Харриет Джейкобс

Я родилась рабыней

Подлинная история рабыни, которая осмелилась чувствовать себя человеком

Harriet Jacobs

INCIDENTS IN THE LIFE OF A SLAVE GIR

Copyright © 2001 by Harriet Jacobs

© Мельник Э., перевод на русский язык, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Предисловие автора

Да не усомнится читатель: это повествование – не вымысел. Я сознаю, что некоторые мои приключения могут показаться невероятными; но тем не менее они правдивы. Я не преувеличивала бедствий, кои влечет за собою рабство. Напротив, описания бледнеют в сравнении с фактами. Я скрыла названия мест и дала людям вымышленные имена. У меня нет причин таить сведения, касающиеся меня лично, но я считаю, что такими действиями оказываю любезность и участие другим людям.

Жаль, что для взятой на себя задачи я недостаточно сведуща. Но верю, читатели простят мои недостатки, учитывая обстоятельства. Я родилась и выросла в рабстве; прожила в рабовладельческом штате двадцать семь лет. С тех пор как я оказалась на Севере, мне необходимо было усердно трудиться, дабы заработать на собственное содержание и образование детей. Эта обязанность оставляла не так много досуга, чтобы наверстывать потерянные в юности возможности совершенствоваться; в результате приходилось писать эти страницы нерегулярно, когда удавалось выкроить час, свободный от домашних хлопот.

Когда я только прибыла в Филадельфию, епископ Пейн посоветовал опубликовать зарисовки о моей жизни, но я сказала, что для такого рода предприятия считаю себя некомпетентной. Хотя с тех пор мне удалось несколько отточить разум, мнения своего я не изменила; но верю, что мои мотивы оправдают то, что в ином случае могло бы показаться самонадеянностью. Я записывала переживания не с целью привлечь внимание к себе самой; напротив, мне было бы не в пример приятнее промолчать. Не горю желанием и вызвать сочувствие к собственным страданиям. Но я искренне стремлюсь пробудить в женщинах Севера понимание состояния двух миллионов женщин на Юге, по-прежнему томящихся в неволе. Они терпят все то, что терпела я, а многим и намного хуже. Я хочу присовокупить свое свидетельство к голосам обладателей куда более искусного пера, дабы убедительно рассказать людям Свободных Штатов о том, что в действительности представляет собой рабство. Только на собственном опыте может человек понять, как глубока, темна, презренна эта клоака мерзостей. Да благословит Бог сей несовершенный труд в защиту моего гонимого народа!

Линда Брент

Предисловие редактора

С автором нижеследующей автобиографии я знакома лично, ее речь и манеры внушают мне полное доверие. В последние семнадцать лет она жила бо́льшую часть времени в доме одного почтенного семейства в Нью-Йорке и своим поведением внушила немалое уважение к себе. Этого факта достаточно, и иных рекомендаций ее репутации не требуется. Я полагаю, люди, ее знающие, не будут сомневаться в правдивости повествования, хотя некоторые случаи похожи на эпизоды романа более, чем настоящая беллетристика.

По ее просьбе я вычитывала и правила рукопись; но мои изменения главным образом касаются краткости и упорядоченности изложения. Я ничего не прибавила к событиям и не меняла сути весьма уместных замечаний. За малым исключением как мысли, так и язык здесь – ее собственные. Я немного сократила разрастания текста, но в остальном у меня не было резонов менять присущий ей живой и драматичный способ изложения собственной истории. Истинные имена как упомянутых людей, так и мест мне известны; но по веским причинам я не стану их называть.

Вызывает удивление, что женщина, воспитанная в рабстве, столь хорошо пишет. Однако обстоятельства это объясняют. Во-первых, природа одарила ее живостью восприятия. Во-вторых, хозяйка, у которой она жила до двенадцати лет, была для девочки добрым участливым другом и научила ее чтению и правописанию. В-третьих, по прибытии на Север она оказалась в благоприятных обстоятельствах и часто общалась с умными людьми, по-дружески заинтересованными в ее благополучии и расположенными предоставлять возможности для самосовершенствования.

Я сознаю, что многие обвинят меня в нарушении приличий из-за того, что я представила эти страницы публике; ибо переживания умной и много страдавшей женщины относятся к предметам того рода, которые одни называют деликатными, а другие – граничащими с непристойностью. Эту конкретную грань рабства, как правило, принято скрывать; но публику необходимо знакомить с его чудовищными чертами, и я с готовностью беру на себя обязанность представить их без прикрас. Я делаю это ради своих сестер в неволе, которые страдают от несправедливостей столь мерзких, что уши оказываются слишком нежны, чтобы о них слушать. Я делаю это в надежде пробудить в совестливых и мыслящих женщинах Севера чувство долга, которое побудит их оказывать на других моральное влияние в вопросе рабства при любом удобном случае. Я делаю это в надежде, что каждый мужчина, который прочтет это повествование, торжественно поклянется пред Богом, что, если у него хватит сил предотвратить подобное, ни один беглец из рабства не будет отослан обратно, дабы продолжить страдать в ненавистном вертепе испорченности и жестокости.

Л. Мария Чайлд

I

Детство

Я родилась рабыней, но не знала этого, пока не пролетели шесть счастливых лет детства. Отец был плотником и считался мастером столь смышленым и умелым, что, когда собирались строить здание необычное, выбивавшееся из общего ряда, за ним посылали издалека, приглашая на место десятника. При условии уплачивать хозяйке двести долларов в год и самостоятельно содержать себя ему было позволено заниматься ремеслом и управлять делами по своему усмотрению. Его сильнейшим желанием было выкупить детей; однако, хотя он несколько раз предлагал отдать с этой целью кровно заработанные средства, чаяние его так и не удовлетворили. Цвет кожи у родителей был коричневато-смуглым, светлого оттенка; их называли мулатами. Они жили вместе в уютном доме; и, хотя все мы были рабами, меня всегда столь любовно защищали от этого знания, что мне и в голову не приходило считать себя товаром, доверенным родителям для надежного хранения и способным быть востребованным в любое мгновение. У меня был брат, Уильям, на два года младше – смышленый, привязчивый ребенок.

А еще имелось великое сокровище в лице бабушки по матери, которая была во многих отношениях замечательной женщиной. Она была дочерью плантатора из Южной Каролины, который, лежа при смерти, освободил ее мать и своих троих детей, оставив им денег на дорогу до Сент-Августина, где у них проживали родственники. Это случилось во время Революционной войны[1]. Их изловили, когда они были в дороге, привезли обратно и продали другим владельцам. Такова история, которую бабушка рассказывала мне; но всех частностей я не помню. Она была маленькой девочкой, когда ее поймали и продали управляющему большой гостиницы. Я часто слышала, как ей тяжко приходилось в детстве. Но по мере взросления бабушка проявила такой недюжинный ум и преданность, что хозяин с хозяйкой не могли не понять: в их интересах позаботиться о столь ценном предмете собственности. Она стала незаменимым домочадцем, умелой мастерицей на все руки – и кухаркой, и кормилицей, и швеей. Кулинарные таланты ее удостаивались похвал, а чу́дные крекеры приобрели такую известность в округе, что попробовать их желали многие. Вследствие многочисленности просьб подобного рода она попросила у хозяйки позволения печь их по ночам, после того как переделана вся домашняя работа. И получила разрешение – при условии, что на вырученные деньги будет одевать и себя, и детей. Вот так, целый день усердно проработав на хозяйку, она начинала полуночные пекарские подвиги при помощи двух старших детей.

Затем хозяин умер, имущество поделили между наследниками. Вдова получила долю в виде гостиницы, которую не стала закрывать. Бабушка осталась в услужении, но детей поделили между собой хозяйские дети. Поскольку отпрысков было пятеро, младшего, Бенджамина, продали, дабы у каждого наследника оказалась доля долларов и центов, равная прочим. Разница в годах между нами была столь мала, что он казался скорее моим братом, нежели дядюшкой. Бенджамин был умный, красивый мальчик, почти белый, ибо унаследовал внешность, которую бабушка получила от англосаксонских предков. Хоть ему и было всего десять лет, за него уплатили семьсот двадцать долларов. Его продажа явилась ужасным ударом для бабушки, но она от природы была склонна надеяться на лучшее и начала трудиться с удвоенной энергией, веря, что сумеет выкупить часть детей. Ей удалось скопить триста долларов, которые хозяйка однажды упросила ссудить ей, обещая вернуть. Читатель, верно, знает, что никакое данное рабу обещание – устное ли, письменное ли – не имеет законной силы; ибо, согласно южным законам, раб, будучи собственностью сам, никакой собственностью владеть не может. Когда бабушка одолжила хозяйке трудом и по́том заработанные деньги, она полагалась на честное слово последней. Честность рабовладелицы перед рабыней!

Когда мне было шесть лет, мать умерла, и тогда – впервые – из разговоров других мне стало известно, что я рабыня.

Доброй бабушке я обязана многими жизненными благами. Мы с братом в детстве часто получали от нее порции крекеров, пирогов и варенья, которые она делала на продажу, а выйдя из детского возраста, не раз были признательны за иные услуги.

Таковы необыкновенно удачные обстоятельства моего раннего детства. Когда мне было шесть лет, мать умерла, и тогда – впервые – из разговоров других мне стало известно, что я рабыня. Хозяйка матери была дочерью хозяйки бабушки – сводной сестрой моей матери; их обеих бабушка выкормила грудью. Более того, мать отняли от груди в три месяца, дабы малютка хозяйки получала достаточно пищи. Они вместе играли детьми, а когда стали женщинами, мама была вернейшею слугой некогда сводной сестре. На смертном одре хозяйка клялась, что ее дети никогда не будут знать ни в чем нужды – и пока была жива, слово держала. Все по-доброму отзывались о моей покойной матери, которая была рабыней лишь по названию, но природа ее отличалась благородством и женственностью. Я скорбела, и мой юный ум тревожил вопрос, кто отныне станет заботиться обо мне и моем брате. Сказали, что теперь моей семьей станет ее хозяйка, моим домом – ее дом; и в доме этом я обрела счастье.

Никаких тяжелых или неприятных работ не поручали. Хозяйка была столь добра, что я всегда была рада исполнить ее поручения и с гордостью трудилась столько, сколько позволял мой юный возраст. Я сидела рядом с нею часами, трудолюбиво занимаясь шитьем, с сердцем столь же свободным от забот, как и сердце любого свободнорожденного белого ребенка. Когда ей казалось, что я устала, она отсылала меня побегать и попрыгать; и я устремлялась собирать ягоды или цветы, дабы украсить ее комнату. То были счастливые дни – слишком, чтобы продлиться долго. У маленькой рабыни не бывает мыслей о завтрашнем дне; но тут пришла беда, которая, увы, рано или поздно поджидает каждое человеческое существо, рожденное быть движимым имуществом.

Когда мне было почти двенадцать лет, моя добрая хозяйка занедужила и скончалась. Видя, как блекли ее ланиты, как стекленели глаза, сколь искренно молилась я в душе, чтобы она жила! Я любила ее, ибо она была мне почти матерью. Молитвы остались без ответа. Она умерла, и ее похоронили на маленьком церковном кладбище, где я день за днем орошала ее могилу слезами.

Меня на неделю отослали к бабушке. Теперь я была достаточно взрослой, чтобы начать думать о будущем, и снова задавалась вопросом, что со мной сделают. Я была уверена, что никогда не найду хозяйки такой доброй, как прежняя. Она обещала моей умирающей матери, что дети ее ни в чем не будут знать нужды; и когда я это вспоминала и возрождала в памяти многие доказательства ее привязанности ко мне, не могла не питать надежды, что она освободила меня. Друзья были почти уверены, что меня ждет свобода. Они думали, будто хозяйка это сделала – в память о любви и верной службе матери. Но увы! Все мы знаем, что память о верной рабе слишком мало значит, чтобы спасти ее детей от аукционного помоста.

