоза без паспорта могли быть осуждены до двух лет. И лишь армия, как мы помним, позволяла молодежи избежать возвращения в деревню, что они и делали. Но молодежи в деревнях уже не оставалось.

Еще 1973 году, кажется недавно, 128 городов были закрыты для проживания осужденных, а 62 миллиона сельских граждан не имели паспортов. Только к 81-му году окончательно тоталитарная система уравняла жителей страны, а социалистическое рабство было закреплено в ужесточении прописки в режимных городах, и даже при Горбачеве вводились запреты на пребывание бывших зэков в Москве и еще в 70 городах.

Мой друг-поэт в ироничных стихах, посвященных как бы собаке, написал: «Твоей родословной страницы печатями закреплены, и ты проживаешь в столице на зависть собакам страны…»

И хоть ныне, через сто лет, дело с пропиской мы, кажется, решили, приблизившись не только к Европе, но и проклятому царскому времени, то полицейский надзор никак не ликвидирован, ибо существуют паспорта. И даже скоро выдадут новые. И, захватывая паспорт по пути на работу, да просто выходя на улицу, так, на всякий случай, без него ни письма, ни денег на почте не получить, мы не очень-то задумываемся, что он вносит в нашу и так еще незащищенную жизнь еще большую опасность, предоставляя любому представителю власти, да что власти, участковому милиционеру, узнавать о нас то, что должно, по сути, быть нашим личным делом.

Круговорот беды в природе

Переваливает на март, а зима, будто нагоняя упущенное, завалила столицу снегом по самую макушку, и сразу – катастрофа. Метеорологи срочно подсчитывают, сколько десятилетий не выпадало в одночасье столько осадков, водители клянут дороги, постовые – водителей, прохожие и тех и других, а власти, по привычке, находят себе оправдания ссылками на климат, на неожиданность, на временные трудности, даже на Америку, которая, увязнув и в более мелких снегах, потерпит крушение. Но при всем уважении к мэру насчет Америки это он зазря, снега там и правда немного, но зато они выдерживают такие ураганы, которых не дай бог никому, и при этом не просят в международном банке ссуду на восстановление. Ссылались бы тогда уж на Финляндию или Норвегию, что ли, где климат, как известно, не легче, а заносов и всяких катаклизмов по этому поводу почему-то не наблюдается.

Москва, если подсчитать, стоит почти девять веков, и снега бывало до крыш, а катастроф не было, и паники не было, и городские главы не ссылались на непредсказуемость зимы, а выходили тотчас, не ожидая команды от государя, дворники в белых фартуках и чистили дороги и дворы.

Кстати, о дорогах в те времена: егерская тройка от Петербурга доезжала до Москвы быстрей, чем нынешние «Вольво», а почта, скажем, из Риги в XVIII веке доходила до столицы за одни сутки. За один световой день доставлялась и стерляжья уха царю-батюшке из Нижнего. И не прокисала дорогой.

Да мне отец рассказывал, что за каждой деревней даже у них на скромном шляхе Смоленск – Рославль была закреплена своя верста-другая и каждый день чуть свет люди выходили, ровняли, убирали, почти вылизывали, так что дороги были на загляденье. Но я сейчас о Москве.

Проходя по двору в центре Москвы и утопая по колено в снегу, однажды я прикинул: четыре подъезда, в каждом на десять этажей сорок квартир, или около пяти сотен человек. Да если бы каждый десятый вышел и несколько раз лопатой махнул, двор был бы чист. Но толкут снег, увязают, клянут кого ни попадя, но снег не отгребут даже от собственной машины: пущай, мол, это власти делают. А те ждут, когда придет весна и снег сам растает. Это и есть круговорот воды в природе. Когда она сама все за нас делает. Круговорот беды в природе – было бы точней.

Ну а где же все-таки традиционные московские дворники, которые могли бы спасти столицу? Опять гонят солдат из строительных батальонов, коими во все времена затыкали дыры и даже пустующие залы некоторых прогорающих в советское время театров. А где мужчины, черт побери, где студенты, которые подзарабатывают в свободное время? Да вот уже подсчитано, что на охране частных контор и коммерческих ларьков по России задействовано около миллиона человек, целая вооруженная до зубов армия, в основном молодые мужчины в расцвете лет. Им бы землю пахать, лес пилить, стога метать – цены бы не было! А они, глядь, билетики на стоянках машин продают, в дверях банков и магазинов как манекены торчат, мучаясь от безделья и толстея, часами рассматривая прохожих.

А если к ним добавить милицию, там тоже далеко не сотни, а тысячи молодых мужчин, то выходит, что будем утопать не то что в снегу, а в навозной жиже, но все равно будем ожидать помощи, пока заграничные фонды по спасению, Сорос, или Форд, или кто-нибудь еще не пожалеет да не поможет. А откопав, еще и куриными ножками угостит.

Менты и подростки

Мы знаем давно, что менты – люди жесткие, а порой и жестокие. Да я и сам от них натерпелся немало во время моего бродяжничества по военным тылам в детстве. И били, однажды до крови – в метро станции «Комсомольская», за три копейки, сунутые в билетный автомат вместо положенных двадцати; и сажали, и обирали, хотя что у меня можно было взять! Но бывало и по-другому: так, однажды от ограбившего меня мента, который не платя забрал у меня яйцо (я торговал на рынке у вокзала яйцами), меня защитил начальник люберецкой милиции, это был сорок шестой год…

Встречались потом в жизни и другие приличные работники милиции, запомнился, например, лейтенант Саша Марков из Ялты, сердобольный человек, служащий в лаборатории криминалистики… Но как истинный образец настоящего милиционера остался в душе мой первый защитник – начальник люберецкой милиции, не давший в обиду последнего из бросовых рыночных пацанов…

Почему я возвращаюсь к образу этого человека? Это вы поймете, прочтя письмо, которое я получил с родной стороны, Смоленщины, где недавно повезло побывать. Письмо от начальника УИНа (Управление исполнения наказаний), полковника Захарова, проще – самого главного человека, который осуществляет нелегкую милицейскую службу: в его подчинении колонии, СИЗО, тюрьмы.

Отринем привычное представление о том, что лагерь – это ГУЛАГ. Другое время, и нечто непоколебимое, прочное, неизменное в этой железной структуре уже дрогнуло и сдвинулось в сторону смягчения. И это более всего стало заметно по людям, которые служат в этой системе, верно исполняют свой долг, не самый почитаемый в народе.

Могу утверждать, что мирное население моей страны может спать спокойно: осужденные преступники действительно под замком, и люди, которые это делают, в большинстве своем среди всей нашей разрухи и распада не разложились, не коррумпировались и служат, как, скажем, служат пограничники, неся свое нелегкое охранное бремя. Я вспоминаю начальника колонии в Торжке, где однажды пришлось побывать, который пекся о своих заключенных, ибо не на что было их кормить и согревать зимой; о руководителях псковского УИНа, о встречах с руководством прославленного изолятора под названием «Матросская Тишина», где служащие волновались по поводу умирающего от туберкулеза зэка и просили (лично!) его помиловать и перевести в обыкновенную больницу, в которой, на свободе, он, может быть еще оживет.

Все это люди иного поколения, среди них много молодых, образованных, принесших в жесткую структуру ГУИН свои цивилизованные понятия о тюрьме, которая может быть изолятором, но никак не пыточным местом, где человека унижают и доводят до скотского состояния. Как ни странно и непривычно, именно эти люди по своей инициативе заводят разговоры о милосердии. Да вот хотя бы письмо-обращение полковника Захарова Анатолия Алексеевича, моего земляка, поднимающего не только вопросы общего характера об исполнении наказания, о них сейчас поговорить нет места, но и вопросы о подростках, о которых, если по чести, со времен двадцатых годов никто у нас, кроме милиции, и не печется.

А потуги нынешних властей, допустивших целую армию в три миллиона беспризорных, в будущем вполне подготовленных и уже организованных преступников, остаются не более чем сочувственными словами и депутатской болтовней. На этом фоне письмо человека, который не только все знает из первых рук, но кровно заинтересован в обережении и сохранении подрастающих ребят, особенно ценно. Вот оно.

Обращение к жителям Смоленска и Смоленской области. ПРОЯВИТЕ МИЛОСЕРДИЕ. Горько и больно осознавать, что десятилетний экономический кризис сильнее всего ударил по тем, в чьих руках наше будущее, – нашим детям. На их глазах творится беззаконие, сильные помыкают слабыми, деньги правят миром. С криминализацией общества и молодеет преступность. На сегодняшний день в следственных изоляторах городов Смоленска и Вязьмы 137 несовершеннолетних преступников. По установленному порядку все они после осуждения направятся к месту отбывания наказания. Кому повезет – в Калугу, другие – в Ставропольский край. Удаленные за пределы области преступники на год-два, а то и на все пять, оказываются полностью выключенными из привычной обстановки, теряют социальные связи и, вернувшись домой, нередко чувствуют себя неприкаянными, очень трудно приживаются на свободе. Даже близкие родственники порой не в силах сохранить в душах своих оступившихся чад добрые начала. Не каждая мать может сегодня набрать денег, чтобы поехать за сотни километров на свидание. Эти и другие причины настоятельно требуют открытия в области своей воспитательной колонии, в которой желают отбывать и 75 % несовершеннолетних, следующих транзитом через изоляторы области. Решение об открытии колонии принято. Строительство ее началось. Однако выделенных внебюджетных финансовых средств недостаточно, и строительство фактически законсервировано. Открытие Смоленской воспитательной колонии позволит при воспитательном воздействии на несовершеннолетних преступников сохранить связь с семьями, а также обеспечить рабочими местами свыше 300 жителей г. Смоленска и Смоленского района. Мы обращаемся с просьбой ко всем, кому не безразличны судьбы трудных подростков, – проявите милосердие, окажите посильную финансовую и материальную помощь в строительстве детской колонии.

214018 г. Смоленск, ул. Кирова, 43-а.

Расчетный счет: 40503810200000001139,

БИК 046614001;

ИНН 6730016879 в ГРКЦ ГУ ЦБ РФ по Смоленской области.

Контактные телефоны: 3-38-19; 3-52-39.

Письмо, кроме полковника А. А. Захарова, подписали митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл, депутат Госдумы РФ А. И. Лукьянов, уполномоченный по правам человека в Смоленской области В. Н. Осин.

Ну что же, слова о добрых началах в душах заблудших и оступившихся, исходящие и от имени нашей милиции, меня особенно греют и кажутся симптоматичными на фоне иных, более громких, призывов к жестокости. И касаются они не только Смоленщины. Что до просьбы смолян, то проживают они не только в области, но по всей России, и у них-то, мне известно, особенно развито чувство землячества и своего смоленского патриотизма. От них особенно я жду поддержки.

О Кнуте Гамсуне и возвращенной книге

Исполнилось тому лет двадцать, как написал я одну из своих счастливых книг «Ночевала тучка золотая». Это была тихая осень в Переделкине, период в моей жизни особенный и трудный, в смысле быта, и легкий, почти отрешенный, ибо отрешили меня не по моей воле и от Союза писателей, от журналов и издательств, и можно было, не заглядывая наперед, творить лишь для себя. В ту пору выражались: «писать в стол».

Это были не просто воспоминания о моем пребывании в Чечне в 1944 году, которая уже не была Чечней, ее всю вывезли в ссылку, а нечто обжигающее, даже на расстоянии от дальнего детства, опасное, когда к нему прикасался лишь краем памяти, не говорю о душе. Конечно, лишь по воле случая, хотя и все случайное от Бога, я стал невольным свидетелем изничтожения Сталиным народов Кавказа, да и сам я выжил тогда чудом – может, моя крошечная жизнь и была нужна, чтобы об этом рассказать.

Непонятным образом сохранившееся под завалом других пережитых событий, оно годами тлело и сжигало мое нутро. И от этого пожара надо было как-то спасаться. Хватило пятидесяти лет жизни, а потом четырех-пяти месяцев, в крошечной продуваемой ветрами комнатушке Дома творчества, чтобы оно было с болью исторгнуто и отдано бумаге. С тех пор и до сего дня я ни разу этой моей повести целиком не читал. Прочитать для меня значило бы пережить все сначала. Но догадываюсь о том, насколько она удалась, по реакции тех, кто ее читал. До меня долетает ее отраженный свет.

Первыми, это понятно, повесть читали друзья, среди них известные литераторы, их письменные послания я берегу. Вторыми, наверное, были читатели из КГБ, я узнал об этом нескоро, но почувствовал их железную хватку уже тогда. Ну а потом были и сами читатели, после того как годы спустя повесть, хотя и с многими купюрами, была опубликована в журнале «Знамя» весной 1987 года.

Я тогда пережил такое, о чем и не мечтал: бурю писем, исповедей и сочувственных слов ко мне и к моим героям Кузьмекышам. Каюсь, я не смог тогда ответить на все эти послания. Когда-нибудь я расскажу об этом поподробнее, если хватит времени и сил, и приведу письма, свидетельства, документы, которые я храню как самое драгоценное.

Но вот на днях я получил письмо, первое такое за эти два десятка лет. Ну, понятно, были послания и от чекистов, соучастников тех далеких событий, у которых руки в крови, но даже они почему-то не были столь агрессивны и иной раз, втайне, исповедовались в своих тяжких грехах. Так вот о письме, которое я получил. Хочу привести его целиком с фамилией и адресом автора. Если, конечно, он существует. Читатели сами, вживую, могут потолковать об этих проблемах в Интернете или на страницах нашей газеты, если не с автором письма, чей голос из Петербурга напомнил мне о классических временах III Отделения жандармов и его литературных агентах типа Ф. Булгарина (хоть те свои доносы писали куда изящнее), но можно ведь поговорить и между собой.

Ну а теперь письмо.

«Анатолий Игнатьевич! Как известно, в начале нынешней чеченской войны ваши кичащиеся своим «гуманизмом» миролюбивые единомышленники в свое время мечтали: «вот пойдут из Чечни гробы» – и общественное мнение повернется к ним, чеченолюбивым пацифистам, передом, а к «этой гадкой войне» совсем другой частью тела. Сегодня, когда в гробах (в том числе генеральских) недостатка вроде бы нет, но о «мирном процессе путем взаимных переговоров» вспоминают только чеченские прихвостни, а инициатор войны Путин выбран в Президенты России, Вам и Вам подобным это, может быть, непонятно, так могу объяснить: есть такая вещь, как инстинкт национального самосохранения. Сейчас мы имеем возможность наблюдать его в действии. Тем же, кто этого не понимает, нужно давать полезные уроки. Как мне кажется, Вы продолжаете настаивать на том, что в кавказском конфликте «горные горцы» – это всегда невинные жертвы, потому что сознательно или бессознательно заступаетесь за единственную Вашу талантливую книгу. Именно поэтому я считаю нужным вернуть ее Вам. Когда-то я над ней плакал, а сейчас мне не нужна книга, где оправдывается и извиняется зверское убийство «горными мстителями» ребенка, вся вина которого в том, что ему предложили из голодной и холодной Москвы поехать в сытый и теплый Кавказ – и он согласился. Думаю, Вам известно: именно так, возвращением книг, карали норвежцы Кнута Гамсуна за сотрудничество с гитлеровцами, вернейшим союзником которых был (и, похоже, остается) чеченский народ. Не обессудьте, другого подарка к 55-летию победы над нацистской Германией у меня для Вас нет!

Цыпин Евгений Абрамович,

198332. СПб., ул. Маршала Казакова, 28, к. 1, кв. 175

тел/факс (812) 143-66-57

E-mail: E_Tsypin@softhome.net».

О себе говорить не буду, я пережил войну и знаю, насколько она страшна. Ну а «кичащиеся гуманизмом единомышленники» – пацифисты, то бишь тот же Сергей Ковалев, Явлинский и его партия, некоторые газеты, иди, скажем, телестудия НТВ (на которую тут же, за те же на всю страну показанные гробы, прикрикнули газовые магнаты, пообещав что-то там перекрыть… газ или скорей всего кислород), как раз именно они много сделали, чтобы тех жертв в этой войне было как можно меньше.

Но остаются еще и главные пострадавшие – солдатские матери. Для них обвинение типа «чеченские прихвостни» звучит уж совсем кощунственно, и для тех, кто не успел схоронить своих пропавших детей от прошлой чеченской войны, и нынешних, которые оплакивают сегодня, сейчас, своих, а значит и наших, детей, и которые, конечно, плевали на эти самые упомянутые в письме «полезные уроки», им живой ребенок, живой отец маленьких детей нужен. Такой вот у них здоровый инстинкт национального самосохранения.

О том и размышлял, листая свою и как бы уже не свою книжку… О господи, я бы первый пожертвовал этой книгой или вовсе от нее отказался, если бы могла она спасти хоть одну жизнь из тех, что сегодня мы теряем там, в Чечне. Да, забыл упомянуть, что, обратившись к «Биографическому словарю», нашел я, среди прочего, о Кнуте Гамсуне, который «изобразил… сложную жизнь человеческого сердца, воспел красоту и силу любви…»

Тем, думаю, и живо человечество, что более помнит о воспетой красоте, о силе любви, чем о зле и ненависти, которыми до сего времени питаются многие из нас. Последнее тоже инстинкт, только волчий, поможет ли он национальному самосохранению, о котором так печется автор письма?

Ой, родная, отцовская, что на свете одна…

Слова эти я взял из стихов моего земляка поэта Александра Твардовского, которые в виде листовки были сброшены в тыл немцев, на Смоленщину, в 42-м году. Целиком же первая строфа звучит так: «Ой, родная, отцовская, что на свете одна, сторона приднепровская, Смоленская сторона… Здравствуй!»

Так и звучали во мне эти слова, как песня, как рефрен, когда через много лет – кажется, лет так через двадцать шесть, посетил я снова родные отцовские места: сперва Смоленск, пригороды и далее Рославль, а потом и деревню Белый Холм. Хотел заехать в Сельцо, на родину великого поэта, да не по пути оказалось. Зато памятник Твардовскому, где сидит он на бревнышке, как бы беседуя о житье-бытье со своим героем Васей Теркиным, я осмотрел и даже сфотографировался, ибо стихи про бойца, да что стихи – всю поэму практически знал наизусть, меня в армии так и звали – Теркин. И в стихах подражал, но к любимому поэту, хоть несколько раз повезло быть совсем рядом, постеснялся подойти, слишком сильно любил.

А смоляки чтут своих великих земляков. Тут прямо-таки музыкальный памятник Глинке, и поэту Исаковскому, и Рыленкову. Да и сам город хорош: чист, просторен, зелен, не изнасилован машинами, много детей и молодежи. Оттого, наверное, много было молодых лиц в клубе на моей литературной встрече. Порадовали мои земляки своим особо милосердным отношением к теме Чечни. Из нескольких сотен читателей ни один не поддержал эту чудовищную войну. Да, в общем, это и понятно. Сами от войны настрадались. Смоленщина – одна из самых несчастных российских провинций, понесшая от войны такой урон, что до сих пор не восстановила довоенный уровень населения, хоть прошло без малого шестьдесят лет.

Есть в прошлом моих земляков и такие трагические страницы, как Катынь (смоляки делают ударение на первом слоге), это предместье Смоленска, где в роскошном сосновом бору сталинский НКВД расстрелял десятки тысяч человек: поляков и русских. Если бы не знать, а попасть в такой бор ненароком, то мог бы показаться он светлым, золотистым, солнечным. Хотя, по свидетельству очевидцев, доступа сюда не было, а на костях заключенных стояли дачи тех же энкавэдэшников, которым близость убиенных никак не мешала наслаждаться природой. Сейчас усилиями тех же смолян возводится тут мемориальный комплекс, вот уже скоро открытие, и поляки каждое имя, комилек удалось восстановить, выбили на металле и едут сюда, кладя букетики цветов к подножию огромного креста, что у входа на кладбище. Наших родных захоронений куда больше, но дощечек нет, они даже не все раскопаны, и сопровождавший нас молодой прораб-строитель Андрей Рыбин только и произнес несколько слов: «В голове не укладывается… Кошмар, что тут творили…» А на вопрос, где еще захоронения, показал в лес: «Там смотрите, где земля осела, где провалы… да весь лес в них…» И точно. Мы пошли по дорожке, а потом по тропе, встречая тут и там провалы земли, которые были помечены вбитыми в землю железными трубами… Господи, сколько же трагедий скрыто в них, мы еще до конца и не знаем!

Ну а на родину отца, в Белый Холм, я попал благодаря землякам из УИНа, спасибо им. И лично полковнику милиции Медведеву Владимиру Ивановичу спасибо. Организовал машину, все приготовил, привез… Первый раз побывал я в деревне до войны, в классе втором, и запомнил избу, деда с бабкой, пирог с картошкой, землянику в лесу. А отец мой, ровня Александру Твардовскому, бегал с ним в школу, тоже во второй класс, из соседних хуторов: Загорье и Радино. В последний же раз приезжал я сюда с отцом, который был в моем нынешнем позднем возрасте. Так и сказал: попрощаться. А привечала нас дальняя родня: Нина и Михаил, которые переехали из ликвидированной деревни Спасской сюда, в Белый Холм, на центральную усадьбу. Михаил, тракторист, похвалялся новым местом, на окраине у болотца, где поставил он избу – четырехстенок под железной крышей, произнеся громко, что это усадьба Михаила Гашкей.

Так его звали в деревне: мать Ташка, которая купила у моей бабки дом. Ну а бабка моя Варя, когда дед Петр перед войной помер, переехала жить к нам, в Люберцы, а 17 июня сорок первого вернулась продавать избу, а тут война и немцы… Деревню сожгли, а она умерла в «салаше», в окопчике, залитом водой. Так рассказывала при встрече Ташка, у которой один глаз был выбит осколком мины. Хоронили, мол, Варю ночью, тайком, на зеленом холме, на сельском кладбище в ногах у деда. А потом, уже в шестидесятые годы, привезли мы с отцом туда и поставили железный крест.

Отец водил меня по родным местам, собирал в кружку душистую землянику, ходил за водой на криницу, что у Черного Вира, ловил раков в речке Свиной, а белобрысый Санек, сын Михаила, второклассник, пока мои ленивые юнцы прохлаждались на берегу, все топал за отцом по горло в воде, сгоняя с его спины назойливых слепней. Санек и запомнился тем, что был настоящий деревенский мужичок, основательный и серьезный, не чета моим городским лоботрясам. «Слышу, крикнули – Саня! – Вздрогнул, нет, – не меня. И друзей моих дети вряд ли знают о том, что под именем этим бегал я босиком…» – писал Твардовский. И вот другой Саня… тоже босиком.

Отца давно нет. По Рославльскому шоссе через Починок просторными полями, сплошь в одуванчиках, въезжаем мы в Белый Холм. Минуем речку Свиную, спрашиваем у продавщицы в магазине, с полками такими же пустыми, как в прежние времена, даже хлеба нет, где живут Бородавкины. «А у нас все Бородавкины», – отвечает она. И лишь на имя Михаила Гашкей реагирует сразу: «Он-то помер… И Нина померла. А их сын Саня Новиков женился, жена его в магазине работала, а теперь почтальоном, да вы их найдете!»

Дом у них теперь не тот, что я запомнил, а новый, кирпичный. На стук выглядывает пацан, ровесник того Саньки, тоже светловолос, только с рыжиной, объясняет, что папка на работе, в лесу, деревья пилит. Зовут нового Саньку Женей. Такой же мужичок, серьезный, основательный, учится опять же во втором классе. А Саня ныне высокий, худощавый, с усами, смуглый уже от весеннего солнца, но глаза все те же: ясно-голубые. Мы все вместе едем на зеленый холм, на кладбище, и с помощью Сани и Женьки отыскиваем родную могилу. Пока приводим ее в порядок, выпалывая жгучую крапиву, полковник Медведев стелет газетку и раскладывает выпивку и угощение. Поминаем деда и бабку, потом Нину с Михаилом, а Саня рассказывает про деревню, что на заре перестройки организовали они ферму: восемьдесят коров и телят, техника, машины и т. д. Взяли кредит на пять лет, но разорились. Налоги опять же. Работы в деревне практически нет, пилят они березу и сдают на мебельную фабрику по двадцать четыре рубля за кубометр. А тут как увидел, говорит, в лесу: черная машина, да полковник милиции, да еще кто-то в кожанке… так и решил, что это за мной… По поводу налога…

Посмеялись. Хоть смешного-то мало. Расстались у магазинчика, уже другого, крошечного, но уже коммерческого, тут все было: и пепси, и жвачка, и даже бананы с яблоками. Женька знал все цены и лишь глазами спрашивал: можно? Мы его подбадривали: валяй, мол, бери, пока дают! Мы нагрузили рыжего Женьку пакетом со всякими сластями, и пошагал он домой, крепко прижимая фирменный пакет к груди. А мы простились с Холмом и Саней. Надолго ли… Вот еще бодримся, еще мечтаем, что надо бы как-нибудь заехать подольше, чтобы Женьке книжек привезти, Санька поддержать да могилку украсить… Наш спутник полковник Медведев уверяет, что теперь они и сами могилку поберегут и дощечку памятную сделают… Вот будет в июне в Сельце праздник в память Твардовского, приезжайте, говорит он. Я киваю. Ну что сказать. Разве что стихами поэта… «Скоро ль, нет ли, не знаю, вновь увижу свой край… Здравствуй, здравствуй родная… сторона. И – прощай!»

Саньку на прощание я дал деньги для приведения могилок деда с бабкой в порядок. Только спросил: Саня, а сколько надо, чтобы кирпичиком обложить и чтобы красиво? Он завел голубые глаза вверх, подсчитывал… сказал, что на горючку дорого выйдет, чтобы тот кирпич подвезти. Ну сколько? – повторил я. Он назвал неуверенно сумму, не столь уж большую, я ее удвоил и сунул ему в руку: сделай, за мной не станет. Он с охотой кивал. Но ничего не сделал.

Позвонил в Москву полковник Медведев: дощечки, мол, сделали, повесили, а вот могилку ваш Саня так и не прибрал. Да он, говорят, пьет… И жена его пьет, потому из магазина уволили…

От баньки до банка…

У моего отца было три любимых занятия, которые он умел замечательно делать: сажать лук на продажу, мочить яблоки и что-нибудь этакое мастерить, строить. В последние годы жизни, это было до девяностых годов, он пристраивал сверху дома, который тоже срубил своими руками, собирая материал на свалке, еще и мансарду. И для пользы, и для красоты. А потом пришел инспектор из района и велел ту мансарду разрушить: не положено. Отец разрушил. А через полгода, затосковав без дела, снова построил мансарду, другую, еще краше, и снова пришел инспектор и снова приказал разрушить. Так повторялось несколько раз. Отец ему уже и бутылку ставил, задабривал, и рубли мятые совал, но приходил другой, и не было им конца. Сейчас стоит домик отца без мансарды, извели человека, и пропала красота. А инспекторы те живы, они зеленые мухи на помойке, неизводимые, вечные. Построили мы, скажем, баню: тут возникает пожарник. Нельзя. Но если ему приплатить, то можно. Или бойлерная на даче, от которой топится много домов и все получают тепло. Оборудование там старое, хоть и добротное, но уже как бы не по норме, и запретить и закрыть и оставить пенсионеров без тепла можно хоть несколько раз в сутки, что иногда и делают районные инспекторы. А вот уж год, как не видно их и не слышно. Как же так, думаю, районная помойка и без мух, что-то на Россию не похоже. Взял бутылку, пошел к председателю кооператива, поговорили за жизнь, и открыл он мне тайну обновленной России: инспектор тот районный, которого теперь в глаза никто не знает, аккуратно получает у нас зарплату Мы уйдем, а он будет за наш счет жировать еще следующее тысячелетие. Вроде бы ясно: убрать помойку, и мухи сами пропадут. Но в том-то и дело, что помойка нам всем нужна, попробуй тронь, мигом поднимется Дума, это о детишках замерзающих им некогда подумать, они на лапу не дадут, да и времени нет, надо новый гимн разучивать, флаги перекрашивать. А тут в мгновение при помощи самых опытных говорунов докажем, что от помойки нам всем общегосударственная польза, за нее двадцать миллиардов отвалят, если ее еще больше увеличить. И любая человеческая логика бессильна: мухи свое помойное добро в обиду не дадут. И законом ту помойку оградят, и пушками защитят.

Пока пожарники и жэковские инспекторы сараюшки у пенсионеров обшаривают, так называемые налоговики (те же мухи, только пожирней) по крупным банкам да по магнатам шарят. И все опять по закону. Я не знаю, как выглядит налоговая дама, что пришла в роли пожарника ликвидировать чего-то там задолжавший «Медиа-Мост», а вместе с ним независимые станции, которые мы как раз любим смотреть или слушать, но могу представить, что у нее очень справедливый, решительный взгляд, праведные мысли и честные помыслы о пользе, которую она совершает и для государства, и для нас с вами. И правда, если верить ее словам, в действиях налоговиков нет никакой политики, как, впрочем, и у моего пожарника, но тут уже бутылкой не отделаешься, тут всю собственность из дому вместе с хозяином вынесут, да еще и в тюрягу запрячут, зачем, мол, столько нажил. И все, как говорят, по закону. Исполнители исполняют, а мы даже как-то исподтишка злорадствуем: у соседа дача сгорела, а все-таки приятно. Я, если честно, никогда не встречался в жизни с магнатами, по телевизору лишь смотрю, и не все они мне на внешность приятные, а там еще яхты, особняки, отдых на каких-то островах. Но вот открываю книжку и читаю про их Форда с Рокфеллером и прочими Дюпонами, которые и сами богатели, и Америку заодно сделали небедной, а теперь их наследники не только картинные галереи и прочее искусство субсидируют, но и России помогают. (Для несведущих: больницы для заключенных, продукты для беженцев из Чечни и т. д. – это все они, они, те самые «Форды», богатеи проклятые.)

Вот я и раскидываю мозгами, не оттого ли мы такие бедные, что все время кого-то разорить хотим, сегодня магнатов, завтра других, победней, а послезавтра и до моей баньки доберутся. Как добрались до мансарды отца. И пока пожарников и инспекторов нет, живу тихой жизнью, в баньку ту хожу и с опаской вслушиваюсь в речи депутатов: не вернут ли на площадь Железного Феликса, не сгонят ли партсобрания, не придавят ли заодно с Чечней татар или монголов, не введут ли запрет, как уже было, на приемники в домах.

Тут уж, думаю, мой бедный отец не выдержал бы, схватил в сердцах топор и срубил бы все, что за последний десяток лет мы с вами понастроили: любимая телестанция НТВ – под корень, «Эхо Москвы» – тоже… Да все остальное, что трудом частных лиц, без помощи со стороны создано и никому, кроме помойных мух, не мешало, нужно убрать, потому что… А вот – почему? Да потому что НТВ или «Эхо Москвы» и другие, как та отцовская мансарда, стоят сами по себе, и пользы государству от того, что они украсили чью-то жизнь, нет никакой. Логика-то все та же, что с отцом: сегодня мансарда, завтра добротный дом, а там, дай волю, захочется в том доме читать свободные газеты и смотреть свободное от властей телевидение. С таким народом уже не пожарники с инспекцией, а ОМОН не справится, он и голосовать за гимн не станет, и навозную российскую кучу, глядишь, разметет.

Песенка о Льве Разгоне

У Разгона в жизни были три главные даты: день рождения: 1 апреля (сейчас бы ему исполнилось 92 года); день памяти его любимой жены Рики: в этот день он молча брал машину и уезжал на кладбище; а еще – день смерти Сталина: 5 марта. Накануне, поблескивая голубым глазом, он весело сообщал, что завтра никуда не пойдет, а напьется. И мы понимали: отдав по воле великого тирана 17 лет ГУЛАГу, он будет вспоминать своих лагерных дружков и пить за их память. Впрочем, он не был одинок: я помнил, как Лев Копелев, тоже отсидевший в сталинских лагерях, собирал своих друзей, из тех, кто выжил в лагерях, на стол выставляли фотографии погибших, и за рюмкой шли воспоминания.

Но сегодня я о Разгоне. Он правдиво описал свою лагерную жизнь в книге: «Непридуманное». И вот что примечательно: ее не тяжко читать. Грустная и светлая проза отягощает совесть, но не отягощает нашего бытия, более того, она обнадеживает и заставляет верить в жизнь. Вспоминая лагерь, где удавалось ему писать книгу о своем детстве для далекой дочери, как завещание, Разгон скажет: «Вспоминать мое счастливое прошлое, рассказывать о нем дочери было наслаждением. Настолько сильным, что в нем растворялась горечь утрат. Мне случалось встречать людей с биографией, схожей с моей, которые утверждали, будто за все годы в лагере не было у них ни одной светлой минуты. Может быть. Всеми нами командовал господин Случай, и, вероятно, мне повезло больше, нежели другим. Что явствует хотя бы из того, что я сейчас пишу эти строки».

Несколько лет назад члены нашей Комиссии по помилованию посетили Бутырку, и Разгон обратил мое внимание на ступеньки: как истерты… сколько же здесь прошло?

– И твои следы тут?

– Да, – спокойно отвечал он.

Я не преминул спросить, помнит ли Разгон свою камеру.

– Ну как забыть! – отвечал он, но подняться туда не захотел, только пояснил, что она этажом выше.

Разгон не умел жаловаться, живописать трудности. Когда его однажды спросили, как же удалось выжить в условиях ГУЛАГа, он с милой улыбкой, кто видел, тот запомнил эту красивую улыбку, пошутил: «Ну, люди в это время на войне гибли, а мы что, мы в тылу отсиживались…» Таким его и запомнили друзья по нашей «помиловочной» Комиссии: в лагерях не скурвился, не ожесточился, не озлился, наоборот, был самым милосердным из всех нас. Это не преувеличение: все мы живые люди, и у каждого свой пунктик: одни не милуют насильников, другие дедовщину, третьи – наркоманов. Лева был ко всем одинаково милосерден, и на его мнение (вроде бы всего один голос) зачастую ориентировались остальные. Мы никогда не называли его старейшиной, но в трудный момент для Комиссии, а таких моментов было немало, мы обращались к нему, мы знали, что он действительно самый старший, не по возрасту, возраст как раз не ощущался, а по совестливости, по безупречности, по чистоте. Это как в оркестре перед концертом, помните, на сцене разнобой инструментов, а потом кто-то одну ноту подаст… И сразу общий настрой. И музыка. И гармония.

Был случай, когда эту внешнюю мягкость подверг сомнению один писатель, в прошлом следователь, человек прямолинейный и жесткий, он обвинил Разгона в беспринципности. Лева так же мягко, он не умел злиться, на выпад отвечал, что им двоим не о чем и спорить, поскольку… «Мы разные, – добавил он. – Ты сажал, а я сидел».

Не помню, как возникла идея призвать его на Комиссию, когда мы зимой 1991–1992 годов составляли первый список. Но помню его ответ по телефону: «Сил для такого дела нет, но нет сил и отказаться…» Ему было уже за восемьдесят. Думаю, мы рассчитывали на его заочный авторитет, а он оказался самым обязательным среди нас. Даже когда прибаливал, приезжал: ему казалось, что кто-то может без него обидеть несчастных. Случилось, мы однажды засомневались, стоит ли человеку сбавлять срок, если ему осталось сидеть полгода. Лева воскликнул: «Да на один день раньше выйти – благо! Там ведь часы, минуты считаешь!»

В трудные времена, когда пенсия не спасала, Разгон, это мы узнали потом, продавал из библиотеки редкие книги. Но никогда он не жаловался на бедность, он и вправду имел необыкновенный талант: в любых обстоятельствах чувствовать себя счастливым. Жил скромно вместе с дочкой, и кто бывал в его крошечной квартирке на Малой Грузинской в блочном доме, поражались тесноте: все свободное пространство было отдано книгам. Но хозяине милой своей улыбкой отмахнется: «Да ведь теплый клозет есть, чего же еще надо!» Я хочу, чтобы вы услышали эту истинную радость обладания после 17 лет тундры теплым клозетом. Но если эту тему продолжить, вы услышали бы от хозяина необидный рассказ про западного корреспондента, который, допытываясь, как удавалось Разгону писать в заключении, воскликнул: «А я знаю, вы, наверное, писали на туалетной бумаге, да?»

Но я, наверное, не совсем прав, сказав, что Лева не умел сердиться. Запомнились его страстные отповеди по поводу вылазок молодых фашистов в газетах, по поводу того же Лимонова. Помню, так совпало, что мы оказались в Париже: у Разгона и у меня были переведены книги на французский язык, и книжный магазин «Глобус» устроил встречу с читателями. Во время выступления из задних рядов раздались неприличные выкрики, а кто-то рядом сказал: «Ну, это Лимонов, ему не терпится попасть в печать!» Я даже немного растерялся: Париж и вдруг – русское хамство. И тут Разгон спокойно и жестко произнес всего несколько слов о том, что он в лагерях видел и не такую мразь, и там их тоже били. Это не просто слова. Многие друзья помнят, как некий литературный чиновник высказался оскорбительно о первой жене Разгона, погибшей в лагерях. Лева выяснил место работы: Институт мировой литературы, приехал, выждал в коридоре обидчика и влепил в его сытую физиономию крепкую мужскую пощечину, предварительно объяснив – за что. Секундантом на этой «дуэли» был художник Борис Жутовский.

На похоронах Булата Окуджавы мы стояли с Левой в почетном карауле, обнявшись (я боялся, что он не устоит), и впервые я увидел, как он плачет. Звучала песня: «Пока земля еще вертится, пока еще ярок свет…» Мне показалось, что именно в тот день что-то в Леве надорвалось… Хотя и земля вертелась, и ярок был свет… А потом, к несчастью, его девяностолетний юбилей, который и здоровый не перенесет, и далее – больница. Казалось, что он выкарабкается, уже в больничной приемной живо интересовался делами Комиссии, которую он любил, твердо обещая, что вот выйдет и сразу за работу. Еще за день до смерти он читал уголовные дела, торопясь кому-то помочь…

Кстати, Булат Окуджава, который охотно посвящал и дарил своим друзьям стихи, посвятил несколько строк и Леве. Родились они из реплики: «Лева, как ты молодо выглядишь! – А меня долго держали в холодильнике…» Эти стихи Булат написал во время нашей совместной поездки по Германии и прочел за дружеским столом в Эрфурте. Вот они.

Песенка Льва Разгона

Я долго лежал в холодильнике,

обмыт ледяною водой.

Давно в небесах собутыльники,

а я до сих пор молодой…

Преследовал Север угрозою

надежду на свет перемен,

а я пригвоздил его прозою —

пусть маленький, но феномен.

По воле судьбы или случая

я тоже растаю во мгле,

но эта надежда на лучшее

пусть светит другим на земле.

Письмо издалека

В этом году в Великом Новгороде произошли два чрезвычайных события: была вскрыта капсула с посланием комсомольцев 50-х годов к своим потомкам в XXI век и была найдена самая древняя рукопись на славянском языке. События, как вы понимаете, не столь равноценные, тем более что письмо комсомольцев благодарные потомки так и не смогли прочесть, оно истлело, а вот древняя рукопись, слава богу, до нас дошла и стала открытием тысячелетия.

К Новгороду, который был для нас всегда Великим и таковым остается, у россиян всегда было особенное отношение. Даже у тех, кто здесь никогда не побывал. Это город, с которого практически во многом начиналась Русь, ее государственность, но что еще важней – письменность и культура. Отсюда пришла к нам Новгородская судная грамота – памятник права новгородской республики XV века, Русская Правда и т. д. Самый древний из прежде найденных источников славянской письменности Остромирово Евангелие (1057–1058 гг.), заказанное в Киеве воеводой Остромиром, пришло к нам именно отсюда. А среди многих других славных городов и княжеств на Руси Новгород отличался свободолюбием, независимостью, тем знаменитым вече, что собиралось на соборной площади и где горожане решали, достаточно демократично, судьбы войны и мира, а разгорячась, выясняли истину в потасовках, почти как ныне, скажем, в Государственной думе.

Но, правда, историки оговариваются, что собирались-то горожане не все, а лишь из видных и обеспеченных семей, но пусть мне покажут город, где это самые низы до сих пор что-то о себе решают. Ну разве что решат, как за пакет крупы или бутылку водки продать свой голос. Но тут-то и выясняется, после первых открытых берестяных грамот, коих число теперь подходит к тысяче, что в своей личной жизни, в быту, в семье тот же самый народ вполне достойно самовыражался, делал хозяйственные записи и даже писал любовные письма. А значит, сам решал, и неплохо, как ему жить.

И когда Великий Новгород, расплачиваясь за свою независимость, пережил жесточайшие, даже для Средневековья, массовые репрессии от государя Ивана Васильевича, практически вырезавшего то самое состоятельное, а значит, наиболее образованное сословие горожан, несколько тысяч человек, от младенцев до стариков, было это для истории зафиксировано (посписочно!), с риском для жизни, в тайной книжице анонимного монаха и, слава богу, сохранилось и дошло до нас.

Свободолюбие, грамотность и общая культура были неразрывно между собой связаны. Тем и велик Новгород, что дает нам издалека уроки нравственности. Никого не осуждая, хочу напомнить о послании комсомольцев пятидесятых годов, которое до нас не дошло. Нетрудно угадать, что было в этом письме, их тогда писали, кто помнит, по всем городам, и текст, завизированный в верхах, был примерно одинаковый: он касался побед и свершений, которых мы тогда достигли. Рабы восхваляли свое рабство.

Мне повезло еще в молодые годы познакомиться с известным археологом Георгием Федоровым, написавшим книгу «Дневная поверхность», там и о первых раскопках в Новгороде, где он работал еще студентом. От него-то я узнал о древних деревянных тротуарах города, о его высокой бытовой и книжной культуре, проявленной в замечательных текстах на бересте, которые в те времена, начала пятидесятых, только приоткрыли нам неведомую страничку в истории города. Я даже побывал здесь на раскопах, работали в основном студенты и колхозницы, которым за каждую найденную берестяную грамоту давали премию от трех до пяти рублей. И вот последняя поразительная новость: в этом сезоне найдены в древнем слое одиннадцатого века четыре деревянных доски, на которых воском означены славянские письмена, самые древние, по отзывам академика В. Л. Янина, на четверть века древнее, чем Остромирово Евангелие. Находку сделали студенты-практиканты, учавствовашие в одном из самых крупных раскопов в центре города. К сожалению, от удара лопатой многие буквы рассыпались, но, как рассказывает знаменитый ученый, из сохранившегося текста удалось понять, что на досках записан Псалтырь: псалмы Давида, которые, по-видимому, древний учитель для повседневной работы переписывал на мягкий воск, и, подложив уже под рассыпанные буквы библейский текст, оказалось возможным восстановить часть утраты.

Читатель уже знает из интервью со знаменитым академиком об этой великой находке. Я лишь дополню его личным впечатлением, ибо мне одному из немногих повезло узреть самое древнее славянское письмо и как оно реставрируется. Конечно, я даже не мог мечтать об этом, но случайность, но гостеприимство новгородцев дали мне возможность взглядом прикоснуться к этому чуду.

И тут мне хочется поведать о Владимире Ивановиче Поветкине и его Новгородском центре музыкальных древностей, где он работает директором. Но это не совсем точно: Владимир Иванович российский самородок, музыкальный талант, умелец, который своими руками практически создал, украсил этот центр, превратив в живой музей, где звучит старинная музыка, исполняемая им на воссозданных по образцу предков гуслях и других инструментах.

Но это только малая часть духовной жизни музея. Музыкальными руками Поветкина восстановлены многие берестяные грамоты, и именно тут долгие сутки, недели, месяцы буковка к буковке восстанавливал он знаменитую находку. Нам (нас было трое) было разрешено к ней приблизиться, увидеть ее, положенную под стекло. Деревянные доски находятся на реставрации в другом месте. А здесь, на белом тексте Давидовых псалмов, черные глянцевые крупицы восковых букв, где-то уже сомкнутые в слова, хорошо читаемые, а где-то еще рассыпанные осколками, которым не нашлось пока места в тексте. Будут ли найдены? Владимир Иванович, который здесь, в уютной каморке, дни и ночи отсидел, собирая текст воедино, со вздохом лишь произнес, что это, что мы видим, кажется, финал: и глаза уже не видят, и никак более из разрозненных букв слово уже не собирается. Теперь буквы в рассыпанном виде будут жить при рукописи.

Рассказал и о том, что на воске наши предки писали, как, скажем, наши дети сегодня на классных дощечках, где можно стирать и снова писать. Вот и под текстами псалмов найден не до конца стертый текст другого псалма, а сами доски были обнаружены на хозяйственном древнем дворе в навозе. Почему в навозе? Владимир Иванович развел руками: можно всяко предположить, и такое, например, что в противоборстве с первыми христианами на Руси кто-то расправился с учителем и его дощечками, выбросив их на скотный двор.

Что ж, версия правдоподобна хотя бы потому, что истинная честная книга, да и вообще просвещение, во все времена были ненавистны любому невежеству, ибо несли, как те же псалмы Давида, слова милосердия и человеколюбия.

Учитель, в отличие от названных комсомольцев, не писал писем в будущее, а творил свое просветительское дело для своих современников, и в этом его главный урок.

Глядя на руки Поветкина, подумалось вдруг, что только такие чувствительные пальцы, прикасающиеся к нежным струнам, способны собрать по буковкам древнюю библейскую песнь. И слава богу, что Русь не оскудела талантами, теми, кто сочиняет, исполняет, и теми, кто извлекает истину из прошлого, воссоздает ради нашего с вами будущего. Как тот древний неведомый нам учитель.

В Новгороде я ощутил это особенно сильно.

Победители

Как бы то ни было, но в эти дни нас поздравляли: и тех, кто не служил, и тех, кто служил и даже воевал, не важно где, мы все время где-нибудь воюем, но мужественное призвание мужчины быть воином и защитником никуда от нас, оказывается, не ушло. «Сын мой! – произносят в одном из африканских племен, обращаясь к подростку, – отныне ты мужчина. Возделай поле свое и сумей защитить его. Проживи жизнь так, чтобы твои сыновья, глядя на тебя, захотели бы стать настоящими мужчинами».

А я очень гордился отцом, пришедшим с войны. Но сперва о тех незабываемых днях конца войны, когда все цвело и голубело и было так победно и счастливо на душе. О том, какой он будет, этот день Победы, нам рассказали в кино еще задолго до самой Победы. Фильм так и назывался: «В шесть часов вечера после войны». И хоть было до этого победного дня много других дней, и многие, многие так и не дожили до Победы, но мы уже знали, видели, как она на самом деле произойдет. Мы и правда дожили до нее, я даже думаю, что фильм нам очень помог. Он нам внушил образ Победы. А потом была настоящая Победа, и настоящий салют, и были солдаты, не такие красивые, как в кино (там играл Самойлов), но зато свои, настоящие, любимые, и было истинно всенародное ликование на Красной площади. А еще был парад, он так и назывался – Парад Победы, в хрониках кино мы его смотрели тысячу раз: солдаты с особенными мужественными лицами, таких лиц не создашь никакими фокусами кино, прошли по Красной площади мимо Мавзолея, швырнув к его подножию вражеские знамена. А на Мавзолее стоял главный победитель – генералиссимус Сталин – и улыбался в усы.

На днях по всем программам телевидения нам показали парад воинов из Чечни. На аэродроме «Северном» выстроили трибуны, и по бетонным плитам взлетной полосы прошли наши российские воины строевым победным маршем с оружием в руках. Я узнал этот аэродром, именно отсюда из Грозного я улетал на «вертушке» в Моздок в 96-м году, и кучно, вдоль борта, сидели солдаты, уцелевшие после тяжких боев, и отворачивались к окошкам, потому что у их ног, на полу, лежали завернутые в блестящий целлофан двое их товарищей, так называемый груз двести, – только сапоги, торчащие из обертки, вздрагивали от крутых противоракетных виражей.

И вот снова над поверженным и дотла разрушенным городом, будто над чужой могилой, нам демонстрируют ныне парад победителей. Не помню, были ли когда-нибудь этакие парады после той, самой памятной и самой священной для нас войны, но мне отчего-то стало не по себе, глядя на вдохновенные лица наших генералов: отчего же празднуем, отчего ликуем-то? Оттого, что многотысячной армадой навалились на крошечную республику и подмяли под себя, бросив под гусеницы всесильной техники сотни тысяч жертв, в том числе и мальчиков-солдат, которые не дотопали до парада на бетонной полосе… Оттого, что в российских городах царит испуг перед новыми террористическими актами, и чем далее, тем сильней, что выброшено пять миллиардов рублей бюджета (это официально) на пушки и снаряды, в то время как в стране… Да что говорить, мы-то с вами уж знаем, что у нас в стране…

И не надо изображать, что Грозный и поверженный Берлин, полугодовая постыдная война в Чечне и та, что несла нам свободу над фашизмом, – одно и то же.

Но я еще о той, священной, как ее называли, войне. Главными победителями в ней кроме Сталина, Жукова и других блистательных маршалов, имена которых мы, конечно, знали наизусть, были наши отцы, которые с осени сорок пятого начали прибывать в товарняках, идущих с запада. Они были молоды, голосисты и долгожданны, и рядом с ними нам, пацанве, притереться, принюхаться, потрогать звездочки на погонах было высшим счастьем. Отец нашел меня на Кавказе, и, когда забирал домой (домой!), высыпала во двор все наша детдомовская шантрапа, даже начальство, ибо для многих это было предвестие, надежда, что и к ним когда-нибудь тоже нагрянут с медалями на гимнастерке, да пусть и без медалей, но увезут навсегда в другой, не сиротский, не бездомный мир.

Могу утверждать, что отец хоть и не брал Берлина, но был Победитель, потому что он победил врага, который погубил его мать, мою смоленскую бабку (она умерла в лесу, в окопчике, изгнанная из избы), и еще он победил врага, который погубил его жену и мою мать… Но мой отец не мстил, он просто защитил свой дом. И самой высокой наградой за все четыре года войны была медаль «За отвагу». Но были у него и другие медали, и еще «Благодарности» лично от товарища Сталина, и мы сейчас, после смерти отца, храним их как память о Победах отца.

Но я запомнил еще, как кучковались солдаты-победители у пивных ларьков, с легкостью отдавая за зелье трофейные часы, губную гармошку или другие какие-то вещицы из нехитрого солдатского багажа… Там, у пивнушек, не раз я находил и своего пьяненького отца. Я так его боготворил! Может, догадывался, что «наркомовские» сто грамм, принятые им за войну, теперь добирались здесь не случайно, ведь чем-то надо было заглушить горькую память потерь, которая по-настоящему осозналась лишь сейчас. Парад закончился, а война, которая обожгла их молодость, годами, исподволь дожигала их изнутри и многих потом унесла. «Мы не от старости умрем, от старых ран умрем», – сказал поэт Гудзенко, который от этих ран и умер.

А я еще помню тех, из победителей, что на шарикоподшипниках катались по вагонам и пели старые и новые песни. Старые, от Первой мировой: «Брала русская бригада галицийские поля, и достались мне в награду два железных костыля…» Новые, с переиначенными словами: «Ты меня ждешь, а сама с лейтенантом живешь…» Этих бедолаг, было понятно, не дождались дома. У меня тоскливо сжималось сердце от их песен, до сих пор помню все слова. А еще помню, как инвалидов вышвыривали на ходу из электричек, по велению главного Победителя, ибо они портили благостную картину столицы мира. Да и понятно, в стране победившего социализма нищих быть не могло. И когда я смотрел на тот стыдный парад в Чечне, я, наверное, видел то, что не могли еще видеть за праздничными маршами наши Победители: радостное возвращение домой, тусовки, наркотики, одиночество и беспамятство страны, которая обречет их, уцелевших и инвалидов, на долгое беспросветное доживание. Но это не лучше, чем когда-то живьем на ходу из электрички…

Но я-то хочу рассказать, как я и мои дружки по детдому тоже участвовали в Параде Победы. И был ослепительный день, утро, легкий ветерок, и наши мальчишечьи сердечки, напряженные от предстоящего марша Победы, счастливо трепетали, будто флаги на домах. И вот оно произошло: я маршировал во главе колонны, во втором ряду, среди барабанщиков, и это был высочаший момент всей моей жизни. Музыка вдруг затихла, и мы ударили в свои барабаны… Мы так свирепо и неистово колотили в них, что нельзя было не понять, что мы, и мы тоже, Победители.

Конечно, не было никакого Мавзолея, а была трибунка прямо на грузовичке, на нем стоял настоящий Герой Советского Союза (он потом тоже сопьется), мимо которого мы, затаив дыхание и печатая шаг, строем прошагали. Герой чуть хрипловато и совсем не заученно произнес слова о Победе, и мы двинулись по улицам дальше, навстречу новой, прекрасной жизни.

Покидая двадцатый…

Прощаясь с двадцатым веком, мы как бы вступаем в новую жизнь. И все вроде бы сходится: экономическая конъюнктура, новая власть, новый парламент и т. д. А вот что еще хотелось бы захватить с собой в новый век? И что оставить? Человечество давно играет в такие игры: «Что с собой возьмем»: в пустыню, в космос, на Луну, на Марс и т. д. Обычно берут лучшую книгу, конечно, Библию, лучшую музыку (Баха, Бетховена, Чайковского), лучшую картину, лучшее изобретение и т. д. Впрочем, это как бы абстрактно. Ну, а что на самом деле понесем мы на себе (или в себе) в тот новый мир, который грядет?

Великий Толстой на исходе XIX века писал: «Век и конец века на евангельском языке не означают конец и начало столетия, но означают конец одного мировоззрения, одной веры, одного способа общения людей и начало другого мировоззрения, другой веры, другого способа общения». Толстой, кажется, был прав, если новым мировоззрением XX века считать марксизм, верой – безверие, а новым способом общения то, что выразил точно в стихах Мандельштам: «Наши речи за десять шагов не слышны…»

Новый век мы начинаем с новым парламентом, который недавно проголосовал за новую символику: герб, флаг, гимн, и как в былые добрые времена на съездах большевиков можно было наблюдать сияющие, прямо-таки наполненные счастьем лица коммунистов, да и не только их одних. А как дружно поднялись в едином порыве наши славные губернаторы из краев и областей, когда прозвучала в зале новая (старая) музыка Александрова. Подумалось: вот сейчас, сию минуту грянут хором: «Партия Ленина, партия Сталина, мудрая партия большевиков…» Не грянули, до поры сдержались. Но завтра они поедут по регионам и областям и понесут старые песни о новом в народ, который, безусловно, их поддержит. И прозвучит с трибун привычное: «Этого требует народ».

Бедный народ, кто только от его имени не вещал. И все знают, кроме него самого, что он хочет. А он хочет, чтобы его оставили в покое. Да его и оставили, и бросили, если уж МЧС исполняет роль истопников, спасая детишек Дальнего Востока от мороза, в то время как слуги народа репетируют новый гимн. Это с их слов наш народ (великий, могучий, непобедимый и т. д.), выстраивая свой двадцать первый век, лепит его с двадцатого. Как будто мало ему было крови, от революции и Гражданской войны до сталинских репрессий и ГУЛАГов? «Народ, ты одурел?!» – выкрикнул однажды в сердцах честный гражданин Юрий Корякин. И был бы прав, если бы сказал чуть иначе: «Народ, тебя же дурят!»

Но я мысленно возвращаюсь к залу, встающему под звуки будущего гимна, зацепившись взглядом за случай на первый взгляд малозначительный, когда президент Николай Федоров из Чувашии, в отличие от остальных, не встал под музыку Александрова. На телеэкране это занимает несколько секунд: вскинувшийся в едином порыве зал, монолит, твердыня, а он, такой скромный, посиживает себе, листает какие-то бумажки и делает вид, что вся эта комедь его не касается. А впрочем, я совсем не уверен, что все губернаторы жаждали стоя слушать бывшую партийную музыку. Среди них я встречал достойных и серьезных людей. Но при этом допускаю, что не у всех хватит запала противостоять остальным, когда поведение уже диктует не разумная логика – закон толпы. Кто же не помнит, как на бывших партийных съездах зал вихрем взмывал вверх, когда выходили на трибуну товарищи Сталин, Хрущев, Брежнев. Десятками минут длилась восторженная овация.

Там уж точно не было сидящих. Ни одного. Это наше, наше обретение, бесценное, в знак протеста не вставать, и оно, конечно, принадлежит двадцать первому веку. Я почему-то верю, что когда-нибудь пройдет затмение и мы захотим думать о себе чуть-чуть лучше, мы снова покажем в хрониках этого одиноко сидящего человека, среди сплоченной над его головой стихией толпы, И нам, конечно, вспомнится: так стоял одиноко Андрей Сахаров перед ревущим залом, так Борис Ельцин, исключивший себя из коммунистов, покидал под негодующими взглядами съезд, так ранее Солженицын бросал из своего одиночества правду в ответ на единодушное газетное осуждение, так выходили на Красную площадь во время советской оккупации Чехословакии Лариса Богораз и ее друзья. И разговор вовсе не о том, что не сегодня завтра подкатит «воронок» и загребут невстающего Федорова на Лубянку. Сейчас даже Жириновского не отводят в участок. Но пора, давно пора, как наставлял великий Толстой, оценивать гражданские деяния не годами ссылки, что привычнее, а, скажем, мерой совести, чести, боли за прошлое или стыдом перед детьми и внуками за происходящее сейчас, в том же парламенте. И тогда вдруг осознается, что мы хоть и тащим на ногах старую грязь, входя в не испоганенный еще, чисто кристальный, сверкающий, как мечта, Новый Век, как в новую квартиру, но принеся с собой для души Библию, Баха, Шекспира, образ Матери, образ любимой Женщины и примеры гражданского мужества, не сможем не быть другими и чуть лучше. А значит, наши дети, глядя на нас, прибавят к этому багажу что-то свое, новое, и будет реять над Россией их флаг, и прозвучит их музыка, их гимн, под который я встану вместе с Николаем Федоровым.

Приглашение на казнь

Это не я придумал название. И даже не Набоков. Это придумали те, кто придумал вообще убивать людей. Римляне развлекались гладиаторами-рабами, что убивали друг друга. Сенека писал: «Случайно я попал на представление около полудня; я ожидал игр, шуток, чего-нибудь такого, на чем глаза могли бы отдохнуть после кровавых зрелищ. Ничего подобного: все предыдущие бои казались кроткой забавой. Происходило человекоубийство во всей своей жестокости. Именно такое зрелище предпочитает толпа. Утром людей отдают на растерзание львам и медведям, а в полдень самим зрителям. Они любуются… Но скажут, этот человек вор! Так что ж, он заслуживает виселицы. Этот убийца! Всякий убийца должен понести наказание. Но ты, что сделал ты, несчастный, за что тебя заставляют любоваться подобным зрелищем? «Плетей, огня! Смерть ему!» – кричат зрители… Что ж, чтобы приятно провести время, пусть убьют еще нескольких. Римляне, неужели вы не чувствуете, что зло падет на головы тех, кто его совершает?» Римляне не слышали, и Рим, как известно, пал. Но никто ничему не научился. На Руси развлекались, приходя на площадь, чтобы насладиться работой палача. Не случайно польский сатирик Ежи Лец не без горести констатировал, что каждый век имеет свое средневековье.

Я бы продолжил эту мысль, что наше средневековье воплощается во многом невежеством и тягой к варварским временам. Не случайно сто лет назад русский философ Владимир Соловьев сказал: «Смертная казнь – последняя важная позиция, которую варварское уголовное право (прямая трансформация дикого обычая) еще отстаивает в современной жизни». Это он о России. Отличительной нашей чертой, а может, менталитетом, является патологическая склонность к уничтожению себе подобных. И в этом плане каждый новоизбранный у нас парламент выдвигает определенную когорту лиц, в данном случае депутатов, которым давно хотелось бы погреться у костра, где сжигают еретиков.

Вообще-то известно, что и в других, даже вполне цивилизованных странах возникает время от времени призыв толпы к возврату смертной казни, обычно это бывает перед выборами или по поводу очередного пойманного маньяка. Но не казнят. Что же такого произошло в России, что по истечении всего четырех лет отсутствия казней нам так остро не стало их хватать? По истории известно, что славные традиции от Ивана Грозного до Петра, при которых головы рубили почем зря, веками держались на Руси, и долго, дольше других народов, не могли мы умиротвориться (императрица Елизавета, первой в Европе запретившая казнь, не в счет), но лишь золотой девятнадцатый век принес освобождение от виселиц: за сто лет казнили сто пятьдесят человек.

Но вот уже в начале двадцатого опомнились, и при последнем царе Николае, после революционных событий пятого года расстреляли четыре тысячи человек. И началось. Зло пало на головы тех, как предупреждал Сенека, кто его совершает: большевики вернулись к первобытным способам наказания, и столетняя норма в мирное время двадцатых-тридцатых годов подчас перекрывалась одним днем. Новая власть в России напоила народ его собственной кровью, да так, что он в ней чуть не захлебнулся. Лишь в конце века, ровно через сто лет после прекращения в России казней (это было в 1891 г.), мы стали вроде бы осознавать, что пора бы опомниться и прекратить убийство государством беззащитных граждан, вот и Европа с этим покончила, и ничего, не рухнула и даже стала гуманней и уж куда добрей нас. А что до Ирана или Африки, на которые у нас ссылаются и которые до сих пор забивают преступников камнями и зарывают в землю даже за измену мужу, или мелкое воровство, или даже за хулу Аллаха, то это далеко не тот идеал, к которому мы, кажется, стремимся.

Если только мы стремимся. А вот группа «Народный депутат» (звучит-то как!) и ее лидер Геннадий Райков обращаются к президенту с желанием снова вернуть России любимое занятие. Так что же заставляет нас опять так страстно желать новых казней? У многих, если подумать, окажутся свои резоны для возвращения к былым временам; депутатам нужна популярность, ибо с непопулярными законами, которые они напринимают в парламенте, избиратели не пустят к себе в губернии, а то и камнями закидают, а всяким партийным деятелям можно нажить на призывах к казням большой политический капитал. О правоохранительных органах и говорить нечего, им с руки вернуться к привычным формам расправы: следователям будет снова легче добиваться у заключенных – под страхом вышки! – самооговоров, а казнь скроет ошибки следствия; да прокуратура наконец воспрянет, вспомнив, что были и другие Скуратовы, не чета нынешним, тот же Малюта, у которого всегда есть чему поучиться. И мафиози с крестными отцами поддержат начинание, чтобы вместо себя отправить на казнь тех, кто меньше наворовал, а потому не сумеет откупиться, да свидетелей таким способом удобно ликвидировать. А властям всяких рангов станет сподручней расправляться со своими политическими противниками.

А нужно ли это народу, спросите вы, который единственно и будет, как показывает весь предыдущий опыт среди тех, кого в первую очередь и поведут (пригласят!) на заклание по просьбе их же так называемых народных депутатов? Но и народу, напуганному взрывами в метро, террором неуловимых чеченцев и страхом и даже паникой перед возрастающей каждый день преступностью, оказывается, можно заткнуть глотку, особенно в преддверии кризиса, когда не только бензина, но может не хватить заокеанских куриных ножек. А тут сладкое чувство отмщения кому-то, пока не тебе, а другому, за все, что с тобой вытворяла эпоха. А если по телеканалам покажут, то будет, как утверждает древний философ, «приятно провести время, крича: он вор, пусть убьют еще несколько!» К этому времени и башню отремонтируют, и каналы подрегулируют как надо.

Да что же, господа, с нами происходит! Можно сослаться на озоновую дыру, на солнечную активность, на дурное лето, на дожди и т. д. А можно и на непрерывные трагедии, что обрушились на страну: с непопулярной и бесконечной войной на Кавказе, с бедой на подводной лодке, с пожаром на останкинской башне и т. д. А тут еще грядет нефтяной кризис, который неминуемо приведет к кризису продовольственному.

Не думаю, что депутаты работают, заглядывая вперед. Скорей у многих голова вывернута в обратную сторону против движения, и давно им мерещится твердая рука, которая бы навела свой железный в стране порядок. А какой порядок без казней! И еще верней, что некие силы решили попробовать, в который раз попытать нас на прочность: общество, новую власть, нового президента.

Про чувственные наслаждения и ватные штаны

Это письмо пришло на мое имя из маленького поселка Угловое Приморского края, к нему приложен «бланк-заказ» на получение книг, речь о нем впереди. Сознаюсь, я долго колебался, прежде чем предложить письмо нашему читателю да еще в праздничный номер, уж больно не праздничное настроение у нашего адресата. К тому же очевидно, что пишет, мягко говоря, не очень здоровый человек. Впрочем, факты да анализ их тут вполне здравомыслящие, и касаются они нас всех. И в будни, и в праздники. Ведь должны же мы помнить, даря нашим подругам цветы, что есть и другие женщины, другая вообще Россия, о которой мы забывать не вправе. Если по совести. Впрочем, решайте сами. Привожу в сокращенном виде письмо самой читательницы.

Анатолий Приставкин.

«…Позвольте у Вас спросить, Вы когда-нибудь смотрели на небо? Если да, должно бы хоть чуть колыхнуться сознание, неужели Вы там, при Президенте, имеете такие холодные сердца, как на нашей Угловой – батареи, которые всю зиму не топятся? Это же преступление, заморозить живых людей… Уже второй раз приехал Шойгу, чтобы разобраться, кто виноват, а мне повезло, что у мужа моего были брюки ватные, они с сыном на рыбалку ходили, так теперь я сплю в них, а до туалета не успеваю доходить, холод все выжимает. Я не за то, чтобы кого-то осудили, а за справедливость. Ведь Наздратенко тоже не строил те дома, в которых лопнули трубы, и не давал заявку на такой мороз, который в этом году. Он стрелочник. Ведь дома строились при Советской власти, тогда были Советы, а теперь демократы. Поэтому не смешите людей и подойдите к этому вопросу серьезно и правильно. А то судите судом на ощупь и ругаете без вины виноватых лишь потому, что Наздратенко не имеет рентгеновских глаз и не узрел, какие трубы двадцать лет назад проложены в хрущевках. Так хочется завыть от обиды: умные вы люди, но почему вы других ставите ни во что? Смешно, даже более чем смешно. Так хочется Вас спросить словами из стихотворения, да где же Вы душу-то потеряли? Я человек невысокого ранга, но пока еще живой, а скоро по Вашей милости замерзну, ведь мне эти ватные брюки негде сушить, ни света, ни тепла в доме нет, картошка замерзает. А я есть хочу, и варю я ее в кожурках и как свинья так и ем, что делать, ни совести у вас, демократов, ни жалости. У нас, кстати, на Угловой выборы скоро – девять кандидатов, один другого лучше, а тот, что был мэром, в дурдом подался, ему врачи справку дадут, что дурак. А вот мне не дают справку, что больная, ведь я же безденежная, не наработала на взятку за пятьдесят лет работы. А те деньги, что получала за мужа за убиенного на осиротевшего сынка, так их государство взяло. А сына посадили якобы за украденную шубу. Я не ропщу, я хочу лишь знать, какую такую беду сделал мой сын для Родины, он разве кого убил или предал? А вы, люди, спите и не хотите проснуться, ведь мне плохо, и моя ошибка лишь в том, что я работала не столько, сколько нужно, а в три раза больше, а теперь как дура не могу добиться правды. Она, как говорят, была, да вся вышла. Нет слов, одни слюни. А меня вот угнетает вопрос, кто создал мне такую жизнь? За что? Чужой человек мне не поможет, а сын как воздух нужен в колонии, да слава богу, там хоть свет не отключают, а у нас его по 12 часов нет, а газету откроешь – частушка про Наздратенко: «Даже в чумах у эвенков есть тепло и даже свет, а у нас при Наздратенко привилегий таких нет…»

Я вот лежу, взяла у соседей каталог, по которому книги выписывают из вашей столицы, где грамотные и деловые люди работают, и в том каталоге – «Эротические частушки», «Русская сексуальная культура» – серия, «Улица Красных фонарей», «Две девицы и Париж» и многое другое, а я узрела книгу «Психологический лечебник» и написала главному редактору Соловьеву, чтобы прислал мне эту книгу. Мне, значит, пришел ответ, что печатают энциклопедию из 22 книг, а я ответила, что человек я больной и мне нужна одна книга, лежу под одеялом и рада, что буду читать этот лечебник, хоть, может, сына дождусь, а не сорвусь на подвиг, не выйду на балкон, чтобы покончить с жизнью кипучей. Так думала, что у вас в Москве все честные люди, как редактор Соловьев, от которого почтой приняла первый том, а остальные книги 22 тома мне надо выкупать. У меня спрашивают, зачем, мол, заказывала, но как докажешь, что редактор или пьяный, или слишком ученый попался, что не понимает, что нормальным людям 22 книги совсем не нужны, и еще поблагодарил, что я, инвалидка, проявила интерес к этим книгам. Хоть окай, хоть акай, а энциклопедию-то пришлют, осталось поблагодарить и снова в ватные брюки влезть, хоть они и не высушенные, и песню запеть: а ты такой холодный, как айсберг в океане… Но не петь, а выть волчицей охота и плакать горькими слезами: спасибо, мил человек, в могиле буду вспоминать добро Ваше.

Я первый том отослала в Думу Селезневу, авось за дуру не сочтет и не решит, что бабка чокнулась и от дел отрывает, и поймет, что вместе с редактором Соловьевым наделали делов на всю мою пенсию 175 рублей. А это и есть издевательство над старым и больным человеком, и такого редактора надо судить, а не моего сына. Но редактора судить не будут, он москвич, и в доме и свет, и тепло, и его мать не инвалид и не штукатур, как я. Вот тебе и ладушки. А Вы, если любите говорить по телефону, так вот передайте, что всю энциклопедию не смогу выкупить. Конечно, если бы у меня были деньги, я хотела бы получить еще и книгу о российской элите («Психологические портреты» – ведущие журналисты России о «кремлевской кухне»), чтобы узнать, что почем и кто обо мне так радеет, но пенсии не хватает и на лекарство, и на дырявые штаны, тут не до интереса про Чубайса, самой бы выжить. Да и толку-то от них, собака лает – ветер относит. С уважением, Мельникова М. С.»

Ну а на бланке-заказе, где некое издательство предлагает свои книжки, такие вот: «Избранные романы о любви»: «Красивая жизнь, откровенные фантазии, чувственные наслаждения захватывают читателей популярного во всем мире романа о женской любви, о вечном сладостном поединке мужчин и женщин, охваченных всепоглощающей страстью…» Мельникова дописала: «Если в ваши книжки нужны частушки, привожу свои: «Не ходите, девки, замуж за Ивана Кузина, у Ивана Кузина большая кукурузина… Я на печке была, видела Михея, у Михея такой член, как у Гуся шея…»

Разбитые горшки

Гуляя во дворе, а он у нас шумноватый, многосемейный: тут и качели, и столик для домино, и мамы с колясками, увидел – рядом с мусорным контейнером валялись старые, выброшенные кем-то за ненадобностью семейные фотографии. А я к старым фотографиям, даже самым помятым, блеклым, неравнодушен, все-таки за каждой, как прежде называли, карточкой – чья-то судьба. У Исаковского, помните, в песенке времен войны: «В кармане маленьком моем есть карточка твоя, так значит, мы всегда вдвоем, моя любимая…» И тут не выдержал, одну карточку поднял: живые, из непонятно уже каких, но далеких времен лица: женщины, старики, дети… Кто-то дарил, кто-то берег, хранил… Значит, теперь и правда прошлое на помойку? На перегибе века, тысячелетия, можно, наверное, почистить и кладовые, но ведь речь-то не о ветоши. А о том, о чем некогда сказал Пушкин: «Два чувства дивно близки нам – в них обретает сердце пищу: любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам…»

Случилось, в какие-то времена, попал я в одну брошенную деревню в Пермской области. Привел меня сюда двенадцатилетний мальчик, сын хозяев, у которых я остановился. Такие брошенные деревни, особенно на Севере России, мне встречались и раньше, но эта меня особенно поразила, она была почти жива: дома, улочки, цветущая черемуха под окошком… И – полное отсутствие людей. Последних, скорей всего старух-пенсионерок, не так давно переселили на центральную усадьбу, и они оставили, бросили свои дома, еще крепкие, рубленые, шестистенные, где посередке сени и два входа – в летнюю и зимнюю половину (предки говорили: в «стряпную» и в «чистую»), и двор крытый, под поветью, со многими пристроями (ухожами), для скота, птицы… И все, все на слом.