Несмотря на долгую и верную службу бабушки ее владельцам, ни один из ее детей не избежал аукционного помоста.

После недолгой задержки завещание хозяйки огласили, и мы узнали, что она завещала меня дочери своей сестры, пятилетней девочке. Так развеялись надежды. Хозяйка учила меня заповедям Слова Божьего: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя»[2]. «Как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними»[3]. Но я была ее рабыней, и, полагаю, ближнего она во мне не признавала. Многое я отдала бы, чтобы стереть из памяти эту великую несправедливость! В детстве я любила хозяйку; оглядываясь на счастливые дни, которые провела с нею, стараюсь думать об этом акте несправедливости с меньшей горечью. Она учила меня чтению и правописанию, за эту привилегию, которая так редко выпадает на долю рабов, я благословляю ее память.

Рабов у нее было немного, и после смерти все были распределены между родственниками. Пятеро были детьми моей бабушки и вскормлены тем же молоком, которое выкормило детей ее матери. Несмотря на долгую и верную службу бабушки ее владельцам, ни один из ее детей не избежал аукционного помоста. В глазах хозяев эти богодухновенные машины ничем не отличаются от взращиваемого хлопка или обихаживаемых лошадей.

II

Новые хозяин и хозяйка

Доктор Флинт, врач нашей округи, женился на сестре моей хозяйки, и теперь я была собственностью их маленькой дочери. Не без ропота готовилась я к переезду в новый дом; и печаль усугублял тот факт, что брата Уильяма купила та же семья. Отец как по природе своей, так и по привычке к ведению дел был умелым мастером, и потому чувства его были ближе к чувствам человека вольного, чем раба. Брат был мальчиком вспыльчивым и, будучи воспитан под таким влиянием, отзывался о хозяине и хозяйке с ненавистью. Однажды случилось отцу и хозяйке одновременно позвать его, и он замешкался, озадаченный, не зная, к кому бежать, ибо не понимал, кого обязан слушаться в первую очередь. Наконец решил идти к хозяйке. Когда отец попрекнул его, он оправдался так:

– Вы оба позвали меня, и я не знал, к кому первому должен идти.

– Ты – мое дитя, – ответил отец, – и когда я тебя зову, должен идти немедля, хоть сквозь огонь и воду.

Бедный Вилли! Теперь ему предстояло усвоить первый урок повиновения хозяину. Бабушка пыталась подбодрить нас словами надежды, и они находили отклик в доверчивых юных сердцах.

Явившись в новый дом, мы были встречены холодными взглядами, словами и обращением. Мы радовались, когда наступала ночь. На узкой постели я стенала и рыдала от отчаяния и одиночества.

Я прожила в хозяйском доме почти год, когда умерла моя любимая подруга. Я слышала, как рыдала ее мать, когда комья земли падали на гроб единственной дочери, и отвернулась от могилы, ощущая благодарность за то, что у меня пока есть кого любить. На похоронах я повстречала бабушку, которая сказала: «Идем со мной, Линда». По ее тону я поняла, что случилось некое печальное событие. Она отвела меня в сторону и сказала:

– Дитя мое, твой отец умер.

Умер! Как в это поверить? Он скончался столь скоропостижно, что я даже не слышала, чтобы он болел. Вместе с бабушкой мы пошли к ней домой. Сердце бунтовало против Бога, который отнял у меня мать, отца, добрую хозяйку, а теперь и подругу. Бабушка пыталась утешить меня.

– Неисповедимы пути Господни, – говорила она. – Возможно, по доброте своей Он избавил их от тяжелых дней[4].

Годы спустя я много думала об этих словах.

Бабушка обещала быть матерью внукам, насколько ей будет позволено; и, укрепив силы ее любовью, я вернулась к хозяевам. Я думала, они позволят мне наутро пойти к дому отца; но мне велели идти за цветами, дабы украсить дом хозяйки к званому вечеру. Я провела день, собирая цветы и сплетая из них гирлянды, в то время как мертвое тело отца лежало в каком-то километре от меня. Что за дело до этого владельцам? Ведь он всего лишь собственность. Более того, они полагали, будто он избаловал детей, научив их считать себя человеческими существами. То была еретическая доктрина, которую не следовало преподавать рабам, дерзостная с его стороны и опасная для хозяев.

На следующий день я провожала его останки к скромной могиле; он упокоился рядом с моей бедной матерью. Присутствовали лишь те, кто знал ему истинную цену и уважал его память.

Теперь в доме стало еще мрачнее, чем прежде. Смех маленьких детей-рабов казался грубым и жестоким. Эгоистично было испытывать подобные чувства при виде чужой радости. Мой брат ходил с самым мрачным лицом. Я попыталась утешить его словами:

– Мужайся, Вилли; будет и на нашей улице праздник.

– Ничего ты не понимаешь, Линда, – отвечал он. – Все праздники нам суждено провести здесь; мы никогда не будем свободны.

Я возразила, что мы становимся старше и сильнее и, наверное, вскоре нам будет дозволено, как отцу, трудиться на свое усмотрение, уплачивая определенную сумму хозяевам. Тогда мы сумеем заработать и выкупить свободу. Уильям на это ответил: проще сказать, чем сделать; более того, выкупать свободу он не намерен. Дня у нас не проходило без споров на эту тему.

Питание рабов в доме доктора Флинта никого особенно не заботило. Кто успел перехватить кусок на ходу, тому повезло. Я не особенно тревожилась на этот счет, ибо, отправляясь по разнообразным поручениям, пробегала мимо дома бабушки, которая всегда находила, чем угостить. Мне не раз грозили наказанием, если буду заходить к ней; и бабушка, дабы не подвергать внучку опасности, часто поджидала меня у калитки, приготовив что-нибудь на завтрак или обед. Это ей я обязана всеми благами жизни, духовными и мирскими. Это ее трудами пополнялся мой скудный гардероб. Как живо вспоминается мне платье из грубого сукна, которое дарила каждую зиму миссис Флинт! Как я его ненавидела! Оно было одним из символов рабства.

В то время как бабушка помогала мне, поддерживая на долю из своих скудных заработков, триста долларов, которые она ссудила хозяйке, так и не вернулись. Когда хозяйка бабушки умерла, ее зятя, доктора Флинта, назначили душеприказчиком. Бабушка обратилась к нему с просьбой о выплате, но он сказал, что наследство признано банкротом, а в этом случае закон воспрещает какие-либо выплаты. Однако закон не воспретил самому доктору Флинту оставить себе серебряные канделябры, которые были куплены на эти деньги. Полагаю, они так и будут передаваться по наследству в этом семействе из поколения в поколение.

Питание рабов в доме доктора Флинта никого особенно не заботило. Кто успел перехватить кусок на ходу, тому повезло.

Хозяйка неоднократно обещала, что после ее смерти бабушка освободится и в завещании это будет. Но когда вопрос с поместьем решили, доктор Флинт заявил верной старой служанке, что при сложившихся обстоятельствах ее необходимо продать.

В назначенный день вывесили обычное объявление, в котором говорилось, что состоятся «публичные торги движимого имущества: негров, лошадей и пр.». Доктор Флинт зашел к бабушке сказать, что не желает ранить чувства верной служанки, выставляя ее на аукцион, и что предпочел бы сбыть ее с рук на частной распродаже. Она видела лицемерие и очень хорошо понимала, что мужчина стыдится своих дел. Бабушка была женщиной весьма пылкой, и коль скоро доктору хватило низости продавать ее, после того как хозяйка намеревалась дать ей свободу, хотела сделать этот факт общеизвестным.

Долгие годы она снабжала множество местных семейств крекерами и вареньем; как следствие, «тетушку Марти» знали все и почитали за разумность и мягкий характер. Долгая и верная служба семейству была также общеизвестна, как и намерение прежней хозяйки дать ей свободу. Когда настал день продажи, она заняла место между невольниками и при первом же объявлении лотов вспрыгнула на аукционный помост. Множество голосов возгласили: «Позор! Позор! Кто собирается продавать тебя, тетушка Марти? Не стой там! Тебе там не место!» Не говоря ни слова, она спокойно ожидала судьбы. Никто не предложил за нее цены. Наконец слабый, дребезжащий голос произнес: «Пятьдесят долларов». Слова были сказаны старой девой семидесяти лет от роду, сестрою покойной хозяйки. Она сорок лет прожила под одним кровом с бабушкой; знала, как верно служила та владельцам и как жестокосердно была обманом лишена своих прав; и преисполнилась решимости защитить ее. Аукционист ждал более высокой цены; но желание почтенной женщины уважили: никто не стал набавлять цену против нее. Она не умела ни читать, ни писать; и когда была выправлена купчая, подписала ее крестом. Хотя какое это имело значение, коль скоро у нее было большое сердце, преисполненное человеческой доброты? Она подарила старой служанке свободу.

В то время бабушке было всего пятьдесят лет. С тех пор год за годом трудилась она, не покладая рук, и теперь мы с братом стали рабами человека, который обманом лишил ее денег и пытался лишить свободы. Одна из сестер моей матери, тетушка Нэнси, тоже была рабыней его семьи. Нэнси всегда была доброй, ласковой тетушкой, а хозяйке служила и домоправительницей, и личной горничной. По сути, весь дом на ней и держался.

Миссис Флинт, как и многие южанки, отличалась полным отсутствием жизненной энергии. У нее не было сил надзирать за делами хозяйства; зато нервы были столь крепки, что она могла сидеть в мягком кресле и смотреть, как секут плетью какую-нибудь женщину, пока кровь не начинала струиться по телу после удара. Она была прихожанкой церкви; но принятие Вечери Господней[5], кажется, не привило ей христианского расположения духа. Если случалось в воскресный вечер замешкаться с подачей ужина к столу, она приходила в кухню, дожидалась, пока его разложат по тарелкам, а затем поочередно плевала во все кастрюли и сковороды, использовавшиеся для готовки. Делала она это, чтобы кухарка и ее дети не пополняли собственную скудную трапезу остатками подливы и прочими поскребками. Рабы не имели права есть ничего, кроме того, что она решала дать. Всю провизию мерили фунтами и унциями по три раза на дню. Могу уверить, миссис Флинт не давала невольникам ни единого шанса полакомиться пшеничным хлебом из ее бочонка с мукой. Она знала, сколько выходит бисквитов из кварты муки и какого именно размера те должны быть.

Доктор Флинт был истинным гурманом. Кухарка, посылая ужин к его столу, всякий раз пребывала в страхе и трепете; ибо, если случалось сготовить блюдо не по его вкусу, он либо отдавал приказ выпороть ее плетью, либо принуждал съесть неугодное блюдо до последней крошки в его присутствии. Вечно недоедавшая бедная женщина, возможно, была бы не против такого прибавления к столу; но не так, чтобы хозяин запихивал еду ей в глотку, пока она не начинала давиться.

У Флинтов был комнатный песик, докучавший всем. Как-то раз кухарке велели приготовить для него индийский пудинг. Тот отказывался есть, а когда его ткнули в еду мордой, жижа потекла из носа в миску. Через считаные минуты он издох. Когда пришел доктор Флинт, то сказал, что каша была плохо сварена и по этой причине животное отказывалось есть. Он послал за кухаркой и заставил ее съесть собачью еду. По его мнению, желудок женщины должен быть крепче желудка собаки; но ее мучения впоследствии доказали, что он ошибался. Бедная кухарка вынесла немало жестокостей от рук хозяев; иногда ее наказывали, запирая на целый день и ночь и не давая кормить грудного ребенка.

Я прожила в семье пару недель, когда в городок по приказу хозяина привезли одного из рабов с плантации. Случилось это ближе к ночи, и доктор Флинт велел отвести его в работный дом и привязать к балке, так что ступни несчастного самую малость не дотягивались до земли. В таком положении он должен был ждать, пока доктор завершит чаепитие. Я никогда не забуду тот вечер. Никогда прежде в жизни я не слышала, как человеку наносят сотни ударов плетью подряд. Его стоны, слова «молю, не надо, масса»[6] звенели в моих ушах долгие месяцы. Догадок о причинах этого ужасного наказания строилось множество. Одни говорили, будто хозяин обвинил раба в краже кукурузы; другие утверждали, что он ссорился с женой в присутствии надсмотрщика и обвинял хозяина в том, что тот был отцом ее ребенка. Оба родителя были чернокожими, а ребенок – очень светлым.