Но я о другом, о том, как это добро было оставлено. Бывшие хозяева за собой прибрались, выскребли полы, расставили на полочке старую, ненужную теперь посуду и даже старую обувь в прихожей выстроили рядком, даже косу повесили на стене, при входе в сенцах… Могло даже показаться, что, оставляя за собой отчий дом с его сложившимся укладом, хозяева будто надеялись на скорое возвращение. А может, и не надеялись, а просто не хотели, чтобы до момента отъезда, до прощания, дом был порушен. И меня больно резануло по ушам, когда мой юный провожатый стал палкой громить глиняные горшки, выстроенные на припечье, на голбце, видимо, получая удовольствие от звона разбитой посуды. «Зачем ты крушишь?» – спросил я. «Так все равно разнесут бульдозером, – отвечал он резонно. – Это в колхозе Васька-бульдозерист запил, а как зенки промоет, опохмелится, так приедет сносить!» И, чуть передохнув, мой приятель принялся колотить по горшкам с новой силой, и, чтобы не слышать это тяжкий звон, я покинул скорей избу.

А затронул эту патриархально-почвенную тему я потому, что улавливаю в новом, идущем за нами поколении, вроде бы не бесчувственном, как и в моем юном спутнике, некое удручающее свойство: полное небрежение «родным пепелищем», старой и вроде бы отжившей культурой, которая не нужна, как та брошенная деревня, как та коса на стене, что никогда уже не погуляет по росному лугу… И от изничтожения которой, я все про культуру, некоторые даже получают удовольствие, как от звона разбитых горшков. Вот как только Васька-бульдозерист протрезвеет и пойдет крушить… Да ведь что-то подобное у нас, кажется, уже было?!

Где-то в воспоминаниях жены Федора Достоевского – Анны Григорьевны Сниткиной вычитал я, что великий писатель… «мечтал о маленьком имении, которое бы обеспечивало детей и сделало бы их, как он говорил, участниками в политической жизни родины…» От мечты об имении до независимого существования и, более того, участия в жизни своей страны не так уж, оказывается, далеко. Может, кому-то памятно, что и Булат Окуджава в одном из интервью как бы оговорился, что в идеале хотел бы жить в прошлом веке и быть помещиком, за эти мимоходом произнесенные слова противники клевали его до конца жизни. А ведь это даже не ностальгия (хотя, конечно, и ностальгия), а попытка создать для себя, для семьи, детей свой дом, с прочными, так говорили прежде, мещанскими устоями… Именно устоями, чтобы устоять. И выжить в безвременье, самосохраниться, спасти душу.

Один ученый, футуролог, недавно всерьез объяснял в своей статье, что наши дети из двадцать первого века не станут, как их бабушки и дедушки, ценить своих игрушек, поскольку они взаимозаменяемы, а вырастая, не будут дорожить и жилой обстановкой (она тоже стандартна), и даже самим жильем. В общем, как вечный командированный, проживающий в гостиницах: и там и сям похожая мебель, еда, и даже люди – попутчики… Этакая ни к чему не привязанная жизнь.

Да ладно бы игрушки. Режиссер фильма по мотивам «Капитанской дочки» («Русский бунт»), который вот-вот выйдет на экраны, Александр Прошкин рассказал в недавнем интервью, что из десятка молодых актеров, которых он опробовал на главные роли в своем фильме, – ни один не читал этой повести. «Наше молодое поколение, – говорит режиссер, – слишком увлечено поп-культурой». И почему-то вспоминается где-то вычитанная фраза: «Нам, людям, вырванным из контекста цивилизации…»

Да что далеко ходить, вот один знакомый бизнесмен рассказал, как поехал он на родину, в глухую сибирскую деревню к отцу с матерью, а они на обратную дорогу ему гостинца завернули для внука: несколько килограммов парного мясца. Наш бизнесмен взмолился: мам, да не могу взять мясо, у меня чемодан забит кормом для кошки… В Москве, понимаешь, корм пропал, нечем кошку кормить, вот, везу, ну куда я еще твое мясо дену! А мать так рассердилась, что даже прикрикнула: вот отец придет, он тебе ремня даст! Для кошек, значит, чемодан, а для внука места нет? И далее тот бизнесмен рассказал, что корову-то родители продали, трудно по возрасту содержать. «За сколько?» – спрашиваю. Отвечают: очень удачно, за полторы тысячи рублей. А я услышал, и стыдно стало, потому что накануне в ресторане за обедом я, значит, четыре с половиной тысячи просадил… По тем ценам, на триста долларов. А это, оказывается… три коровы!

Рассказываю не в осуждение, такова жизнь.

Что бы там ни говорили, а цивилизация – это то, что было до нас и будет после нас. Мы лишь звено в его живой цепи. И хоть цепь, невозможно не ощутить, то и дело рвется, нам очень важно удержаться на уровне этой цивилизации, не одичать, не потерять связь времен. Не выпасть из того самого «контекста». А потому и закончить хочу словом о Доме. Он, полагаю, вопреки прогнозу ученых, может еще быть главной ценностью в этом полуразрушенном мире. С него начиналось наше представление о мире и родине. Ничего равноценного, влияющего на всю дальнейшую жизнь человека, по-моему, нет. И тут мой смоленский земляк (с отцом моим жили в соседних хуторах) Александр Трифонович Твардовский прав, сказав однажды:

И пусть последний раз сюда

Зашли мы мимоходом,

Мы не забудем никогда,

Что мы отсюда родом…

Раненое солнце

Было бы закономерно открыть свою страничку на грани века и тысячелетия какой-нибудь философской заметкой, размышлением, подводящим итоги нашим российским плутаниям (в наказ остальному миру), которое стоило нам многого, столько, что следующего века не хватит сосчитать. Что говорить, генофонд нации подорван, и никто не может уверенно сказать, что мы вообще самосохранимся. И все-таки мое первое слово я отдаю детям. Им жить дальше, они, как это ни звучит банально, и взаправду наше будущее.

Однажды поэт Григорий Поженян сказал в стихах:

Чтоб нам вернули лошадей,

Чтоб наши дети не болели,

Чтоб их воротнички белели

И было все как у людей…

Не так давно специалисты Психологического института РАО попросили наших детей от 6 до 15 лет изобразить на своих рисунках, как оно им представляется – наше будущее. Если десять лет назад они рисовали в ярких веселых тонах различные пейзажи, цветы, животных, теперь дети в темных, как сказано – депрессивных, тонах изобразили картины экологической катастрофы, насилие и прочие кошмары. Многие дети изобразили себя в виде гангстеров среди окровавленных тел, оторванных ног и рук. На одном рисунке было написано: «Если бы в Москве было меньше грузинов и негров, она была бы чище». При сравнительном анализе, по словам психологов, даже рисунки малолетних узников фашистских концлагерей выглядели более оптимистично.

Кстати, немецкий врач Борис Вихман, лечивший чеченских детей в 1995–1996 годы на Кавказе, провез по всей Германии выставку детских рисунков. Я видел эти рисунки, сделанные из-за отсутствия бумаги на обороте медицинских карточек. На них изображен мир в момент его крушения: вертолеты, бронетранспортеры, люди в камуфляже с оружием в руках, и почти нет природы, лишь на одном я нашел странный такой сюжет: «раненое солнце».

Я вспомнил о «раненом солнце», когда прочел высказывание мальчика из селения Новый Шерой: «Надоела эта война. Я когда был маленький – бомбили, сейчас вырос – опять бомбят». А ему исполнилось только одиннадцать лет. Ну ладно, там, скажут, идет война. А вот в России у нас как бы мир. Но у меня есть статистика за 1997 год (следующий был не лучше), где сказано, что обращение с детьми в наших семьях самое жестокое: более 15 тысяч посягательств на их жизнь, в том числе 200 убиты своими родителями; 1500 подверглись сексуальному насилию, 2000 кончили жизнь самоубийством. К сожалению, уголовные дела, которые мы рассматриваем на Комиссии по помилованию, полны подробностями таких преступлений, иной раз сил и нервов не хватает их дочитать. Так что выходит, что не война породила насилие, напротив, наша российская ожесточенность и выплеснулась в Чечне.

Рассказывая в своих книжках о бездомном детстве в войну – ту, далекую, Отечественную, – я вынужден констатировать, что мы бы не выжили, если бы не было милосердия со стороны взрослых. Много раз в самые критические моменты люди, сами пережившие голод и холод, спасали мне жизнь. В том числе и в Чечне, куда нас бросили подростками в самый огонь междоусобной войны в 44-м году.

«Что такое война?» – спрашивал я недавно в одной берлинской школе немецких детей. Ответ: «Страдание». Вопрос: «Почему люди воюют?» Ответ: «Они не понимают друг друга». Вопрос: «Могли бы взрослые услышать ваш призыв к миру?» Ответ: «Нет, до этого они не додумались». Вопрос: «Понимаете ли вы взрослых?» Ответ: «Частью». Вопрос: «Понимают ли вас взрослые?» Ответ: «Совсем не понимают». И это в благополучной Германии, где все – и социальные, и бытовые – проблемы весьма смягчены. Но и русские дети отвечают примерно так же. Одна девочка из школы, где учится моя дочь, сказала на уроке литературы: «Я не знаю, что написать о профессии моего папы: утром он уходит на работу, а вечером приходит…» И это не самое худшее. Однажды в газете я прочел о празднике в День Победы, когда взрослые мамы и папы потеряли на улицах Москвы 45 детей и вовсе не торопились их поискать. Наоборот, пришлось разыскивать заблудившихся родителей. Это ли не показатель отношения к своему будущему. Зато пустых бутылок из-под вина на улицах столицы собрали чуть ли не миллион! После таких отношений 15-летний подросток в сочинении на тему «В каком времени я хотел бы жить» пишет так: «Мое настоящее пресно и обыденно, родителей я не интересую. Хотел бы жить в XVIII веке и иметь много рабов. Я бы их всех приковал наручниками и мочился бы им прямо в лицо. Затем заставлял бы их грызть мне ногти на ногах…»

В моих встречах с детьми я иногда спрашиваю, а знают ли они, слышали, а может, читали «Конвенцию о правах ребенка», принятую ООН десять лет назад. Из десятка ребят-старшеклассников кто-то слышал, но толком, как оказалось, не знает ни один. А там есть просто замечательные слова, такие вот: «Ни один ребенок не может быть объектом произвольного или незаконного вмешательства в его права на личную жизнь, семейную жизнь, неприкосновенность жилища, или тайну корреспонденции, или незаконного посягательства на его честь и репутацию…» Эти слова бы вывешивать в классах, где учительница (она же классный руководитель) не моргнув глазом может сказать при всех детях про ребенка, что он ублюдок и дебил и ему надо учиться в школе для недоразвитых. Это я говорю про одну из самых престижных школ Москвы.

В декабре 1999 года на кинофестивале «Сталкер» был проведен конкурс детского творчества в кино. Вот некоторые темы детских фильмов-короткометражек: «Ссора», 1 мин. Авторская сказка о большом конфликте окружающего мира и автора. Артем Шкутин, 6 лет. «Легенда о маленьком танке», 3 мин. Тема войны и мира. Маленький танк, любящий природу, превращает злые танки в цветочные клумбы. Создатели фильма – школьники 10–12 лет. И еще один фильм под названием «Солдат президента». Детские и взрослые игры в солдатиков. Романтика милитаризма. Ребенок – подросток – солдат – уличный боец. Авторы: школьники до 14 лет. И вот еще один: «Солнечный зайчик», 1 мин. Экранизация стихотворения. Радость автора от общения с солнечным зайчиком, от совместного творчества. Вика Симфорова, 6 лет.

Этот список можно было бы увеличить, в нем есть фильмы об одиночестве, о брошенных на улице детях, о криминальной жизни пацанов и малолетних наркоманах. Но есть фильм про детский дом «Солнышко», что находится в Иркутской области. Дети способны и готовы рассказать нам о своем сложном и трудном времени. Даже шестилетние. Давайте прислушаемся, если мы еще не разучились слышать.

Решаем судьбу поколений

О российском гимне вдруг заговорили громко и много, а ведь вроде бы возникло-то из ничего. Ну, какому-то депутату не понравилось что-то в музыке Глинки, да спортсмены (судя по всему, хорошие спортсмены) заявили, что им на последних Олимпийских играх отчего-то неловко было слушать этот наш «новый» гимн, который не выжимал той традиционный слезы, которую должен выжимать. Сразу же вспомнили душещипательный гимн Александрова, со словами, которые у многих еще в памяти и которые после смерти Сталина были подлатаны, подчищены и ловко приспособлены под новое хрущевское время. Впрочем, не первый раз, ибо сами они были перекроены из другого гимна, партийного, у которого в припеве звучали слова: «Партия Ленина, партия Сталина, мудрая партия большевиков…» Скверно, но не хуже старшего Михалкова, который сочинял, кажется, при всех режимах. Кстати, исполнялся этот гимн, как и последующий, вдохновенно все тем же Ансамблем Красной армии под руководством Александрова.

Наверное, уже немного осталось свидетелей возникновения гимна СССР, о котором сразу же пошел анекдот (исподволь, могли и посадить!), когда один из авторов текста на упрек, что слова-то ужасные, веско отвечает: «Но вставать будешь».

Мы вставали, да еще как, ночью с постелей, в тот военный год, когда гимн звучал по всем радиостанциям нашей страны, несколько раз в день, и граждане организованно собирались для коллективного заучивания. У нас в сибирском детдоме для этого служила комната директора, где висела под запором черная настенная тарелка-репродуктор. Нас будили, ибо время с Москвой не совпадало и было за полночь, выстраивали в кабинете директора плотными рядами, чтобы все поместились, и так, в нижнем белье, а кто догадливее, сверху в пальто, на нечувствительную, задурманенную первым сновидением голову, выслушивали хорошо поставленный голос диктора, который ввинчивался прямо в мозг: «А теперь хором повторим слова: «Мы в жизни решаем судьбу поколений, мы к славе отчизну свою поведем…» И мы повторяли нестройными голосами, а глаза сами собой закрывались, и под плывущие издалека звуки мы, уплотненные до того, что сливались в одно единое тело, так что невозможно уже упасть, начинали задремывать и, каждый по отдельности, уплывать в свое, далекое от этой казенной музыки бытие, в котором, чтобы выжить, нужно «решить судьбу» лишней пайки хлеба да черпака затирухи, которые неминуемо сопрет жулик директор, а какой он был жулик, этот член великой партии большевиков, лучше и не рассказывать. А значит, наш собственный гимн – это гимн истинно жизненный, посвященный куску хлеба.

– При-став-кин! – слышу извне угрожающий голос и вздрагиваю. – Повтори-ка слова! – Нет, это не директор, он стоит сбоку, у своего письменного стола, а его крысиные глазки высматривают непоющих, их накажут потом, а кричит мне воспитатель, которому вменено внедрять в нас патриотические слова гимна при помощи голоса и кулаков. С ужасом ощущаю, что не могу разомкнуть глаз, и это чревато карцером и голодными сутками. Но меня дружески больно толкают под бок, и я вытягиваюсь в струнку, извлекая чужим деревянным голосом невнятные слова о том, что мы (кто мы – эти сонные оборванцы?!) решаем судьбу каких-то поколений. Да ни х…ра мы не решаем, кроме… выстоять и не заснуть. И даже слова о вожде, который нас «вырастил на верность народу, на труд и на подвиги нас вдохновил…» – сейчас не вдохновляют. И главный «подвиг» – спрятаться за чужими головами от всевидящих глаз директора. А голос из радио гудит и гудит в уши, словно бьет ударником по мозгам, и нет конца этому мучительному гимну.

Но слава богу, кажется, стихает, нам разрешают быстро убраться к себе. Дверь кабинета запирают на замок, до следующего вечера, чтобы не украли репродуктор, и мы спешим в холодную спальню, в выстуженные постели-топчаны, где мы, уличная шантрапа (отцы сгинули у многих в лагерях), дети врагов народа: кулаков, деклассированных элементов, чеченцев, татар, евреев и прочих, истинно собранные в «Союз нерушимый». Мы пытаемся согреться и даже выжить, хотя вопреки навязчивым словам о «судьбе поколений» нашу судьбу, кажется, давно уже решили.

От имени этого поколения через много лет – кажется, более полусотни, утверждаю, что слова и музыка (а они едины), которыми мы, как и остальное население, практически зомбированы, так что, выстрой нас по команде дирижеров-надсмотрщиков, мы дружно и выученно сегодня споем, кроме откровенной неприязни и даже неосознанного страха, никаких чувств или запланированных слез не могут у нас вызвать. Тем более в знакомой мелодии вполне различимы ноты последышей школы Михалкова, которых вряд ли в детстве будили по ночам заучивать текст, но которые полны комсомольского желания внедрить по давно опробованному образцу в новые поколения перелицованный символ старой жизни.

А вспомнил, а рассказал об этом именно для них, ибо мы и вправду, независимо от этих дурно произнесенных и навязанных нам слов, можем и должны наконец-то решать судьбу поколений. Пока это не успели за нас сделать другие.

Свои и чужие

Никогда не вспоминал этот случай и вдруг вспомнил: в Кизляр, на Кавказ, где я пребывал в спецдетдоме, вернулся с фронта отец, и моя жизнь круто изменилась: до этого шлялся, промышлял по рынкам, попрошайничал, крал, а тут вдруг вырос в собственных глазах, у меня появился отец-фронтовик, защита на всю жизнь.

Мой дружок одноклассник Витька Иоффе проживал с мамой в домике на окраине города. Витькина мама работала бухгалтером, и, несмотря на мою запущенность (вшей, правда, не было), приглашала в дом, даже подкармливала меня. Витькин отец, по ее словам, летчик, погиб на фронте. Я тогда и не сомневался, что это правда, а сейчас вдруг подумал, что это была, конечно, легенда, ведь на фотографиях, что висели у них в доме, отец Витьки, молодой и курчавый, в очках, походил скорей на какого-нибудь ученого, чем на летчика. О нем никогда ничего не рассказывали, и я думаю, что был он скорей всего из репрессированных и погиб в лагерях. А я собирался домой, в Москву, совершенно забросив своих дружков, и на вопрос Витьки, когда я уезжаю, бездумно повторил слова отца: мол, директор завода – еврей, и отцу грозят неприятности, если он из-за меня задержится. Я и сейчас до мелочей помню этот разговор и помню, как Витька, опустив голову, негромко произнес: «А что, евреи – не люди?»

Кажется, я тогда удивился, я ведь никогда не думал, что Витька еврей. Да и какая разница, какой там директор у отца, а вот Витька был мой надежный друг, это я ценил. И Христик, армянин, был моим другом, и ногаец Балбек, и украинка Лида Жеребненко, и немка Гросс… Но вот ляпнул не думая и так и уехал не прощенным Витькой. Где-то он сейчас?

Вспомнил, стало стыдно. Ну понятно, был глуп от неожиданно привалившего счастья. Но ведь запомнил до мелочей, значит, уже тогда понимал, что совершил что-то неприличное, подловатое. И полста лет носил это в себе придавленно, старался не вспоминать.

Но я сейчас о другом: с каких лет формируется в людях это пещерное чувство нелюбви, раздражения и злобы к людям иного племени, иной веры, происхождения? С детства? С рождения? Или даже не так: как оно вообще зарождается в человеке, откуда берется?

Но вот был у меня в Ялте, это курортный город-жемчужина в Крыму, друг, сам еврей, жена – китаянка. Талантливый строитель, сидел в сталинских лагерях, был гоним властями и в поздние свои годы уехал в Германию, проживает в Берлине, на пенсии, жизнью, в общем, доволен. Только район пребывания дважды сменил: оказывается, ему претит проживать с «черными», то есть турками. Все это горячо при встрече мне высказал: и такие они, и сякие; «А сам ты какой?» – хотел я спросить, да не спросил. Только огорчился.

Раб, в один день ставший «не рабом», но сохранивший психологию раба, оказывается, еще больший раб. Из гонимого он обычно превращается в гонителя.

В моей повести «Ночевала тучка золотая» воспитательница детдома, поучая детей, произносит такие слова: «Нет плохих народов, есть просто плохие люди». Речь в повести идет о чеченцах, которых и в ту пору, в 44-м году, называли бандитами и депортировали с Кавказа по велению Сталина и Берии.

Минуло более полувека, мои герои подросли, а мы сегодня вновь слышим о том, что весь чеченский народ – это бандиты и террористы. Ну ладно бы так думали люди дремучие, невежественные, но ведь это глаголит знаменитый писатель Василий Аксенов, проживающий в Америке. Некогда он преследовался КГБ, но минуло время, и Аксенову хватает духу произнести слова о своих гонителях, что вот-де бывшие генералы-чекисты теперь делают свое праведное для России дело, наводя свой железный порядок в Чечне.

Теория державности, всегда противопоставлявшаяся прогрессу как движению в сторону Запада, к его демократии, медленно, но верно овладевает массами, и тут уж весь привычный набор лозунгов о национальной идее, об американском империализме, об особом пути России и, уж конечно, преступных народах, которые ведут Россию к распаду. Врагом объявили уже и президента Ингушетии Аушева.

Вот некий Российский общенациональный союз (РОС) во главе с Бабуриным в своей предвыборной программе ставит вопрос… «о принудительной депортации граждан, незаконно находящихся на территории России, а также ввести визовый режим для граждан Средней Азии и Закавказья, за исключением этнических россиян».

Тут и расшифровывать не надо, всех беженцев, да просто приезжих, разных там узбеков да туркменов, грузин да… В общем, «не наших» (наши – это «этнические россияне»), необходимо насильно вывезти куда-нибудь подальше, скажем, на Колыму. Программа РОСа предписывает, что нам делать с отдельными «непослушными», как они называют, республиками: «их объявлять мятежными и принимать чрезвычайные меры…» Какие? Смотрите события в Чечне. РОС не у власти, но программы такого рода живучи, и у них есть свои идеологи. Да, кстати, это опубликовано в печати, и все читали. Призыв к геноциду? Безусловно. И… ни слова протеста.

Проезжая по дальним селениям чеченцев, я много раз слышал истории, как в ссылке им, брошенным в снега Сибири и Казахстана, спасали жизнь и казахи, и русские. Забирали погибающих после смерти родителей детей, воспитывали их.

Так что с нами, с Россией могло такого страшного произойти с тех пор, что стали мы и равнодушнее, и жесточе? И хуже, хуже.

Ни нацизм, ни расизм не являются первородным грехом только восходящих к жизни детей, они, в своем абсолютном большинстве, рождаются, как и предписано Всевышним, интернационалистами. Это потом, в семье, в школе, на улице, в компаниях, уж кому где повезет, начинают прорезаться предрассудки, способные извратить любую первоначальную истину, особенно если они лягут на благодатную почву.

Возвращаюсь к детству, к тому времени, когда все так чисто и безоблачно и нет никаких причин кого-то вообще не любить. И вдруг недавно читаю: в одной школе дети после начала войны в Чечне стали преследовать своего товарища, беженца с Кавказа, и в этом, как ни странно, им помогал – не поверите – учитель.

А вот другой похожий сюжет: на киноконкурсе «Сталкер» среди фильмов, посвященных правам человека (я был в жюри конкурса), прошел, почти незаметно, документальный фильм Станислава Митина «Свои – чужие».

Фильм посвящен национальным проблемам, волнующим маленьких героев: в нем спорят между собой две группы школьников, это двенадцатилетние скины-фашисты, которые ненавидят негров, евреев, вообще «черных», и их оппоненты, одноклассники. Одна из самых впечатляющих сцен, когда девочка с Кубы, мулатка, говорит, что ненавидит всех вот таких «скинхедов». А на их вызывающее предложение (два симпатичнейших мальчика, но самоуверенных и уже в меру циничных): «Ты не наша и уезжай отсюда!» – она почти со слезами отвечает, что это они «не наши», а русские, кого они здесь якобы представляют, совсем, совсем другие. В заключение на экране появляется шестилетний мальчик, который призывает жить так, чтобы не делать друг другу зла.

Мне остается лишь присоединиться к его словам, ибо прообраз будущего мира, хочется верить, не эти скины-фашисты, а те, кто может им противостоять.

Смирись, Кавказ, – идет Ермолов!

– А знаете, дети хотят быть героями, они уже играют «в Шаманова!». (Из теленовостей.)

С памятных строк Пушкина хотелось бы начать историю о человеке, который задолго до наших дней пришел, чтобы покорить Кавказ. Другой поэт, продолжая эту тему, напишет:

…И ты, Ермолов незабвенный,

России гордость, горцам страх,

Чье имя, как завет священный,

штыками врезано в горах…

В одной из песен говорится: «Горы дрожат от гнева его, а взор рассекает, как молния». Горцы называли его Ермулай и относились с суеверным страхом. А когда плененного Шамиля спросили в Москве, что желает видеть, он попросил о встрече с Ермоловым. Где-то на склоне его лет современник напишет: «Это слоновое могущество, эта неповоротливая шея с шалашом седых волос, и этот ум… Передо мной сидел человек, бравший с Суворовым Прагу, с Зубовым ходивший к Дербенту, с Каменским осаждавший турецкие крепости, один из главных бойцов Бородина и Кульма, гроза Кавказа…»

Судя по сказанному, карьера его с самого начала была блистательна. В пятнадцать лет он имел уже чин капитана гвардии. В шестнадцать артиллеристом выступил в поход против Польши. После штурма Праги был отмечен за храбрость лично Суворовым и получил из его рук орден Св. Георгия, который, единственный из многих других, носил до конца жизни. В качестве артиллериста побывал в Италии, воевал против Персии и тут впервые увидел Кавказ. Был сослан из-за опалы, которой подвергся фельдмаршал Суворов, в ссылке изучал латинский язык и читал историю Цезаря. Можете ли вы представить наших героических генералов в этой роли? В тридцать лет Ермолов уже в чине подполковника за храбрость в европейских компаниях получает Св. Владимира, а потом золотую саблю. Его жаловал вниманием государь император Александр, проявивший беспокойство, когда Ермолов сломал руку. Острый на язык, он заметит: «Удивлен я был сим вниманием и стал сберегать руку, принадлежащую гвардии; до того же менее заботился об армейской голове моей». Слова эти подтверждены подвигом в Бородинском сражении, где вырвал он из рук французов батарею Раевского и был ранен картечью в шею. За ратные подвиги его воспел Жуковский в знаменитом «Певце в стане русских воинов», и было еще сказано: «Ермолов напоминает собой людей Святославова века: он всегда при сабле, всегда спит на плаще»,

Закончив войну под стенами Парижа, командуя при взятии его русской и прусской гвардиями, в славе и орденах, тридцатидевятилетний генерал становится правителем кавказского края. Пришел он сюда, как он сам утверждал, с целью не временного непрочного мира, а полной победы и покорения враждебных земель. Программа же его такова: «Хочу, чтобы имя мое стерегло страхом наши границы крепче цепей и укреплений. Одна казнь сохранит сотни русских от гибели и тысячи мусульман от измены».

Прервусь, чтобы отметить, что, пребывая в разные времена, и в детстве, и зрелом возрасте, в Чечне, не только от взрослых, но от детей слышал и через полтора столетия имя Ермолова, произносимое с таким чувством, будто он с русским полком стоит поныне за стенами дома. А ведь из пятидесяти лет войны на время Ермолова падает лишь десять лет. Разговор же о доблестном генерале завел я потому, что в наших злободневных спорах о судьбах Чечни и Кавказа мы почти не заглядываем в историю и мало ее помним. Тем более и фигура, выбранная для разговора, как бы сродни нашим победоносным завоевателям-генералам, хотя эти последние в атаку под Бородином лично солдат не водили, да вряд ли будущий летописец скажет о них слова подобно Ермолову: «…С солдатами он обращается, как с братьями, дорожит каждой каплей их крови и во время экспедиций употребляет все меры, чтобы обеспечить успех с наименьшей потерей…» Осуществляя государственную политику, которая диктовалась той самой державностью, о которой мы столь много говорим, Ермолов предложил путь военный. «Кавказ, – говорил он, – это огромная крепость, защищаемая многочисленным полумиллионным гарнизоном. Надо штурмовать ее… Штурм будет стоить дорого, так поведем же осаду».

Начал он, понятно, с Чечни, оттеснив чеченцев за Сунжу и поставив первую свою крепость Грозную. Грозной она была, понятно, для Чечни, но вот парадокс истории, она станет со временем столицей этого народа. Были и другие крепости, но, не имея на своем вооружении вертолетов, доступ к дальним горным селениям можно было получить, лишь покоряя природу. «Предупреждая возможность нападения на колонны, главный военный комендант Чечни Иван Бабичев дал команду… в загущенных лесных массивах прорубать просеки…» Это сегодня. Но и прежде вырубались леса, и следом войска с пушками брали приступом и выжигали селения.

На увещевания императора Александра, требовавшего «кроткого», т. е. мирного, решения вопроса (ах если бы нынешние были на этом уровне!), Ермолов ответит: «Государь, внешней войны опасаться нельзя… Но внутренние беспокойства гораздо для нас опаснее. Горские народы примером своей независимости в самых подданных Вашего Императорского Величества порождают дух мятежный и любовь независимости…»

Но я далек от того, чтобы рисовать Ермолова одной лишь краской: как и его учитель Суворов, он не терпел роскоши, отказывался от наград, презирал столичных штабистов и любил русских солдат, и в приказах называл их «товарищами». «Раз помню, – вспоминает казацкий есаул, – в Чечнях это было, идем ночью с отрядом, темно, хоть глаз выколи, дождь так и поливает, грязь по колено. «Ай да поход! Хоть бы знать куда? – а то пропадешь ни за что… Хоть бы Алешка наш был с нами…» – Это солдаты. «С вами, ребята, с вами!» – вдруг загремел знакомый богатырский голос. Батюшки мои! Как грянут «Ура!» Куда и дождь, и грязь девались… Батюшка Петрович и накормит, и напоит, и к ночлегу приведет – и напасть не даст…» Так ли чувствовали себя бойцы Пермского ОМОНа под Веденом, оставшись в ту трагическую ночь не только без генералов, но и вообще без помощи?!

«Верно, ты слишком любишь отечество, чтобы желать войны, – писал ему уже император Александр Второй незадолго до его смерти. – Нам нужен мир для преобразований и улучшений, но в случае войны и употреблю тебя…» Умер Ермолов в 85 лет, дожив до севастопольской войны, в завещании он просил похоронить его как можно проще, без почестей, гроб сделать деревянный, по образцу солдатского, никаких за ним орденов не нести, а в Орел, к могилам матери и сестры, доставить на простых дрогах на паре лошадей, куда «не откажутся, – как он писал, – стащить меня старые товарищи артиллеристы». Они и доставили его, да его дети, которых было от горских жен, «кебинных», т. е. без венчания, двое сыновей и дочь. Те же артиллеристы сделали на его гробнице из чугунной гранаты светильник, отчеканив слова: «Кавказские солдаты».

Неизвестный поэт о нем написал:

Хоть дел великих окончанья

Рукою ты не довершил,

Но дух твой из глуши изгнанья

Других к победам предводил.

Свершить – тебе не дали время,

Но всюду там твои следы;

Тобою брошенного семя

Россия соберет плоды…

Старосветская любовь

В том, что делает на сцене Валерий Фокин, случайностей не бывает. С одной стороны – дерзкий художник, работающий формально на пределе возможного, тут сцена – лифт или алтарь церкви, кладбищенское подземелье, и уж само собой всякая метафизика, потусторонность и чертовщина, с другой – жесткая логическая выстроенность от постановки к постановке: Гоголь, Кафка, Достоевский… И снова, на днях, Гоголь. («Старосветская любовь», по мотивам Гоголя «Старосветские помещики», автор Н. Коляда.) Гоголь, но какой! Если в «Мертвых душах» с неистовой мечтой обогатиться Чичиков вступает на путь сложных, непредсказуемых отношений с миром теней («Нумер в гостинице города N»), приводящих нашего героя к трагической развязке, то в последней, самой что ни на есть сельской, идиллической истории о жизни уединенных, по словам Гоголя, владетелей отдаленных деревень, так знакомой нам по хрестоматиям, представлен мир старомодный, стародавний, архаичный уже во времена самого Гоголя – двух трогательно забавных (так нам прежде казалось) помещиков. «Я до сих пор, – продолжает Гоголь, – не могу забыть двух старичков прошедшего века… ясную и спокойную жизнь, которую вели…»

Еще со времен школы, хорошо помню, эти два образа преподносились нашими учителями как нечто пассивное, отсталое, этакая дремучая старина, которую не без грусти, но и не без доброй иронии пересказал нам великий писатель. Дай сами имена Пульхерии Ивановны и Афанасия Ивановича среди модных тогда Электрин, Искр и тому подобного (так, моего друга звали Лемарэн: Ленин, Маркс, Энгельс) служили поводом для порицания кого-то, кто казался нам ужасно отсталым, погрязшим в пошлом мещанском быте. Да и клеймо «мещанина» было одним из самых ужасных.

На фоне всяких там телевизионных «страшилок», в которых нельзя уже отличить кровавый триллер от реального происшествия, сельская, едва ли пригодная для настоящей драматургии история протекает на сцене как мираж, как немая картинка из старой книги, невпопад взятой с полки. «Жизнь их скромных владетелей так тиха, так тиха, – пишет Гоголь о своих героях, – что на минуту забываешь, что страсти, желания и неспокойное порождение злого духа, возмущающего мир, вовсе не существует…» Два названных героя: Афанасий Иванович (украинский актер Богдан Ступка) и особенно Пульхерия Ивановна в исполнении неповторимой Лии Ахеджаковой, с ее птичьим, более угадываемым, чем услышанным, щебетаньем по поводу всякой там бытовой ерунды, еще более подчеркивают, чуть комикуя, нескладную форму их существования.

Но хочу повторить: у Фокина не бывает случайностей, и, уводя нас в глубь времен, режиссер тем не менее возвращает нас в мир забытых ценностей, где забота о лекарственных травах и всяческих милых мелочах жизни оказывается так необходима для нас сегодняшних, не говоря уже о таких подробностях, как взаимная любовь, доброта и нежность отношений, уже исчезающих, исчезнувших из нашего рационального века.

То, что я сейчас пишу, – вовсе не театральная рецензия; спектакль – лишь повод оглянуться на себя, опомниться, встряхнуться и наконец понять: как же мы погрязли в атмосфере равнодушия, что удается нам без любви, жалости, сочувствия друг к другу – не говорю жить, а – выживать? И даже при этом чувствовать себя комфортно?

Некогда, побывав на одном из спектаклей Фокина по роману Кафки (его, кажется, сейчас снова возобновляют), я записал: «Час или около того длится действие, по зрительскому самочувствию похожее скорей на обморок, воздуха набрать нет сил, когда сосуществуешь рядом с чудовищным насекомым (его играет блистательно Костя Райкин), в которого превратился, по несчастью, обычный человек, проживавший в кругу любимой семьи. И вот какие странности: чудовище, чем дальше, тем больше, обретает черты человечности и любви, в то время как его человекоподобная и внешне респектабельная родня: мать, отец и особенно нежная дотоле сестренка, превращаются поистине в чудовищ, убивающих в конце концов ради собственного благополучия своего сына и брата. Волей режиссера нам дали возможность заглянуть в самих себя…»

Таким образом, кровная связь, перекличка между старыми спектаклями Фокина и этим, последним, очевидна. Только теперь отсчет градусов человечности и любви начинается с первой же сцены, а «респектабельные» семьи в данном случае, как ни прискорбно, это мы с вами и каждый из нас, кто способен соизмерить свою душу с душой Пульхерии Ивановны. Сцена и зал завязаны крепким узлом, и кого-то это раздражит, а кого-то заставит задуматься и даже обратиться к собственной жизни. Да так ли мы живем?

Да и кого из нас не захватывала странная, бесхитростная и, увы, недоступная мечта о том, чтобы уехать в глубинку, опроститься, завести образцовый сельский уклад, разводить лошадей (как Фолкнер), солить грибы, варить варенье, наплодить кучу детей и в окружении близких (а не в реанимационном отделении больницы) отойти в мир иной с сознанием, что оставляешь этот мир таким же надежно прочным, каким его застал в момент своего появления.

Так и уходят на сцене герои Гоголя, и этот уход (кстати, еще в недавние времена слово «умер» у нас в телеграммах давать не разрешалось, и мне сообщили о смерти отца именно словом «ушел») настолько светел и грустен, что зал буквально замирает, присутствуя при естественном и опять же совершенно невозможном для нас процессе такого ухода.