Никогда прежде в жизни я не слышала, как человеку наносят сотни ударов плетью подряд.

На следующее утро я пришла в работный дом и увидела плеть из воловьей кожи, все еще мокрую от крови, на всех половицах тоже запеклась кровь. Бедняга выжил и продолжал ссориться с женой. Пару месяцев спустя доктор Флинт продал обоих работорговцу. Истинный виновник положил их стоимость в карман и получил удовлетворение от знания: теперь их не будет ни слышно, ни видно. Когда мать ребенка передавали в руки торговца, она сказала: «Вы обещали обращаться со мной хорошо!» На что он ответил: «Ты слишком распустила язык; будь ты проклята!» Она забыла, что для рабыни говорить, кто отец ребенка, – преступление.

Наказание в подобных случаях бывает не только от хозяина. Как-то раз я видела, как молодая рабыня умирала, только что родив почти белого ребенка. В муках она кричала:

– О Господь, приди и забери меня!

Хозяйка стояла рядом и насмехалась, словно была воплощенным демоном.

– Ты страдаешь, верно? – восклицала она. – Как я рада! Ты заслужила все это – и много большее!

Мать девушки сказала:

– Ребенок мертв, слава тебе, Господи, и надеюсь, мое бедное дитя вскоре тоже будет на небесах.

– На небесах?! – возразила хозяйка. – Нет в раю места для подобных ей и ее ублюдку!

Бедная мать отвернулась, рыдая. Умирающая дочь слабым голосом позвала ее, и, когда та склонилась, я услышала слова:

– Не печалься, матушка; Бог все видит, и Он смилуется надо мною.

После страдания стали столь сильны, что даже хозяйка почувствовала неспособность оставаться их свидетельницей. Но когда выходила из комнаты, презрительная улыбка по-прежнему кривила ее уста. Семеро детей называли ее матерью. А у бедной чернокожей женщины была всего одна дочь, чьи глаза при ней смежила смерть, в то время как она благодарила Бога, что забрал ее, избавив от дальнейших жизненных тягот.

III

Новый год у рабов

Доктору Флинту принадлежали красивый особняк в городке, несколько ферм и около пятидесяти рабов, не считая нанимавшихся на год.

День найма на юге проходит первого января. Второго января рабы должны отправиться к новым хозяевам. На ферме они трудятся, пока не собраны кукуруза и хлопок. Тогда им дают два выходных дня. Некоторые хозяева накрывают пиршественные столы под деревьями. Когда два дня заканчиваются, они работают до кануна следующего Рождества. Если за это время против них не будут выдвинуты тяжкие обвинения, им дают четыре-пять выходных – в зависимости от того, сколько сочтет подобающим хозяин или надсмотрщик. Затем наступает канун Нового года, и рабы собирают свои невеликие – или, говоря точнее, почти ничтожные – пожитки и с тревогой ждут рассвета. В назначенный час условленные места наводняют толпы мужчин, женщин и детей, которые ожидают, точно преступники приговора, решения своей судьбы. Любой раб непременно знает, кто самый человечный, а кто самый жестокий хозяин на сорок миль[7] вокруг.

В этот день легко понять, кто хорошо одевает и кормит своих работников, ибо он окружен толпой, умоляющей: «Пожалуйста, масса, наймите меня в этом году! Я буду очень усердно трудиться, масса!»

Если раб не желает переходить к новому хозяину, его секут кнутом или запирают в тюрьму, пока он не одумается и не поклянется в течение года не сбежать. Если случится ему передумать, полагая, что нарушение клятвы, вырванной силой, – поступок оправданный, горе ему, ежели поймают! Кнут будет взлетать, пока кровь не потечет под ноги, а потом его занемевшие конечности закуют в цепи, чтобы выволочь в поле и заставить трудиться дни напролет!

Если он доживет до следующего года, вероятно, тот же хозяин наймет его снова, даже не дав возможности выйти на площадь для найма. После того как хозяева разбирают рабов, вызывают тех, что подлежат продаже.

Она сидит на холодном полу хижины, глядя на детей, которые, возможно, окажутся оторваны от нее следующим утром; и часто желает она умереть вместе с ними еще до рассвета.

О ты, счастливая свободная женщина, сопоставь свой Новый год с Новым годом бедной невольницы! Для тебя это приятное время, и свет дня твоего благословен. Дружеские пожелания встречаешь ты повсеместно, и тебя осыпают подарками. Даже те сердца, что были ожесточены на тебя, смягчаются, и уста, что были замкнуты молчанием, отзываются в ответ: «Желаю вам счастливого Нового года!» Дети приносят тебе маленькие дары и тянутся розовыми губками для поцелуя. Они – твои, и ничья рука, кроме длани смерти, не сможет отобрать их.

Но к матери-рабыне Новый год приходит, отягощенный особыми печалями. Она сидит на холодном полу хижины, глядя на детей, которые, возможно, окажутся оторваны от нее следующим утром; и часто желает она умереть вместе с ними еще до рассвета. Пусть она невежественное создание, униженное системой, которая тщилась превратить ее в животное с самого детства; у нее есть материнские инстинкты, она способна ощущать все муки матери.

В один из таких торговых дней я видела, как мать вела семерых детей на аукционный помост. Она знала, что некоторых отберут; но забрали всех. Дети были проданы торговцу рабами, а мать купил мужчина из ее города. Еще и вечер не настал, а все отпрыски были далеко. Она умоляла торговца сказать, куда он собирается их отвезти; тот отказался ответить. Да и как он мог, если знал, что распродаст одного за другим там, где сможет взять лучшую цену? Я встретила эту мать на улице, и ее безумное, измученное лицо по сей день живет в моей памяти. Она в муках заламывала руки и восклицала: «Никого нет! Никого у меня не осталось! Почему Бог не убьет меня?» У меня не нашлось слов, чтобы утешить ее. И такого рода случаи – явление ежедневное, да что там, ежечасное.

У рабовладельцев есть характерный для заведенных ими порядков метод избавления от старых рабов, отдавших жизнь служению им. Я знала одну старуху, которая семьдесят лет преданно служила хозяину. Она сделалась почти беспомощна от тяжкого труда и болезней. Владельцы перебрались в Алабаму, а эту чернокожую оставили перекупщику, чтобы тот продал ее любому, кто пожелает заплатить двадцать долларов.

IV

Раб, который осмелился чувствовать себя человеком

Минуло два года с тех пор, как я вошла в семью доктора Флинта, и эти годы щедро одарили меня тем знанием, которое рождается опытом, хотя для любого иного вида знаний возможностей предоставили мало.

Бабушка была в меру сил матерью осиротевшим внукам. Благодаря упорству и неиссякаемому трудолюбию она стала хозяйкой маленького уютного домика и жила, окруженная необходимыми вещами. Для полного счастья не хватало только, чтобы ее дети могли разделить это с нею. Их оставалось пятеро – трое детей и двое внуков; и все – рабы. Она искренне стремилась создать впечатление, словно такова воля Божия: Он счел уместным поместить нас в подобные обстоятельства, и, хотя они кажутся суровыми, мы должны молиться и быть довольными своей участью.

Прекрасная вера, учитывая, что исходила она от матери, которая не имела возможности называть собственных детей своими. Но мы – я и Бенджамин, ее младший сын, – эту веру порицали. На наш взгляд, Богу было бы угоднее, чтобы наше положение стало таким же, как у бабушки. Мы мечтали о доме, как у нее. Там мы находили животворный бальзам на наши раны. Она была ласковой, сочувствующей! Всегда встречала нас с улыбкой и терпеливо выслушивала горести. Она говорила с такой надеждой, что темные тучи невольно уступали место солнечному свету. А еще в ее доме была огромная печь, где пекся хлеб и готовились чудесные лакомства для всего городка. Мы знали, что для нас всегда припасены самые сладкие кусочки.

Но увы! Даже чары старой печи не могли примирить нас с тяжкой долей. Бенджамин стал высоким, красивым молодым человеком с телосложением сильным, но изящным, и с духом чересчур смелым и дерзким для раба. Мой брат Уильям, которому было двенадцать лет, питал то же отвращение к слову «хозяин», какое было свойственно ему и в семь лет. Я была его наперсницей. Он приходил со всеми бедами. Особенно запомнился один случай. Дело было чудесным весенним утром, и, когда я видела солнечный свет, игравший то там, то сям, его красота казалась насмешкой над моей печалью. Ибо хозяин, которого алчная и порочная натура заставляла рыскать денно и нощно, как дикого зверя, ищущего, кого бы пожрать, только что ушел от меня с язвительными, убийственными словами, что жгли слух и разум подобно огню. О, как я его презирала! Какую радость доставило бы мне, если б однажды, когда он шел по земле, та расступилась и поглотила бы его и избавила сей мир от чумы в человеческом облике.

Когда он сказал, что я создана, чтобы он пользовался мною, чтобы повиноваться во всем, и я всего лишь рабыня, чья воля должна покоряться его, – о, никогда еще в моей хрупкой руке не ощущалось и половины такой силы!

Столь глубоко погрузилась я после этого в тягостные размышления, что не видела и не слышала ничего, пока голос Уильяма не прозвучал за спиною.

– Линда, – спросил он, – отчего ты так опечалена? Люблю тебя, милая сестрица. О, Линда, разве есть хорошее в этом мире? Кажется, все в нем озлоблены и несчастливы.

Жаль, я не умер тогда, когда скончался бедный отец.

На что я ответила, что не все озлоблены или несчастливы; те, у кого есть уютные дома и добрые друзья и кто не боится любить их, – счастливы. Но мы, рабы от рождения, лишенные отца и матери, не можем рассчитывать на счастье. Мы должны быть послушными; наверное, это принесет нам удовлетворение.

– Да, – отозвался он, – я пытаюсь быть послушным, но что толку? Они сами то и дело втягивают меня в неприятности.

А потом Вилли пустился в рассказ о ссоре, случившейся у него днем с молодым хозяином Николасом. По-видимому, брат Николаса тешился, сочиняя об Уильяме небылицы. Николас сказал, что его следует высечь и он сам это сделает, после чего принялся за дело; но Уильям отважно дал отпор, и молодой хозяин, обнаружив, что раб берет над ним верх, решил связать ему руки за спиной. В этом он также не преуспел. Раздавая пинки и тумаки, Уильям вышел из стычки лишь с несколькими царапинами.

Он продолжал рассказывать о низости молодого хозяина – о том, как тот сек плетью маленьких мальчиков, но незамедлительно праздновал труса, если вспыхивала потасовка между ним и белыми мальчиками его собственного возраста.

Он продолжал рассказывать о низости молодого хозяина – о том, как тот сек плетью маленьких мальчиков, но незамедлительно праздновал труса, если вспыхивала потасовка между ним и белыми мальчиками его собственного возраста. В таких случаях он всегда спасался бегством. У Уильяма нашлись в его адрес и другие обвинения. Например, хозяин натирал медные монетки ртутью и выдавал их за четвертаки, расплачиваясь со стариком, который держал фруктовую лавочку[8]. Уильяма часто посылали купить фруктов, и он озабоченно спросил, что ему делать при таких обстоятельствах. Я сказала, что, безусловно, обманывать грешно и долг брата – рассказать старику о подлогах, которые в обычае у молодого хозяина. Я заверила, что он сразу смекнет, что к чему, и на том все и кончится. По мнению Уильяма, кончиться все могло для старика, но не для него. Он выразился в том духе, что не имеет ничего против, но вот мысль, что его будут хлестать плетью, ему не нравится.