Попрощалась Пульхерия Ивановна, дала указания ключнице, как кормить несравненного и обожаемого Афанасия Ивановича, привела все хозяйство в порядок и затихла, исчезла, никого собой не обременив. А если потом снова объявилась, то лишь для того, чтобы и «оттуда» еще проследить, как оно все надежно исполняется и хорошо ли обхаживают ее любимого муженька, и в этом возврате я вижу не столь уж неожиданную любовь режиссера ко всяким потусторонним ходам, хотя они тоже есть в стиле гоголевской Диканьки, сколько естественную драматургическую необходимость: мы даже забываем, что у Гоголя-то, кажется, возврата с того света Пульхерии Ивановны и нет. Лишь однажды ее голос…

Но вы догадываетесь, я опять не о спектакле, который можно было бы определить словом «ностальгия», если бы не закрепили за этим словом вполне привычные и скорей внешние, чем внутренние приметы прежней жизни. Здесь же нам явлены способом искусства, хоть оно, подобно грустной повести Гоголя («такая долгая, такая жаркая печаль!» – скажет он), никак не может вернуть невозратимое, как вздох, как домик в безвременье для Мастера у Булгакова, – вечная наша неисполнимая мечта о чем-то главном, вечном, потеряв которое мы уже не сможем выжить, какие бы электронные и виртуальные ухищрения взамен обычных чувств ни придумало человечество.

И тут я вспоминаю странную надпись фломастером, оставленную на память одним крымским писателем в старой квартире у меня на стене: «Милые мои, давайте будем людьми, если можем…» Нечаянный вскрик провинциала, который вдруг ощутил кожей нашу столичную выхолощенность, отстраненность от чужой боли. О том же, наверное, Гоголь, о том же Фокин, о том же слабый прорезающийся голос изнутри, который может расслышать каждый, кто был на этом пронзительном откровении, именуемом спектаклем о старосветской любви.

Цветы для насильника

Все мы наблюдали из Ростова: убийцу чеченской девушки полковника Буданова выводят из зала суда, а собравшаяся толпа бросает ему под ноги цветы. На Комиссии по помилованию нам приходилось читать сотни уголовных дел пострашней будановского, одно имя ростовского маньяка Чикатило вызывает запоздалый ужас, но я не помню, чтобы наш не столь уж великодушный народ часами стоял у дверей суда и забрасывал преступника цветами.

Стоит, наверное, напомнить, что именно здесь, в Ростове, был некогда осужден за изнасилование на смертную казнь еще молодой Кравченко, а впоследствии выяснилось, что он был не виновен. Тогда тоже на ход следствия повлияло так называемое общественное мнение, по сути, то же, что и ныне толпа, требовавшая казни: Кравченко расстреляли.

В подмосковном городе Луховицы судят насильника и убийцу детей Филатова, он же дядя Коля. Филатов – пенсионер, колхозник, никогда никаких преступлений не совершал. Вины не признает, но выступления в районной печати, требования населением смертной казни решают его судьбу. Цитирую: «Если бы это произошло с моей дочерью, я бы его, гада, из-под земли достала и зубами разорвала на части…» Это одно письмо. А вот второе: «Помогите нам закончить мучения, т. к. мать одной погибшей девочки тяжело больна, а другой – инвалид первой группы. Это ли гуманно – ездить и ходить по прокуратурам и просить милостыню: накажите убийцу!» Уточняю: накажите – в смысле расстреляйте. Его и расстреляли.

Что же произошло с нашим населением, что оно вдруг смягчило свои нравы и даже возлюбило жесточайшего преступника, готово защищать его от правосудия?

Вера в невиновность? Но сам Буданов не только не отрицает своей вины в убийстве, но в случайно брошенной фразе дает себе и своим действиям оценку: «Тракторист свою родину защищал, а я неизвестно что». Тракторист – кличка полевого чеченского командира Темирбулатова, тоже кровавого убийцы, он сурово осужден за свои преступления. Кстати, в этом случае собравшиеся в суде требовали смертной казни и даже грозили устроить самосуд, но преступника осудили на пожизненный срок.

Разговор сейчас не о степени вины первого или второго убийцы, но лишь о феномене толпы, которая в одном случае рьяно отстаивает право забрать у человека жизнь, в другом – так же рьяно требует его жизнь защитить от правосудия, невзирая на то что и здесь пострадавшие родители, которым тоже, цитирую… «негуманно ездить и ходить по прокуратурам и просить милостыню: накажите убийцу!» Разница в одном: те пострадавшие родители были как бы свои, русские, а тут – чеченцы.

Ни кровавая бесперспективная война в Чечне, ни тысячи жертв с обеих сторон не могут поколебать патриотического настроя населения. И по этой самой двойной морали можно, например, бомбить населенные пункты в Чечне, разрушая целые кварталы и уничтожая мирных жителей, и тут мы почему-то не протестуем, но, если будет взорван такой же дом вне Чечни, мы готовы лично растерзать на площади исполнителей преступления и потребовать для них смертной казни.

Буданов в плане этой двойной морали – уже никакой не преступник, а защитник России, на что указывает и орден Мужества. Правда, в его нечаянной оговорке, которую я привел, как бы промелькивает возможность самоосуждения, ведь он-то лично более, чем другие, знает, что он и его подчиненные на самом деле творят в Чечне. Судят-то, выходит, не его, а ту самую армию, которую наше родное руководство превратило в армию преступников, и мы еще долго, даже если хватит наверху разума и проклятая война закончится, будем потреблять результаты превращения тысяч сломленных судеб и своих, и чеченских подростков в жесточайших преступников, но уже творящих свое привычное дело на бескрайних просторах России. На Комиссии по помилованию еще не прекратился поток осужденных по разному поводу «афганцев», и уже вовсю поступают дела тех, кто наводил конституционный порядок в 96-м и т. д. годы, так что будановы грядут. Вот только сомневаемся, так ли их пожалеет мирное население Калуги или Иркутска…

Известен пример из истории русской армии на Кавказе, когда подчиненный командующего Ермолова генерал Власов разорил аулы, дав возможность казакам поживиться добычей, да и сам немало поживился, а один из пострадавших мелких князей пожаловался на это государю.

«С крайнем неудовольствием усмотрел я, – пишет государь Ермолову, – противозаконные действия генерала Власова, дошедшие до меня. Ясно видно не только одно лишь презрительное желание приобресть для себя и подчиненных знаки военных отличий легкими трудами при разорении жилищ несчастных жертв, но непростительное тщеславие и постыднейшие виды корысти…»

Ах, если бы нынешний президент отреагировал бы так достойно и укорил бы, скажем, Шаманова или иных генералов за разорение его подчиненными «жилищ несчастных жертв». Или мы уж таких слов не знаем?!

Кстати, Власова тут же отставили от командования и предали военному суду при войске Донском; не там ли это случилось, где и ныне осуществляется суд? А Шаманову, то бишь Ермолову, поставлено было на вид…

События похожи, но ведь нас, как известно, история ничему не учит. И если судом, который вернется к этому делу после всяких недосягаемых для нашего зрения психиатрических экспертиз, Буданов будет оправдан, считайте, что ему, и армии, да и нам всем очень не повезло. Преступления на Кавказе не только продолжатся, но станут еще более жестокими и безнаказанными, а страна погрузится в еще больший мрак. Да и у самого убийцы не будет уже возможности, пусть скажет за это спасибо своим защитникам из толпы, осознать до конца пропасть своего падения, как и у армии – хоть таким образом, хоть немного очиститься от того проклятия, которое неминуемо падет на нее в истории.

Честный разговор о жуликах

Недавно моя знакомая парикмахерша Галя, человек начитанный и даже культурный, спросила невзначай про олигархов, сколько, мол, они награбили и сколько еще будут грабить. Это я в огрубленной форме передаю. Когда меня постригает, она всегда задает культурные вопросы. Но я с олигархами не знаком и Гале так и сказал, она в это время подравнивала мне височки, что о них, об олигархах, можно не беспокоиться: свое возьмут. А если не они, то другие, которые рядом. Рядом с трубой. А может, будут еще третьи. А случись, заведут на них дело, потому лишь, что их трубу надо потребить кому-то четвертому… и т. д. А нам-то, простому народу, к той трубе все равно ходу нет. И тебе не советую соваться, это я Гале сказал. Ты вот хорошо стрижешь, и в тебя не стреляют. Да и я не хотел бы там быть, ибо трупами, которыми устлана дорога к той трубе, можно вновь умостить сталинскую дорогу Воркута – Москва. И если нам есть о чем с Галей печься, так это о мелком жульничестве, которое ест нас поедом, как вошь, и скоро, возможно, съест совсем.

Вот недавно в одной газете промелькнуло сообщение, что в городе Липецке объявили войну взяточничеству, подсчитав, что на подкуп чиновников в год расходуется 15–20 млрд долларов, а это почти годовой бюджет страны. Я только не понял, где столько расходуется – в Липецке или во всех остальных регионах. Но вот обеспокоенные таким положением граждане Липецка обратились ко всем гражданам, предпринимателям и чиновникам города заключить осенний мораторий на взятки, ну, то есть, скажем, в третьем, к примеру, квартале прекратить их брать – и все. В общем, перетерпеть.

Не знаю, чем закончилась эта удивительная кампания, и какой доход получил замечательный город Липецк от невзятых взяток, и не следует ли нам распространить его опыт на остальные российские города. Представляете: по телевидению к гражданам России обращается Генеральный прокурор РФ и просит граждан в течение ближайшей декады (месяца, года) напрячься и пожить на свою зарплату. Такую же, кстати, декаду (месячник) можно провести и по поводу убийств (за неделю ни трупа!), по бандитизму, разбою и грабежам и, конечно, по воровству.

Хотя… Что касается последнего, то я сильно сомневаюсь. Менталитет такой – не можем не воровать.

Тяжкие преступления у нас сродни действиям олигархов, далеко часто не видны, о них узнаешь больше из газет, а вот такая мелкость, как бытовое жульничество, вроде тифозных вшей осыпало нашу жизнь со всех сторон и может вполне свести всех нас в могилу.

Я рассказывал о потоке всяких мелких воришек, что идут у нас на помилование. Берут все и все, что плохо лежит. Кур, поросят, банки с вареньем из чужого подвала, картошку с чужого огорода. Но это как бы безобидно. Хотя дачный домик пенсионера, ограбленный и подожженный спьяну, – не столь уж безобидно. И корова, единственная кормилица, украденная у старухи и пропитая за бутылку, – тоже не пустячок. Но вот если шустрят на железной дороге, дело дрянь. Сейчас с рельсов не отвинчивают гаек, как чеховский злоумышленник, но медные провода режут, не считаясь, что это может привести к гибели людей. Вот некий двадцатилетний оболтус Бабарыкин (фамилия реальная) в компании с себе подобными каждую ночь срезал на железной дороге три-шесть метров медного провода и сдавал во «Вторсырье». И там брали. Но с него-то что возьмешь – цену валютной меди по сто рублей за килограмм? А сколько бы человеческие жизни весили в случае крушения?

Или вот дело некоего Якова Григорьева, заместителя директора образовательного учреждения. Так и означено: «образовательного». Этот человек наворовал в государственных музеях и библиотеках России и во многих других учреждениях столько культурных ценностей, что перечислить невозможно. Там и рукописи, и ценные исторические журналы и книги (296 изданий), и всякое там музейное серебро: вазы, подсвечники и т. д. Украдены даже две скрипки мастеров А. Страдивари и Я. Штайнера! Ну, где там братья Вайнеры, есть сюжет для нового романа! Это уже похлеще, чем медный провод от поездов. Хотя, если честно, может показаться тоже исключением из правил: берут, но как бы не наше. Не мое.

А вот на моей улице «Правды» недавно открылся в подвальчике продовольственный магазин: красивый, светлый, с холодильниками и свежими продуктами. Мне повезло вообще первым туда попасть, и я все удивлялся: красиво, а никого нет, только продавцы в белоснежных халатах на меня так приветливо смотрят и даже помогают продукты выбирать. Целый месяц я радовался и даже соседям надоел, призывая посетить такой замечательный магазин! Но однажды, случайно, захватил на память чек, посчитал и удивился: взяли лишку рублей так на сорок. Но с кем не бывает. Ошиблись. Я даже не разочаровался, магазин и правда хорош, а вот чеки стал просматривать и недавно обнаружил: снова обсчитали. И почему-то стало мне неудобно к ним заходить да их белоснежные халаты и приветливые улыбки видеть. И вовсе не потому, что жалко денег, хотя они в моем пенсионном кармане не лишние. Жалко нового магазина, его хозяина, который не пожалел средств на оборудование, на те же халаты да и на зарплату этим милым девочкам, но никак не учел, что девочки-то (не все! не все!) не умеют честно жить, им с детства не объяснили, что красть нельзя. Боюсь, что уже и не объяснят. Это ведь в генах должно быть. Хамовитые бабы в нестираных халатах из наших государственных магазинов прошлого, которые пустотелые гири клали и сдачи забывали дать, как бы изжиты, а жульничество процветает. Даже там, где не ждешь.

Мне из «родного» ДЭЗа каждый раз присылали квиток в компьютерном исполнении на уплату шестисот-семисот рублей, и все там красиво распечатано: и дата, и общий объем площади, и все остальное. И я законопослушно платил. Но пригласил однажды знакомого бухгалтера, который из самолюбия взялся да все въедливо перепроверил, и выяснилось вдруг, что на каждом квитке из ДЭЗа было приписано сверх около 250–300 рублей.

Я чуть не прослезился от радости, но даже в голову не пришло в суд на разбойников подать, счастлив был уже тем, что ближайшие полгода меня не надуют. А может, и надуют, у них так мозги устроены, а точнее – совесть. Потому глупые американцы в свое время и не могли разоблачить русскую мафию, что никогда (ни-ког-да!) не придет им на ум бензин водой разводить. А нам – не проблема, если изощренный изобретательный российский ум направлен на изъятие чужих денег, а не на приобретение своих, трудовых. И Бендеру до нас ох как далеко.

Хотя вы, конечно, уже заметили, что я не о карманниках говорю, которых тоже надо опасаться. Но они так глубоко и массированно в наш карман не залезают, как те, кто по своему положению должен нас защищать от напастей: пожарники, например, санэпидчасть, всякие надзорные организации или – автомобилисты меня поймут – те же гаишники… Которых никогда не найдете в случае кошмарной пробки или у запертого на все замки «крутого» автомобиля, припаркованного буквально поперек Тверской, но которые тут же появляются на пустой ровной дороге, где по неизвестным причинам обозначено ограничение скорости, которую сразу и снизить невозможно. В одном из анекдотов милиционеру, просящему социальную помощь, сердобольный начальник приказывает выдать на неделю запретительный дорожный знак, под которым он пополнит семейный бюджет. Вот и выходит: как ни крутись, все равно оберут.

Впрочем, мы с Галей, закончив стрижку, не бежим срезать медный провод и тем более не ищем исток той трубы, которая, как мамкина грудь, питает власть имущих. Переживем, думаю. Галя меня авансом дострижет, а я на гонорар от этой истории заплачу ей за работу, потому что она в одиночку воспитывает сына, а воровать так и не научилась. Зато руки у нее золотые.

Эра глухоты

Минуло более полутора десятков лет, как пришла горбачевская перестройка, этапами которой стали и события в Сумгаите, когда избивали толпу протестующих саперными лопатками, события в Вильнюсе – расстрел гражданского населения при взятии ОМОНом телецентра, а следом такие же события в Риге, где мне уже лично пришлось наблюдать произвол рижского ОМОНа.

Вдруг оказалось, что не только показ «Лебединого озера» вместо трагических событий, не только истасканные выражения о «социализме с человеческим лицом», но возможны стали слова правды, произнесенные вслух, сперва робко, на страницах газет, потом по радио и на телевидении. Если не изменяет память, начиналось это с «Московских новостей» и «Огонька», их передавали из рук в руки, читали запоем, хранили на память, почему-то тогда казалось, что все это временно, вот-вот оборвется тонкая ниточка гласности и наступит новая (старая) эра глухоты. У меня до сих пор хранятся журналы и газеты того времени, свидетели – нет, еще не свободы, а лишь освобождения от долгого тяжкого рабства. Но это было оглушительное, ни с чем не сравнимое чувство.

У Даля слово ГЛАСНОСТЬ кроме слов кричать, голосить, шуметь еще означает и общеизвестность чего-либо: оглашение, огласку. И правда, многое неизвестное стало известным, и вместе с прозвучащим словом правды открылся другой мир, непривычный, не приукрашенный, не всегда приглядный, временами даже страшный. Но он нам открылся, и жить стало трудней, но это все-таки была жизнь, а не прозябание. Не все смогли это выдержать. Свежий воздух после длительного кислородного голодания способен отравить человека, и многие с негодованием отторгали все, что несла гласность; их нельзя обвинять, они это делали из чувства самосохранения. А вот самосохранились ли? Думаю, что вряд ли.

По соседству со мной в коммуналке проживала в давние времена старая бабка, давно оглохшая, которая с утра до вечера смотрела телевизор без звука, но когда я смастерил и подсоединил ей наушники, наотрез отказалась ими пользоваться: звук ей оказался не нужен, он ей даже мешал. Обществу, в отличие от старой бабки, звук, т. е. правдивое живое слово, необходимо, без него окружающий мир практически мертв. Как он мертв без пения птиц, шума дождя или музыки Бетховена. Другое дело, что мы подчас уже не осознаем, что давно живем в мире озвученном, а гласность – чуть ли не единственное драгоценное обозначение завоеваний перестройки. О тех же событиях в Вильнюсе, или Чечне, или совсем недавней трагедии на атомоходе «Курск», а теперь публичном «избиении» независимой телестанции НТВ мы узнаем, как говорят, из первых рук. Той же, пока звучащей НТВ, хотя порой ее голос становится более похож на крик, на призыв о помощи. И дело уже не в самой, как я понимаю, станции, нравится она или нет, а в нас, кто ей внимает. Может даже показаться, что мы, как та старуха, что долго прожила в условиях немоты, готовы снова ничего не слышать, лишь бы наше призрачное спокойствие не было нарушено.

В давние времена на экранах демонстрировался французский фильм «Колдунья», там молодая девушка, ее играет юная Марина Влади, обладая особенными качествами внушения, заставляет молодого человека спотыкаться на ровном месте, а на его попытки объяснить феномен с милой улыбкой поясняет, что спотыкается он о веревочку… Ну, ту, что у него в голове.

Подчас кажется, что неумение ценить гласность, жить при гласности – свойство, определяемое не внешними, а внутренними чертами общества. И чувство несвободы, от которого, как нам могло показаться, мы уже избавились, еще долго будет в нас пребывать, как та самая веревочка в голове, нам придется не раз и не два о нее спотыкаться, с риском однажды разбиться совсем.

Независимое телевидение – тот оселок, на котором испытывается сейчас зрелость общества, и нет у меня, вы уж простите, твердого убеждения, что мы смогли проявить свою зрелость. Уступив право на слово, а точней, на отказ от него (прочь наушники, да здравствует благостная глухота!), мы сможем скоро неожиданно обнаружить, что не только исполняем старые гимны на новые слова Михалковых и возносим хвалу восковой мумии в Мавзолее, но читаем одну-единственную газету типа «Правды», получаем из цензуры «добро» на издание книг, спектаклей и кино, спокойно глядим, как бульдозеры давят картины современных художников, а на улочке, встретившись с соседями, с оглядкой рассказываем анекдоты и узнаем последние новости, как в старые добрые времена, когда приносили их «беспроводное радио» и «Голос Америки».

Очерк для газеты «Московский Комсомолец»[3]

Знал ли Иван Бунин об Анатолии Чубайсе?

В дни осенние, тревожные, глухие беру с полочки книгу и убеждаюсь еще раз: было. Это, что творится у нас на дворе, уже было. И свойство русской истории, о котором упоминал Иван Алексеевич со ссылкой на историка Ключевского – ее повторяемость, – тоже подтверждается. Так что там было? А вот что: «Русь, – пишет Бунин, – классическая страна буяна и «разбойничка». Был и святой человек высокой святости, был и строитель высокой, хотя и жестокой, крепости. Но в какой долгой борьбе были они с разрушителем, со всякой азиатчиной, крамолой, «сворой, кровавой нелепицей», когда, по слову историка, «развязываются руки у злых, а у добрых опускаются»! Вот и теперь опять началась на Руси борьба… Слишком много было и есть у нас субъектов чистой уголовной антропологии…»

Узнаете? И я узнаю. Возможно, что не мог он предвидеть в Чубайсе «строителя высокой, хотя и жестокой крепости…» Но были, видно, на Руси и ныне появляются, которые «в долгой борьбе» с разрушителем. Так разрушитель-то, так азиатчина-то кто? А вот и продолжение у Ивана Алексеевича… «Разбойнички муромские, брянские, саратовские и прочая, прочая, бегуны, шатуны, ярыги, голь кабацкая, пустосвяты, на сто тысяч коих – один святой… Нов ли большевизм? Стар как Россия…» Узнаваемо? Из далеких двадцатых годов Иван Алексеевич дает нам географию «субъектов чистой уголовной антропологии»…

До Анатолия Борисовича Чубайса нынешние разрушители добирались давно. Но, когда исполнял он вместе с Егором Гайдаром, под его крылом, первые реформы, выводя страну из голода, не было еще такой оголтелой озлобленности, они лишь ухмыляясь ждали, когда он вслед за своим премьером шею на приватизации свернет.

А ненависть-то настоящая возникла к нему после выборов, когда стало ясно, что победа долгожданная – вот она, была в руках, да сплыла, и вырвали ее Анатолий Борисович «со друзья» в тягчайший и критический момент, когда оголтелые уже спешили поздравить своего лидера. Но вдруг осознали, что придется терпеть, да и смотреть (ну притормаживать по возможности, когда случай выйдет), как пойдет обновляться Россия и люди, вздохнув посвободнее, ощутят наконец, что их плутания по пустыне скоро закончатся и выйдут они к обетованной земле. На кой черт разрушителям эта страна с ее неразрешимыми проблемами – терпела семьдесят лет и еще потерпит, не до нее, когда пахнуло сладостью власти. Они тогда ведь высчитывали, произнося в закрытых и тайных сборищах (все как завещали им паханы), что исторический шанс вернуть власть у них единственный, когда страна, по выражению одного из светлых умов, «одурела». Ну никак нельзя было в таком виде упустить победу. Упустили… Из-за рыжего!

Нет, рыжие тоже не все одинаковы. Вот, по уголовной антропологии… «у огромного количества т. н. прирожденных преступников – бледные лица, большие скулы… – цитирую, понятно Бунина. – Посмотрите же на рыжего, скуластого, с маленькими косыми глазами Ленина… Выродок, нравственный идиот от рождения, Ленин явил миру как раз в самый разгар своей деятельности нечто чудовищное, потрясающее: он разорил величайшую в мире страну и убил несколько миллионов человек, – и все-таки мир уже настолько сошел с ума, что среди бела дня спорят, благодетель он человечества или нет».

Благодетель, конечно, благодетель. Вы, Иван Алексеевич, и не спорьте, это хоть и рыжее, но свое рыжее, не чужое. А Чубайс? Нет для них ныне никого ненавистнее не только среди рыжих, но и всех других. Ибо он один из немногих, кто бросил свой вызов разрушителям. Но было бы наивно сводить все только к личной мести. Анатолий Борисович своим появлением спутал их расчеты, их давние надежды на реванш, и они растерялись. И дрогнули. Это было заметно. Наверное, впервые реально почувствовали, что президент может в Большом Доме, то бишь в стране, крепкий порядок навести. Почти такой, как до их переворота в семнадцатом… А это им опасно, как для моли свежий воздух.

Тогда «…была Россия, был великий ломившийся от всякого скарба дом, населенный огромным и во всех смыслах могучим семейством, созданный благословенными трудами многих и многих поколений, освященный богопочитанием, памятью о прошлом и всем тем, что называется культом и культурою. Что же с ним сделали?» – спрашивает Иван Алексеевич, имея в виду разбойничков и большевиков. И сам отвечает: «Заплатили за свержение домоправителя полным разгромом буквально всего дома и неслыханным братоубийством, всем тем кошмарно-кровавым балаганом, чудовищные последствия которого будут неисчислимы и, может быть, вовеки непоправимы. И кошмар этот, повторяю, тем ужаснее, что он даже всячески прославляется…» И далее: «Россия сошла с ума…»

Тоже похоже? «Одурела», или «сошла сума», или кто-то ее сводил с ума, тогда или сейчас пытается это сделать – не одного ли типа биологического люди?

Кстати, а кто они?

Да вот истинный портрет, написанный рукой мастера по горячим следам… «Неизбежные лица (сейчас бы сказали: по телеэкранам. – А.П.) всех политических съездов, сборищ, демонстраций, грозные издали, как китайские драконы из бумаги… Люди особые, с ранних лет вжившиеся в политическое раздражение, любящие драматическую сторону его, обстановку… для которых все эти банкеты, демонстрации, протестации, сборы, речи, знамена – главное в революции… Всю жизнь толкующие о небольшом количестве политических мыслей и знающие лишь их риторическую сторону… Люди с малыми способностями, но с огромными претензиями, брошенные в агитацию легкостью, с которой всплывают в революционные времена знаменитости, приучившиеся к потрясениям и отучившиеся от работы…»

Есть у Ивана Бунина одно выраженьице, когда ему было очень стыдно за умолчание одного европейского писателя перед той несправедливостью, которая творилась тогда в России: «Ей, Господи! Стыжусь поднять глаза на скота, на животное!» А я и сейчас стыжусь поднять глаза и на телеэкран, и на страницы газет, ибо продолжается всероссийское позорище, бесстыдство, иначе и не назовешь, некое ток-шоу под названием «бейте рыжих!». А там, глядишь, и снова до «черных» и до других доберемся.

Ну, разрушители разъярились, это им надо для рейтинга, который совсем упал. География победы грозится стать географией поражения. Но братцы либералы-то отчего растерялись, начали бормотать несуразное про то, как их подвели? Кто подвел, когда, чем? Может, был суд, который все и доказал? Нет, есть пока лишь суд толпы, по сути – саморасправа. И уже включились и топчут все кому не лень и не важно за что. Можно за реформаторство, за налаженную наконец финансовую систему, можно за прекрасные переговоры с европейскими банками… Ну а может, я вовсе не отвергаю мысль, что Чубайс каким-нибудь жуликам наступил на хвост и те по принципу «держи вора!» сами-то громче всех и кричат?!

О слепой, о безумной стихии толпы темных и обманутых людей знаю не понаслышке. Классики нам расскажут, каково оно было, когда самые неистовые из разрушителей и прежде взывали к темным инстинктам… «В городах, в деревнях все спятили с ума: все поголовно орали друг на друга: «Я тебя арестую, сукин сын!» Потом стали убивать кого попало, жечь на кострах, зарывать живьем в землю за краденую курицу…»

В детдоме у нас, случалось, устраивали кому-то «темную». За дело (пайку спер!), а чаще просто от накопившейся злобы, но били сразу десяток одного, мутузили кулаками, а не дай бог свалишься, то и ногами затопчут!

И эти теперь уже впопыхах и забыли, для чего представители Святой Руси, собравшись вместе, заседают, что страна без бюджета, что зима наступила, а у старух дров нет, у школьников тетрадей, а на улицах бандиты да насильники, и мильон других неотложных проблем… Праздник на лицах, во весь телеэкран: разгорячены, возбуждены, и все в бой рвутся… И все это не минутами, а часами толкут на одном месте, будто это все, чем мы сегодня живы. И ни у кого не колыхнется совесть, никто не опустит глаза перед людьми, которым, поверьте, обрыдла ваша долгая ложь… «Как приобрести власть над толпой… Как войти в бывший царский дворец или хотя бы увенчаться венцом борца якобы за благо народа?» Отвечает на это Бунин: «Надо дурачить толпу, а иногда даже самого себя, свою совесть, надо покупать расположение толпы угодничеством ей… Образовалась целая армия профессионалов по этому делу – тысячи всяческих социальных партий, тысячи трибунов, из коих и выходят все те, кто в конце концов так или иначе прославляется и возвышается. Но, чтобы достигнуть всего этого, надобна, повторю, великая ложь… Устройство волнений…»

И эти, что стоят сегодня у парламента с плакатиками, напоминают бунинскую старушку, которая кричала на улице: «Товарищи! Любезные! Бейте их, казните их, режьте их, топите их!»

Нынешние до поры барабанят в кастрюли и требуют (пока, пока!), чтобы им отдали гонорары Чубайса! И никто не объяснит великому нашему народу, что для таких гонораров нужен пустячок: работать, а не стоять с плакатиками… Ибо от «устройства волнений» пополнятся карманы не у вас, а у тех, кому это сегодня выгодно.

Известно, что Иван Алексеевич заплакал при виде упомянутой им старушки и… «этого разливанного моря страшных, несчастных, потерявших всякий образ человеческий, буйно и с какой-то надрывной страстью орущих дикарей…» Узнаете?! И мне, честное слово, хочется плакать. Ведь опять нас дурят. Раньше пугали евреями, американским империализмом, Чечней, нынче – Чубайсом…

И лишь обнадеживает, когда с изболевшей душой Иван Алексеевич издалека подает мне надежду: «И все же мы живем, и все же надо из последних сил тянуться, чтобы смотреть крепко и строго, чтобы жить сообразно человеческому – все же человеческому! – званию, – ну хотя бы в силу презрения, брезгливости к низости и зыбкости окружающего нас, – чтобы помнить, что все же будут – как все-таки всегда бывали, – иные, более человечные дни, когда каждому воздастся по стойкости и дальновидности его…»

Анатолий Борисович, держите нашу руку, и Бунин, и я, и многие другие – с вами!

Эссе и рецензии

Послесловие к книге Алексея Козырева «Минус один»

Книга писателя Алексея Козырева «Минус один» имеет подзаголовок: «Из записок председателя комиссии по помилованию Санкт-Петербурга». Мне довелось десять лет возглавлять первую в России «помиловочную» комиссию, и я достаточно хорошо представляю тот криминальный материал, который прошел через ум, а потом и сердце писателя и лег в основу названной книги. Бесконечные дела убийц, маньяков, насильников, которые просят о милосердии, могут кого угодно отвратить от желания соприкасаться с этим миром, тратить на него драгоценные часы жизни. В начале девяностых, когда правозащитник Сергей Ковалев, сам отбывший тюрьму, попросил меня хоть на полгодика организовать дело помилования в стране, я сопротивлялся изо всех сил, и конечно, была против моя семья (как и у Козырева, доходило до развода!), и только страх за судьбы людей, засуженных по ошибке к смертной казни, заставил меня взяться за это тяжкое дело. А рядом со мной все эти годы работали такие великие люди, как Булат Окуджава, Лев Разгон и другие.

Алексей Козырев прошел тот же путь, от неприятия до чувства глубокого человеческого сострадания несчастным, кого судьба, в силу трагических обстоятельств, привела в тюрьму. В книге рассказана довольно типичная история предприимчивого человека, попытавшегося в условиях криминального окружения создать в России свой скромный бизнес и потерпевшего, как многие, крах, закончившийся кровавой развязкой. Первобытный капитализм, определяющий сегодня экономическое развитие России, это крайне уродливое криминальное детище, где все отношения между людьми определяют лишь деньги. Все покупается и продается, даже жизнь. Организованная преступность внедрилась во все сферы жизни (особенно в милицию) и диктует свои законы в отношениях между заправилами бизнеса. Пожалуй, не всегда, как описано в книге, при «наезде» используется в разборке встречная сила, иногда зоны влияния регулируются переговорами. Но кража людей, членов семьи, детей стала у нас почти нормой. Кстати, как раз в декабре, когда я находился в Швеции, работал на острове Готланд и встречался с моим другом Л. Э. Бломквистом, на мою семью в Москве произошел такой «наезд», угрожали жизни дочки. Причины понятны: моя демократическая позиция. Пришлось обратиться к другу, очень влиятельному человеку, который взял мою семью под защиту.

У героев Алексея Козырева, надо отдать должное его писательскому мастерству, положение усугубляется тем, что при расправе с бандитами гибнет ни в чем не повинный юноша. И тут уж каждый читатель сам должен ответить на вопрос, отвечать ли на насилие насилием, зная, что при этом пострадает невинный человек, к тому же ребенок. И как тут не вспомнить роман Достоевского «Преступление и наказание», где Раскольников, вовсе того не желая, убивает не только старуху-процентщицу, но и нечаянную свидетельницу его преступления. А в общем, наверное, хорошо, что наши соседи-шведы узнают из книги, как в сегодняшней в муках возрождающейся России, несмотря на всю ее азиатчину и жестокость, пробиваются ростки жалости и милосердия.

Лев Копелев

В энциклопедическом словаре русской литературы, составленном Вольфгангом Казаком, о Леве Копелеве записано так: «Писатель, германист… Во время войны служил в отделе пропаганды среди войск противника. В начале 1945 г. он был арестован и приговорен к 10 годам лагерного заключения. До 1950 г. находился вместе с Солженицыным в том самом специальном лагере («Шарашка»), который описан в романе Солженицына «В круге первом», где черты Копелева отражены в образе Льва Рубина…»

Далее идет реабилитация в 1956 г., выступления в защиту многих диссидентов – Даниэля, Синявского, Солженицына, Балансного, Сахарова. Его автобиографическое произведение «Хранить вечно» (1975 г.) принесло ему мировую славу. В ноябре 1980 г. Копелев вместе с женой Р. Орловой получил разрешение выехать за границу…

У меня под стеклом хранится памятная фотография: Лев Копелев, как всегда, улыбающийся, живой, добродушный, в кругу семьи и детей, не подумаешь, что снимок сделан в последний день, в том самом холодном ноябре восьмидесятого, и все, что попало тогда в кадр на заднем плане, какие-то полочки, книги, картины, занавески, в одночасье будет порушено трагическим этим отъездом, так скупо обозначенным в справочнике.

Ну а как обозначить остальное, предшествующее этому: изгнание из партии и с работы, что было у нас равнозначно гражданской казни, исключение из Союза писателей, постоянная блокада во всех делах без права зарабатывать на жизнь… Камни, летящие в окно, и мат по телефону, и подслушивание, само собой, и вечные у дверей соглядатаи. И непременная грязная клевета в печати… Что-то вроде… идет этакий бородатый хлыщ с палочкой в посольство и тащит оттуда очередную сумку с западными деликатесами, которые ему надарили.

А я-то помню скромный выход в магазин, вместе и ходили, чтобы купить пару бутылок минеральной воды по семнадцать копеек штука.

Зато постоянный чай с вареньем и дружеское застолье.

Мы в этот дом приходили, чтобы услышать правду, чтобы почувствовать себя в нормальной обстановке, чтобы взять и унести за пазухой книги, которые были запрещены. А потом передать их другим, тем, кто должен их тоже прочесть. Аркадий Вайнер вспоминает, что между собой называли они меня «книгоношей», под такой кличкой и проходил, когда надо было что-то объяснить по телефону. А нес я отсюда прежде всего Солженицына, Лидию Корнеевну Чуковскую, Гинзбурга, Синявского, многих других… И я знал, как трудно принималось это решение: навсегда уезжать. Я был у них дома накануне отъезда, помогал разбирать старые фотографии и мог почувствовать, какой кровью им это давалось – рвать по-живому с Россией, с ее культурой, с друзьями.

В тот день прощания в маленькую квартирку на улице Красноармейской пришли многие, кто любил и годами посещал этот дом… Впрочем, не только этот, была квартира на первом этаже соседнего дома, но там хулиганам из гэбэ легко было забрасывать в окна камни, и Копелевы, пошутив, что здесь, на шестом, куда от их камней дальше, переехали… Но, конечно, главные причины были экономические, они потеряли на одной комнате, но смогли пережить трудное время. Вот тогда и стало видно, сколько настоящих друзей у этого дома и скольких он, как и меня, подпитывал, одарял, поддерживал и был позарез необходим для жизни. Сотни, без преувеличения, прошли в тот день через скромненькую прихожую и, простившись, уступали место другим, ожидавшим в узком коридорчике… Друзья, коллеги, родня, соседи и просто симпатичные люди. И для всех были найдены какие-то ободряющие слова, горячий традиционно чай и широкая улыбка в бороду. Так что могло показаться, что это не они, а все другие уезжали, а Копелевы должны их поддержать.

Помню, в самом наипоследнейшем из сокровенных слов было сказано мной что-то про тех, кто уезжал прежде и канул: ни письма, ни привета… забвение и полное непонимание, какими мы тут остаемся. С глаз долой – из сердца вон… Будто их на границе опыляют каким-нибудь дустом! Рая, в отличие от простодушного Левы, понимала все как есть, и хваталась за голову (накануне я сам видел), и произносила в отчаянии: «Но я не знаю, не знаю, как я там смогу… Я без России не смогу, вот в чем дело!»

«Только помни, помни, ведь ты не из тех, кого опыляют дустом…» – произносил я. Но я и сам не очень представлял, как смогу жить без них, которые исподволь, но очень надежно образовывали и поддерживали меня. Что бы я значил без их такой поддержки! Иногда не без острой критики. Так, Копелев прочел какой-то мой опус про Воркуту и шахтеров. Как бы почти случайно поинтересовался, а знаю ли я, что там столько сгинуло заключенных? А если знаю, как же мог обо всем этом не написать? Не важно, что не стали бы публиковать, но ведь должна быть правда…

Нет, «дуста» не оказалось. И оттуда, из неведомой Германии, сперва из Бонна, потом Кельна, где они поселились, Копелевы ухитрялись пересылать письма на тонкой, почти папиросной бумаге, но слова-то были вполне весомые, как и главная, постоянная и плодотворная мысль о единстве и неразрывности нашей и европейской культуры.

Эти идеи потом были выражены во всех книжках, написанных Раей Орловой за рубежом.

Мне повезло увидеть их и «там», когда впервые разрешили (вот плоды перестройки) выехать в составе небольшой группы в город Мюнхен. Войнович, которого там я встретил и с которым просидел всю ночь за русской водкой с итальянскими пельменями, называл его, посмеиваясь, «город Мухин», не без намека, что он особенно теплый и почти русский, поскольку тут, около радиостанции «Свобода», прижилось много наших земляков.

Нагрянули из Кельна и Копелевы, сохранилась фотография, где мы снялись на соборной площади у какого-то фонтана. Рая уже легко объяснялась по-немецки, в кабачке, в который мы зашли пообедать. Ну а я, от природы не склонный к языкам, готовый преклоняться перед каждым, кто хоть мало-мало может что-то балакать по-иному, тут же выразил свое восхищение, на что она небрежно заметила, что это так… твоя-моя. «…Вот Лева, тот и здесь лучший языковед, чем сами немцы…»

Но я и сам заметил, что он популярен невероятно: в огромном городе, где мы гуляли по улицам, прохожие останавливались, здоровались, как с близким человеком, снимали в знак уважения шляпы, а из проезжающих машин приветствовали, махали руками.

Я тогда, помню, даже где-то написал, что Копелева в Германии знают и чтут, как не знают и не чтут на его родине… Но, может, я был не совсем прав, его и тут, конечно, помнили.

А поздней осенью девяносто первого я из Кельна, куда попал впервые, проездом, всего на несколько часов, тут же позвонил Копелеву, но оказалось, именно этой ночью у него случился сердечный приступ и его увезли в больницу. Ну а Рая, естественно, рядом. Но там такие странные больницы, что можно позвонить пациенту по телефону… И я позвонил, и смог его услышать, и даже в таком состоянии он был полон всяческих планов по организации какого-то германо-русского просветительского журнала, который помогал бы объединять (снова – объединение!) интеллигенцию наших стран. И уже через неделю при следующем моем звонке из другого города кто-то из его секретарей (добровольная бригада студентов-русистов, которых Копелев в шутку называл «мое политбюро»), сообщил мне, что Копелев вновь в поездке и нескоро вернется. Ну что же, подумалось, он такой, был таким и остался, и в подвижничестве его жизнь.

Но была еще одна встреча, не так уже давно, когда мы трое – Булат Окуджава, Лев Разгон и я, пребывая в Бонне, позвонили Копелеву из посольства. Был поздний вечер, шел снег… И нам не посоветовали ехать в Кельн, это, понимаете ли, опасно… Дороги скользкие.

Но Копелев дозвонился до посла или кого-то еще, очень главного, и так попросил для нас машину, что после проволочек и промедлений нам ее дали, и мы лихо махнули в Кельн и там в доме Копелева провели в застолье чуть ли не ночь… Дом был, как и положено ему, опять набит гостями, но это не помешало нам общаться.

Тогда уже не было Раи, хотя все было наполнено ее памятью.

Конечно, были еще встречи в Москве, в доме его дочери, и последняя, когда Рая почувствовала себя плохо и была госпитализирована. Ее тогда привезли прямо в аэропорт, в кресле вывезли к нам попрощаться, и вдруг я понял, кожей прямо почувствовал, что мы видимся последний раз. Была она необычная, чуть взлохмаченная и не могла с нами разговаривать, лишь кивала, глядя в пространство, куда-то за наши спины.

– Рая, Раечка, я тебя люблю, – сказал я.

Главнее этих слов не могло быть ничего. И она, я увидел по глазам, которые чуть ожили и обрели теплоту, услышала и едва заметно кивнула. Я думаю, что и она понимала, что это прощание навсегда. Мы стояли в комнатке, такой необычной для аэропорта, где не было никого, кроме нас, двух десятков людей, которые ее любили. А через год Копелев приехал один и привез ее прах, который в Москве и захоронили.

Потом была «несостоявшаяся» встреча со Львом в Берлине, куда он приехал выступить на выставке, кстати, замечательной: «Москва – Берлин». Но случилось, прямо во время выхода на сцену споткнулся и сломал шейку бедра. Конечно, превозмогая боль, все равно выступил, но его тут же увезли в больницу, и мы не поговорили.

В прошлом году нам удалось поговорить по телефону. Надеялся, что ныне, выезжая в Германию, уж точно заеду в Кельн, потолковать о жизни да и поздравить, Леве недавно исполнилось восемьдесят пять. И вот, следом за уходом Булата Окуджавы, о котором в душе непроходящий траур, еще один удар: тяжкое известие о смерти Копелева.

Сейчас никакие слова не могут быть истинными. Лишь острая боль потери.

Разное

О Копелеве услышал впервые от его дочки, которая пришла на одну из квартирных посиделок, где читал я свою «Северную повесть». Она сказала: «Давайте, я покажу это папе…» А далее на даче у Вознесенского мы познакомились, и вместе шли на электричку, и как-то разговорились, как свои. Лева оказался очень доверчивым и даже романтичным.

Потом выяснилось, что мы проживаем в одном доме. И что мы можем и хотим встречаться. Сейчас я думаю, что прожита огромная жизнь в тесном соседстве и близком общении. И было, когда в Переделкине слушали стихи Нади Мальцевой и пили чаи. И провожал я Леву в больницу (кажется, МПС), там изымали камень из почки. Он как бы посмеивался, но прощался всерьез, полагая, что может быть всякое. А потом мы ходили его навещать через парк, и он очень радовался.

Потом провожали Вику Некрасова, который проездом из Киева, где творили несообразное гэбэшники, уезжал на Запад… И сидел у Копелевых очень контуженный, сумрачный и агрессивный.

Потом Рая читала мой роман («Вор-Городок») и одобрила, и даже произнесла, что хотела бы быть моим редактором. Она же интересовалась Б. Можаевым и просила меня узнать, как с ним можно связаться.

Потом мне давали «задание» – собрать для Солженицына книги по истории, и я этот списочек где-то сохранил. Что я брал и как, уже не помню.

Навещал их и на так называемой даче, на Николиной Горе. Там мы любовались на водохранилище, кажется, купались и много беседовали о литературе.

Частью у Раи я был и почтальон (по-вайнеровски «Книгоноша»), и многое у нее брал со строгим наказом на сутки, на двое… Носил по своим. И никто, кажется, не донес.

Помню, что я здорово опростоволосился, пригласив их в гости на шашлык, который, как назло, в тот раз совсем не удался. Но вечер-то удался, душевно посидели, и это был самый разгар гонений. И какая-то особенная гнетущая изоляция, которой даже после не было в таком виде.

Ну и опять о доме, где его энергетическим центром была Рая: она принимала гостей, рассредоточивая по разным комнатам, готовила, убирала, печатала, выясняла отношения с многочисленными детьми. Когда я заставал молодежь и спрашивал, кто есть кто, начинала пояснять… Ну что-то вроде: а это бывший муж моей дочки, но он уже со своей новой женой, которая… Потом отмахивалась и говорила: «Ах, я сама начинаю путаться!»

В Копелеве земное, мужское было неистребимо. Однажды я гулял с прекрасной татаркой, девочкой из Уфы, мы шли в лес, разводить костер, и встретили Копелева. Он разговаривал со мной, но смотрел лишь на женщину, и после, уж сколько времени прошло, а он нет-нет да спросит: «А как та, помнишь, миленькая такая?»

О Солженицыне говорить не любил, лишь хмурился, а Рая была откровенней: «Он изменился. И мы не встречаемся. А жаль…»

Был еще день, пятое марта, когда издох идол. В этот день Копелевы приглашали лишь лагерников. Они ставили на стол фотографии друзей, тех, кто погиб в лагерях, и пили. И вспоминали.

В дни, когда выезжал я в магазин за пропитанием, Лева ехал со мной. Но тысячу раз извинялся, что может помешать. Брал он лишь минеральную воду, потому что ее трудно таскать из магазина. Да и не только поэтому. Я думаю, с деньгами было туговато.

О Булате

Он ушел в день, когда Россия праздновала свой новый праздник свободы 12 июня и готовилась к Троице.

Это случилось в Париже.

Теперь одним светочем будет меньше, одной великой могилой больше.

Ну а мы-то как дальше сможем без него?

С тех пор как Георгий Владимов в маленькой компании, пристукивая ладошкой по столу, однажды пропел нам песни Булата, это было в году шестидесятом или чуть раньше, песни сопровождали меня всю жизнь и даже снились по ночам.

А если говорить о нас, обо всех, он один из немногих, кто смог рассказать нам о нашем же поколении.

Спасибо, Господи, что Ты нам послал время для жизни вместе с ним.

Его слова, обращенные к Тебе: «Господи, мой Боже, зеленоглазый мой», когда-то поразили меня интимностью, с которой может обращаться лишь сын к своему отцу. Теперь вы встретились. Сейчас, оглядываясь назад, я думаю, что Булат был счастлив. Он пел, и его голос знали наизусть.

Он познал оголтелое гонение на свои песни и стихи, но он познал и всенародную любовь.

Я думаю, что у всех, кто его знал, лично или заочно, отношение к нему было все равно глубоко личным. Ну как к родному человеку, члену семьи.

В моей жизни было несколько моментов, связанных с Булатом. Тогда еще мы не были знакомы. Но я приехал в Болгарию, и меня попросили рассказать о нем, о его песнях. Но как можно рассказать о песнях, если их не петь?

Понятно, что мое пение могло быть лишь на уровне мычания, но мы тогда магнитофонов с собой не возили.

Помню, спел его «Молитву», которая меня особенно поразила, потом другие, и они понравились моим пловдивским друзьям. А через какое-то время там впервые прокрутили по телику фильм с песнями Булата, снятый, кажется, поляками, и болгары мне об этом написали, упомянув, что им лично кажется, что я пел не хуже самого Булата. Я понимал, что это преувеличение, но жутко этим гордился.

Еще у меня была девочка, возлюбленная, и, когда у меня не хватало для нее слов, я пел ей «Агнешку». И я видел, как зажигаются ее глаза. Эту песню знают мало, а там замечательные слова, начинается она так: «Мы связаны, Агнешка, с тобой одной судьбою, в прощанье и прощенье, и в смехе и в слезах, когда трубач над Краковом возносится с трубою, хватаюсь я за саблю с надеждою в глазах…»

Я видел этого трубача, когда побывал в Кракове, но песня для меня не только о нем, но и обо мне и самом Булате… И неведомой Агнешке, такой же, наверное, прекрасной, как моя тогдашняя любовь.

А его «По Смоленской дороге» была для меня тоже своей песней, ибо это была моя дорога на родину отцов. На Смоленщину. И однажды, случилось, мы катили на «Запорожце» с отцом, два одиноких, прошедших жизнь усталых мужика, ехали в деревню, и с руки было бы спеть: «Над дорогой Смоленскою, как твои глаза, две звезды голубых глядят, глядят…»

Пел я и песню про фонарщика.

Ты что потерял, моя радость, кричу я ему,

А он отвечает: ах, если б я знал это сам…

Не с голоса Булата, а с каких-то других голосов. Я даже до какой-то поры лишь угадывал, что это песня не могла быть ничьей, кроме него. Уж очень пронзительная, ранимая интонация. До кишок пронимала.

Но вообще у меня во все времена ЕГО ПЕСЕН было непроходящее чувство, что песни, как и сам Булат, посланы нам свыше. При том, что в них было много нашего, повседневного, они несли особенные, надземные, космические, слова и ритмы.

Однажды в автобусе, по дороге из Гагры в Пицунду, среди молодых тогда семинаристов-драматургов зашел какой-то дурацкий спор о будущем веке, двадцать первом, тогда он казался очень далеким, почти нереальным, и Жуховицкий-дискусситель (это я придумал, объединив два слова: дискуссия и искуситель) задал вопрос, а кто, по нашему мнению, останется для будущего из нынешних писателей… Ну, кроме Солженицына, в этом мы не сомневались.

И тогда я неожиданно сказал: «Как кто? Конечно, Булат!»

И тут, несмотря на горячие страсти, на разномыслие, на пестроту взглядов, никто не стал оспаривать, все вдруг согласились: Булат, да. Он останется.

Обычно повседневное общение лишает возможности видеть целиком человека, оценивать его реально. Но к Булату это не относилось. Встречаясь почти каждую неделю с ним на Комиссии по помилованию, имея возможность говорить о чем угодно, я никогда не забывал, что говорю-то с Булатом.

Однажды я спросил, а помнит ли он, как, в каких обстоятельствах мы впервые познакомились?

Нет, он, конечно, помнить не мог, это было памятно лишь для меня, ибо я уже тогда любил его песни и робел от предстоящей с ним встречи. А было так, что в Москву приехала чешская переводчица Людмила Душкова и попросила передать Булату ее письмо. Через какой-то срок мне удалось созвониться, и он, извинившись, попросил занести ему письмо домой, на Красноармейскую, там еще на первом этаже парикмахерская.

Я поднялся на какой-то им названный этаж и позвонил в дверь. Она оказалась открытой. Булат лежал на раскладушке в пустой, совсем пустынной комнате, кажется, стул там был всего один-единственный.

Это была странная картина: голая квартира, а посреди хрупкая раскладушка и торчащее из-под одеяла небритое лицо. Глаза у него слезились. Чуть приподнимаясь и прикашливая, попросил меня присесть, указывая на стул. Потом взял письмо, спросил о погоде, о чем-то еще. Вторично извинился, сказал, что вот-де простуда, а может, грипп, и вынужден отлеживаться… А они только что переехали… А семья далеко…

О том, что он тут без помощи и практически одинок, я мог догадаться. Но сам он никогда – и после тоже – не жаловался на судьбу. Он был по-мужски сдержан, когда речь шла о нем самом. Кажется, именно в тот год покончила с собой его жена, и он какое-то время оставался один.

Кстати, по своей природной рассеянности я забыл у Булата на подоконнике свою записную книжку, и он меня разыскал, позвонил и смог передать ее через общих знакомых.

Спросив по телефону как бы почти сонным низким голосом: «Слушаю», – почти сразу оживлялся и искренне радовался, когда кто-то из друзей ему звонил. Особенно навещал. Быть при жизни бронзовым вовсе не радость. К тебе и относятся как к памятнику, цветы, может, и преподнесут, но уж целовать девчонки будут у твоего пьедестала кого-нибудь другого, помоложе.

Однажды после заседания Комиссии мы сделали крюк на служебной машине к нему в Переделкино. Кстати, служебную, чиновную, черного лака машину он не терпел и плохо привыкал. А тут увлек заглянуть на минуточку на его дачу, раскупорил «Изабеллу», купленную в местном переделкинском магазинчике, и мы ладно посидели. Дома Булат оказался быстр, подвижен, и все положенное, стаканчики, какие-то бутерброды, сыр сноровисто и легко метал из холодильника на стол.

Потом с детской улыбкой демонстрировал необычную свою коллекцию колокольчиков, разных: стеклянных, фарфоровых, глиняных… А я ему потом привозил колокольчики из Саксонии, из Киева… И разворачивал бережно, как птенца, беря на ладонь, рассматривал, поднося к глазам, переспрашивал откуда, сдержанно благодарил.

Показывая свою коллекцию, уточнил, что не специально собирает, а так, по случаю.

Но привстал со стула, провел по колокольцам рукой, позвенел, прислушиваясь, а садясь, снова налил бледно-розовой «Изабеллы» и с удивлением произнес, что вот, думал, дешевка, а она вполне…

О работе за столом разговора не поддержал, только бросил, мол, мучаю какую-то прозу. На чем? Да на машинке. Ему подарили машинку, итальянскую, вроде ничего.

Даже ленту приезжают заправить.

Книжки дарил с радостью и в надписях никогда не повторялся. При этом не спрашивал, как зовут жену или дочку, он всегда это помнил.

Так же охотно дарил и стихи, написанные только что, от руки, четким, замечательно ровным, красивым почерком.

А импровизировал легко, писал быстро, казалось, совсем без затруднений.

Был случай, когда на заседание Комиссии пришел Лев Разгон и пожаловался, что жмет сердце. Я предложил рюмку, он согласился.

Тут же сидящий напротив Булат выдал четверостишие:

Я забежал на улочку

с надеждой в голове,

и там мне дали рюмочку,

а я-то думал, две…

– Ну, можно и две, – отреагировал сразу я и принес Разгону еще одну рюмку, которую он аппетитно проглотил.

А следом последовали новые, в мгновение возникшие стихи:

За что меня обидели? —

подумал я тогда…

Но мне вторую выдали,

а третью?

Никогда.

– Почему же «никогда», – тут я как бы в шутку возмутился и сбегал, принес третью. И Разгон, поблескивая голубым глазом, поблагодарил и радостно принял вовнутрь.

Но слово осталось за Булатом.

Явились новые стихи и завершили прекрасное начало.

Смирился я с решением:

вполне хорош уют…

Вдруг вижу с изумлением:

Мне третью подают.

И взял я эту рюмочку!

Сполна хлебнул огня!..

А как зовут ту улочку?

А как зовут меня?

Эти стихи он назвал «Происшествие с Л. Разгоном».

Однажды заговорив о его прозе, я почувствовал, но опять же, в произнесенном исподволь, что, дескать, прозу его как-то… недопонимают, что ли. Как и стихи. Если честно, то помнят лишь песни, и когда ездил по Америке (заработок!), шумный успех, который его сопровождал, об этом опять же я знал из газет, не от него лично, был-то в основном среди бывших «русских, советских» – тех, кто сохранял ностальгию по прошлому, связанному с его песнями. Он не кривил душой. Так считал.

Но я о прозе.

Лично для меня его проза была составной частью всего его творчества и его поэзии, я наслаждался музыкой слов, начиная с небольшой автобиографической повести «Будь здоров, школяр!», опубликованной в известных «Тарусских страницах», и далее, до «Бедного Авросимова» и других, особенно исторических работ; ни у кого из наших современников не было такого глубокого, тончайшего проникновения в быт ушедшей эпохи, в стиль речи, в романтические характеры героев, в особое видение примет и черт Серебряного века.

Однажды где-то Булат имел смелость заявить, что мечтал бы быть помещиком и жить в усадьбе (за что долго обличали в печати!), я его внутренне понял и одобрил. Но более того, почувствовал, что мы оба с ним родом из того времени, потому он весь несовременен и щепетилен, особенно в том, что касается чести.

И потому так сильно резануло по сердцу, когда после томно высказанной неким красавчиком-комментатаром, с деревянной мимикой и искусственным голосом робота, фразы о безвременной кончине великого поэта тут же, без пауз, возникла на экране реклама с двумя обезьянами…

Что им, телебоссам, пары коммерчески оплаченных минут для молчания не хватало, чтобы дать своим слушателям пережить услышанное?

Но, видать, история с Чеховым, привезенным в гробу в Россию в вагоне для креветок, будет у нас повторяться всегда.

Мы никогда не говорили с Булатом о Дон Кихоте.

Но рыцарство было у него в крови. Как и благородство. Как и удивленное высокое чувство к прекрасной даме… Достаточно вспомнить лишь это: «Женщина, Ваше величество, Вы неужели сюда?» Я, кстати, так в эту песню влюбился, что переписывал от руки. Может, Булат и написал в ту пору, когда простуда и раскладушка в пустой квартире?

Однажды я спросил, а как герой догадался в романе «Свидание с Бонапартом» повесить на березках для приметы, для возлюбленных, цветные лоскутки…

Он отвечал с растерянной улыбкой, что это же так понятно, и он тоже так бы сделал… Если бы жил тогда…

Вот такой он и был.

Вглядываясь в Булата, я всегда старался угадать, где проглянет тот прорицатель, мудрец, обладатель тайн, явленных в «Молитве» и других стихах, в каких словах, в каком движении, взгляде… Ничего для меня не угадывалось. Внешне это никак не выражалось, лишь в стихах. А ведь стихи-то почти все были провидческие. В них много тайн. Несмотря на внешнюю простоту. Один из последних сборников, прямо-таки на выбор любое стихотворение, и везде о своем уходе. Предупреждал нас, а сам-то все уже знал.

При встрече же чаще всего передо мной возникал сухощавый аскетического вида человек, очень простой, естественный, до предела внимательный. Никаких подкалываний или обидных шуток, а если ирония, то лишь обращенная к самому себе.

А в особенно возвышенные моменты невероятно жгучий, удивительно прекрасный из-под густых бровей взгляд. Но опять же без слов. Его слово, каждое, было весомо и тяжеловесно, как самородок золота.

Как-то я позвонил домой, подошла Ольга, пояснила, что Булат ушел в магазин и скоро вернется. «Он сырки творожные к завтраку покупает».

Ерунда, сырки. Я бы и не стал упоминать, но ведь это для всех нас, кто за войну не попробовал сахару, крошечная ежедневная радость: есть на завтрак творожные сладкие сырки.

Однажды, это был один из праздников, которые мы на Комиссии устраивали в день рождения кого-то из друзей, прямо тут, в бывшем кабинете Пуго, кто-то принес гитару и, чтобы раззадорить Булата, начал петь его песни. Он и правда взял гитару и запел. Но пел немного, а в конце стал путать слова. Это казалось почти невозможным: его слова нельзя было не помнить. Был случай, когда кто-то ненароком спел в песне о комиссарах… «И тонкий локоть отведет…» А все хором стали поправлять: «Острый! Острый локоть!»

И понятно, что у Булата слово заменить невозможно.

Но это и было единожды. Я вообще заметил, что от гитары, где бы это ни случилось (а предусмотрительные слушатели заранее готовили как сюрприз), отказывался наотрез. Даже в театре, где проходил его юбилей, Юлик Ким не смог уговорить.

А однажды происходила встреча с Борисом Николаевичем Ельциным и должен был присутствовать Булат, даже автобус задержали – думали, вот-вот придет. А он потом мне объяснил, что кто-то из секретарей (кажется, Савельев) просил приехать с гитарой. Этого было достаточно, чтобы Булат отказался. К его игре ревниво относилась и Ольга, жена Булата. Она сразу напряглась, когда узнала, что Булат у нас играл. Я успокоил: совсем немного.

Но некая монополия на право просить его играть все-таки существовала. И никакие записи со стороны и съемка во время его концертов не допускались. Но, может быть, и правильно, его голос становился деньгами, которые к нему могли и не попасть.

Помню, мы пришли на юбилей втроем, жена и маленькая Машка, одними из первых, с огромным букетом алых роз, и смогли в комнатке за кулисами поздравить. Потом мы праздновали у себя на Комиссии, но Булат вдруг сознался, что почти ничего не помнит из того, что было в театре. «Это было как во сне, – сказал грустно. – А я не просил, не хотел ничего подобного».

К моей дочке он относился с трогательной заботой, всегда интересовался ее успехами, получив очередной рисунок на память, по-детски восторгался. Но в конце предупреждал: «Вы не захваливайте, хотя рисует она занятно…»

Хотелось бы рассказать и о поездке в Германию, куда нескольким членам Комиссии Лева Копелев организовал приглашение через Министерство юстиции. Нам устроили экскурсии по тюрьмам и судам, и во время долгих лекций Булат в основном писал стихи.

Где-то в Эрфурте во время жаркой полемики о стукачах из Восточной Германии – «штази» (тема была тогда злободневной) один Булат скромно промолчал, но вскоре показал нам стихи на эту тему.

Вот они:

Обсуждали донос и стукачество

И сошлись между прочим на том,

Что и здесь обязательно качество

И порядок – а совесть потом…

Концовка же такова:

Информаторы тоже ведь люди,

Эту суть уяснив наяву,

Приумолкли достойные судьи

И посыпали пеплом главу.

В то время как выступали мы в Бонне перед нашими посольскими работниками, позвонил Лева Копелев из Кельна и попросил приехать.

Помню, нам долго не давали машину, пугали обледенелой дорогой (дело было зимой), но Копелев настоял, и мы трое: Разгон, Булат и я рванули (другого слова не придумаю) к нашему Леве. Он встречал нас шумной компанией, там были немцы и дальние и ближние, как всегда, родственники, а потом мы всю ночь до утра пили и вели разговоры.

Ах, как сердечно, как дружно мы посидели!

И еще был момент, когда Булат искал себе пиджак. Я взялся ему помогать, и сразу после тюрьмы мы, отъединившись от всех, уехали по магазинам.

Кто помнит его песню про пиджак, может понять, что эта тема для него была особенной и пиджак требовался тоже какой-то особенный. Мы перемерили их с дюжину, пока не остановились на одном. Конечно, снова клетчатом, из плотной ткани. Его потом, дома, кажется, не одобрили. Но все равно по такому знаменательному поводу Булат пригласил нас в кафе и угостил крепчайшей и невероятно дорогой грушевой водкой.

Потом он напишет:

Поистерся мой старый пиджак,

но уже не зову я портного;

перекройки не выдержать снова —

доплетусь до финала и так.

А я не сразу, а на следующий день спел пародию, там были слова про зэков, немецких, конечно, которые живут так, что их камеры много лучше наших Домов творчества.

Это со слов самого Булата.

Я много лет пиджак ношу,

Давно потерся и не новый,

И я на Запад еду снова

И мне купить пиджак прошу…

…Я говорю: в тюрьме живут

Как дай нам Боже жить на воле,

У них и крыша, и застолье,

И пиджаки, что им сошьют…

Я пишу не мемуары. Это выплеск чувств, может быть, сиюминутный и неглубокий, но необходимый для меня самого в такой момент, когда нет рядом никого, кому бы можно было выплакаться.

Предчувствовалось ли это?

Если что-то и было, то в подсознании, куда загоняла недобрые предчувствия рациональная память. Особенно когда уходили другие, те, кто был рядом с ним.

Уходило поколение, благословленное одними и осужденное другими.

Конечно, мы видели, что в последнее время он попадал в клинику: то сердце, то бронхи… Хотя продолжал курить. Но выныривал из непонятных нам глубин и как ни в чем не бывало появлялся на Комиссии, сдержанный, чуть улыбающийся, готовый к общению.

У него и шуточное четверостишие было по нашему поводу, которое он назвал «Тост Приставкина».

Это наши маленькие праздники,

наш служебный праведный уют.

Несмотря на то, что мы проказники,

нам покуда сроков не дают.

1995

Первым делом подходил к стене, где были вывешены мной рисунки моей дочки. Одобрительно хмыкал, рассеянно оглядывал огромный кабинет и присаживался в дальнем конце стола на свое место.

Но были еще стихи. Они всегда предчувствие.

И в одном из последних сборников, для меня особенно памятного, ибо там были стихи, которые он нам щедро дарил со своим автографом, все можно услышать и понять.

Сборник назывался «Милости судьбы».

Там особенно много строк об уходе.

Так и качаюсь на самом краю

И на свечу несгоревшую дую…

Скоро увижу маму мою,

Стройную, гордую, молодую.

И даже любимый им Париж, где это и случилось, чуть ранее обозначен как место, где можно… «войти мимоходом в кафе «Монпарнас», где ждет меня Вика Некрасов…» А Вика ждал… на небесах. ТАМ.

В сборнике есть стихи, которые он посвятил мне.

Дело не в моей персоне, ей-богу, мог быть и кто-то другой, к кому он обратился бы с этими словами. Я получил их в подарок лично где-то в Германии, после одного застолья. Четкий и очень разборчивый подчерк, ни одной помарки.

Насколько мудрее законы, чем мы, брат, с тобою!

Настолько, насколько прекраснее солнце, чем тьма.

Лишь только начнешь размышлять над своею судьбою, —

как тотчас в башке – то печаль, то сума, то тюрьма.

А долго ль еще колесить нам по этим дорогам

с тоскою в глазах и с сумой на сутулой спине?

И кто виноват, если выбор, дарованный Богом,

выходит нам боком?.. По нашей, по нашей вине.

Конечно, когда-нибудь будет конец этой драме,

а ныне все то же, что нам непонятно самим…

Насколько прекрасней портрет наш в ореховой раме,

чем мы, брат, с тобою, лежащие в прахе пред ним!

Реклингхаузен,

январь 1993 г.

На книжке Булат написал: «Будь здоров, Толя! И вся семья!»

Я думаю, книжка была подарена, когда мы встретились после летних отпусков у себя, на Помиловании. Нам оставалось быть вместе менее четырех лет.

12–15 июня 1997 г.

Похороны Булата

Всего несколько эпизодов.

Театр Вахтангова, мы приехали пораньше, почти все из Помилования, но стоим в очереди, в толпе. А мимо нас, выныривая откуда-то из переулка, проскакивают Костюковский, Огнев, депутаты… Всяческие, в общем, деятели. В нашу сторону не смотрят, хотя стоят такие, как Разгон. Ему-то под девяносто. Да и Галя Дробот немолода. Одна только Рада Полищук заметила, подошла и встала рядом с нами.

Подъезжает Гусинский с охраной в каком-то бронированном лимузине. Стража встает цепочкой, и он, проскочив уличный просвет, ныряет в двери. Теперь, пока не вынырнет, никого, ясное дело, не подпустят и близко.

В почетном пока стоять некому, а быстрый Иванушкин уже успел нас представить. Сам я бы постеснялся. Надевают нарукавники, выводят, я заменяю Васю Аксенова. Ко мне подходит, чуть покачиваясь, Разгон, и так, странно, мы стоим обнявшись и плачем в рукав друг другу, такие совсем не похожие на караул. Звучат в записи песни Булата, и вот чудо, именно в этот момент, когда мы приблизились к нему, он запел мою, любимую мной «Молитву».

Совпадение? Или – знак свыше?

Сложив розы, белые с розовым окаемом, подхожу к Ольге. Рядом Беллочка Ахмадулина в шляпке. На лицо падает темная тень, так что глаз не разобрать. Меня сажают, но я тут же уступаю место Леве. Рядом, за стулом, шведка Христина, лицо ее мокро, руки дрожат. Она вцепляется в мою руку, и так, соединенные общим чувством, мы долго стоим. А всего-то и виделись в Стокгольме, где она подошла ко мне на выступлении в Союзе писателей и попросила передать Булату письмо. Оказывается, она великая певица, такая же, по словам Ольги, знаменитая, как у нас Булат. За свои деньги, кстати, издала у себя на родине книгу Булата.

Далее рассаживаемся в гримерной за сценой, Эдлис, Аксенов, Крелин, Садовников, кто-то еще. Эдлис рассказывает про грипп, вирусный к тому же, которым болел Копелев, а Булат накануне Франции вроде навещал его. Мог и заразиться. Еще о том, что Булата окрестили, уже в госпитале. Это была инициатива Ольги.

– Но он понимал, что его крестят? – спрашиваю я.

– Вряд ли, – говорит Эдлис. – Нарекли Иоанн.

– Почему – Иоанн?

– Булата в святках нет…

Возвращаемся к мысли, которая нас гложет: а мог бы он выжить, если бы это случилось в России? Почему-то большинство думают именно так. Обстановка, родной язык, который для него много значил… А там, это подчеркивают все, кто видел его там, он был в тяжком психологическом состоянии.

А Крелин вдруг говорит о том, что он видел и разговаривал с Булатом перед самым отъездом, в ПЕН-центре, и у него сложилось впечатление, что Булат генетически исчерпал себя. Так примерно он выразился. Но и я, наблюдая Булата за месяц до отъезда, но и ранее, мог ощущать, что у него были мощнейшие спады и некоторая даже забывчатость, но все-таки он не казался таким обреченным.

– Как говорит статистика, умираемость пока в мире стопроцентная, – произнес спокойно Крелин. Он врач, а врачи к смерти стоят ближе, особенно хирурги. И все-таки…

Во время панихиды мы стояли у кулис за сценой. Выступали Камбурова (пела), Вознесенский читал стихи, и Евтушенко читал стихи. Проходя мимо нас, поздоровался с Филатовым, тот, опоздав, так и стоял с цветами, посмотрел на меня мгновение и, преодолев себя, протянул руку.

У гроба Булата мы как бы примирились.

Слева стоял Савельев, тоже опоздавший.

Когда Дробот спросила его, накануне, давал ли он от Союза телеграмму, он, удивившись, спросил: «Зачем?»

А Садовникову он сказал: «Боюсь идти, там будет такая Ходынка…» На что Жора мирно заметил: «Придет старая интеллигенция, которая как раз и не толкается…»

Это правда. Мы возвращались вдоль очереди, растянутой на километры, и было тихо. Шел дождь, а тут нас с Разгоном ухватило телевидение, и мы ожидали под дождем, и вдруг нам из толпы протянули зонт: «Пожалуйста, возьмите!»

И много знакомых лиц. Мариэтта Чудакова снимала именно лица, приговаривая: «Таких лиц больше не увидишь!»

Нет, они были потом в зале гостиницы «Россия». Но это лишь долгие, затянувшиеся проводы. Это и правда была вся московская интеллигенция, особенно много женщин, немолодых.

Вспомнил стихи, они почему-то навязчиво звучали в эти часы.

А если я погибну, а если я умру,

Простится ли мой город,

Печалясь поутру,

Пришлет ли на кладбище,

В конце исхода дня,

Своих счастливых женщин

Оплакивать меня?

Но я уверен, что он-то знал, что и город простится, и… женщины придут… Это он нам рассказал, как все будет, а знак вопроса он ставил из-за своей вечной щепетильности. А стихи-то, конечно, провидческие, как у Пастернака в «Августе». И даже то, что он слово «погибну» поставил прежде слова «умру», показывает, что он мог предвидеть гибель, как оно в конце и получилось.

Но, проходя по Арбату и заглядывая в эти страдальческие лица, я отметил, что женщин, тем более «счастливых», что-то не видно, а видны лица усталых, несчастных, сию минуту умиротворенных в этой очереди или заплаканных.

И если прощание, как просила Ольга, поделили на «для всех» и «для близких», то это стоят тоже близкие.

Уж точно ближе Гусинского и некоторых министров или депутатов.

Я подумал, что женщины все-таки занимали особое место в его стихах. «И женщины глядят из-под руки…» И – «женщина, ваша величество…», много, много других строк.

Пока мы шли, к нам выходили из очереди знакомые. Молча обнимались и возвращались на свое место. Было много зонтов.

Садовников потом скажет, мы поминали Булата у него на квартире, вдвоем:

– Больше этих людей уже не увидишь. Они тоже уходящее поколение.

– Но была же молодежь… И много! – заметила Ира. Она смотрела по телевидению.

– Была, конечно, но запомнились именно глаза, лица другие…

Через день пришло известие о смерти Копелева.

А у меня перед глазами все тот же Арбат и бесконечная череда людей, под дождем пришедших проститься с Булатом. И конечно, эти незабываемые глаза и лица. Я подумал, что эта дорога к Булату уже не иссякнет никогда и вслед за нами к нему будут приходить и наши дети, и наши внуки. Куда? Ну хотя бы к домику в Переделкине, где мне повезло бывать у Булата.

Вот комната эта – храни ее Бог! —

мой дом, мою крепость и волю,

Четыре стены, потолок и порог,

и тень моя с хлебом и солью.

И в комнате этой ночною порой

я к жизни иной прикасаюсь.

Но в комнате этой, отнюдь не герой,

я плачу, молюсь и спасаюсь.

И снова тайна: не к чужой жизни, не к другой, а к иной… Иная – это своя собственная жизнь, но в ином пространстве, в ином измерении. Возможно, в потустороннем. Снова догадка, прозрение про то, что он знает.