Советуя быть послушным и уметь прощать, я сознавала, что в собственном глазу имеется целое бревно. Знание своих недостатков побуждало меня по возможности сдерживать искры той же пылкой натуры, которой Богу было угодно одарить брата. Не зря я прожила в рабстве четырнадцать лет. Я чувствовала, видела и слышала достаточно, чтобы читать характеры людей, окружавших меня, и догадываться о мотивах. Война моей жизни уже началась; и пусть я была одним из самых беспомощных созданий Господних, во мне зрела решимость никогда не стать побежденной. Увы мне!

Если и есть на свете чистый, залитый солнцем уголок, полагала я, то он – в сердцах Бенджамина и еще одного человека, которого я обожала со всем пылом первой девичьей любви. Владелец прознал об этом и стремился всеми возможными способами сделать меня несчастной. К телесным наказаниям он не прибегал, зато не существовало такого мелочного тиранства, изобрести которое способно человеческое хитроумие и которого он бы ко мне не применил.

Помню, как меня впервые наказали. Это было в месяце феврале. Бабушка забрала у меня старые башмаки и заменила их новой парой. Они были необходимы, ибо снег лег слоем в несколько сантиметров и останавливаться не собирался. Когда я ходила по комнате миссис Флинт, их скрип терзал ее утонченные нервы. Она подозвала меня и спросила, что есть у меня при себе такого, что издает столь мерзкие звуки. Я объяснила, что это новые ботинки. «Сними их, – велела она, – и если еще хоть раз наденешь, я брошу их в камин».

Я сняла ботинки, а вместе с ними и чулки. Затем она отослала меня с поручением – путь предстоял неблизкий. Я брела по снегу, и мороз леденил босые ноги. К вечеру я сильно охрипла и отправилась в постель, уверенная, что следующее утро застанет меня совершенно больной, а то и мертвой. Какова же была моя досада, когда, проснувшись, я обнаружила себя вполне здоровой!

Мне представлялось, что, если бы я умерла или надолго слегла, хозяйка ощутила бы угрызения совести за то, что так ненавидела «маленькую чертовку», как она меня окрестила. Только незнание натуры этой женщины могло дать пищу столь неумеренным фантазиям.

Доктору Флинту временами предлагали за меня высокую цену, но он всегда отговаривался словами: «Она принадлежит не мне. Она – собственность дочери, и я не имею права продавать ее». Какой добрый, честный человек! Моя юная хозяйка была ребенком, и у нее я искать защиты не могла. Я любила ее, и она платила ответными чувствами. Однажды я услышала, как отец в разговоре упомянул о привязанности девочки ко мне, а его жена тут же ответила, что это происходит от страха. Это заронило в мой разум неприятные сомнения. Действительно ли девочка изображала то, чего не чувствовала? Или мать ревновала к той крохе любви, которую малышка ко мне питала? Я пришла к выводу, что, должно быть, верна вторая причина. И сказала себе: «Кому и верить, как не ребенку».

Однажды днем я сидела за шитьем, ощущая несвойственный упадок духа. Хозяйка обвинила меня в провинности, тогда как я уверяла, что совершенно невиновна; но по презрительной кривизне губ видела, что она считает меня лгуньей.

Я не понимала, ради какой мудрой цели Бог ведет меня по столь тернистым путям, и не ждут ли меня еще более темные дни. Пока я сидела, уйдя в эти мрачные мысли, дверь тихонько приоткрылась, и через порог ступил Уильям.

– Ну, братец, – спросила я, – что на этот раз стряслось?

– О, Линда, Бен попал в большую беду из-за хозяина! – ответил он.

Первой мыслью было, что Бенджамин убит.

– Не пугайся, – поспешил добавить Уильям. – Я все расскажу.

Оказалось, хозяин Бенджамина послал за ним, а тот не сразу явился на зов. Когда пришел, хозяин был вне себя от гнева и попытался отстегать его плетью. Бенджамин воспротивился. Хозяин и раб стали бороться, и наконец хозяин был повержен. У Бенджамина были все причины дрожать от ужаса: он опрокинул на землю хозяина – одного из богатейших людей в городке. Я в тревоге ожидала последствий.

Той же ночью я тайком прокралась домой к бабушке, и туда же явился без ведома хозяина Бенджамин. Бабушки не было: она на день или два отправилась в гости к старой подруге, жившей в деревне.

– Я пришел, – сказал Бенджамин, – попрощаться с тобой. Я ухожу.

Я спросила, далеко ли.

– На Север, – ответил он.

Я всмотрелась в него, пытаясь понять, не шутит ли. И увидела ответ в его плотно сжатых, твердых губах. Я принялась молить его не убегать, но он не внял моим словам. Сказал, что давно не мальчик и с каждым днем рабское ярмо гнетет его все сильнее. Он поднял руку на хозяина, и за это преступление грозила публичная порка кнутом. Я напомнила о нищете и тяготах, с которыми он столкнется среди незнакомцев. Я говорила, что его могут изловить и вернуть обратно, и одна мысль об этом вселяла в меня ужас.

Мои слова его только раздосадовали, и он спросил в ответ, не лучше ли свобода, пусть и с бедностью и тяготами, чем то, как с нами обращаются в рабстве.

– Линда, – горячо говорил он, – здесь мы – дворовые псы, пыль под ногами, рабочий скот – словом, все, что есть на свете самого низкого. Нет, я не останусь! Хотят – пусть возвращают обратно. Двум смертям не бывать, а одной не миновать.

Он прав; но как трудно мне было отступиться!

– Иди, – бросила я тогда, – и разбей матери сердце!

Я раскаялась в своих словах, еще не успев их договорить.

– Линда, – ответил он тоном, какого я еще не слышала в тот вечер, – как могла ты такое сказать?! Бедная матушка! Будь добра к ней. И ты тоже, кузина Фэнни.

Кузина Фэнни – бабушкина подруга, которая несколько лет жила с нами.

Мы обменялись словами прощания, и этот умный, добрый юноша, завоевавший наши сердца многочисленными поступками, полными любви, скрылся из виду в темноте.

О подробностях его побега я умолчу. Достаточно сказать, что на пути к Нью-Йорку судно, на котором он плыл, застиг свирепый шторм. Капитан сказал, что придется зайти в ближайший порт. Это встревожило Бенджамина, который сознавал, что объявления о нем будут разосланы по всем портам, ближайшим к родному городку. Капитан заметил его замешательство. Когда судно пришло в порт, объявление не ускользнуло от глаз капитана. Бенджамин был описан настолько точно, что капитан велел схватить его и заковать в цепи. Буря миновала, и они продолжили путь в Нью-Йорк. Незадолго до того, как судно достигло места назначения, Бенджамин исхитрился освободиться от оков и бросился за борт. С судна ему бежать удалось, но за ним была послана погоня, его изловили и отвезли обратно к хозяину.

Он спросил в ответ, не лучше ли свобода, пусть и с бедностью и тяготами, чем то, как с нами обращаются в рабстве.

Когда бабушка вернулась домой и узнала, что младший сын совершил побег, великая печаль охватила ее; но с характерным для нее благочестием она сказала: «Воля Божия да исполнится». Каждое утро она спрашивала, не слышно ли вестей о ее мальчике. И вести не замедлили себя ждать. Хозяин возрадовался, получив письмо, в коем сообщалось о поимке его живого имущества.

Мнится, это было лишь вчера – настолько хорошо я помню тот день. Я увидела, как Бенджамина в цепях вели по улицам в тюрьму. Лицо было мертвенно бледным, однако исполненным решимости. Он упросил одного матроса зайти домой к матери и передать ей просьбу не искать с ним встречи. По его словам, при виде матери в расстроенных чувствах он не сумеет совладать с собой. Она же жаждала видеть его – и все равно пошла, но скрывалась в толпе, чтобы уважить просьбу.

Посетить его нам не дозволили; но мы много лет были знакомы с тюремщиком, человеком добросердечным. В полночь он отпер дверь тюрьмы и тайком впустил нас с бабушкой. Когда мы вошли в камеру, ни один звук не нарушал царившей тишины.

– Бенджамин, Бенджамин, – прошептала бабушка. Нет ответа. – Бенджамин! – снова срывающимся голосом позвала она.

Раздался лязг цепей. Луна едва взошла и бросала неверный свет сквозь решетку окна. Мы опустились на колени и взяли холодные ладони Бенджамина в свои. Мы не говорили ни слова. Слышны были лишь всхлипы, и губы Бенджамина приоткрылись, ибо мать рыдала, уткнувшись ему в шею. С какой живостью память возвращает мне эту печальную ночь! Мать и сын завели разговор. Он просил прощения за страдания, которые причинил. Она отвечала, что ей нечего прощать: она не может винить его за стремление к свободе. Он говорил, что, когда его поймали, он вырвался и готов был броситься в реку, но тут его одолели мысли о ней, и он удержался от этого поступка. А разве о Боге он не подумал, спросила она. Тут мне показалось в лунном свете, что лицо его исказилось яростью. Он ответил:

– Нет, о нем я не думал. Когда человека загоняют, точно дикого зверя, он забывает, что есть на свете Бог и рай. Он забывает обо всем, стараясь лишь сделаться недосягаемым для гончих.

– Не говори так, Бенджамин, – взмолилась она. – Доверься Богу. Будь смирен, дитя мое, и хозяин тебя простит.

– Простит меня за что, матушка? За то, что не позволил ему обращаться с собой как с собакой? Нет! Я никогда не смирюсь пред ним. Я работал на него без малого всю жизнь, а мне платили плетьми да тюрьмой. В ней я и останусь, пока не умру или пока он не продаст меня.

Бедная мать содрогнулась при этих словах. Верно, Бенджамин это почувствовал, ибо когда заговорил снова, голос стал спокойнее.

– Не переживай обо мне, матушка. Я того не стою, – сказал он. – Жаль, что мне не досталось твоей добродетельности. Ты сносишь происходящее терпеливо, словно полагая, что все в порядке вещей. Жаль, я так не могу.

Бабушка возразила, что не всегда была такою; некогда и ее дух был так же пылок, как у него; но, когда тяжкие испытания падали на ее плечи, а ей не на кого было опереться, она научилась взывать к Богу, и Он облегчал ее бремя. И стала молить сына поступить так же.

Мы, забывшись, засиделись дольше отведенного срока, и пришлось спешно уходить.

Бенджамин был в заключении три недели, когда бабушка пошла к его хозяину с целью вступиться за сына. Тот был неумолим. Он сказал, что Бенджамин должен послужить наглядным примером для остальных рабов; его следует держать в тюрьме, пока он не покорится – или не будет продан, если за него удастся выручить хотя бы доллар. Однако впоследствии несколько смягчил суровость. Цепи с Бенджамина сняли, и нам позволили навещать его.

Прошло три месяца, перспектив освобождения или покупки по-прежнему не было. Однажды кто-то услышал, что Бенджамин в камере поет и смеется. Об этом неблаговидном поведении донесли хозяину, и надсмотрщику было велено заново заковать его. Теперь он содержался в камере с другими заключенными, которые укрывались завшивленными тряпками. Бенджамина приковали рядом с ними, и вскоре его тоже стали донимать паразиты. Он трудился над оковами, пока не преуспел в избавлении от них. Тогда он просунул их сквозь прутья решетки с просьбой отнести их хозяину и сообщить, что раб его завшивел.

Эта дерзость была наказана более тяжелыми кандалами и запретом посещений.

Бабушка часто передавала ему чистую одежду. Снятую сжигали. Когда мы в последний раз виделись с Бенджамином в тюрьме, мать все еще просила сына послать тюремщика за хозяином и попытаться вымолить у него прощение. Но ни уговоры, ни споры не могли отвратить его от поставленной цели. Он спокойно отвечал:

– Я дожидаюсь его шага.

И цепи вторили похоронным звоном.