Кстати, и сюда, в переделкинский домик, по рассказу Ришеньки, в тот траурный день тоже шли люди, бедная и святая провинциальная интеллигенция, и до сих пор идут… Чтобы… «плакать, молиться и спасаться…» И наверное, нам нужно сделать так, чтобы они могли приходить и впредь, как приходят к Чехову, Толстому, Пастернаку и другим великим соотечественникам. Пока все сохранено, пока воздух наполнен его присутствием… И это именно нам нужно, более, чем ему.

Это бы все я, наверное, должен был сказать на вечере 20 октября (97-го г.), посвященном Булату, в концертном зале гостиницы «Россия». Но я нескладно как-то выступил, да и невозможно было выступать рядом с его песнями, которые так пронзительно исполнили Камбурова, Никитины и другие. Вечер-то был именно булатовский: грустный, уходящий в какую-то немыслимую подпамять. И оглядываясь, я убеждался – это пришла старая московская публика, чтобы вспомнить о прекрасном кошмаре прошлого и защититься Булатом от еще более жестокого кошмара нынешнего. Кто понимает: Булат еще долго – может, до нашей смерти – будет нас защищать. И спасать.

И еще остро почувствовалось: мы уходим, ушли. И эти дивные концерты – реквием по нам самим, которых почти что нет.

Даже после концерта к нам, ко мне и Фазилю (мы двое и были от «писателей», еще Андрей Вознесенский, но как-то концертно и со стороны), подходили с листочками, чтобы взять автограф, но это было отношение музейных работников к своим экспонатам, трогательное, бережливое, но почти что неживое. У Булата, мол, не успели взять, а вас вот за хвост ухватили… Но что мы рядом с ним?!

А вечер – как сновидение, как погружение… во что? В память, в себя, в собственную тоску по прошедшей, в общем-то, жизни. Тоже век уходит, ускользнул, а мы его, что называется, за хвост ухватили…

О Борисе Васильеве

Хочу отметить сразу, что решение жюри по поводу трех писателей удачно, все трое – Борис Васильев, Евгений Носов и неведомый до последнего времени Андрей Волос – для меня равно достойны высокой премии, которую получат.

Мне повезло представлять здесь первого из названных, Бориса Васильева, который давно вошел в классику русской современной прозы и вряд ли нуждается в каких-то особых словах.

Его знаменитую повесть «А зори здесь тихие» мы взахлеб прочитывали в журнале «Юность» в шестидесятые годы, попасть в театр на Таганке, где была она воплощена как пьеса, практически было невозможно, да и фильм, который мы снова недавно увидели по телевидению, потрясает своей трагической правдой о войне.

Далее идут замечательная повесть, тоже о войне, «В списках не значился» и другая, поразившая нас, как ее называют «экологическая», – «Не стреляйте в белых лебедей», «Иванов катер» и многое, многое другое. Все они, при их остросюжетности, несут огромной силы нравственный заряд.

В одной из энциклопедий мне попалось такое определение писателя: «Он выбирает по преимуществу трагические судьбы в их кульминационных точках».

Стоит, наверное, добавить, что особенно сильно эти трагические судьбы претворены в образах женщин (вспоминайте «Зори»). Вот и в последней, представленной на конкурс книге «Утоли мои печали», образ классической, романтической молодой женщины, увлеченной человеком необычным, каким был исторический знаменитый террорист Иван Каляев. Он, как вы помните, бросил бомбу в великого князя и был казнен, но началом всему была знаменитая Ходынка. В книге описание ее – лучшие страницы. Шел, как и сейчас, конец века, и были смута, разгул преступности, брожение идей, террор и насилие.

В зале много молодых лиц, много студентов, им по большому счету наплевать на нынешних политиков, возню у трона, царскую или иную власть… И они, как Наденька в финале книги, могут утверждать: «У меня осталась одна мечта. Я мечтаю о муже, дружной семье и здоровых детях…» Но сама трагическая судьба России вовлекает нас в свой жестокий поток, и мы сегодня, на исходе века и тысячелетия, снова стоим на распутье и не можем угадать, что же нас ждет. Тем и современен роман Бориса Васильева, что он помогает через трагическую судьбу героев понять что-то о нашем времени и о нас самих. «Чудес нет, – сказано в финале книги, – но есть Тайны. И пока мы верим в них – они есть. А значит, всегда есть надежда на спасение. Всегда».

О Грише Горине

«Улыбайтесь, господа…»

Гриша был моложе меня, но никуда не деться, все мы, кто раньше, кто позже, оперились и вылетели из того гнезда, которое позже обозначили словом «шестидесятники». Нашего брата можно угадывать не только по возрасту и биографии или по бессмысленной ругани нынешних критиков, самоутверждающих таким способом самих себя, но и по непривычному (а может, и неприличному – кто знает) для нового века, почти чеховскому, старомодному отношению к литературе и вообще к жизни.

Мы не верили, конечно, ни Союзу писателей, ни нашим идеологам от культуры, но мы верили в гуманизм тех гонимых, которые нам предшествовали. Некоторых, как Ахматову, как Пастернака, мы застали в живых, и в этом было наше спасение. Именно в нем, в Горине, эти высокие рыцарские начала были выражены ярче, очевиднее, чем у многих из нас. Барон Мюнхаузен, не тот, что в книжке, там он даже мелковат по-человечески, а тот, что создан талантливым пером Горина, – человек великих помыслов, мечтатель, философ и просто великодушный малый, тайно страдающий от непонимания окружающей его толпы, – уж верно был сродни его автору.

И если нынешние беллетристы – плоть от плоти обозначенной в финале у Горина толпы, – не отличишь, и даже как бы этим похваляются, то мой товарищ взирал на нее подобно герою с высоты эшафота, сверху вниз, с грустной всепонимающей улыбкой человека, знающего все наперед. Теперь-то, задним числом, и нам видней, что это он сам стоял перед веревочной лесенкой, по которой долго-долго будет подниматься на небо. Но ведь прежде, чем навсегда уйти, он произнесет эти удивительные слова: «Улыбайтесь, господа…» Внушая тем немногим из окружающих, которые способны его услышать, надежду на то, что и они еще заблудшие, но не до конца погубленные души. И возможно, его уход – это только начало их возрождения.

Ах, если бы так! Если бы так!

Я помню те первые годы, когда юмор тоже был монополией немногих и почему-то разрешающую визу на выход книжки должен был давать ныне почти забытый, а в ту пору узаконенный «классик по разряду юмора» Леонид Ленч. Тем более что квота на издание таких книг была невелика. Я уж не говорю про цензуру, для которой незубоскальский, «некрокодильский» юмор новых авторов был малопонятен и оттого подозрителен.

Прорыв к читателю произошел благодаря катаевскому журналу «Юность», который первым тогда с живым словом обратился к проблемам молодежи. Эта новая молодежь взрастала на демократических идеях: на спектаклях «Современника» и театра МГУ, на стихах Ахмадулиной и песнях Булата, прозвучавших в Политехническом музее. Тогда же были озвучены рассказы Горина и Арканова (они стояли рядом), с эстрады и изредка по радио в каком-нибудь «Веселом спутнике». И никаких, насколько я помню, деклараций, скандалов, эпатажа, рекламы: Горин входил в литературу трудно, но достойно, как полагается первоклассному автору.

Впрочем, я не литературовед, историю тех лет воссоздадут и без меня. Я лишь об одном из нас, но, конечно, лучшем.

Вдруг вспомнилось: в Новый год – новоселье и радость обретения квартиры у нашего друга писателя Георгия Садовникова, множество гостей – от Искандера до Максимова. Забегает на секунду поздравить и Гриша Горин, у него где-то выступление, он дарит новоселу игрушечный холодильничек и исчезает. Георгий открывает дверцу, а там деньги, собранные друзьями на обзаведение настоящим холодильником. А был ли тогда у Горина свой холодильник, затрудняюсь сказать, может, и не было.

Но вот особенное чувство тяги к созданию, к обустройству дома у него было всегда, и это мне особенно дорого. Более того, человек чисто городской, он тяготел к натуре, к природе. Не имея своей дачи – их давали избранным, умеющим не только клянчить, но и прислуживать, Горин однажды попросил на сезон «лыжный домик», стоящий на территории Дома творчества в Переделкине, – крошечный, фанерный, и в нем уютно обосновался, принимая друзей.

Там, в один из летних дней, узнали мы трагическую весть о смерти Владимира Высоцкого. Кажется, впервые тогда я увидел Горина, обычно сдержанного, не любящего выставлять напоказ свои чувства, совсем другим. Он только вернулся из театра на Таганке, рассказывал о столпотворении на площади, о цветах, наваленных у входа, о свирепствующей милиции, и был всем этим ошарашен, подавлен, смят.

Мы до ночи, расположившись на траве в дальнем конце переделкинской усадьбы втроем, еще был Михаил Рощин, пили пиво – водка не пошла – и слушали Высоцкого, вот это: «По-над пропастью…» Больше молчали, но кажется, было вслух произнесено о предчувствии великими своего конца… Той самой пропасти…

Впрочем, я о жилье. Нам повезло быть соседями по даче в Красновидове, которую Гриша обихаживал, пока не начались всякие неприятности. О них позже. Иной раз вместе с нашим общим товарищем Левой Устиновым они шагали с новыми, ужасно красивыми удочками в ранний час на рыбалку на Истру, трогательно сосредоточенные, по виду даже более, чем истые рыбаки. (Кстати, в одной из передач в «Белом попугае» возникнет серебристая рыбка, выловленная в Истре.)

Почувствовав такую страсть, мне однажды почти удалось уговорить Гришу поехать на мой любимый Селигер, но в последний момент он отказался. Хотя потом купил домик на Валдае, наверное, потому, что мечтал жить близ воды на природе, и уже звал друзей, звал и меня купить поблизости «занедорого» избу в той, его, деревне.

Гришины муки с домами, на мой взгляд, возникали все по той же причине, он биологически не был способен воевать даже за то, что ему принадлежало. Друзья помнят, как он страдал от бурной жизни ночного клуба на бывшей улице Горького, который вдруг открылся прямо под его квартирой. Достаточно знаменитый, чтобы дойти до самых «верхов», он, помучившись, просто переезжает в другой район.

Тоже и с Красновидовом. Однажды, после долгого отсутствия, Гриша приехал на свою дачу и увидел, что прямо под его окном поднялась чужая веранда. Выстроил сосед, далеко не злой, по-своему даже обожающий знаменитого Горина. С невинной улыбкой он стал пояснять, что Гриша, если захочет, тоже может жарить там шашлыки, ну а если не нравится, то пусть, мол, подает в суд. Но разве Гриша будет подавать в суд, да и шашлык ему не нужен, ему нужны под окном сосны и голубое небо.

Прогуливаясь вечерком, я увидел их вместе с Любой, они сидели на крылечке, и Гриша был не просто грустный, а какой-то сумрачный. Он не умел жаловаться, это все знают. Он как бы вслух недоумевал по поводу человеческого хамства. Еще в прежние времена, оставляя ключ от дачи сторожу, он вдруг находил письма от этого сторожа, который от нечего делать коротал у Гриши время и печатал на его машинке. Гриша повествовал об этом, как бы посмеиваясь над человеческими слабостями, даже, в общем, не возмущался. Но веранда, да еще история с телефоном, вывели из себя. Подсоединились без спроса соседи и полгода пользовались. А на вопрос, как же так, без спроса – ну сказали бы, разве бы он отказал, отвечали: а нам нужно было, у нас маленький ребенок.

Видный красивый мужчина, знаменитый, его в магазинах в очереди узнавали, он был совершенно беззащитен перед любой сволочью. В старые добрые времена таких, как он, защищала сама доброта, перед ней останавливал занесенный кинжал даже кровавый убийца. Но сейчас на доброту отвечают еще большим злом. Добрых ненавидят за то, что они из другого, непостижимого для обывателя мира.

В тот вечер Гриша был молчалив. Мы вместе – с Маришей и Любой – гуляли под летними прохладными звездами, и он расспрашивал про Мюнхен, куда планировал ехать осенью, получив для работы двухмесячный грант, он только беспокоился о Любе, как ей там будет. Марише сказал: «Не обижай Толечку!» На свое здоровье не жаловался, хотя, наверное, причины были. А через несколько дней приступ (да разве после таких переживаний он мог не быть!), известие о смерти, заставшее меня в дороге.

Я помнил, как Гриша первый, он оказался тогда в ресторане ЦДЛ, бросился помогать поэту Сергею Дрофенко, который задохнулся, сидя за столом. Как, с риском сломать шею, влезал на крышу коттеджа в Переделкине, чтобы через окно на втором этаже помочь Геннадию Шпаликову, который, как потом выяснилось, покончил с собой. Гриша не только работал когда-то в «Скорой помощи», он был в трудные минуты жизни скорой помощью для своих друзей. Рядом с Гришей в ту ночь не оказалось таких, как он сам, была только жена Люба.

Я почему-то думаю, как и в случае с Высоцким, он сам предугадывал, что с независимым бытием, с характером человека, не умеющего выстилать впереди себя дорожку, он, как и многие из нас, обречен на изничтожение в наступающем жесточайшем веке.

Он жил, накапливая в сердце все беды человечества, взамен даря ему веселые добрые слова, оттого что был очень совестливым человеком.

А я брожу дачными вечерами мимо его потухших окон и отвожу глаза. До последнего времени мечтал, как мы вдвоем, в темнозорь, на Селигере или на Валдае, пойдем по влажной тропке вдоль хрусткого камыша к темнеющей острым носом на воде лодке, как будем ловить рыбу, забрасывая в серебристом заливчике удочки, и в это время, кто пережил, тот знает, особенно верится, что жить нам предстоит долго-долго.

Новые песни придумает жизнь

Размышление о диссидентах

В понимании россиян слово «диссидент» всегда обозначало более чем инакомыслие, оно включало в себя понятие активного или пассивного сопротивления, противоборства тоталитарной коммунистической системе, при которой мы жили. Было бы, наверное, правильным назвать первыми диссидентами и тех, кто предшествовал нам, в том числе и в литературе, таких писателей, как Пастернак, Ахматова, Булгаков и другие, подававших нам пример личного мужества своим творчеством и всей своей жизнью.

Диссидентское движение более близких к моему поколению, поколению так называемых шестидесятников, было многообразным и состояло из многочисленных больших и малых групп, в которые входили люди искусства, ученые, священники, правозащитники и т. д. Они собирались обычно на квартирах на чай, на рюмку водки, и такой, одной из многих, была квартира Копелевых, Левы и его жены Раи Орловой, с которыми дружил: мы были соседями по дому. Кстати, напротив их окон всегда дежурила машина с антеннами, в подъезде торчали шпики, телефон прослушивался, и мы знали, что их жилье находится под постоянным наблюдением спецслужб.

В брежневские и особенно андроповские времена эти центры постепенно подавлялись; одним из первых был арестован и выслан Солженицын, изгнаны из страны писатели Бродский, Некрасов, Владимов, Аксенов, Гладилин, Коржавин (многих из них я лично провожал), брошены в ссылку Андрей Сахаров, Феликс Светов, Зоя Крахмальникова, многие попали в психушки или были подвергнуты, как Лидия Чуковская и другие, остракизму и внутренней изоляции. Я называю лишь тот круг московской творческой интеллигенции, с которым мне доводилось общаться. Но ее было много больше, и в день прощания с семьей Копелевых, которые уезжали в Германию, через их скромную квартирку прошло более трехсот человек. Среди них были учителя, врачи, инженеры, библиотекари. Именно эта подпочвенная среда питала корни движения, хотя внешне не была ничем знаменита. Она же предопределила приход перестройки, и когда мы создавали альтернативное официальному Союзу писателей движение «Апрель», в него вступили около тысячи литераторов, а в 1991 году его члены, вместе с другими, вышли защищать Белый дом, а потом возглавили новый демократический Союз писателей.

О роли российской интеллигенции при тоталитаризме еще будут, наверное, созданы исследования и книги. Сейчас же стало модно ругать шестидесятников за их отсталость и за их амбиции. Не то якобы делали, не так писали, не к тому призывали. Но они лишь писали честные книги, как говорят, «в стол», без надежды на издание, да взывали к милосердию.

Многие из тех, кого я знал и любил, умерли, кто в ссылке, кто на чужбине, но иные вернулись, как Солженицын, или наезжают, как Коржавин, Войнович, Аксенов, и в меру возможностей участвуют в общественной жизни страны. Сергей Ковалев по-прежнему активно защищает права человека, как и сидевший в заключении Лев Тимофеев, бывший издатель подпольной «Хроники текущих событий». Задействовано, хоть и в меньшей степени, движение «Апрель», которым я руковожу, его ежегодные премии имени Сахарова «За мужество в литературе» поддержаны Еленой Боннер и общественностью. Этот список можно продолжить. И в общем, активная часть диссидентского движения, в большей или меньшей степени, включена в строительство нового общества, а на кухнях и по квартирам они, конечно, больше не собираются. Но есть и другие общественные центры, где можно увидеть знакомые лица, например «Сахаровский центр» (правозащитники), русский ПЕН-центр (писатели), «Московская трибуна» (ученые), «Мемориал», где собираются бывшие политзэки…

Но чаще местами встреч, к сожалению, становятся чьи-нибудь похороны. Недавно был вечер памяти ушедшего поэта Булата Окуджавы, песни которого помогали нам в нашем противоборстве с системой, и я увидел множество своих старых знакомых.

Конечно, все эти люди немолоды, многие перенесли тяжкие болезни, потери близких и друзей. Да и вообще, мне показалось, что, будучи менее прагматичными, чем идущие вслед за ними, они плохо вписываются в новые условия и постепенно исчезают. И в этом плане вечер-прощание с Булатом Окуджавой был для многих из нас прощанием со своим проклятым и прекрасным прошлым, со своим веком, со своими надеждами.

Но как однажды сказал поэт Светлов: «Новые песни придумает жизнь, не надо, ребята, о песне тужить…»

О книге Людмилы Улицкой

Не все, наверное, знают, что параллельно с нашим сегодня происходит еще одно глобальное событие: на Красной Пресне собрались, как отмечено в газетах, «звезды мирового рекламного искусства», чтобы награждать выдающихся деятелей рекламы. Знающие люди подтверждают, что они-то главным образом и решают сегодня судьбы нашей культуры. И чтобы «раскрутить» какой-нибудь новый журнальчик с их помощью, необходимо затратить около миллиона долларов, но и все остальное в их руках, они сегодня могут запросто организовать не только митинг протеста, забастовку или глобальное шоу на Красной площади, но вознести на гребень общественного мнения новый фильм, новый роман, новую выставку или целую концертную программу. И наверное, не раз вы и сами замечали, как наравне с колготками или «Сникерсами» нам буквально из всех программ всучивают всякие подделки в виде графомании или пошлости на уровне, скажем, какой-нибудь Марининой и других трудноперевариваемых авторов. К сожалению, были такие авторы и среди наших конкурсантов.

На этом фоне тем более ценно, что Людмила Улицкая вошла в литературу естественным путем, без всяких реклам. Могу предположить, что Улицкая вообще сторонится любой газетной шумихи по поводу своего имени. Но у нас еще, слава богу, сохранился читатель (и это наше главное достояние!), который не разучился отличать истинное от шелухи. И находить в куче навоза жемчужные зерна, т. е. настоящую литературу, к ней я отношу без скидок две замечательные повести Л. Улицкой – «Сонечка» и «Медея и ее дети». Я думаю, что многие из вас уже прочли и смогли сами оценить новый открытый нам мир, образы, такие трагические и такие трепетно живые – Сонечки, Медеи и других героев – и насладиться истинным, без единой фальшивой нотки языком.

Выдвижение на Букера говорит о безусловности имени Улицкой как истинного писателя. Ну а для меня это открытие первоклассного прозаика значительно тем, что в наше время, когда все кругом разбазарено, растащено, разокрадено, у нас каким-то чудом сохранилось нечто странное, именуемое культурой, искусством, хотя уже и ее крадут, подсовывая нашим детям всякие исскуственные заменители в виде различных «ток-шоу», а значит, отрывая их от возможности познавать в это время прекрасное… Но этот конкурс, и новые значительные имена, и новые книги, не нуждающиеся ни в каких «раскрутках», внушают нам надежду, что культура, слава богу, еще жива, а значит, живы и мы, ибо в наше беспросветное время ничто и никто нас не сможет спасти, если не будет этой культуры.

Анатолий Королев. Избранное

Повести «Гений местности», «Голова Гоголя». Роман «Эрон»

Все три лауреата премии: Маканин, Ким и Королев, несмотря на яркую индивидуальность, в чем-то очень близки. При интенсивном и плодотворном поиске новых форм выражения, стилистических и языковых находок они возвращают нас к словесности, наследующей лучшее в литературе XIX–XX веков, изображающей человека в смутах и поисках вечных вопросов, которые во все времена одинаково волновали мир: это проблемы бытия, смерти, насилия, добра и – красоты.

Анатолий Королев представил книгу избранного, две повести («Гений местности» и «Голова Гоголя») и роман «Эрон».

Первая из названных, на мой взгляд, самая законченная и гармоничная; через трехвековую историю старинного парка нам явлена история в лицах, и конечно, в поэзии Пушкина, ибо он, по словам автора, и «стал гением места, ангелом-хранителем моего идеального парка».

Безусловно, фантасмагорическая повесть «Голова Гоголя» является идейным продолжением «Местности», где на смену старой красоте, уже прилично подпорченной активистами тридцатых годов, приходит новая эстетика, декларируемая новыми героями вроде комиссара Лялина и литератора Носова. Она такова. «Цель хама сотворить мир через ужасные поступки: разуем мертвеца, убьем мать, изнасилуем дочь…» Но «новая» красота на этом не заканчивается. Начав со сцены присутствия Тургенева на массовом зрелище смертной казни двадцатилетнего юноши на площади в Париже, автор далее разворачивает яркую картину работы гильотины во времена французской революции и перебрасывает мостик к главному стороннику смертной казни, Сталину… Тут уж цифры убиенных вырастают до чудовищного размера. А мне, соприкасающемуся с этой темой и по обязанности, эти страницы кажутся особенно выразительными.

О романе говорить не буду, он многослойный, не простой для восприятия (да и опубликован не весь), но тот, кто до него доберется, получит огромное удовольствие. А может, и потрясение.

А я хочу поздравить не только автора, но и наше жюри (полагаю, что оно в своем решении оказалось единодушным, хотя «за бортом», к сожалению, остались тоже великолепные авторы), да всех нас, с таким блистательным, звездным списком писателей.

О Микаэле Таривердиеве

Начну с забавной истории. Как я познакомился с Микаэлом?

Однажды много лет назад я решил изучать английский на только-только появившихся в Москве коммерческих курсах. С языком у меня дело обстояло туго – дальше «Ай лав ю, май дарлинг» и песенки «Май Бонни…» я так и не продвинулся. Но там же, в моей группе, оказался Микаэл, которым мы все были очарованы.

Микаэл познакомил меня с Верой, моя жена Мариша сразу ее полюбила. Для нас Микаэл – величайший композитор. Его музыка, особенно органная – она менее известна широкой публике, – будет звучать в исполнении многих поколений музыкантов. Но в этот день, день его рождения, я хотел бы сказать о Вере. Они были такой красивой парой.

Вера – его муза, удивительно одаренный, талантливый, светлый человек. Благодаря Вере сохраняется ощущение, что все эти годы Микаэл рядом с нами. Она готовит к изданию компакт-диски, проводит творческие вечера, где звучит его музыка. Организовала Международный конкурс органистов имени Микаэла Таривердиева. Она ведет огромную работу, для которой надо много энергии, сил и любви. Только любовь может дать эти силы.

И если там, свыше, что-то есть – а я верю, что есть, – думаю, Микаэл, его душа, это чувствует.

Предисловие к книге Марины Приставкиной «Ведьмочка и анальгин»

Когда в свободные минуты – редкие выходные, поздними вечерами или во время отпуска – возвращаюсь к писательской работе, к новой прозе, обязательно дозвонится какой-нибудь журналист и спросит: ну, как там у вас, в писательской среде, что новенького? Съезды, как у киношников, или, может, к ярмарке готовитесь? Съездов, отвечаю, у нас нет. А вот мои друзья и уважаемые коллеги – Борис Васильев, Слава Пьецух, Фазиль Искандер – работают, слава богу! Пишут, печатаются. И их проза очень меня радует. Мне нравится, как работают и те, кого я недавно называл молодыми писателями, – Алексей Слаповский, Светлана Василенко, Володя Шпаков… Нравится, как ярко заявили о себе мои студенты в Литературном институте, которые даже создали «Лигу восходящего искусства».

Ну а что касается «среды» – отмалчивался, потому что только обдумывал, не рассказать ли о том, о чем рассказывать противно: как те из «коллег», кто совсем недавно, кажется, лез обниматься и сидел за твоим столом как гость, готовы нож воткнуть в спину и отравить твою собаку… Что поделаешь, у них теперь вместо глаз – монеты, а за «зеленой» горой, как сказала моя дочь, они перестали видеть людей. Правда, и творческий пыл пошел на убыль. И вот пока я вспоминал свои детдомовские времена, когда самой страшной была стая с ее законами и горе было Белой Вороне, отличной от стаи, моя жена Мариша возьми и положи мне на стол странички из своей новой повести.

Поперву я воспринял ее опус не без иронии. До смерти не люблю семейного творчества, а люблю, когда хозяйка в доме умеет сварить вкусный борщ. Но женщины между тем народ наблюдательный. Им всегда виднее: что, где, зачем? Не проведешь их и тогда, когда кто-то надувается изо всех сил, а на самом деле – мыльный пузырь. Полистайте эти странички. Многие герои покажутся знакомыми. Иногда смешными. Я правда смеялся. Сквозь слезы.

Представляя повесть на читательский суд, должен подтвердить, что любое совпадение событий, имен, адресов и даже пород животных – совершенно случайно.

Рекомендация Сергею Чупринину

Несколько слов о человеке, с которым многие годы меня связывает литературная и жизненная судьба.

Сергей Чупринин преподает в стенах нашего Литературного института им. Горького, ведет творческий семинар, часто выступает на различных конференциях по программе Союза писателей, освещает в печати проблемы, связанные с литературой молодых.

Особенно заметна его деятельность на посту главного редактора одного из самых видных литературных журналов «Знамя», где он удачно заменил ушедшего на отдых замечательного писателя Григория Бакланова.

Надо отметить, что это, пожалуй, единственный журнал, проявляющий пристальное внимание к новому поколению писателей, у которых, со времен перестройки, почти и не осталось своих изданий.

Именно благодаря «Знамени» в последние годы появились новые талантливые имена, вызвавшие интерес общественности, одобрение критиков и всяческие престижные премии. Хочу поддержать кандидатуру известного критика, доктора филологических наук Сергея Чупринина и рекомендовать ученому совету присвоить ему звание профессора.

А. Приставкин, лауреат Государственной премии СССР

13 июня 1997 г.

О романе Павла Катаева

Роман Павла Катаева «Один в океане» я прочел впервые лет пятнадцать назад, и уже тогда он лег, как говорится, мне на душу. Пластичность и выразительность фразы, чувство слова и образное мышление – все доказывало, что яблоко от яблони, и в самом деле, падает недалеко. Чего стоит на первой же странице прекрасное описание героини Кати с ее «двумя половинками земного шара», которые наблюдает наш герой. Экономя площадь рецензии, образ не продолжаю, но хочу добавить, что некая его «географичность» потом возвратится к нам уже реальным земным шаром, который Катя, она же Мисс Мир, объемлет в своих страданиях, прежде чем погибнуть. Некая всемирность представшей картины не мешает видеть глазами главного героя самые мельчайшие и живые, удивительные подробности, которые нас окружают.

Роман, наверное, можно было бы счесть лирическим дневником главного героя, поэта Сергея Попруженко, одиноко заплутавшего в океане жизни, если бы он был построен хронологически, но, к счастью, композиция романа продиктована законами художественной логики, и это делает его еще более увлекательным. Следишь уже не столько за сюжетом, тут в каждой главке сюжет свой (меня, например, в свое время поразила история с найденным морским чудовищем), а за движением мысли, и, как ни странно, от этого напряженность восприятия нисколько не уменьшается. Автор свободно владеет ассоциативной повествовательной формой, тем самым потоком сознания, который как жанр некогда обозначил еще в «Святом колодце» старший Катаев. А то, что роман нисколько не увял, не устарел (бывает ведь и так), доказывает лишь доброкачественность, надежность той классической мастерской, из которой он вышел. Считаю, пусть с опозданием, роман необходимо издавать. И как можно скорей.

6 декабря 2000 г.

Роберт Рождественский

Кто же такие мы?

В воспоминаниях о Роберте Рождественском сказано, что в каждом городе, большом или маленьком, кто-нибудь каждый день слушает или произносит его строки. И вот совпадение – когда обдумывал я начало этих записей, в Большом Кремлевском зале в День защитника Отечества Иосиф Кобзон исполнял песню: «Кто же такие мы?». Я не нашел этой песни в последних сборниках, даже не знаю слов, но думаю, достаточно самого названия, чтобы вслед за автором попробовать поразмыслить о нашем времени и, конечно, о самом поэте.

Горькая обязанность – писать воспоминания о тех, кто был рядом и мог бы еще быть рядом. С одними дружил, с другими учился или работал, с третьими лишь соприкоснулся по случаю, но все, все они были частью моей жизни, без них, хорошо сознаю, нет и меня. Я воспринимаю нелегкую обязанность рассказывать о них как некое отторжение от себя, как облегчение, которого вовсе не желаю. К тому же горькая, повторю, обязанность, свидетельствовать о давних временах еще раз подтверждает, что все – и они, и мы – в некотором роде уже история.

Вот они стоят на фоне зимнего Переделкина: Роберт, Женя, Андрей. Если не ошибаюсь, памятное фото из «Огонька». Все трое в роскошных дубленках, энергичные, в самом, как говорят, расцвете творческих сил, уже знаменитые. Их как бы равняли: и этим фото, и в поэзии, и в жизни, а они разные. Амбициозные, громкие, рекламные и не очень, и Роберт среди них, пожалуй, наименее вызывающий, он спокоен, внутренне сосредоточен и как бы погружен в себя. Таким и запомнился он с первых лет знакомства в Литературном институте: несуетливостью, врожденной интеллигентностью, чувством такта и уважения к пишущим коллегам.

Помню, на самом первом моем обсуждении стихов на семинаре Льва Ошанина он, как оказалось, чтобы не смущать меня – все-таки старшекурсник, простоял за дверью, чтобы услышать мои стихи. Стихи, насколько я понимаю, были плохие. Но Роберт ничего не сказал, поблагодарил и ушел. Это было в 1955 году. А вскоре мы читали, передавая друг другу, новомирский номер с его поэмой «Моя любовь» и цитировали на память строки: «Вышли в жизнь романтики, ум у книг занявшие, кроме математики, сложностей не знавшие…»

Возможно, не обо всех о нас, но все равно броско и похоже. В Литературном институте того времени любили поэзию и знали поэтов. И тех, кто ушел навсегда, и нынешних, вплоть до Вознесенского и Евтушенко. Вечерние посиделки, литературные вечера, семинары под руководством живых классиков, и традиционные, всеми любимые «капустники», авторами которых являлся всегда Роберт, с ним Владимир Морозов, он потом покончит с собой, и Коля Анциферов, тоже рано умерший. Мне доставались крошечные роли, но я и до сих пор помню текст, дело происходит в Древнем Риме, и один студент другого спрашивает: «О Степий, куда ты шаги свои так направляешь?!» Имелось в виду, что он направляется вовсе не на лекцию. В финале посланец возглашает: «Лекции этой не будет… болен профессор смертельно!» И тут же дружный хор: «Зевсу всесильному слава!»

Во время таких вечеров звучала шуточная песенка о стипендии, написанная Робертом:

Становятся люди степеннее,

Пальто в раздевалку сдают,

У нас в институте стипендию

Сегодняшним утром дают!

И дружный припев:

Стипендия, моя стипендия,

Без тебя б околел постепенно я,

Ни учиться, ни влюбиться

Без тебя нельзя, моя сти-пе-н-ди-я…

В таком институте, как наш, студенты – сплошь непризнанные гении: комплексы, обиды, соперничество, но вот Роберт всегда выше, он ко всем ровно и дружелюбно настроен и потому заслуженно лидер, это вышло само собой. Он и музыкален, на вечерах садится к роялю, замечательно играет, любимая песенка «Тиховода» на музыку, если не ошибаюсь, Эдди Рознера. У него уже полный контакт с сочинителями музыки, и он тут же пытается свести нас со студией Кабалевского, где занимаются молодые композиторы, которым нужны тексты.

Песни Рождественского так популярны, что, со слов моей жены Марины, студенты журфака МГУ «на картошке», в лагере под Бородином, в 80-е годы исполняли пародию, написанную от имени Роберта Рождественского. Он был настолько знаменит, что сочинить пародию на него означало прославиться.

Может, это прозвучит гордо.

Может, это прозвучит дерзко,

Но на поле я хожу редко,

А картошку не люблю с детства… —

и т. д.

А в те времена, кажется впервые в истории Литинститута, трех студентов-старшекурсников послали в творческую, так она называлась, командировку на Алтай. Наверное, ребятам досталось, это было видно и по песенке, которую Роберт там сочинил на мотив известной песни Киплинга «Пыль».

День – ночь, день – ночь едем по Алтаю мы,

День – ночь, день – ночь в кузове болтаемся,

И только пыль, пыль, пыль от крутящихся колес,

И кончились деньги в карманах наших,

Пыль, пыль, пыль, пыль…

А еще были и такие слова:

Кто врал, что нам это выдержать невмочь,

Кто врал, что нас испугает эта ночь….

Конечно, дальние дороги не пугали, вслед за первопроходцами ехали студенты на целину (Белла Ахмадулина в группе была поварихой), на Ангару (тут отличился Анатолий Кузнецов), в геологические партии, в другие места, а вот атмосфера в институте пугала не на шутку. Ректор Серегин Иван Николаевич огнем выжигает инакомыслие, это был 56-й год, и первым уходит Евтушенко (неудовлетворительные оценки), за ним Юнна Мориц (дурно выразилась о газете «Правда»), преследуют якобы за непосещаемость Юрия Казакова, некоторых других.

Спасительно возникает катаевский журнал «Юность», который объединяет молодой подрост. Прозаики, в порядке открытия: А. Гладилин, А. Кузнецов, В. Аксенов, Б. Балтер, В. Амлинский, другие; поэты: Е. Евтушенко (поэма о Братской ГЭС), Б. Окуджава, Б. Ахмадулина, Р. Рождественский; сатирики: Г. Горин и А. Арканов; драматурги М. Розовский, В. Славкин…

Однажды после вечера в Доме литераторов всей кучей, человек десять, набившись в огромный старый «зисок» Юлиана Семенова, поехали ко мне. Но первым, так получилось, в прихожую квартиры ворвался Ярослав Голованов и, увидев напольные весы, поставил у порога и записал вес каждого из входящих, произнеся патетически: «Вот и выясним, сколько весит молодая проза!»

Ну что ж, теперь куда видней, сколько она весила.

Шли шестидесятые, та самая «оттепель», а мы еще доверчивы и оптимистичны. Это потом время нас разбросает во все стороны. Я согласен с теми, кто утверждает, что шестидесятничество – это вовсе не групповщина и не движение. Это подвижка умов в условиях «оттепели» у нашего поколения, атмосфера, дух свободы, которую мы тогда вдруг ощутили. Что там Достоевский, или Андрей Платонов, или Михаил Булгаков, когда под запретом был даже Есенин!

Запрещенные имена, прорвавшиеся сквозь цензуру книги, выступления со стихами на площадях, вечера в Политехническом… Все оборвалось неожиданно и трагично. Задолго до наших танков на улицах Праги на каком-то вечере в нашем писательском клубе во время фильма возник на экране Сталин, и вдруг зал зааплодировал. Я плохо помню, как вернулся домой, но всю ночь не мог уснуть. Старался понять, что же произошло. Не сразу, но понял, что наступили другие времена. И вскоре Хрущев, потрясая кулаком, будет орать на кремлевском сборище под гром аплодисментов творческих функционеров: «Теперь не оттепель… для таких, как вы, будут жестокие морозы… Кто не с нами, тот против нас… Хотите, езжайте к чертовой бабушке!..» (Из стенограммы от 7 марта 63-го г.)

Я ищу в этих событиях Роберта, но в моей памяти он просто вместе с теми, кто был среди молодых, хотя на трибуну его не выдергивали и имя, как его друзей, не склоняли. Впрочем, неправда. Под руководством Ильичева, тогдашнего идеолога, вскоре в ЦК состоятся две встречи с творческой молодежью. Отдельно от Союза писателей в президиуме секретари, и один из них, кажется Аркадий Васильев, бросит в зал: «Щипачевский набор!» – а бедный Степан Петрович будет растерянно объяснять залу, отчего молодые за их талант были приняты скопом в Союз писателей. Роберт Рождественский тоже произнесет слово от имени молодых, вполне лояльное, но тактично, без надрыва. Он в ту пору уже был по ту сторону стола, среди номенклатуры. Полагаю, что этот стол президиума, как граница, в какой-то мере пролег между ним и остальными. Хотя я согласен с Окуджавой, который, отмечая секретарский период Роберта, говорит, что он «не был мечен злом». Но вот вспоминаю его постоянную рубрику на телевидении, нечто вроде публицистики. Он и поселяется в Переделкине, под боком у литературной элиты, хотя в недавнее время еще сам бросал в их адрес иронично:

Понастроили заборов, закупорились в глуши,

Что ж вы, братцы, инженеры человеческой души?!

(Воспроизвожу по памяти.)

Но опять же, не в секретарской он живет дачке, а в своем, купленном на поэтические заработки доме. Но возглавляет делегации, произносит необходимые при случае речи, не лишенные юмора, и мне вдруг повезло: после многолетних запретов (был «невыездным») попадаю вместе с ним в поездку в Италию. У меня и фотография хранится на память: мы сидим на мраморных ступеньках знаменитого музея на площади Венеции в Риме, втроем, и Алла Киреева рядом.

Я часто вспоминаю эту поездку как подарок судьбы. Хотя потом выяснилось, был еще один в этой поездке человек, который за мной приглядывал и подробно доносил. Но не Роберт, тут была возможность лишний раз убедиться, что наш товарищ не скурвился, не забурел, все те же врожденная интеллигентность, уважение, соучастие к ближним, которые мы в нем всегда ценили.

Юлиу Эдлис где-то замечает, что в нем грима было меньше, чем в других. А я думаю, что грима не было вовсе. Он был естествен, это в нем и привлекало. А через других знакомых доходило, что Роберт не разучился откликаться на чужие беды, многим помогает.

В это время никаких личных контактов у нас уже не было. Но запомнился день рождения приятеля в кафе «Белый аист», и вдруг Роберт поднял тост за меня, сказав какие-то прочувственные слова о повести «Ночевала тучка золотая». Повесть только вышла, и хоть друзья ее знали задолго до этого, а этот приятель как раз хранил (как положено, под бельем у своих родителей) рукописный экземпляр повести, слово Роберта было для меня особенно ценно. Одна из первых, хоть и устных, рецензий. Не просто отметил, а поставил (он, давно знаменитый!) на один уровень с классикой.

Я не обожаю воспоминаний, где мемуаристы более рассказывают о себе, чем о предмете воспоминаний. Даже бытовала шутка про одного сочинителя детективов, что, произнося тосты, он любой чужой день рождения превращает в свой. Но, кажется, и мне не удалось избежать того же самого. Меня, наверное, оправдывает тема, обозначенная самим Робертом: так кто же такие «мы»?

Так вот, последние встречи для меня не менее важные, даже главные, это когда Роберт пришел к нам в Комиссию по помилованию. Точно помню, что пригласил его Булат Окуджава. Но, полагаю, дело не только в авторитете Булата, привела его к нам та же гражданская позиция, которая привела и Булата, и других: возможность в трудные времена снова обрести себя полнокровно в гражданском обществе, там, где можно незримо, нерекламно, но вполне достойно помогать самым несчастным, тем, кто оступился и попал в беду. О болезнях, которые его в это время преследовали, не упоминал. В последних стихах, которых мы тогда не знали, он скажет со всей пронзительностью:

Переломано все, будто после большого погрома…

Значит, надобно заново связывать тонкую нить.

И любое дождливое утро встречать первозданно.

И потворствовать внукам. И даже болезни ценить…

Его приход к нам тоже означал, что он связывает с друзьями, с новой активной жизнью эту самую «тонкую нить». А родные его потом рассказывали, что каждый раз, собираясь на наши заседания, собирался как на праздник. Сидел рядом с Булатом и во время голосования, хоть знал, что еще не утвержден в составе Комиссии президентом, тоже поднимал руку, но не совсем уверенно, а как бы наполовину, я этот жест сразу про себя отметил и оценил. Он уже участвовал, уже был с нами, хотя немного обижался: кремлевская бюрократия оказалась на этот раз особенно долгой.

К сожалению, указ о его утверждении пришел как раз в те дни, когда Роберта не стало. Но мы до последнего времени, собираясь Комиссией на дружеские посиделки, традиционно поднимаем тост за тех, кто работал с нами и навсегда ушел, и имя Роберта стоит рядом с Булатом Окуджавой и Львом Разгоном.

Последние его стихи, поразительные по яркости, о них вспоминают многие, я, как, наверное, и другие, прочитал, посетив впервые его могилу. Они там лежали как последнее слово к нам, живущим. Я не ошибусь, если скажу, что Роберт очень любил жизнь.

Я жизнь люблю безбожно,

Хоть знаю наперед,

Что рано или поздно

Наступит мой черед…

Его стихи заполнены этой любовью, начиная от той первой, прочитанной нами, из-под полы, на лекциях в институте, упомянутой поэмы о любви.

Слово об Олеге Табакове

при вручении ему премии и статуэтки «Хрустальная Турандот»

Подводя итоги минувшему веку (странно так звучит), могу утверждать, что моему поколению повезло: из небольшого, но мощного духовно корня, питавшего шестидесятников, вырос целый подлесок блистательных талантов: поэзия, музыка, кино, театр… Это даже были не одиночки, а как бы духовные центры, питавшие души, помогавшие выстоять против насилия, несущие нам чувство достоинства и освобождения. К ним, конечно же, относился и театр. Я бы мог назвать самые любимые нами театры, и любимовский на Таганке, и другие, но упомяну лишь об одном из них, о театре «Современник», который мы любили со дня его рождения и куда прорывались любыми путями, юнцы, изголодавшиеся по правдивому искусству… Мы смотрели, кто помнит это время, пьесы Шварца, Розова, Зорина, Устинова… И мы были влюблены в наших актеров, сейчас это уже театральная классика: Ефремов, Евстигнеев, Волчек, Кваша, Табаков… Кстати, кажется, в пьесе Аксенова Олег играл сразу две роли, и одну из них женскую, он и тогда умел дерзко и талантливо хулиганить. Ну вы уже догадались, что мое слово сегодня об Олеге Табакове, о котором что бы я ни сказал, будет неполно и даже убого. Он блистательный актер, режиссер, организатор одного из лучших театров Москвы, педагог, воспитавший молодые таланты.

Но я сегодня лишь об одном спектакле и об одной роли… Спектакле «Комната смеха» и актерском исполнении Табаковым роли Ваньки Жукова. Описать, рассказать это невозможно, это надо увидеть, прочувствовать, пережить. Спектакль о каждом из нас, о нашем бесконечном одиночестве, о нашем потустороннем бытии в этом мире, похожем, как ни странно, на заколоченный этот бункер, а еще вернее склеп. Перекличка с Чеховым безусловная, но это уже не ностальгический вишневый сад, а нечто пострашнее… Помните, финальная сцена: старик пытается выкарабкаться или просто взглянуть последний раз на белый свет, а его забивают, забивают, забивают! К счастью, и сценический, и жизненный талант Табакова светлее, активнее, жизнерадостней, и он подает надежду, что не все так беспросветно в нашем мире.

Олег, тебя любят все, и самое главное – тебя любят женщины. Прими еще одну, не самую худшую, пусть она будет одной из многих, которые сопровождают тебя в твоих поисках, возвысят и оплодотворят твое высокое искусство.

О Владимире Спивакове

Известно, что родителей лучше всего выражают их дети, а учителей – их ученики. Я имею в виду Международный благотворительный фонд Владимира Спивакова, собравший под свое крыло юные дарования России. Главные принципы Учителя – близость искусства к людям, милосердие и утешение – становятся главными принципами его маленьких учеников. Известно, что Владимир Теодорович в случае национальных трагедий и бед немедленно помогает несчастным, участвуя в благотворительных концертах и поддерживая людей своим светлым искусством. Его ученики, стипендиаты фонда, следуя принципам наставника, за последние годы проехали тысячи километров, выступили в сотнях колоний перед осужденными, среди которых есть и их ровесники. Они восприняли Беслан как свою боль и объявили раньше, чем взрослые, беспощадную войну терроризму на фестивале «Дети мира – против террора».

В. Спиваков верит, что Россия – колыбель талантов. И юные таланты, за многими из них я с восторгом наблюдаю уже не один год, достигли самых больших высот в искусстве. Недавно в Музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина на Волхонке они вместе с маэстро Спиваковым выступили перед членами международного Совета банка «Дж. Пи. Морган».

Я имел честь быть приглашенным на этот прием, состоявшийся 13 октября. Члены Совета со всего мира – международная политическая и финансовая элита. Своими глазами видел, как зрители стоя, овациями и возгласами «Мольто браво!», приветствовали ансамбль скрипачей из Вологды, самому старшему участнику которого, наверное, лет семь. И удивительного десятилетнего солиста из Челябинска, и изумительных девочек-арфисток. С восьмилетней Полиной (соло на рояле) Маэстро исполнил Листа.

И я, честно скажу, был горд за Россию, за ее будущее, за этих детей, которых маэстро называет «мои дети». Они – наше национальное достояние, не сравнимое ни с какими сокровищами всех банков мира.

Письма

КРЫМЧАНАМ-КОКТЕБЕЛЬЦАМ:

Вере, Полине, Саше, Виктору, а также всему Дому творчества писателей и музею Волошина.

МИЛЫЕ МОИ!

В письме невозможно описать, как мои друзья и я любили коктебельский поселочек в долине у Голубых скал, как по-птичьи тосковали, когда не могли долго приехать, и как замирало в груди, когда в окне машины от Феодосии вдруг появлялись на горизонте привычные очертания гор… Сердце начинало стучать громче от предчувствий, что ждет нас море, успокоение, друзья, теплые дружеские посиделки и новые строчки замысленных работ, ибо здесь, здесь особенно, реализовались творческие замыслы и рождались нужные слова. И вот, после долгих лет отсутствия, в этом году я снова увидел родные горы… Набережная, изуродованная шашлычниками и обвальным грохотом магнитофонов, контузили мою душу, да и море, изнасилованное рычащими водными мотоциклами, грязью на пляжах, и многое другое вызывало стойкое отвращение и желание скорей отсюда уехать.

И только ваше добросердечное радушие, искренняя радость, какую можно ощутить лишь при встрече с близкой родней, смягчили весь этот первобытно-коммерческий кошмар. Я знаю, как вам тяжко сейчас живется, но верю, что и это пройдет, как наваждение, и хищные пауки, напившись крови, отвалят в поисках других злачных мест, и найдется один богатый и достаточно культурный хозяин, который наведет здесь порядок и изгонит, как Христос, лавочников вон из храма.

Здоровья вам и благополучия, до новых встреч, которые, я верю, обязательно будут.

Ваш любящий вас

Анатолий Приставкин, 16.11.97 г.

ГЮНТЕРУ ГРАССУ

УВАЖАЕМЫЙ КОЛЛЕГА!

Тема Чечни, которую Вы затронули в своем выступлении на Всемирном конгрессе ПЕН-клуба, мне близка. Чечня, Северный Кавказ – практически моя вторая родина, и та трагедия, которая ее постигла (а она длится, если посчитать, более двух веков), в конце концов проявилась в жесточайшем подавлении этого свободолюбивого народа уже в наше, вроде бы цивилизованное, время. Вы сетуете на то, что о страданиях этого народа никто до сих пор не рассказал, как поведал, например, австрийский писатель Франц Верфель о геноциде армянского народа. Но ведь такая книга есть. В тяжелое подпольное время начала восьмидесятых я написал книгу, которая рассказывает о сталинских репрессиях в Чечне («Ночевала тучка золотая»). Она долго ходила по рукам, была гонима, пока через много лет, уже в горбачевское время, с большими купюрами была опубликована в журнале «Знамя» (87-й г.). С тех пор вышли десятки изданий общим тиражом около четырех с половиной миллионов. Она включена в школьные учебники, и, конечно, эту книгу знает каждый чеченец. Она также переведена практически на все европейские языки и несколько раз издавалась в Германии в переводе Томаса Решке в издательствах «Фольк унд Вельт», «Фишер», «Бертельсман». Если Вы ее не читали, я думаю, что Томас Решке или Кристина Линке (мы когда-то с Вами выступали вместе во Франкфурте в защиту этого издательства «Фольк унд Вельт») смогут Вам найти эту книгу

Во время так называемой первой войны в Чечне в 1994–1996 гг. я неоднократно во время боев побывал в Чечне и написал около полусотни статей в защиту Чеченской Республики. Когда в сентябре начались известные трагические события, выступил против войны публично, в газете «Московские новости», где полемизировал с писателем Аксеновым. Аксенов откуда-то с греческих островов, где он отдыхал, давал положительную оценку нашим генералам и яростно обличал чеченцев. Полагаю, вы могли быть в курсе этой полемики, она вызвала широкий отклик в печати и Интернете. Выступал по поводу Чечни я и в немецкой прессе.

К сожалению, редкие голоса противников преступной, по-другому не могу сказать, войны против крошечной Чечни тонут в могучем «всенародном» хоре так называемых державников. К ним по большей части принадлежит и русский ПЕН-центр, в котором я состою и даже выбран в его исполком.

К сожалению, я не смог присутствовать на конгрессе, где Вы так прекрасно выступили, но, если по совести, мне не очень хотелось там быть. Я не уважаю тех, кто делает политику этой организации в России.

Вам, конечно, известно, как после Вашего выступления группа членов русского ПЕН-центра заявила «особое мнение» по поводу принятой резолюции по Чечне. Мне стыдно за них.

С уважением и признательностью за Вашу гражданскую и писательскую позицию,

Ваш Анатолий Приставкин, 5 июня 2000 г.

* * *

Республика Саха п. Беркакит

СУРОВОЙ КАЛЕРИИ ВАСИЛЬЕВНЕ

6 декабря 2001 г. Москва

УВАЖАЕМАЯ КАЛЕРИЯ ВАСИЛЬЕВНА!

Благодарю Вас, Ваших коллег-учителей и учеников за добрые слова и поздравления. Я рад, что «Тучку» читают, сейчас многие издательства переиздают эту повесть, книги не залеживаются, для автора это самая большая награда.

Политики, как Вы пишете, «с той и другой стороны», читали мою повесть. Я это знаю от них, так как в 1996 году был на войне. Встречался с генералами именно и с той, и с другой стороны. У русских меня охраняли молоденькие солдатики, а у чеченцев, когда посещал расположение «боевиков», – учитель географии, который стал солдатом. Правда, до этого он спас десять российских мальчишек-солдатиков от гибели. Но в его селе «федералы» сожгли его дом, а самого избили. Вот и пошел на войну…

Я много выступал в печати, на конференциях в России и в Европе по чеченской проблеме. Но, видимо, книги мои политиков не могут остановить, ведь в этой войне на карте – нефть, а значит, миллионы долларов.

Что касается Комиссии по помилованию, то книга о ней вышла в свет, и я ее посылаю Вам в подарок. Оформление ужасное, но это было требование коммерческого издательства, а других сейчас и нет. Такая дикая обложка потребовалась для рекламы. И то верно, весь тираж раскупили, но надеюсь, что тут сыграло роль все-таки содержание книги.

Желаю Вам и Вашим ученикам всего лучшего в новом году и в жизни. Если наши дети читают книги, значит, есть еще надежда на будущее.

С уважением, Анатолий Приставкин

ГЛАВНОМУ РЕДАКТОРУ ГАЗЕТЫ

«МОСКОВСКИЕ НОВОСТИ»

В. Т. ЛОШАКУ

УВАЖАЕМЫЙ ВИКТОР ГРИГОРЬЕВИЧ!

В Вашей газете в номере 49 опубликована статья А. Борина «Ритуальное правосудие». Поскольку в статье упоминается Комиссия по вопросам помилования, председателем которой я до сих пор являюсь, и «описаны» некоторые моменты ее работы, могущие дезориентировать читателя, считаю необходимым высказаться по этому вопросу.

Автор, слава богу, не подвергает сомнению наше решение по поводу осужденного г-на Поупа, но при этом упоминает о некоем «сценарии», по которому проходил процесс помилования, а также о «звонке со Старой площади», который якобы и указывает, какое решение мы на Комиссии должны принимать.

Не знаю, какими источниками пользовался названный автор, но лично ко мне никаких звонков ни с каких площадей не поступало, это вымысел журналиста. Зато поступила просьба господина Поупа о помиловании, и только она была для нас главным звонком. Не хотелось бы всуе называть имена известнейших в стране людей, принимавших решение о помиловании господина Поупа, но можете мне поверить, никто из них не стал бы ничего решать по звонку сверху, будь он даже от самого президента. Для примера напомню, что бывали случаи, когда президент, в ту пору Б. Н. Ельцин, не соглашался с нами и возвращал некоторые дела на вторичное рассмотрение, и к чести нашей Комиссии, она никогда (никогда!) не меняла своего мнения.

И тут у меня вопрос лично к вам, Виктор Григорьевич, ибо я еще не так давно публиковал в «МН» материалы о работе Комиссии по помилованию. Из них, как мне казалось, можно было понять и принципы нашей работы, и отношения с властями, которые никогда не были идеальными, что естественно, а подчас ставили Комиссию на грань несуществования. В России сейчас многое меняется, но мне в мои годы поздновато «менять ориентацию».

Так вот, вопрос мой прост: неужели и в «МН» теперь взяли за правило информировать о событиях «от фонаря» – со слов людей, которые ни к Комиссии, ни к описываемым событиям не имеют никакого отношения? До сих пор я полагал, что, получив материал со стороны, от человека, не владеющего достоверной информацией (а насколько он «не владеет», нетрудно проверить), можно было нормально связаться со мной или членами Комиссии по помилованию и получить сведения из первых рук, в крайнем случае сопроводить текст, как газета нередко делает, комментарием.

Уверяю Вас, реальные события – такое бывает – оказались гораздо интереснее фантазии на эту тему. Жаль, что читатели «МН» об этом не узнали.

С уважением, Анатолий Приставкин 16 декабря 2000 г.

ИРИНЕ СОКОЛОГОРСКОЙ

Париж

ДОРОГАЯ ИРЭН!

Посылаю обещанные мной работы молодых литераторов. Интернет-журнал «Пролог» выпускается первый год под эгидой Фонда, которым руководит мой друг, интеллигентнейший человек Сергей Филатов, бывший глава Администрации президента. Делает журнал поэтесса Т. Кузовлева. Из моих студентов в журнал вошел только Кирилл Тахтамышев, перспективный и одаренный прозаик. Дополнительно посылаю несколько рукописей: К. Тахтамышева, Г. Вайгер, А Мироновой – то, что удалось собрать за короткий срок. Будет оказия – пришлю что-нибудь еще.

Хочу еще раз поблагодарить за памятную встречу в Париже; сейчас господин Андре Фабр в Москве, и я тороплюсь успеть передать рукописи через него.

Светлого и веселого Вам Рождества.

С уважением, Ваш Анатолий Приставкин,

15 декабря 2001 г.

Москва

А. Н. МЕДВЕДЕВУ,

ПРЕЗИДЕНТУ КИНОФЕСТИВАЛЯ «ОКНО В ЕВРОПУ»

УВАЖАЕМЫЙ АРМЕН НИКОЛАЕВИЧ!

УВАЖАЕМЫЕ ЧЛЕНЫ ЖЮРИ И ГОСТИ ФЕСТИВАЛЯ!

17 августа завершается 10-й юбилейный фестиваль российского кино «Окно в Европу», участвовать в работе которого мне, к большому сожалению, не позволили рабочие планы. Фестиваль для меня всегда будет связан с именем моего друга, замечательного режиссера и яркого человека Саввы Кулиша, которого нам так не хватает. В этом году на фестивале будут вручены призы имени Станислава Ростоцкого и Саввы Кулиша «Открытие». Искренне поздравляя всех лауреатов фестиваля, хотел бы обратиться именно к лауреатам «Открытия». Я желаю вам, дорогие друзья, чтобы ваши фильмы в будущем так же, как фильмы Саввы Кулиша и Станислава Ростоцкого, вошли в историю современного кино, чтобы вы были окружены таким же уважением коллег и любовью зрителей, как Савва Кулиш.

С пожеланием успехов и удачи, Анатолий Приставкин, писатель, советник Президента РФ 14 августа 2002 г.

* * *

Издательство «Звайгзне АВС» Президенту госпоже

ВИЕ КИБЛОКА

А. И. Приставкин Москва 13 октября 2002 г.

УВАЖАЕМАЯ ГОСПОЖА КИБЛОКА!

Как и обещал, передаю Вам мои книги «Долина смертной тени» (издательство «Текст», которое я могу рекомендовать как образец цивилизованного отношения к издательскому делу) и сборник, состоящий из новой прозы – повести «Синдром пьяного сердца» и «Тучки», выпущенный издательством «Олимп». «Олимпом» руководит мой друг и опытный профессионал Михаил Каменский.

Я уже говорил, что права на «Долину» переданы французской стороне, а права на «Синдром» и «Тучку» пока не переданы никому. Сообщаю адрес издательства во Франции:

Librare Artheme Fayard

75, Rue de Sains-Peres

75278 Paris

Monsieure Claude DURAND

Тел. 01 45 49 82 00

Факс 01 42 22 40 17

Помня наш разговор о современной детской книге, посылаю Вам также две книги ныне здравствующих авторов, которые у нас в России являются практически классиками. Сказки Льва Устинова и Георгия Садовникова обожают миллионы детей. В Италии, например, Лев Устинов получил звание почетного гражданина города и литературные награды. Если эти книги Вас заинтересуют, Ваши сотрудники всегда смогут получить координаты авторов (адрес и телефон) у меня. Хотел бы также добавить, что Георгий и Лев часто бывали в Дубулты в прежние времена, а Георгий даже вместе со мной участвовал в пикетах у телебашни.

Для сведения издательства направляю также свою автобиографию и фото. Договор из «Звайгзне» пока не поступил.

Если Вы еще не выслали договор, прошу отправить его по домашнему адресу.

От всего сердца благодарю за прекрасный прием в Риге и внимание к моему творчеству. Поклон госпоже Илзе Бриге.

Искренне Ваш А. Приставкин

ЮРИЮ ЛЮБИМОВУ

ДОРОГОЙ ЮРИЙ ПЕТРОВИЧ!

Легендарный, гениальный, мировой – ни один из этих эпитетов не будет преувеличением. Вы – Мастер, великий деятель современного театра. Гидон Кремер и Юрий Башмет посвящают Вашему юбилею свои концерты – что же можно к этому добавить? Мне посчастливилось много десятилетий быть Вашим благодарным зрителем, и мы с Маришей и дочкой гордимся, что часто бываем гостями легендарной «Таганки».

Будьте счастливы и здоровы, будьте рядом с близкими – Каталиной и Петером, со своими актерами, со своим театром.

Ваш Анатолий Приставкин. Октябрь 2002 г.

ЕВГЕНИЮ СИДОРОВУ

ДОРОГОЙ ЖЕНЯ!

Я был рад получить письмо от тебя, хотя затем удивился, что оно выдержано в жанре обращения.

Действительно, мне как писателю небезразлична судьба Литфонда, чье имущество было распродано, как утверждают, В. Огневым. О том, как они продавали поликлинику, можно написать целый роман. У нас в ДСК «Красновидово» во время правления Огнева исчезла земля, а дорогостоящие очистные сооружения оказались в распоряжении соседнего коттеджного поселка «Красная волна». Затем Огнев оставил свой элитный «флигель» в Красновидове дочери и обратил свой взор на Международный Литфонд и Переделкино, которые никак не назовешь, по-моему, «остатками имущества». Конечно, в противостоянии двух Литфондов я однозначно встал на сторону, попытавшуюся слегка умерить активность Огнева. Полагаю, что как писатель я могу свободно выбирать, в какой конференции принимать участие.

Как ты знаешь, рыночный азарт охватил многих наших коллег.

Почтенный Ф. Ф. Кузнецов, имея квартиру у нас в кооперативе «Красновидово», вдруг предложил соседям приватизировать землю, выданную государством всем членам нашего ДСК в бессрочное пользование и, как он выразился на заседании правления, «выгодно продать половину». Видно, перепутал со своим дачным участком в Переделкине. Если еще учесть, что нас в Красновидове, как в многоквартирном общежитии, обитают 160 семей, а земли на всех всего восемь га (средний размер поместья олигарха на Рублевке), то можно предположить, как испугал Кузнецов своей прытью всех жителей. Они сейчас собрали подписи под письмом протеста против приватизации земли.

Мы живем там в тесноте (относительной) – у нас с Машей, Маришей и собакой имеется 66 квадратных метров жилплощади на всех, но не горюем. Я в Красновидове прожил с семьей всю зиму, ездил оттуда на работу и вполне доволен. Хотя те, кто разыскивал нас в Москве, полагали, что я «на госдаче». Что это такое, Женя, – «госдача»? Ни одну в глаза не видел, не строюсь – не по карману, землей не обзавелся, хотя, наверное, зря: надо бы заботиться о будущем Маши, ей ведь только 17.

И я старался понять, но не получается, проблемы Жени Евтушенко, который, по слухам и из прессы тоже, то ли пытается приватизировать, то ли уже приватизировал литфондовскую дачу.

Рад был увидеть живую подпись Коли Анастасьева, да и Артема Анфиногенова, хотя в последнее время он на редкость неприветлив.

Никаким «государственным деятелем», как ты пишешь, себя не ощущаю, но полагаю, как и Римма Казакова, и другие коллеги-писатели, что Гюлумян мог вести дела не хуже Огнева. В этом смысле я – его сторонник. А если он судится, что ж – это его право.

Если не ошибаюсь, история старая. В бытность свою начальником в нашем ДСК «Красновидово» Огнев взял себе в замы Л. Айрапетяна, а став начальником в Литфонде – Р. Гюлумяна. Затем «не сработался» с ними обоими. Л. Айрапетян до сих пор председатель правления нашего ДСК. Он, бизнесмен, с ужасом вспоминает о деятельности Огнева и, как признался, не судится только потому, что Огнев – старый человек, ветеран.

Что же касается моего имени и СМИ, то его полощут там по разным поводам уже более 10 лет. То «продался жидам», то «примкнул к силовикам», то миловал маньяков, то женился на молодой. Последняя новость, над которой хохотали Маша и Мариша, – что у меня «жена новая», а «ребенок старый». Есин вообще с ума сошел: я тебе рассказывал, как он вместе со своим другом голубым Маль…ным написал, чтобы я «убирался в свою Германию». Для них это почти «убирайся в Израиль». Один Поляков с его «Литературной» чего стоит. Думаю, ты в курсе, как он там меня поливает. Сам не читаю, но добрые люди рассказывают.

Мне это все безразлично. Я много работаю в Кремле, а также заканчиваю новый роман. Книга о помиловании хорошо продавалась во Франции и в Германии. Маша – дебютантка Венского бала.

Поклон Вере,

Твой Анатолий Приставкин, 31 мая 2004 г.

* * *

ГЛАВЕ АДМИНИСТРАЦИИ ИСТРИНСКОГО

РАЙОНА МОСКОВСКОЙ ОБЛАСТИ А. Н. ЩЕРБЕ

15 ИЮЛЯ 2005 г.

УВАЖАЕМАЯ АННА НИКОЛАЕВНА!

К Вам обращаются жители поселка писателей (ДНТ «Красновидово»), расположенного рядом с деревней Красновидово. Наш поселок возник более 20 лет назад. Среди членов ДНТ – такие известные люди, как Марк Захаров, Александр Ширвиндт, Эдвард Радзинский и многие другие, а также писатели, среди них много пожилых людей – ветеранов Великой Отечественной войны, вдов писателей.

Жилые многоквартирные корпуса были построены по обе стороны шоссе в 70-е годы и расположены на трех небольших территориях. В последние годы интенсивность движения на этом отрезке дороги возросла в сотни раз, постоянно происходят аварии автотранспорта, в том числе серьезные, водители разбиваются насмерть. Неоднократно машины, разгоняясь на огромной скорости, «влетали», пробив ограждение, на территорию корпусов 1–3, прямо в калитку и ворота. Чудо, что никто из жителей не пострадал, так как через эту калитку жители (более 160 человек), многие с детьми, с колясками, переходят, пересекая шоссе, с одной территории на другую. Постоянно в течение дня там проходят и наши сотрудники, обслуживающие котельную и очистные сооружения. Последняя авария случилась буквально через минуты после того, как по опасному участку прошли люди.

Убедительно просим рассмотреть возможность установления в опасном месте специального, разрешенного соответствующими административными правилами препятствия, которое применяется для принудительного снижения скорости автотранспорта. От этого буквально зависят жизни наших близких.

А. И. Приставкин, председатель правления ДНТ «Красновидово»

АТТАШЕ ПО КУЛЬТУРЕ ПОСОЛЬСТВА

ШВЕЦИИ В РФ ГОСПОЖЕ МАРИАННЕ ХУЛЬТБЕРГ

ДОРОГАЯ МАРИАННА!

Сердечно благодарим Вас за огромную работу, настоящую подвижническую деятельность по развитию взаимопонимания, расширению культурных контактов между нашими странами. Вы хорошо знаете Россию, и Вас здесь знают и уважают. Вы великолепно владеете русским языком.

Информация и культура – это наш мост в будущее. То, что мы вместе можем противопоставить злу, насилию, предрассудкам.

Ваше доброе сердце, тепло Вашей души согревало нас – писателей, художников, музыкантов, кинематографистов, всех Ваших друзей здесь, в России. Очень жаль, что Ваша работа в Москве заканчивается.

Мы искренне желаем Вам дальнейших успехов, здоровья, счастья и благополучия Вашим близким. Мы говорим: до свидания!

Ваши Анатолий и Марина Приставкины

ТЕЛЕКАНАЛУ «КУЛЬТУРА»

ПОЗДРАВЛЕНИЕ С НОВЫМ,

2006 ГОДОМ

ДОРОГИЕ ДРУЗЬЯ!

Любимая моя поговорка: «День-ночь, день-ночь… новый год! И снова…» Год, и правда, спрессовался, но я хотел бы выделить три момента.

1. Дочке Маше исполнилось 18 лет.

2. Жене Марине Приставкиной с помощью Международного женского клуба удалось помочь детдому в городке Глинка на Смоленщине, а также женщинам из исправительной колонии в Тверской области одеждой и медикаментами и подарить билеты на елку детям из приюта в Сокольниках. Для нашей семьи это много значит.

3. В журналах «Нева» № 4 и «Октябрь» № 8 опубликованы две мои новые повести. Была презентация в Доме кино, пришли много друзей и коллег. Оказывается, мы не разучились радоваться успеху друг друга.

А вообще именно в Новый год и Рождество хочется верить в добрые чудеса. Что дороги и милиция станут лучше, что строители перестанут валить мусор и засорять пригородные леса и речки, что чиновники перестанут хамить и брать взятки, что телевидение (это не касается любимого канала «Культура»!) перестанет кормить нас третьестепенной пищей для дебилов, что мужчины оторвутся от бутылки и станут помогать женщинам, которые тащат семью и детей, и что богатенькие высунутся из-за своих пятиметровых заборов и увидят, что люди нуждаются в помощи и неплохо бы отщипнуть от своих сверхдоходов для них хоть немного.

Но если в целом, мы все, все объединены общим понятием: россияне, и мы достойны лучшей жизни. Мы же талантливый, мозговитый, работящий народ, только мы должны осознать, что не Бог, не царь и не герой, и даже не лично Владимир Владимирович, которого мы уважаем, а только сами, каждый из нас, можем помочь России измениться к лучшему и изменить свою жизнь.

Вот и все, чего Вам желаю.

С Новым годом, дорогие мои, с новым счастьем!

МАРКУ РОЗОВСКОМУ

ДОРОГОЙ МАРК!

Надеюсь, до тебя дошла поздравительная телеграмма, которую должна передать моя семья. К сожалению, нам в эти дни было не до праздников. Я пережил еще одну операцию, да и сейчас нахожусь в больнице. Но вроде бы на этот раз удалось выкарабкаться. Но все время, все время – по краю.

Хотел подарить тебе одну из последних книжек «Вагончик мой дальний», но под рукой ее не оказалось (опубликована в «Октябре» и в «Эксмо» в прошлом году). Это история, почти реальная, о подростках 15–16 лет, которых по воле одного самодура – директора интерната и местного прокурора в Сибири засадили в товарный вагон, состряпав на них дело, и погнали тот вагончик по России, от фронта до тыла, и никто не в силах уже им помочь. Там и насилие штабистов над девочками, над мальчиками, полный, как говорят, беспредел. Но именно там возникает любовь двух подростков, прекрасная и обреченная, и ради этой любви написана повесть. Если встретимся, подарю. А сейчас по ней хотят ставить фильм.

А я посылаю тебе другую мою повесть: «Золотой палач», она опубликована в конце прошлого года. И посылаю потому, что она на тему, которая тебя не может не волновать: о смертной казни. Только осуществляют ее, подражая миру взрослых, подростки, а в их исполнении все выглядит и абсурднее, и жесточе. Повесть короткая, прочти. Ее тоже собираются ставить в кино. Но вдруг позвонил Толя Гладилин из Парижа и сказал, что это, по его мнению, уже готовая пьеса и ее необходимо предложить хорошему театру. Повторюсь, обязательно был бы на твоем празднике, который, по отзыву наших общих друзей, прошел великолепно. Надеюсь, он не последний.

Еще раз сердечно поздравляю тебя с хорошей датой, желаю здравствовать и не болеть и, конечно, исполнить все творческие задумки.

Всего тебе доброго. Поклон жене.

Твой Анатолий 18.04.07

МИХАИЛУ БАРЩЕВСКОМУ

ДОРОГОЙ МИША.

Извини, что только сейчас, с опозданием откликаюсь на твою новую книгу, но поверь, были очень серьезные обстоятельства – Ольга знает немного об этом. А в посольстве, где виделись коротко, невозможно было нормально поговорить.

Считаю этот том твоей литературной удачей, а сама идея – нанизывать, как бусы, короткие новеллы от школьных лет, детства по сути, и далее, сработала.

Очень занятно, с юмором, показана история семьи, характеры бабушек, да и хроника адвокатской работы мне как читателю интересна. Есть очень сильные куски, например, о женщине, которая стирала «по людям» и которую бил муж. Виден характер.

От нашего семейства тебе поклон и пожелание всего лучшего.

Командуй парадом, удачи —

Твой Анатолий Приставкин, 5 июня 07

МАРИНЕ

И МАШЕ ПРИСТАВКИНЫМ

ПРОЩАЛЬНОЕ ПИСЬМО

Это на всякий случай. Если выживу, вы это и не прочтете. Так вот, пишу перед тем, как меня на каталке увезут в неизвестность. Хочу повторить то, что вы и так знаете. Я любил свой Дом, семью, любил вас, мою жену и дочь. И хоть мы все не вечные, но помнил, что мой срок определен моим возрастом и надо торопиться, чтобы оставить хоть какой-то минимальный задел, потому что понимал, что ваша жизнь станет много бедней и хуже. Я уж не говорю о том, что многие из так называемых друзей и моих коллег из вашей жизни просто исчезнут. А некоторые поспешат опубликовать какие-нибудь гадости, Бог им судья. Но я так же верю, что вы сможете найти силы преодолеть привыкание к Дому без мужчины, пока он не появится в лице мужа моей дочери. Но до этого, полагаю, далековато. Маньке надо окончить академию. Ну а семья и дети потом.

Маришенька, эти слова к тебе, моя радость. Моя любовь.

Вроде бы у нас в последние годы все складывалось, и дела, и отдых. И могли бы еще несколько годков побыть вместе. Да вот пишу, а еще и сам хочу верить, что Господь даст, и еще вместе побудем.