Прошло еще три месяца, Бенджамин покинул стены тюрьмы. Нам, любившим его, предстояло в последний раз сказать ему «прости». Его купил работорговец. Помнишь, читатель, я рассказывала, сколько денег он принес хозяину в десятилетнем возрасте? Теперь ему было больше двадцати, а продали его за триста долларов. Его хозяин махнул рукой на собственные интересы. Долгое тюремное заключение сделало лицо Бенджамина слишком бледным, тело исхудало; более того, работорговец прознал о его характере и не считал подходящим для раба. Даже обмолвился, что отдал бы любую цену, будь этот красивый парень девушкой. И мы возблагодарили Бога, что это не так.

Если б видели вы, как мать цеплялась за ребенка, когда на руки его надевали кандалы; если бы слышали ее душераздирающие стоны и видели налитые кровью глаза, безумно метавшиеся от одного лица к другому, тщетно моля о милосердии; если бы видели эту сцену так, как я, то воскликнули бы: «Будь проклято рабство!»

Если б видели вы, как мать цеплялась за ребенка, когда на руки его надевали кандалы; если бы слышали ее душераздирающие стоны и видели налитые кровью глаза, безумно метавшиеся от одного лица к другому, тщетно моля о милосердии; если бы видели эту сцену так, как я, то воскликнули бы: «Будь проклято рабство!» Бенджамин, ее младший сын, ее любимец, уходил навеки! Она не могла этого осмыслить. Она завела беседу с торговцем, чтобы узнать, можно ли купить Бенджамина. Ей было сказано, что это невозможно, поскольку на торговца возложено обязательство не продавать его, пока они не выедут за пределы штата. Торговец пообещал, что не продаст его, пока не достигнет Нового Орлеана.

Преисполненная сильной и непоколебимой веры, бабушка начала свой труд любви. Бенджамина надлежало освободить. Она знала, что в случае успеха они по-прежнему будут жить в разлуке; но эта жертва была не слишком велика. День и ночь трудилась она. Торговец запросил бы втрое бо́льшую цену в сравнении с суммой, которую отдал, но это ее не обескуражило.

Бабушка наняла адвоката, чтобы он написал одному джентльмену, ее знакомому из Нового Орлеана. Она молила проявить участие в судьбе Бенджамина, и тот с готовностью удовлетворил ее просьбу. Увидевшись с Бенджамином, он изложил суть дела, и тот поблагодарил его, однако сказал, что предпочел бы подождать с предложением торговцу. Бенджамину было известно, что тот пытался получить за него высокую цену, но всякий раз терпел неудачу. Это придало ему храбрости, чтобы совершить еще одну попытку вырваться на свободу. Однажды утром, задолго до наступления дня, обнаружилось, что Бенджамин пропал. Он уже плыл по синим волнам, направляясь в Балтимор.

Белизна кожи в кои-то веки оказала ему добрую услугу. Никто не заподозрил, что лицо это принадлежит рабу; в противном случае буква закона была бы соблюдена и живую вещь вернули бы в рабство. Но и ярчайшие небеса часто заслоняют темнейшие тучи. Бенджамин заболел и был вынужден задержаться в Балтиморе на три недели. Силы не торопились возвращаться, а горячее стремление продолжить путь, казалось, лишь отсрочивало выздоровление. Как ему набраться сил без свежего воздуха и физических упражнений? Он отважился выйти на короткую прогулку. Для этой цели была выбрана боковая улочка, что, как он думал, избавит от риска наткнуться на знакомого; но чей-то голос окликнул его:

– Здравствуй, Бен, мальчик мой! Что это ты здесь делаешь?

Первым побуждением Бенджамина было бежать; но ноги дрожали так сильно, что он не мог сдвинуться с места. Он повернулся лицом к противнику… Перед ним стоял ближайший сосед его бывшего хозяина! Бенджамин совсем уверился, что все кончено; но вышло совсем иначе. Тот человек оказался чудом во плоти. Он имел немалое число рабов, но все же не был полностью глух к тем таинственным часам, чье тиканье редко слышится в груди рабовладельца.

– Бен, ты болен! – воскликнул он. – Да что там, выглядишь не лучше привидения. Верно, я сильно испугал тебя. Не думай, я тебя и пальцем не трону. Жизнь у тебя была не сахар, и я не стану мешать тебе идти своей дорогой. Но я бы посоветовал убираться из этих мест, да поскорее, ибо как раз сейчас здесь несколько джентльменов из нашего городка.

Он описал Бенджамину самый короткий и безопасный маршрут до Нью-Йорка и добавил:

– Буду рад рассказать твоей матери, что виделся с тобой. Прощай.

Бенджамин отвернулся, преисполненный благодарности и удивления от того, что в городке, который он так ненавидел, нашелся редкий алмаз, достойный лучшей и более чистой оправы.

Джентльмен был северянином по рождению и женился на южанке. По возвращении он рассказал бабушке о встрече с ее сыном и об услуге, которую оказал.

Бенджамин благополучно достиг Нью-Йорка и решил оставаться там, пока не наберется достаточно сил, чтобы следовать дальше. Случилось так, что единственный оставшийся сын бабушки приплыл в тот же город по поручению хозяйки. Божьим произволением братья встретились. Можете не сомневаться, это была радостная встреча.

– Фил! – воскликнул Бенджамин. – Наконец-то я здесь!

И стал рассказывать брату, как близко подошел к порогу смерти, когда вдали уже виднелись вольные земли, и как молился, чтобы выжить и сделать хоть один глоток вольного воздуха. Он говорил, что жизнь только сейчас обрела цену и умереть в этот момент было бы слишком жестоко. В тюрьме он жизнь не ценил; однажды даже ощутил искушение с нею покончить; но что-то – он и сам не знал, что именно, – помешало; вероятно, страх. Бенджамин слышал, как люди, объявлявшие себя верующими, утверждали, что самоубийцам нет пути в рай, а поскольку здешняя его жизнь выдалась довольно жаркой, он не имел желания попасть в пекло и в ином мире.

– Если я умру теперь, – воскликнул он, – слава богу, умру свободным человеком!

Он умолял дядю Филиппа не возвращаться на Юг, остаться на Севере и работать вместе, пока они не заработают достаточно денег, чтобы выкупить тех, кто остался на родине. Брат возразил, что, если он бросит мать в беде, это ее убьет. Она заложила дом и с большими трудами собрала денег, чтобы выкупить Бенджамина. Хочет ли он, чтобы его выкупили?

– Нет, ни за что! – ответил Бен. – Неужто ты думаешь, что я, вырвавшись из их хватки и уехав так далеко, дам им хоть один ломаный грош? Нет! И неужто думаешь, я лишил бы нашу матушку дома на старости лет? Что я позволил бы ей расплатиться за меня всеми этими с трудом заработанными долларами – и притом никогда со мною не увидеться? Ведь ты знаешь, она останется на Юге столько, сколько остальные дети будут рабами. Добрейшая матушка! Скажи ей, чтобы выкупила тебя, Фил. Ты всегда был для нее утешением, а я – вечным бедствием. А Линда, бедная Линда – что станется с нею? Фил, ты не знаешь, какую жизнь они ей уготовали. Она кое-что рассказывала мне об этом, и я всем сердцем желал, чтобы старина Флинт либо умер, либо исправился. Когда я был в тюрьме, он спросил ее, не хочет ли она, чтобы он попросил моего хозяина простить меня и снова забрать домой. Она сказала: «Нет, Бенджамин не хочет возвращаться». Тот взбесился и ответил, что все мы одинаковы. Я и вполовину не презирал собственного хозяина так, как презираю этого человека. На свете много рабовладельцев и похуже моего, но, несмотря на все это, я не хотел бы быть его рабом.

За время болезни Бенджамину пришлось распродать почти всю одежду, чтобы платить за предметы первой необходимости. Но он не расстался с булавкой, которую я прикрепила ему на грудь, когда мы расставались. Это моя самая ценная вещь, и я не знала никого более достойного носить ее. Так она у него и осталась.

Брат снабдил его одеждой и отдал все деньги, что были у него при себе.

Они расстались со слезами на глазах, и, уже поворачиваясь, чтобы уйти, Бенджамин сказал:

– Фил, я прощаюсь со всеми, кто мне близок.

Так и было. Больше мы никогда о нем не слышали.

Дядя Филипп приехал домой, и первыми словами, которые произнес, едва войдя в дом, были следующие:

– Матушка, Бен свободен! Я видел его в Нью-Йорке.

Она привстала, озадаченно глядя на него.

– Матушка, ты что, не веришь? – проговорил он, мягко положив ладонь ей на плечо.

Она воздела руки к небу и воскликнула:

– Слава Богу! Давайте возблагодарим Его.

Счастливые мать и сын расположились тем вечером у старого очага, говоря о том, как они гордятся друг другом и как докажут миру, что способны позаботиться о себе, как много лет заботились о других.

После добрая женщина упала на колени и излила душу в молитве. Затем Филиппу пришлось сесть и повторить ей слово в слово все, что говорил Бенджамин. Он рассказал обо всем; не стал лишь упоминать о том, каким больным и бледным был в тот момент ее любимец. Да и зачем расстраивать ее, коль она не могла ничем помочь?

Эта мужественная старая женщина продолжала упорно трудиться, надеясь спасти кого-нибудь из остальных детей. Через некоторое время ей удалось выкупить Филиппа. Она уплатила восемьсот долларов и вернулась домой с драгоценным документом, обеспечивавшим его свободу. Счастливые мать и сын расположились тем вечером у старого очага, говоря о том, как они гордятся друг другом и как докажут миру, что способны позаботиться о себе, как много лет заботились о других. Ту беседу все мы завершили словами: «Кто желает быть рабом, тот пусть будет рабом».

V

Испытания девичества

В первые годы служения в семье доктора Флинта я привыкла получать часть тех же послаблений, что и дети хозяйки. Хотя мне такое положение вещей казалось не более чем справедливым, я была благодарна и старалась отвечать на доброту преданным исполнением обязанностей. Но ныне я вступила в свой пятнадцатый год – печальное время в жизни девушки-рабыни. Хозяин начал нашептывать мне на ухо мерзости. Как бы юна я ни была, не знать об их значении было невозможно. Я старалась встречать их безразличием или презрением. Возраст хозяина, моя крайняя юность и страх, что о его поведении донесут бабушке, заставляли его не выходить за рамки подобного обращения много месяцев. Доктор был хитрец и в достижении целей прибегал к разным способам. Иногда у него случались бурные, устрашающие вспышки, заставлявшие дрожать его жертв; порой он напускал на себя притворную мягкость, которая, по его мысли, должна была привести их к покорности. Из этих двух настроений я предпочитала буйное, пусть оно и приводило меня в трепет. Он, не жалея сил, старался разрушить те чистые принципы, что привила мне бабушка. Он населял мой юный ум нечистыми образами, такими, которые выдумать могло лишь порочное чудовище. Я отворачивалась с отвращением и ненавистью. Но доктор Флинт был хозяином. Приходилось жить с ним под одной крышей, где на моих глазах мужчина сорока годами старше изо дня в день нарушал самые священные заповеди природы.

Он говорил, что я – его собственность, что я должна покоряться его воле во всем. Моя душа восставала против этой гнусной тирании. Но куда могла я обратиться за защитой? Не имело значения, была ли рабыня черна, как черное дерево, или бела, как хозяйка. В обоих случаях закон не защищал ее от оскорблений, от насилия и даже от смерти; все это обрушивали на нее демоны, принявшие человеческую форму.

Он говорил, что я – его собственность, что я должна покоряться его воле во всем. Моя душа восставала против этой гнусной тирании.

Хозяйка, которой полагалось защищать беспомощную жертву, не питала к ней никаких иных чувств, кроме ревности и ярости. Унижения, несправедливости, пороки, порожденные рабством, превосходят все, что я способна описать. Они больше, чем то, во что вы, мои читатели, были бы готовы поверить. Конечно, если бы вы сочли правдой хотя бы половину того, что рассказывают вам о беспомощных миллионах, страдающих в этой жестокой неволе, вы, северяне, не стали бы помогать затягивать это ярмо. Вы бы отказались делать за рабовладельца на своей собственной земле ту гнусную и жестокую работу, которую выполняют за него на юге специально натасканные гончие псы и белые из самого низшего класса.