Прости, если я что-то не смог сделать так, как тебе хотелось, но я старался. Знаю, что временами тебе казалось, что я недооцениваю твоей помощи в моих делах и твоей тяжкой непрерывной работы по сбережению Дома. Но я всегда понимал: ты взяла на себя невероятную нагрузку и без тебя бы не было у нас такого ухоженного Дома, и мужа, и дочери. Это твоими, твоими усилиями у нас выросла такая хорошая дочка. Ну а про помощь мне в рабочих делах я уж не говорю.

Не расстраивайся, моя радость, мы прожили нелегкую, но, я думаю, хорошую жизнь. И Господь нам подарил много минут радости и счастья.

Ну, вот, пожалуй, и все.

Прощайте, дорогие. Прощайте!

Ваш уходящий ПАПА.

Литературный институт

Ковш по кругу

О Литературном институте

В Литературный институт, который сам когда-то оканчивал, был я приглашен почти два десятка лет назад, надо было заменить руководителя творческого семинара на втором курсе. Оказалось, что это непросто – встать на место другого человека; студенты-заочники народ норовистый, с характером, встретили меня настороженно, и притираться нам друг к другу пришлось долго. Зато в день выпуска, когда собрались мы за скромным прощальным столом, мои ученики сварили в железном ковше огненный пунш и пустили по кругу, и каждый, кто к нему приложился, высказал все, что обо мне думает. Говорят, что в американских вузах опрос студентов, их оценка своих профессоров – дело обычное. Но, полагаю, и нам полезно узнать кое-что о себе из первых рук.

Теперь каждый раз, встречаясь с новым набором, попристальней вглядываюсь в их лица: каковы же они, нынешние, с чем пришли, что напишут… Пытаюсь угадать через непроницаемый кристалл времени их литературную судьбу. Иногда это удается.

У меня сохранились тетради-дневники всех моих выпусков. Они позволяют мне не только проследить последовательно, изо дня в день, из года в год, чей-то творческий путь, но и сам процесс формирования характеров, а характер творческого молодого человека особенно ломок и неровен. Без личного, пристрастного отношения к каждому студенту отдельно никакие формальные знания не помогут.

Семинар – живой организм, он складывается годами, взаимодействуя внутри себя, со своим учителем и с другими подобными семинарами. И даже его запланированное окончание многими семинаристами переживается крайне болезненно. А если оно еще и обрывается неожиданно?

Случилось, по каким-то личным причинам решил я оставить институт. И тут неожиданно для меня возникли проблемы. Несколько семинаристов, от имени курса, явились ко мне домой и довольно откровенно со мной поговорили, о том, например, что, призвав их к себе и как бы к себе приучив (вспоминайте Экзюпери), я взял на себя ответственность и за их творческие судьбы. А значит, не имею морального права их на середине дороги бросать. Куда они пойдут – на другой семинар? Там другой руководитель, другие творческие принципы… Уезжать по домам, не доучившись? Начинать сначала?

В общем, я остался. И курс этот, теперь-то я вижу, и вправду удался. Ну а для меня это был еще один серьезный урок, вынесенный из семинара. А со временем я пришел к выводу, что творческая лаборатория, которую мы как бы заново формируем каждые пять лет, школа взаимная; она помогает не только держать нос по ветру и быть в курсе новых веяний, поисков в литературе, но внушает на фоне всяких там прогнозов об умирании культуры оптимизм и уверенность, что еще обильна талантами Русская земля, а значит, стоит работать в надежде на лучшее будущее. Я имею в виду будущее литературы.

Сейчас и правда недосуг обратиться к упомянутым дневникам, хранителям мыслей, сомнений, проблем, которые в ежедневной своей практике приходилось решать. И самому, и вместе со студентами. Нынче же, пробегая по памяти свои такие разные и такие драгоценные для меня (каждый!) семинары и семинаристов, могу сказать, что особенно отмечаю тех из них, это потом станет принципом для набора, кто еще не задубел, кто способен искать, ошибаться, прозревать и открывать в себе нечто такое, о чем и сам не догадывался.

Люблю сказочников, люблю нерасчетливых, непрактичных, наивных, да и вообще считаю, что такая замечательная детская черта, как умение удивляться, присуща настоящему таланту. С подобными учениками мне интересно работать, и в конечном итоге, как случалось не раз, на первых порах они как бы уступают в своем развитии мастеровитым, все познавшим и уже чуть циничным сокурсникам, но где-то во второй половине пути быстро их обходят и много успешней защищают диплом. Который, впрочем, тоже не гарантия, а лишь предпосылка удачной литературной судьбы.

Замечено, что первокурсники (почти поголовно «гении») в процессе занятий довольно быстро начинают осознавать, что литература, в которую они как бы почти прорвались, – огромный и сложившийся мир, в котором их голос пока не слышен, и надо бесконечно работать (тут впору поговорка про «каменный зад») и очень многое познать, чтобы добавить свои крохи в тот общий котел, который сварили до тебя (и за тебя) великие предшественники.

В давние времена, случилось, выдали мне, тогда еще молодому литератору, бесплатную путевку в дом творчества «Голицыно», где в небольшом дачном особнячке работали обычно престарелые писатели. Любил там погостить и литературный секретарь Льва Толстого Николай Николаевич Гусев, ему было около девяноста. Узнав о некоем молодом прозаике, то бишь обо мне, он попросил почитать рассказики, а потом пригласил для беседы и подарил свое фото, где в дарственной надписи процитировал слова Толстого, смысл их такой: познай прежде то, что сделано до тебя, а потом уже пытайся творить сам.

Встреча эта для меня значительна тем, что Николай Николаевич Гусев как бы от первоистока, самого Толстого, донес свет крупной звезды, отблеск которой пал и на нас, наше поколение. Наша же задача передать его далее, ибо литература – это непрерываемая во время любых катаклизмов путеводная нить, она связывает дальние и близкие времена и помогает осознавать себя частью великой культуры.

Не перенося снобизм, считаю одной из первостепенных задач воспитывать в своих учениках все качества, свойственные русской словесности золотого века: демократизм, близость к народу, к его бедам да и вообще гуманное, милосердное и, как говорят, жалостливое отношение к простому человеку. Только искусству под силу его спасти от всех напастей. И по этой же причине не терплю (и на семинаре, и вне его) холодную, равнодушную беллетристику. Какие бы блистательные одежды она ни носила.

А первые мои слова, обращенные к первому курсу, вовсе не мной придуманные (я тоже их слышал от своих учителей Льва Ошанина, Виктора Шкловского, Михаила Светлова и многих других), обычно о том, чтобы не теряли золотого времени, оно коротко и необратимо. Я говорю: «Обогащайте душу, насыщайте ее музыкой, выставками, спектаклями, книгами из публичной библиотеки… Посещайте другие семинары, учитесь, сравнивайте, запоминайте, вам все потом пригодится. Вы собрались здесь для того, чтобы повариться в общем котле, послушать друг друга, поспорить, помучиться, попереживать (если в литературной драчке и наставят синяков!). И оттого не стоит бояться публичных обсуждений, семинар, разогретый творческими поисками и столкновениями разноталантливых индивидуумов, ускоряет творческий процесс и помогает созреванию, на которое в других бы условиях ушли многие годы».

Впрочем, окончив институт и ступив на тяжкую литературную дорогу (тут обычно заказная, газетная, редакторская и т. д. работа), бывшие ученики вдруг начинают ощущать, что им остро не хватает прежних дружеских встреч, творческого общения, и, как некогда делал и я, пытаются «продлить» свой институт, заглядывают на семинары, а если не удается, пишут, шлют работы, советуются, и не только по творческим, но и личным делам.

Не все они, это уже известно, выйдут в писатели, но я уверен, что они всегда будут честными и культурными людьми. По той самой формуле: «Поэтом можешь ты не быть…» А это, кстати, верный признак, что институт, наш родной институт, на правильном пути.

Коллективная рекомендация студентам Литературного института им. Горького

Семинар прозы, руководитель Приставкин А.И.

На фоне не прекращающихся разговоров о закате русской литературы хочу подтвердить свое личное мнение, что не обеднела талантами Российская земля и есть среди нынешних молодых способные литераторы, которые могут стать в будущем хорошим заделом для нашей словесности.

Единственно, о чем жалею, что разговор у нас идет только о москвичах, в то время как из глубинки к нам поступают такие яркие таланты, что диву даешься, как они там не спились и ухитряются из инвалидных пишущих машинок и на оберточной бумаге извлекать истинную прозу.

Но вернусь к своим москвичам.

НИНА ШУРУПОВА – одна из самых серьезных прозаиков, опубликовала рассказ в 10-м номере «Апреля». В одиночку воспитывает детишек, живет тяжело, бедно, но успевает посещать несколько семинаров и много и плодотворно работает. Полагаю, что к пятому курсу у нее будет первая хорошая книга.

ГАЛИНА ВАЙГЕЛЬ – лидер семинара, его организатор и душа. Опубликовала рассказ в 10-м номере «Апреля». Проза у нее раздумчивая, лирическо-философская.

Не хватает жесткости, въедливости, умения работать не по настроению. Но живет она миром литературы, и эта любовь поможет ей в росте.

АННА МИРОНОВА – талантлива, пишет короткие рассказы, смешные, чуть абсурдные, с чертовщинкой, но очень добрые и на самом деле грустные. У нее настоящий слух на слово, что встречается крайне редко. Так начинала некогда Вика Токарева, но Анна, в отличие от нее, – не искусственная, а настоящая.

СЕРГЕЙ БУРТЯК – за его плечами хороший жизненный опыт, достаточная культура. Пишет короткие психологические, с элементами фантастики рассказы, хорошо чувствует слово. Практически поступая в институт, он уже представил книгу добротной прозы.

ОЛЕГ СМИРНОВ – рассказы его пестроваты, сплошь чернуха, от которой мы порядком устали. Выручает некоторая ироничность, умение со вкусом пошутить. Умеет трудиться. С ним интересно работать.

МАРИНА РУСИНОВА – для прозы даже слишком молода, ей всего 22 года. Упорна, способна и крепко ухватывает живые картинки быта. Грешит натурализмами, но я в нее верю.

ДМИТРИЙ СОРОКИН – он боек, несколько натуралистичен и как-то слишком серьезен. Усидчив, много работает. Его поиски в прозе (повести, рассказы) хоть и пестроваты, но мне нравятся.

ДМИТРИЙ СОЛОВЬЕВ – изящен, ироничен, достаточно владеет словом; его сатирическую повесть об одном реально существующем политике (он сопровождал его в роли переводчика за границу) мы брали для публикации в альманахе, но не хватило места. Сейчас заканчивает большую работу (роман?), надеюсь, такую же интересную.

КИРИЛЛ ТАХТАМЫШЕВ – достаточно мастеровит, он пришел в институт с очень большой и серьезной работой (15 п. л.), которая, при некотором старании, может быть доведена до кондиции и предложена в какой-нибудь литературный журнал. Чувствует слово, обладает живым воображением и юмором.

Вот, кратко, о моих молодых друзьях, которых я предлагаю вниманию приемной комиссии Союза писателей.

Я сознаю, что это еще не то вино, которое перебродило и выстоялось, и в наше бы время, в шестидесятые, когда мы были призваны в Союз, потребовались бы более основательные доказательства творческой потенции авторов. Хотя сейчас уже многих из принятых тогда никто, по совести, не смог бы вспомнить. Был лишь один случай «щипачевского набора», когда приняли Ахмадуллину, Мориц, Курлата и еще несколько человек без книжек, и не ошиблись.

Давайте и мы рискнем. Ставить на молодых, ищущих и дерзающих, выгодно со всех точек зрения. Внимание Союза подкрепит их силы и поможет им в творческом становлении. Они же омолодят и усилят Союз. И, как говорят, с Богом!

2001 г.

Отзыв на дипломную работу Анны Мироновой «Сказки и истории»

Хотелось бы сразу отметить, что названная работа представляет собой не просто сборник сказок и историй. Особенность предлагаемого жанра в том и состоит, что истории и сказки, то есть реальность и фантазии, довольно искусно совмещены в каждом или почти каждом рассказе автора. В этом плане характерна последняя работа Анны Мироновой «Два билета на Луну, или Героический Севастополь в конце двадцатого века». С одной стороны, нам показаны истинно героические будни легендарного города, существующего без света, без воды, без тепла, где мечется по своим безнадежным делам насквозь простуженная несчастная героиня, с другой – чудное появление в повествовании странного продавца с билетами на Луну. Можно, наверное, представить, что обе половины рассказа могли бы существовать вполне самостоятельно, Севастополь, скажем, отдельно, сказка про лунный билет отдельно. Но тогда исчезает объемная, цельная картина мира, состоящего не только из так называемой чернухи, но и светлого, пусть сказочного начала, без которого ни наша героиня, ни ее друзья, ни жители промороженного и полуголодного города не смогли бы просуществовать и дня. В конечном итоге мир и в самом деле может спасти только красота. Понятно, что я говорю про душевный, довольно растерзанный мир нашей героини. И не случайно лунный билетик, который она получает на обратную дорогу, и запрятанная в паспорт, опять же на обратную дорогу в Москву, бумажка в сто долларов, при их параллельном существовании, дают возможность еще раз оценить неравнозначность двух, явно несовместимых, но волей искусства совмещенных миров. Доллары, безусловно, реальней, лишь они позволят перенестись нашей героине домой. Но только лунный билетик позволит ей восстановить внутренний мир после всего перенесенного.

С ночным светилом у лирической героини сборника отношения вообще глубоко личностные. В крошечном рассказе-эссе «Лета свет» (он возникает как запев всего сборника) ощущение лунного света передано особенно предметно и чувственно. «…Скошу глаза влево и немного вниз – собственный сосок кажется центром мироздания, этаким полюсом, потом крупная рябь ребер, сколько их там у меня, поди сосчитай, потом спокойное озеро живота, крутобедренные берега… И все это лунным светом полито щедро из окна. От пальцев ног до колен – серебром, потом выше – мягче, легче, белым дымом. Даже лунный луч летом – ласковый и нежный. Зимой он колется, тело в его свете чужим становится, безразличным, искусственным…» И т. д.

Рассказ в полторы страницы настолько поэтичен и целен, что его можно цитировать целиком. Это песнь о любви. Хотя в нем присутствует пронзительная нотка, тонкий намек, что, возможно, речь-то идет о любви неподтвержденной, невостребованной. «…Ты весь в этой луне, весь светишься, недоступный, неизвестный. Осторожно, ползком из постели, быстро в джинсы и свитер, ботинки на босу ногу уже в лифте… бегом от него, от света лунного летнего… Вернусь через пару минут, часов, ночей, тысячелетий, просочусь тихо в дверь, не скрипнув, не зашуршав ничем. Сброшу одежду и, вздохнув, быстро ладонями по нему пробегусь – все ли по-прежнему, он ли? Удостоверившись, как в родной пристани, улягусь головой ему на живот, удобно калачиком свернувшись. Он сонную руку на мое плечо положит…» Вот и следующий за ним рассказ: «О ревности и о вине» можно считать поэтическим продолжением первого. «Вино обманет вас и жечь вам будет нервы, уйдет тайком из ваших вен и не оставит жизни без себя…» Я не могу до конца объяснить себе, как это сделано. Но в том, что это сделано средствами поэзии, не сомневаюсь. В полустраничной истории «Без названия» совершается чудо встречи двух влюбленных, которые угадали на улице друг друга, хотя увиделись в жизни впервые. «И она его не направляла, он сам догадался, где она живет. И, когда в лифте он, молча и не глядя, нажал кнопку ее этажа, она улыбнулась именно той улыбкой, которой он бредил всю жизнь. И они услышали друг от друга те слова, которые мечтали услышать от кого-нибудь все эти долгие годы…»

Надо еще отметить, что легкий юмор, а скорей самоирония, придают рассказам особый колорит. В рассказе тоже фантастическом, но и достаточно реальном, герой приглашает друзей… «на торжественную церемонию своих похорон», наблюдая при этом бурное веселье гостей, способных из трагических обстоятельств устроить себе приятный праздник.

Под занавес упомяну еще одну сказку, где действие происходит в искусственном городе, состоящем из неона и холодных зеркал, и где чудом пророс бледный, но настоящий, живой цветок. И, как все живое, стал искать в окружающем его мире хоть какую-то крошечную, но живую букашку. Герой рассказа, заметив «отчаянного пришельца из времен солнца», приносит ему во спасение пластиковый пакет с вполне приличным, как сказано у автора, заменителем воды. Но с удивлением обнаруживает, что цветок уже приспособился к этому миру и сам стал искусственным, с зеркальными лепестками. «Прижился путешественник. А еще говорят, что мы скучно живем…» – подумал я и поставил пакет с водой возле цветка, – а вдруг еще один храбрец появится…» «Я» – это герой рассказа, и «я» безусловно авторский голос. Не могу не отметить, что часть сказок («Заяц под мостом», «Несчастный червячок» и т. д.) представляют собой лишь эскизы, наброски не прописанных пока что эпизодов. Но присутствие в последней сказке героя, который, невзирая на холодную искусственность мира, не оставляет надежды на появление «пришельцев из времен солнца», дает мне повод говорить об авторе и его сказках с оптимизмом. А если честно, я и сам, несмотря на обилие вокруг искусственных цветов, готов еще верить в живые цветы искусства. Анна Миронова, да и не только она, помогают не терять этой веры.

6 мая 2004 г.

Отзыв На дипломную работу Евгения Тюрина «Рассказы»

Один из циклов представленных в дипломе рассказов называется так: «Ужасный край чудес», там что-то о бомжах, которых ловят, запихивают в мешок и тащат в милицию, и некоторых странных превращениях, которые нам предлагает наша фантазия.

Но достаточно при этом взглянуть за окно, и мы можем убедиться, что все чудеса взяты оттуда, с улицы, из нашей жизни, и все мы в какой-то мере наблюдаем эти «ужасного края чудеса» и даже в них участвуем. И я вполне допускаю, что автор мог обозначить таким названием целиком свою дипломную работу.

В одном из рассказов живая мышь каким-то образом попадает в запаянную колбу лампочки и там даже ворочается, мешая ее свечению.

«Это невозможно. Этого не может быть», – говорит испуганная странным зрелищем героиня рассказа.

Ну, тогда спрашивается, а может ли быть так, чтобы муж лежал под окном у бывшей своей жены и ее нового мужа, а ему бы выносили из жалости выпить?

Или бывший актер устраивал из своих собственных похорон спектакль?

Кстати, в упомянутом рассказе про бомжа («Без названия»), рассказывающего случайному встречному о своей жизни, есть маленькая репличка слушателя (по-видимому, он и автор), на которую можно и не обратить внимания, да и звучит она несколько старомодно: «Мне стало стыдно». Стыдно выслушивать, выпытывать, смотреть в глаза.

Отчего же стыдно?

Да от всего. Оттого, что страдают люди, наверное, не самые худшие среди нас, и оттого, что мы бессильны им чем-то помочь.

Как-то это нетипично для героя из нынешней жизни, зато сродни лучшим образцам русской словесности, например Достоевскому, все те же «бедные люди», наделенные излишне больной совестью и жалостью к обездоленным.

Иван, его именем назван рассказ, человек с завода полимеров, который отдал всей этой убийственной химии свои зубы, здоровье, жизнь, крадет из кладовой краску, обменивает на два пузыря, выпивает на прощание и ныряет в воду, оставив странную записку: «В смерти моей, это самое, не нуждаюсь».

Не жаловался, не роптал и даже по-своему был счастлив от своей причастности к своему заводу полимеров, а финал вдруг такой, как бы совсем неожиданный.

Но – как обухом по голове.

И другой рассказ, так энергично и весело зачатый, о мужчинах, организовавших традиционный мальчишник и даже вызвавших для этого девочку для развлечения, что в духе времени, заканчивается так, что после этого можно только зареветь в голос от этой варварской страшной жизни.

И ведь не чернуха, которой наполнены страницы всяких изданий, а теплая и мягкая проза, где обычные люди в обычных условиях, ни на что не жалуясь, живут, как многие из нас.

Одна из лучших работ в дипломе, безусловно, рассказ «Катя», пронзительный, даже трагический, жестокий и светлый одновременно. В общем-то, история вроде бы банальная, о безнадежной любви, в которой заблудился главный герой, и о женщине, равнодушной ко всем и даже к самой к себе, бездумно пустившей свою жизнь, как говорят, по ветру.

В отличие от рассказа «Без названия», где похожий герой лишь едва обозначен, здесь все прописано до конца. И как всегда, особенно пронзителен финал, который в каждом случае, в каждом рассказе у автора звучит неожиданно и даже излишне резко, но в то же время органично.

Менее удачен, хоть и написан совсем неплохо, рассказ «Желтая лошадь» о двух потомках двух дедов: белогвардейца и красногвардейца; он излишне прямолинеен.

Но в целом, как мне кажется, дипломная работа удалась, и я лишь могу выразить отношение, которое у меня определилось еще с семинарских занятий. Евгений Тюрин – безусловно одаренный человек, один из самых интересных в моей практике за полтора десятка лет, и при некоторых условиях и удаче он может стать первоклассным прозаиком.

13 июня 1997 г.

Предисловие к книге Нины Шуруповой

Нина Шурупова – один из самых серьезных прозаиков семинара, который я веду в Литературном институте. Публикаций у нее пока немного, но небольшой рассказ, напечатанный в десятом номере «Апреля», уже вызвал интерес к ее творчеству. На Всероссийском семинаре прозаиков, проходившем недавно в Переделкине, творчество Шуруповой было встречено с одобрением и руководителями этого семинара (Римма Казакова, Светлана Василенко), и молодыми его участниками, всегда более критичными в оценках друг друга, чем старшие коллеги.

Большинство рассказов Нины Шуруповой посвящены женщинам. Но это вовсе не «женская проза». Рассказы в меру сентиментальны, но их основа – реальная жизнь, со всеми сегодняшними подробностями непростого женского быта; иной раз грустные, даже трагические, но все равно трогательно смешные. Юмор Шуруповой – незловредный, ненавязчивый, теплый, надо сказать, редкий дар у прозаиков вообще, смягчает напряженность ее прозы и создает замечательный контакт с потенциальным читателем.

Эта «Книга рассказов», в общем-то, книга судеб, в которых проницательный читатель может разглядеть далеко не простую, нелегкую судьбу самого автора.

Хочу еще раз подтвердить свое личное мнение, что не обеднела талантами Российская земля и есть среди нынешних молодых способные литераторы, такие как Нина Шурупова, которые могут стать в будущем хорошим заделом для нашей словесности.

6 февраля 2000 г.

Отзыв на дипломную работу Олега Звонкова

Олег Звонков представил на наш суд свою последнюю работу, повесть «GAME OVER», законченную совсем недавно. Он мог бы, при желании, предложить сборник вполне доброкачественных рассказов из тех, что обсуждались с успехом на семинаре, и некоторые из них были опубликованы. Я нашел в своем рабочем дневнике несколько слов, записанных мной при поступлении Звонкова в институт, там сказано, что начинающий прозаик из Харькова владеет словом, иной раз этим кокетничает, а иной раз излишне рассудочен и даже занудлив. И далее: «Пока не могу разглядеть перспективу, возможно, представленная проза уже его потолок». Конечно, я сейчас так не думаю. Еще мне было известно, что за спиной молодого человека приличный жизненный багаж: Средняя Азия, Братск, Чита, учеба в ПТУ, армия и многие виды работы. В общем, хороший задел для Литературного института.

Несмотря на отдаленность проживания, а теперь Харьков уже и «заграница», Звонков довольно активно участвовал в работе семинара, и нам стали видней такие качества, как работоспособность, творческий поиск, ну и в какой-то мере амбициозность, кураж, без которых сейчас многого не достигнешь.

Представленная работа, как мне видится, еще не конечный результат, а некий промежуточный вариант такого поиска; даже в течение последних месяцев Звонков почти набело переписал некоторые из глав, оттачивая форму и проясняя идею. Идея повести, на мой взгляд, выражена в главе под названием «Видеокассета», где на экране монитора перед нашим героем разворачивается история битвы белых и черных ангелов, низвержение из рая Сатаны вместе со свитой, «которой имя – легион», и далее их пагубное влияние на наши земные дела, в данном случае на жизнь героев повести.

Должен отметить, что вся дьяволиада, закрученная довольно искусно вокруг приключений нашего героя, которому автор, по-видимому не случайно, дал свое имя, мало соотносится с глобальной картиной мирового зла, исходящего от Сатаны. «Кассета», при всей ее выразительности, остается сама по себе, а приключения героя сами по себе. Да и они, честно говоря, не столь уж страшны и опасны, ибо неведомый голос неведомого нам Мартина, во имя спасения которого все и происходит, предупреждает о превратностях пути и дает нужные наставления. Кто такой Мартин и зачем его надо было спасать, мы до конца так и не узнаем.

Живые, почти булгаковские сцены с отрезанной головой и с руками, ползущими в темном подвале, а особенно картинка с замерзающим мальчиком, которого двести лет назад не пустили погреться, могли бы подкрепить философское осмысление повести, если бы наш герой, скажем, поправил задним числом совершенное некогда зло и согрел мальчика. Ну то есть на своем пути он противопоставил бы силам зла не физические приемы: удары ломом или наезд машиной, а моральное противоборство, принципы добра. Тогда бы не понадобилась и постоянная радиоинструкция Мартина, ослабляющая действие, а прохождение героя через препятствия стало бы очевидным воплощением борьбы белых и черных ангелов, но уже в нашей реальной жизни.

Но и без этого хотелось бы отметить достоинства повести, ее динамичность, выразительность, пластичный емкий язык. Автор и сам на страницах повести приоткрывает свою творческую лабораторию. «Откуда берется желание писать?» – вопрошает он и далее говорит о некоем сигнале извне, с которым появляется… «ощущение слова, потребность что-то делать с ним, лепить как глину, выкладывать мозаикой». И далее он заключает: «Самый большой мой страх – страх немоты».

Ну что ж, Олегу Звонкову удалось сложить некую довольно убедительную мозаику, но это лишь первые, на мой взгляд, штрихи будущей картины. GAME OVER – игра, которую еще позволяло ученичество в этих стенах, и вправду закончилась. Далее со страхом немоты нашему выпускнику придется уже бороться в одиночку, таков жестокий закон творчества, и завтра, и всю оставшуюся жизнь. Я желаю Олегу плодотворного одиночества и удачи.

5 июня 2001 г.

Рецензия на книгу прозы Сергея Буртяка

Сергей Буртяк пришел в Литературный институт три года назад, представив на конкурс работы разножанровые, трудно было сразу определить, что же станет для него определяющим: короткий ли рассказ, фантастика или киносценарий. Но было очевидно, что за плечами автора немалый жизненный опыт, достаточная культура, в том числе языковая, и похвальная усидчивость, даже упорство, без которых в жанре прозы каши не сваришь. Сейчас уже можно говорить, что Сергей вполне опредилился, его философско-фантастическая повесть «Аквариум» о человеко-рыбе, написанная уверенной рукой, как мне кажется, будет читателю интересна. В ней уже не только в прямом, но и в переносном смысле достигнута глубина.

Когда-то у знаменитых «Серапионовых братьев» было приветствие: «Здравствуй, брат, писать очень трудно». Думаю, что для Сергея, как и для любого уважающего свой труд литератора, это звучит как норма. Писать и правда нелегко. Но тем ценнее, что в процессе тяжкого преодоления вырабатываются профессиональные и даже бойцовские качества, позволяющие надеяться, что эта первая книга лишь добротное начало, но будет многое другое, столь же серьезное. Но еще более глубоководное.

8 февраля 2001 г.

Стихотворения

Пятно

Стою у окошка на даче, в тепле,

От носа пятно на оконном стекле.

От носа пятно? – всполошилась жена,

Нельзя прислоняться, торчать у окна!

Мне скверно. Мне плохо. Гляжу за окно,

Быть может, умру я, оставив пятно,

Ну что мои книги – сплошная фигня,

Пятно, лишь оно вам напомнит меня.

А детям и внукам скажу наперед —

Хоть чудо творите, никто не поймет,

Напрасно сжигать в своем творчестве дни,

Лишь пятна припомнят. Лишь пятна одни.

Бреду по тропинке в заросшем саду,

По пятнам, по пятнам, по пятнам бреду,

Творцы и святые на этой земле

Оставили пятна и скрылись во мгле.

Есть пятна на солнце. Есть пятна в душе.

Мое бытие испятналось уже.

Вернусь успокоенный в дачный мой дом,

Я скоро привыкну, что стану пятном.

Уже привыкаю, что стал я пятном.

2005 г.

Без названия

Когда-нибудь усну и не проснусь,

Душа воспрянет тучкой золотою,

Земные скажут: отошел и пусть,

Небесные: он заслужил покоя.

Когда-нибудь уйду и не вернусь,

Не надо ни врачей, ни смертной муки,

Лишь лабрадор, моя родная сука,

В печали изольет собачью грусть…

2005 г.

Иллюстрации

А. Приставкин. 60-е гг.

С отцом Игнатом Петровичем и сестренкой Людой

А. Приставкин (крайний слева) – студент творческого семинара Л. И. Ошанина

В роли Чичикова в самодеятельном театре Летно-исследовательского института г. Жуковский

С другом Д. Рогашовым. Поселок Ухтомская. 1949 г.

Солдат срочной службы Анатолий Приставкин. Рига, 50-е гг.

Лев Копелев и Раиса Орлова. На обороте автограф: «Дорогому другу Анатолию Приставкину маленькое напоминание о нас и нашей сердечной приязни. 25 января 1971 года. Лев Копелев»

С дочкой Машей. 31 декабря 1987 г.

На озере Селигер. 70-е гг.

С женой Мариной в Крыму (Коктебель). 1986 г.

С Беллой Ахмадулиной, Борисом Мессерером и женой Мариной

С Львом Разгоном и Булатом Окуджавой

С Беллой Ахмадулиной, Борисом Мессерером и их собакой Гвидоном

Автограф Б. Ахмадулиной на обороте этого фотоснимка: «Слева направо: Рождественская ель, Белла Ахмадулина, Анатолий Приставкин, Гвидон, Борис Мессерер. Счастливые мгновения! 30 января 2003 года. Белла»

С Фазилем Искандером на книжной ярмарке во Франкфурте

С друзьями – членами Комиссии по вопросам помилования, гитарой и музами: Мариной Приставкиной, Марией Артемовой, Верой Курчаткиной. Москва. Старая площадь

С Лидией Шукшиной и Зиновием Гердтом в гостях у З. Е. Гердта

С Григорием Гориным, Львом Устиновым, Тимуром Гайдаром, Мариной и маленькой Машей в писательском поселке Красновидово

С друзьями всей жизни – писателями Анатолием Гладилиным и Георгием Садовниковым

С другом – журналистом Хансом Рувве, дочкой Машей и собакой Мишей в деревне Лужки

С Мариной и Машей

В гостях у французского издателя в Париже

С читателями в Пензе

С Саввой Кулишом, его женой Варей Арбузовой, Сергеем Красавченко, его женой Ириной, Мариной Приставкиной и маленькой Машей

Со своими студентами

С другом – послом Германии Хансом-Фридрихом фон Плетцем

С послом Великобритании Сэром Родриком Брейтуэйтом и его женой Джилиан

С Александром Журбиным, его женой Ириной Гинзбург, их сыном Левой, Мариной и Машей

А. Приставкин и Б. Ахмадулина. На обороте автограф:

«Мой друг, ты не педант, не схимник,

Экспромт – ленив и неуклюж.

Но подтверждает этот снимок

Нерасторжимость наших душ.

31 мая 1999 г.

Всегда твоя и всех Приставкиных – Белла»

Автограф стихотворения Беллы Ахмадулиной. 1999 г.

Автограф стихотворения Б. Окуджавы. 1993 г.

Письмо Б. Ахмадулиной А. Приставкину. 1955 г.

Письмо Б. Ахмадулиной А. Приставкину. 1956 г.

Автограф стихотворения Беллы Ахмадулиной. 25 февраля 1996 г. На обороте надпись ее рукой: «Рисовал дядя Боря» (художник Борис Мессерер – примечание М. Приставкиной)

Белла Ахмадулина. 1955 г. Фотографии Анатолия Приставкина

Б. Ахмадулина, А. Приставкин, Ф. Искандер, В. Славкин, Е. Рейн

На обороте автограф:

«О Анатолий! О Приставкин!

Ты ведом бдениям и снам.

Ты – обожаем, чтим, прославлен,

Но вместе нас фотограф снял.

31 мая 1999 г. Твоя Белла Ахмадулина»

С коллегой, Председателем Высшего Арбитражного суда, Вениамином Федоровичем Яковлевым

В исправительной колонии в Смоленской области

На первой чеченской войне, в перерывах между боями в Грозном

С дочкой Машей и собакой Карой на рыбалке на озере Селигер

Лев Копелев, Анатолий Приставкин, Булат Окуджава. 90-е гг.

Примечания

1

Курсив – Марина Приставкина.

2

А. Приставкин не смог выехать в Петербург из-за загруженности работой и передал этот текст организаторам Лихачевских чтений.

3

Опубликован в 1997 г.

Content

Анатолий Приставкин
Все, что мне дорого
Письма, мемуары, дневники

Предисловие Счастливое тринадцатое

Фрагменты из дневников

Из дневника 1997 года Добрый человек иногда кажется глупым

Из дневника 1998 года

Из дневника 1999 года

Из дневника 2001 года

Публичные выступления и очерки (1990–2000-е гг.)

Выступление в Немецкой школе им. доктора Гааза в Москве

Малые и большие народы Выступление на форуме в Потсдаме

Меня создала война

Праздник в чужом окне

Цветы для Пиаф

Ночь на Монмартре

Что за странная деревня?

На улице Мари-Роз

Такие большие бульвары

Свидание с прекрасной дамой

Праздник на Родине

Россия. Кавказ. Чечня

Чехов на Сахалине

Чечня на пути к миру и согласию

Вопросы к самому себе Выступление в Берлине перед участниками круглого стола по вопросам противодействия терроризму

Выступление в Штутгарте

Кто не читал «Капитанскую дочку»? Выступление в Санкт-Петербурге

Тюрьмы в России Выступление в Вене

Дети мира против террора

В защиту чтения

О смертной казни Выступление в Великом Новгороде

Газетные статьи

Очерки для «Общей газеты», 1990-е гг

Будем защищаться

Вот так и живем

Если зовет своих мертвых Россия…

Женщина, ваше величество…

За стальной оболочкой

Как помиловали господина Поупа

Конвейер расчеловечиванья

Краснокожая паспортина

Круговорот беды в природе

Менты и подростки

О Кнуте Гамсуне и возвращенной книге

Ой, родная, отцовская, что на свете одна…

От баньки до банка…

Песенка о Льве Разгоне

Песенка Льва Разгона

Письмо издалека

Победители

Покидая двадцатый…

Приглашение на казнь

Про чувственные наслаждения и ватные штаны

Разбитые горшки

Раненое солнце

Решаем судьбу поколений

Свои и чужие

Смирись, Кавказ, – идет Ермолов!

Старосветская любовь

Цветы для насильника

Честный разговор о жуликах

Эра глухоты

Очерк для газеты «Московский Комсомолец» Знал ли Иван Бунин об Анатолии Чубайсе?

Эссе и рецензии

Послесловие к книге Алексея Козырева «Минус один»

Лев Копелев

Разное

О Булате

Похороны Булата

О Борисе Васильеве

О Грише Горине «Улыбайтесь, господа…»

Новые песни придумает жизнь Размышление о диссидентах

О книге Людмилы Улицкой

Анатолий Королев. Избранное

О Микаэле Таривердиеве

Предисловие к книге Марины Приставкиной «Ведьмочка и анальгин»

Рекомендация Сергею Чупринину

О романе Павла Катаева

Роберт Рождественский Кто же такие мы?

Слово об Олеге Табакове при вручении ему премии и статуэтки «Хрустальная Турандот»

О Владимире Спивакове

Письма

Литературный институт

Ковш по кругу О Литературном институте

Коллективная рекомендация студентам Литературного института им. Горького Семинар прозы, руководитель Приставкин А.И.

Отзыв на дипломную работу Анны Мироновой «Сказки и истории»

Отзыв На дипломную работу Евгения Тюрина «Рассказы»

Предисловие к книге Нины Шуруповой

Отзыв на дипломную работу Олега Звонкова

Рецензия на книгу прозы Сергея Буртяка

Стихотворения

Пятно

Без названия

Иллюстрации

Примечания