Годы несут людям достаточно грехов и скорбей; но в рабстве они омрачают самый рассвет жизни. Даже маленькая девочка, которая привыкла прислуживать хозяйке и ее детям, узна́ет, не достигнув двенадцати лет, почему хозяйка ненавидит какую-то из рабынь. Вполне вероятно, среди них окажется и мать девочки. Она выслушивает яростные взрывы ревнивой страсти и не может не понимать, в чем причина. Она преждевременно познает зло этого мира. И вскоре научится дрожать, едва заслышав поступь хозяина. Ей придется осознать, что она больше не ребенок. Если Бог одарил ее красотой, это окажется величайшим проклятием. То, что в белой женщине побуждает окружающих к восхищению, лишь ускоряет падение рабыни. Я знаю, некоторых рабство низвело до слишком скотского состояния, чтобы осознавать униженность положения; но многие чувствуют его весьма остро и содрогаются при воспоминании. Я не могу выразить, как сильно страдала в присутствии этих несправедливостей, какую боль мне до сих пор причиняют воспоминания. Хозяин подстерегал меня на каждом шагу, напоминая, что я принадлежу ему, и клялся небесами и землей, что принудит меня покориться. Если после целого дня неустанных трудов я выходила глотнуть свежего воздуха, его шаги преследовали меня. Если опускалась на колени у могилы матери, на меня падала его тень. Сердечная легкость, коей одарила меня природа, отяготилась печальными предчувствиями. Другие рабы в доме хозяина заметили перемену. Многие жалели меня, но никто не осмеливался спросить о причине. Да и нужды не было. Они слишком хорошо знали о греховных делах, творившихся под этим кровом, и сознавали, что разговоры о них – проступок, который никогда не оставался безнаказанным.

Как мечтала я о наперснике, которому могла бы излить душу! Я отдала бы весь мир за то, чтобы приникнуть головою к верной груди бабушки и поведать ей обо всех злосчастьях. Но доктор Флинт клялся, что убьет меня, если не буду нема, как могила. Кроме того, хотя бабушка была для меня всем, я боялась ее не меньше, чем любила. Я привыкла оглядываться на нее с уважением, граничившим с благоговением. В силу крайней юности мне казалось постыдным рассказывать о таких нечистых вещах, поскольку я знала: в вопросах этих она весьма строга. Более того, она была женщиной боевитой. Обычно манеры ее отличались мягкостью и спокойствием, но стоило возбудить негодование – и утихомирить его было не так-то легко. Мне рассказывали, что однажды она гналась за белым джентльменом с заряженным пистолетом в руке, потому что тот оскорбил одну из ее дочерей. Я страшилась последствий неистового взрыва, гордость и страх налагали печать на мои уста. Но хоть я не поверяла ей печали и даже уклонялась от ее бдительного ока и расспросов, близкое присутствие служило некоторой защитой. Хоть она прежде и была рабыней, доктор Флинт опасался ее. Он страшился жгучих упреков. Более того, бабушку знали, покровительствовали ей многие в округе, а он не желал делать свою подлость достоянием публики. Мне повезло, что жила я не на дальней плантации, а в городке не столь большом, чтобы обитатели не знали о делах друг друга. Как бы плохи ни были законы и обычаи рабовладельческого общества, доктор, будучи человеком, благосостояние коего зависело от профессии, почитал благоразумным сохранять внешнюю видимость приличий.

О, сколько дней и ночей провела я по вине этого человека в страхе и печали! Читатели, я веду правдивый рассказ о том, сколько выстрадала в рабстве, не ради возбуждения сочувствия к себе. Я делаю это, дабы возжечь в ваших сердцах пламя сострадания к моим сестрам, все еще пребывающим в неволе, страдающим так, как некогда я.

Однажды видела я двух прекрасных детей, игравших вместе. Одна из них была светловолосой белой девочкой; другая – ее рабыней, а также сестрой. Видя, как обнимали они друг друга, и слыша радостный смех, я с тоской отвернулась. Я предвидела неизбежный удар, что вскоре обрушится на сердце маленькой рабыни. Я знала, как скоро смех сменится вздохами. Светловолосая выросла в еще более прекрасную женщину. От детства до женственности путь ее был усеян цветами и осенен солнечным небом. Вряд ли хоть один день в ее жизни был омрачен тучами, пока солнце не поднялось утром перед ее свадьбой.

Благослови Бог всех, кто трудится во имя дела человечности, где бы они ни были!

А как эти годы обошлись с ее сестрой-рабыней, маленькой подружкой детства? Она тоже стала весьма хороша собою, но цветы и солнечный свет были не для нее. Она пила из той чаши греха, стыда и страданий, из которой принуждена пить ее раса.

Почто же молчите вы – вольные сыны и дочери Севера, – видя подобное? Отчего запинаются языки ваши, когда надо выступить за правое дело? О, если бы только обладала я бо́льшими способностями! Увы, сердце мое слишком полно, а перо мое слишком слабо! Есть на свете благородные мужчины и женщины, что вступаются за нас, стремясь помочь тем, кто сам себе помочь не может. Благослови их Бог! Дай Бог им силы и мужества продолжать их труды! Благослови Бог всех, кто трудится во имя дела человечности, где бы они ни были!

VI

Ревнивая хозяйка

Я бы десять тысяч раз предпочла, чтобы дети мои были полуголодными побирушками из Ирландии, чем самыми холеными рабами в Америке. Я скорее влачила бы жизнь на хлопковой плантации, пока могила не раскрыла бы свой зев, чтобы дать мне покой, чем жила с беспринципным хозяином и ревнивой хозяйкой. Доля преступника в исправительном заведении и та предпочтительнее. Он может раскаяться, отречься от неправедных путей и обрести покой; но не так обстоит дело с рабыней, полюбившейся хозяину. Ей не дозволено иметь гордости. Для нее считается преступлением желание быть добродетельной.

Миссис Флинт разобралась в характере мужа еще до моего рождения. Она могла использовать это знание, дабы давать советы и защиту юным и невинным рабыням, но к ним она сочувствия не питала. Девушки были объектами вечных подозрений. Она следила за супругом с неустанной бдительностью; но тот понаторел в способах этого избегать. Что не находилось случая сказать словами, он показывал знаками, изобретая их больше, чем могли бы измыслить в приюте для глухих и немых. Я пропускала их мимо, словно не могла сообразить, что он имеет в виду; многие были проклятиями и угрозами, обрушенными на меня за глупость. Однажды доктор поймал меня за стараниями научиться писать. Он нахмурился, словно был не слишком доволен; но потом, полагаю, пришел к выводу, что такое достижение может помочь в осуществлении его любимого замысла. Вскорости в руки мне стали попадать записки. Я возвращала их со словами:

– Я не могу прочесть это, сэр.

– Правда? – отзывался он. – Тогда придется самому прочесть это тебе.

Доктор всегда завершал чтение вопросом: «Ты все поняла?» Порой жаловался, что в чайной комнате слишком жарко, приказывая подать ему ужин на маленький столик на веранде. Усаживался там с самодовольной улыбкой и велел мне встать рядом и отгонять мух. Ел он очень медленно, делая паузы между порциями пищи, которые отправлял в рот. Эти промежутки использовались для многословных описаний счастья, которое я столь глупо отталкиваю, и угроз наказания, к которому приведет мое упрямое неповиновение. Он много хвастал сдержанностью, которую проявлял в отношении меня, и напоминал, что терпению есть предел. Когда удавалось уклониться от его речей дома, он приказывал явиться в его городской кабинет, дабы выполнить поручение. Придя туда, я была обязана стоять и слушать то, что он считал уместным адресовать мне. Порой я столь открыто выражала презрение, что он впадал в неистовую ярость, и оставалось только дивиться, что он не поднимает на меня руку. Поставленный в определенные условия, доктор, верно, полагал, что для него лучшая тактика – быть терпеливым. Но с каждым днем положение вещей делалось все хуже. В отчаянии я сказала, что должна обратиться к бабушке за защитой и непременно сделаю это. Он в ответ пригрозил смертью и кое-чем хуже, если я пожалуюсь. Как ни странно, я не теряла надежды. Природа наделила меня жизнерадостностью, и я всегда продолжала верить, что мне так или иначе удастся выскользнуть из его хватки. Как и многие бедные простодушные рабыни, окружавшие меня, я верила, что какие-то нити радости еще будут вплетены в мою темную судьбу.

Природа наделила меня жизнерадостностью, и я всегда продолжала верить, что мне так или иначе удастся выскользнуть из его хватки.

Я вступила в шестнадцатый год жизни, и с каждым днем становилось очевиднее: мое присутствие нестерпимо для миссис Флинт. Они с супругом часто обменивались гневными словами. Он никогда не наказывал меня сам и не позволял это делать другому. Получить удовлетворение с этой стороны ей было не суждено; но, когда она пребывала в гневе, никакое на свете слово не было настолько отвратительным, чтобы она не могла им в меня бросить. Однако я, которую она презирала с такой злобой, питала к ней куда бо́льшую жалость, чем ее собственный муж, чьим долгом было делать счастливой ее жизнь. Я ни разу не согрешила, да и не желала согрешить против нее, и одно-единственное доброе слово из ее уст повергло бы меня к ее стопам.

После многократных ссор между доктором и женой он объявил о намерении забрать младшую дочь, которой было тогда четыре года, чтобы она спала в его комнатах. Возникла необходимость одной из служанок ночевать в той же комнате, дабы оказаться под рукой, если дитя заворочается во сне. Для этой службы была избрана я, и мне сообщили, с какой целью все это затеяно. Умудряясь, насколько это возможно, держаться на виду у людей, в дневное время я до сих пор успешно избегала хозяина, хотя он не раз подносил к моему горлу бритву, чтобы заставить изменить линию поведения. По ночам я спала под боком у своей тетки, где чувствовала себя в безопасности. Доктор был достаточно предусмотрителен, чтобы не входить в ее комнату. Она была стара и много лет проработала в семье. Более того, он, как человек женатый и уважаемый профессионал, почитал нужным сохранять некоторую степень приличия. Но теперь решился удалить это препятствие и думал, что спланировал все так, чтобы избежать подозрений. Он прекрасно сознавал, как высоко я ценила убежище под боком старой женщины, и преисполнился решимости лишить меня его.

В первую ночь доктор оставил дочь в комнате одну. На следующее утро мне велели вечером того же дня заступить на пост няньки. Но благое Провидение вмешалось с пользой для меня. Днем миссис Флинт прослышала об этом назначении, и в доме разразилась гроза. Я возрадовалась, слыша, как она бушевала.

Через некоторое время хозяйка послала за мной с повелением прийти в ее комнату. Первым делом она спросила:

– Знала ли ты, что теперь должна спать в комнате доктора?

– Да, мэм.

– Кто тебе сказал?

– Хозяин.

– Будешь ли ты честно отвечать на все вопросы, которые я тебе задам?

– Да, мэм.

– Тогда скажи мне, если надеешься заслужить прощение: виновна ли ты в том, в чем я тебя обвинила?

– Нет.

Она вручила мне Библию и велела:

– Положи руку на сердце, поцелуй эту священную книгу и поклянись перед Богом, что говоришь мне правду.

Я принесла клятву, которую она требовала, и сделала это с чистой совестью.

– Ты взяла святое Божье слово, дабы засвидетельствовать свою невиновность, – сказала она. – Если ты обманула меня, берегись! А теперь возьми этот табурет, сядь, смотри мне прямо в лицо и рассказывай обо всем, что происходит между тобой и хозяином.

Я сделала, как было велено. Пока я продолжала рассказ, она часто менялась в лице, рыдала, порою стонала. Тон ее слов был столь печален, что я была тронута ее скорбью. Слезы навернулись на глаза, но вскоре я убедилась, что ее эмоции рождены гневом и уязвленной гордостью. Она чувствовала, что брачные обеты осквернены, достоинство оскорблено, но не имела никакого сострадания к жертве вероломства мужа. Она жалела себя как мученицу, но была не способна сочувствовать тому состоянию стыда и страдания, в которое была ввергнута несчастная, беспомощная рабыня. Однако, вероятно, в ней все же проснулась какая-то доля чувств, ибо, когда беседа закончилась, она заговорила со мной по-доброму и обещала защитить. Меня бы весьма утешило обещание, будь хоть какая-то уверенность в нем, но опыт жизни в рабстве взрастил недоверие. Она была женщиной не слишком утонченной и плохо умела контролировать страсти. Я была предметом ее ревности и, как следствие, ненависти и знала, что не могу рассчитывать на доброту. Я не могла ее винить. Жены рабовладельцев чувствуют то же самое, что другие женщины в сходных обстоятельствах. Огонь ее темперамента разгорался от крохотных искр, и теперь пламя набрало такую силу, что доктору пришлось отказаться от задуманного.

Я знала, что запалила факел, и ожидала, что впоследствии от него же и пострадаю; но была слишком благодарна хозяйке за своевременную помощь, чтобы об этом переживать. Теперь она велела мне ночевать в комнате, прилегавшей к ее собственной. Там я стала предметом особой заботы, хоть это и доставляло ей определенные неудобства, ибо она провела не одну бессонную ночь, следя за мною. Иногда я просыпалась, открывала глаза и обнаруживала ее, склоненную надо мной. Бывало, хозяйка нашептывала мне спящей на ухо так, словно это ее муж разговаривал, и слушала, что я отвечу. Если случалось таким образом напугать меня, она крадучись ускользала, а на следующее утро говорила, что я разговаривала во сне, и спрашивала с кем. Наконец, я начала опасаться за собственную жизнь. Она часто оказывалась под угрозой, и можете представить – даже лучше, чем я способна описать, – какое это неприятное ощущение, когда просыпаешься глухой ночью и обнаруживаешь, что над тобой склонилась ревнивая женщина. Но каким бы ужасом это ни было, я опасалась, что со временем он уступит место еще большему.

Наконец хозяйке наскучили полночные бдения, ибо удовлетворения они не принесли. Миссис Флинт сменила тактику и теперь прибегла к другому трюку – обвинила хозяина в преступлении в моем присутствии, и в качестве автора обвинения назвала меня. К моему крайнему изумлению, тот ответил:

– Я в это не верю; но, если она все же призналась в этом, значит, ты пытала ее, понуждая разоблачить меня.

Пытала, понуждая разоблачить! Воистину, Сатане нетрудно было бы различить цвет его души! Я понимала, с какой целью он устроил это лживое представление. Оно должно было показать, что я ничего не выиграла, обратившись за защитой, власть по-прежнему в его руках. Мне стало жаль миссис Флинт. Она была его второй женой, намного моложе, а этот седовласый негодяй был способен истощить терпение и намного более мудрой и благородной женщины. Хозяйка была совершенно сбита с толку и не понимала, что делать дальше. Она бы с удовольствием велела выпороть меня за предполагаемую ложную клятву, но, как я уже говорила, доктор никому не позволял меня трогать. Этот старый греховодник был опытным дипломатом. Применение плети могло привести к слухам, которые разоблачили бы его в глазах детей и внуков. Как часто радовалась я, что живу в городке, где все жители знают друг друга! Живи я на отдаленной плантации или будь затерянной среди людского множества в густонаселенном городе, меня к этому дню уже не было бы в живых.

Тайны рабства скрываются не хуже секретов инквизиции. Хозяин, насколько было мне известно, являлся отцом одиннадцати рабов. Но осмеливались ли их матери рассказывать о том, кто был отцом их детей? Осмеливались ли другие рабы намекать на это иначе как между собой и шепотом? Нет, разумеется! Они слишком хорошо знали об ужасных последствиях.

Моя бабушка не могла не видеть вещей, которые возбуждали ее подозрения. Она переживала из-за меня и пробовала разнообразные способы меня выкупить, но всякий раз ответ был неизменный: «Линда мне не принадлежит. Она – собственность моей дочери, и я не имею законного права продавать ее». Какой совестливый человек! Он был слишком щепетилен, чтобы продать меня; зато никакая щепетильность не мешала ему совершать куда как худший грех против беспомощной юной девушки, помещенной под его опеку как собственность дочери. Иногда преследователь спрашивал, хотела бы я, чтобы меня продали. Я отвечала, что скорее предпочла бы быть проданной кому угодно, чем вести такую жизнь. В этих случаях он напускал на себя крайне обиженный вид и попрекал меня неблагодарностью. «Разве не взял я тебя в свой дом, не сделал компаньонкой собственных детей? – спрашивал он. – Разве я когда-нибудь обращался с тобой как с негритянкой? Я никогда не позволял наказывать тебя, даже в угоду хозяйке. И вот чем ты отплатила мне, неблагодарная девчонка!» Я отвечала, что у него есть собственные резоны защищать меня от наказания и что тот путь, которым он следует, заставляет хозяйку ненавидеть и преследовать меня. Если я рыдала, он говорил: «Бедное дитя! Не плачь! Не плачь! Я примирюсь за тебя с твоей хозяйкой. Лишь позволь мне договориться обо всем по-своему. Бедная, глупая девочка! Ты не ведаешь собственного блага. Я буду холить и лелеять тебя. Я сделаю из тебя леди. А теперь иди и подумай обо всем, что я обещал».

И я думала.

Он был слишком щепетилен, чтобы продать меня; зато никакая щепетильность не мешала ему совершать куда как худший грех против беспомощной юной девушки, помещенной под его опеку как собственность дочери.

Читатель, я не рисую воображаемых картин южного быта. Я рассказываю чистую правду. Однако, когда жертве удается спастись от дикого зверя рабства, северяне соглашаются играть роль гончих псов и загонять беглеца обратно в его логово, «полное костей мертвых и всякой нечистоты»[9]. Хуже того: они не только готовы выдавать дочерей замуж за рабовладельцев, но и гордятся, если удается. Бедные девушки питают романтические представления о солнечном крае и о цветущих лозах, круглый год осеняющих счастливый дом. Какое разочарование сулит им рок! Молодая жена вскоре узнаёт, что муж, в руки которого она отдала свое счастье, относится к брачным обетам безо всякого почтения. Дети всех оттенков кожи играют с ее собственными светлокожими малютками, и она прекрасно знает, что они рождены от него домашними служанками. Ревность и ненависть входят в украшенный цветами дом и лишают его всей чудесности.

Южанки часто выходят замуж, зная, что супруг – отец множества маленьких рабов. Их это не тревожит. Они считают таких детей собственностью, таким же предметом купли-продажи, как свиньи на плантации. Редко случается так, чтобы они не заставляли таких детей осознать это и не вручили их при первой же возможности работорговцу, таким образом спроваживая с глаз долой. Рада сказать, что из того правила есть некоторые достопочтенные исключения.

Я лично знакома с двумя женами-южанками, призвавшими мужей освободить тех рабов, с которыми они состояли в «родительских отношениях», и их просьбы были удовлетворены. Эти мужья краснели, видя высшее благородство натуры своих жен. Хотя те советовали лишь сделать то, что было их долгом, просьба завоевала уважение мужей и сделала их поведение более образцовым. Скрытности был положен конец, и уверенность заняла место недоверия.

Хотя этот дурной обычай умерщвляет нравственное чувство даже у белых женщин, оно не исчезает полностью. Я слыхала, как дамы-южанки говорят о подобных мужчинах: «Он не только не считает, что нет бесчестья в том, чтобы быть отцом негритят, но и не стыдится называть себя их хозяином. Вот что я скажу: с подобными вещами нельзя мириться ни в одном достойном обществе!»

VII

Возлюбленный

Зачем любить рабыне? Зачем позволять лозам сердца обвиваться вокруг предметов, которые может в любой момент отобрать рука насилия? Когда разлуку приносит смерть, благочестивая душа может склониться в смирении и сказать: «Не моя воля, но твоя да будет, о Господь!»[10] Но, когда удар наносит безжалостная рука человека, сколько бы страдания она ни причинила, трудно быть покорной.

Эти соображения не приходили мне в голову, когда я была девушкой. Юность есть юность. Я любила и тешила себя надеждой, что темные тучи вокруг меня покажут светлую сторону. Я забыла, что на моей родине тени слишком плотны, чтобы свет мог сквозь них проникнуть.

На той родине,

…где ум уж не мышленье,

Где каждый человек уже не человек,

Где слово уж не речь, а смех уж не веселье,

Где крики ужаса и вой со всех сторон,

Ответ удару вопль, ответ проклятью – стон,

И каждый терпит ад в своей отдельной келье.

(Джордж Байрон, «Жалоба Тасса»,

пер. Т. Щепкиной-Куперник)

Жил в нашей округе молодой плотник – цветной свободнорожденный. Мы были знакомы в детстве, а после того часто встречались. Между нами зародилась взаимная привязанность, и он предложил мне выйти за него замуж. Я любила его со всем пылом первой любви. Но когда пришла мысль, что я – рабыня и наши законы не дают разрешения на подобные браки, сердце упало. Возлюбленный хотел выкупить меня; но я знала, что доктор Флинт – человек слишком своенравный и деспотичный, чтобы согласиться на предложение. Он, я была уверена, стал бы всячески противиться, да и со стороны хозяйки не на что надеяться. Она с радостью избавилась бы от меня, но не таким способом. Для ее разума было бы облегчением, если бы она могла увидеть меня проданной в какой-нибудь отдаленный штат. Но выйдя замуж неподалеку от ее дома, я оказалась бы настолько же во власти ее мужа, насколько прежде, ибо муж рабыни не имеет власти защитить ее. Более того, хозяйка, как и многие другие, похоже, думала, что рабы не имеют прав ни на какие семейные узы, что они созданы лишь прислуживать семье. Как-то раз я слышала, как она на чем свет поносила молодую рабыню, сказавшую, что цветной мужчина желает сделать ее своей женою. «Да я велю с тебя шкуру содрать и засолить, милочка, – говорила она, – если еще хоть раз услышу об этом. Ты что, полагаешь, что я позволю тебе нянчить моих детей вместе с детьми от этого черномазого?» У девушки, которой она это говорила, был ребенок-мулат, разумеется, не признанный отцом. Бедный чернокожий, который любил ее, был бы горд признать беспомощного отпрыска.

Многочисленны и тревожны были мысли, что крутились в моей голове. Я не представляла, что делать. Сверх прочего, я желала избавить возлюбленного от оскорблений, что так глубоко ранили мою душу. Я поговорила об этом с бабушкой и частично поделилась своими страхами. Худшее я рассказывать не посмела. Она давно подозревала, что не все ладно, и я знала: подтверди я ее подозрения – и поднимется буря, которая приведет к крушению всех надежд.

Эта любовь-греза была мне поддержкой во многих испытаниях, и мысль, что она подвергнется риску внезапного исчезновения, была нестерпима.

Эта любовь-греза была мне поддержкой во многих испытаниях, и мысль, что она подвергнется риску внезапного исчезновения, была нестерпима. В нашей округе жила одна леди, близкая подруга доктора Флинта, которая часто бывала у него. Я питала к ней большое уважение, и она всегда демонстрировала дружелюбный интерес ко мне. Бабушка полагала, что она должна обладать большим влиянием на доктора. Я пошла к этой леди и рассказала свою историю. То, что мой возлюбленный – свободнорожденный, может оказаться большим препятствием, и я это понимаю, сказала я; но он хочет купить меня, и, если доктор Флинт согласится, уверена, избранник будет готов уплатить любую разумную цену. Эта леди знала, что миссис Флинт не любит меня; потому-то я отважилась предположить, что, вероятно, хозяйка одобрила бы мою продажу, поскольку это избавило бы ее от меня. Леди выслушала с добрым сочувствием и пообещала сделать все, что в ее силах, чтобы способствовать исполнению моих желаний. У нее состоялась беседа с доктором, и, полагаю, она честно вступалась за меня, но все усилия пропали втуне.

Как я теперь страшилась хозяина! Каждую минуту ожидала, что он призовет меня; но прошел день, а он так и не дал о себе знать. На следующее утро мне принесли сообщение: «Хозяин желает видеть тебя в кабинете». Я обнаружила дверь распахнутой настежь и на миг задержалась на пороге, глядя на ненавистного человека, который утверждал свое право повелевать мною – и телом, и душой. Я вошла, стараясь казаться спокойной. Мне не хотелось, чтобы он понял: сердце мое обливается кровью. Он пристально глядел на меня с выражением, которое, казалось, говорило: «Я почти решился убить тебя на месте». Наконец он нарушил молчание, и это явилось облегчением для обоих.

– Значит, желаешь замужества? – спросил он. – И за свободным черномазым?

– Да, сэр.

– Что ж, я вскоре покажу тебе, кто твой хозяин – я или тот черномазый, которого ты так почитаешь. Если тебе невтерпеж выйти замуж, можешь путаться с одним из моих рабов.

И в каком я была бы положении, будучи женой одного из его рабов, даже если бы это предложение было мне по душе?!

Я ответила:

– Неужели вы полагаете, сэр, что у рабыни не может быть своих предпочтений насчет замужества? Или думаете, что для нее все мужчины одинаковы?

– Ты любишь этого черномазого? – вдруг резко спросил он.

– Да, сэр.

– Как смеешь ты мне это говорить?! – воскликнул он в великой ярости. И почти сразу добавил: – Я полагал, ты лучшего мнения о себе и выше оскорблений подобных щенков.

На что я ответила:

– Если он щенок, то и я щенок, ибо оба мы принадлежим к негритянской расе. Для нас правильно и честно любить друг друга. Мужчина, которого вы зовете щенком, никогда не оскорблял меня, сэр, и он не стал бы любить меня, если бы не полагал меня добродетельной женщиной.

Доктор бросился на меня как тигр и нанес сокрушительный удар. Это был первый раз, когда он меня ударил, и страх не дал возможности сдержать гнев. Немного оправившись от последствий удара, я вскричала:

– Вы ударили меня за то, что я ответила честно! Как я вас презираю!

На несколько минут воцарилось молчание. Наверное, доктор решал, каким следует быть моему наказанию; или хотел дать время обдумать то, что́ я сказала и кому. Наконец он задал вопрос:

– Ты понимаешь, что ты сейчас произнесла?

– Да, сэр, но вы сами меня вынудили таким обращением.

– Знаешь ли ты, что я имею право делать с тобой, что вздумается, и могу убить тебя, если пожелаю?

– Вы уже пытались убить меня, и жаль, что не убили; но вы не имеете права делать со мной все, что пожелаете.

– Молчать! – вскричал он громовым голосом. – Небом клянусь, девчонка, ты чересчур забылась! Не сошла ли ты с ума? Если так, я скоро приведу тебя в чувство. Думаешь, любой другой хозяин стал бы терпеть от тебя то, что я стерпел этим утром? Многие хозяева убили бы тебя на месте. Как бы тебе понравилось оказаться в тюрьме за свою наглость?

– Я знаю, что вела себя неуважительно, сэр, – отозвалась я, – но вы меня до этого довели, я не смогла сдержаться. Что же до тюрьмы, там у меня было бы больше покоя, нежели здесь.

– Ты заслуживаешь того, чтобы туда и отправиться, – сказал он, – и чтобы с тобой обращались так, что ты позабыла бы значение слова «покой». Тебе это пошло бы на пользу. Сбило бы спесь. Но я пока не готов отправить тебя туда, несмотря на неблагодарность за всю мою доброту и терпение. Ты испоганила мне всю жизнь. Я хотел сделать тебя счастливой, а отплатила ты самой низкой неблагодарностью; но, хотя ты показала себя неспособной ценить мою доброту, я буду мягок с тобою, Линда. Я дам тебе еще одну возможность исправить характер. Если будешь хорошо себя вести и делать то, чего я требую, я прощу тебя и буду обращаться с тобой так, как обращался всегда. Но, если не будешь повиноваться, накажу тебя так же, как наказал бы самого мерзкого раба на плантации. Чтобы я больше не слышал даже имени этого черномазого! Если я когда-нибудь узнаю, что ты с ним разговаривала, я сдеру шкуру с вас обоих; а если поймаю его на своей земле, пристрелю, как пристрелил бы пса. Слышишь, что я говорю? Я преподам тебе урок насчет брака и свободных черномазых! А теперь убирайся, и пусть это будет последний раз, когда мне пришлось говорить с тобой на эту тему!

Читатель, ненавидел ли ты когда-нибудь? Надеюсь, что нет. И я ненавидела лишь раз – и верю, что больше никогда не буду ненавидеть снова. Кто-то назвал ненависть «атмосферой ада», и я полагаю, был прав.

Две недели доктор со мной не разговаривал. Он думал тем пристыдить меня, заставить почувствовать, что я обесчестила себя, принимая честные ухаживания уважаемого цветного мужчины и предпочтя их низким предложениям мужчины белого. Но хотя уста этого человека считали ниже своего достоинства обращаться ко мне, глаза были более чем красноречивы. Ни один зверь не следит за добычей пристальнее, чем он наблюдал за мной. Он знал, что я умею писать, хоть и не сумел заставить меня читать его письма, и теперь опасался, что я буду обмениваться ими с другим мужчиной. Через некоторое время он устал молчать, и для меня это стало источником новых печалей. Однажды утром в прихожей, собираясь выйти из дому, он исхитрился сунуть мне в руку записку. Я решила, что лучше прочесть ее самой и избавить себя от неприятных моментов, которые непременно настанут, когда он будет читать ее мне.

Кто-то назвал ненависть «атмосферой ада», и я полагаю, был прав.

В записке выражались сожаления о том ударе, который он мне нанес, и напоминание, что винить в этом я могу исключительно себя. Доктор надеялся, что я убедилась, какой вред наношу сама себе, вызывая его неудовольствие. Он писал, что принял решение отправиться в Луизиану; что ему следует взять с собой нескольких рабов и, согласно его намерению, я стану одной из них. Хозяйка останется дома; посему мне не следует ничего опасаться с ее стороны. Если я дорожу его добротой, то, по его уверениям, она будет расточаться на меня более чем щедро. Он просил обдумать предложение и дать ответ на следующий день.

Утром меня вызвали в его комнату с приказом принести ножницы. Я положила их на стол, а рядом с ними письмо. Доктор подумал, что это мой ответ, и не стал звать меня снова. Я, как обычно, занялась своей маленькой хозяйкой, провожая ее в школу и обратно. Он встретил меня на улице и велел зайти в кабинет. Когда я вошла, доктор показал мне письмо и спросил, почему я не ответила. Я сказала:

– Я собственность вашей дочери, и в вашей власти отсылать или забирать меня туда, куда вам заблагорассудится.

Он ответил, что рад слышать о моей готовности ехать и мы должны пуститься в путь в начале осени. У него была большая практика в нашем городке, и я была склонна думать, что он сочинил эту историю, просто чтобы напугать меня. В любом случае я приняла твердое решение ни за что не ехать с ним в Луизиану.

Лето миновало, и в начале осени старшего сына доктора Флинта отправили в Луизиану изучить возможности с видами на переезд. Эта новость меня не встревожила. Я прекрасно знала, что с ним меня не пошлют. Меня до сих пор не отправили на плантацию, и объяснялось это тем, что всем заправлял сын. Доктор ревновал к нему, к надсмотрщику, и эта ревность сдерживала его желание наказать меня, послав на работу в поле. Стоит ли удивляться, что я не гордилась такими защитниками? Что до надсмотрщика, к этому человеку я питала меньше уважения, чем к гончему псу, натасканному на рабов.

Молодой мистер Флинт привез нелестный отчет о Луизиане, и более о плане доктора я не слышала. Вскоре мой возлюбленный встретил меня на углу улицы, и я остановилась, чтобы поговорить с ним. Подняв глаза, я увидела, что хозяин наблюдает за нами из окна. Я поспешила домой, дрожа от страха. За мной послали немедленно с повелением идти в его комнату. Он встретил меня ударом.

– И когда же госпожа выходит замуж? – спросил доктор издевательским тоном. За этим вопросом последовал ливень бранных слов и проклятий. Как благодарна я была за то, что возлюбленный мой – свободный человек! Что мой тиран не властен высечь его кнутом за разговор со мною на улице!

Снова и снова крутила я в голове мысль, чем все кончится. Не было никакой надежды, что доктор согласится продать меня, какие бы условия ему ни предлагали. Он обладал железной волей и был полон решимости оставить меня при себе и завоевать. Возлюбленный был человеком разумным и религиозным. Несмотря на то что он мог получить разрешение жениться на мне, даже пока я была рабыней, этот брак не дал бы ему возможности защищать меня от хозяина. Он был бы несчастен, видя оскорбления, которым я непременно подверглась бы. А потом, если бы у нас родились дети, они должны были бы «следовать юридическому положению матери»[11]. Каким ужасным ударом это было бы для сердца свободного, разумного отца! Я чувствовала, что ради него не должна связывать его судьбу со своей несчастливой долей. Он собрался в Саванну, чтобы посмотреть небольшой земельный участок, оставленный ему в наследство дядей, и, как ни было трудно мне смирить чувства, я искренне умоляла его не возвращаться. Я советовала отправиться в свободные штаты, где язык у него был бы развязан и ум сослужил бы ему лучшую службу. Он оставил меня, все еще надеясь, что настанет день, когда меня можно будет выкупить. Для меня же светоч надежды погас. С мечтой девичества было покончено. Я была одинока и безутешна.

И все же пока еще не всего на свете лишилась. У меня по-прежнему были добрая бабушка и любящий брат. Когда он обвивал руками мою шею и заглядывал в глаза, словно пытаясь прочесть те горести, о коих я не смела рассказывать, я чувствовала, что мне еще есть кого любить. Но даже эту приятную эмоцию леденила мысль, что брата могут отобрать в любой миг по какой-нибудь внезапной прихоти хозяина. Если бы он знал, что мы любим друг друга, то наверняка возликовал бы, разлучив нас. Мы часто вместе строили планы, как бы перебраться на Север. Но, как заметил Уильям, это было легче сказать, чем сделать. За моими передвижениями следили весьма пристально, и у нас не было возможностей добыть денег, чтобы покрыть необходимые расходы. Что до бабушки, она была решительно против, чтобы ее дети принимались за подобные прожекты. Она не забыла страданий бедного Бенджамина и опасалась, что, если кто-то еще из детей попытается бежать, его ожидает такая же, а то и худшая судьба. По мне, ничто не могло быть страшнее тогдашней жизни. Я говорила себе: «Уильям должен быть свободен. Он отправится на Север, а я последую за ним». Многие сестры рабов лелеют такие же планы.

VIII

Какие мысли внушают рабам о Севере

Рабовладельцы гордятся собой как людьми честными; но, если бы случилось вам слышать невероятную ложь, которую они рассказывают рабам, вы питали бы мало уважения к их правдивости. Я женщина простая и говорю простым языком. Простите великодушно, но более мягких понятий я использовать не могу. Побывав на Севере, а потом возвратившись домой, они рассказывают рабам о беглецах, которых видели в свободных штатах, и утверждают, что те находятся в самом плачевном положении. Один рабовладелец как-то рассказывал, что видел мою подругу-беглянку в Нью-Йорке, и она умоляла забрать ее обратно к хозяину, ибо буквально умирала с голоду; нередко из еды у нее была лишь одна холодная картофелина на день, а в иные дни и того не случалось. Он утверждал, что отказался взять ее, поскольку знал, что хозяин рабыни не поблагодарит его за возвращение такой жалкой негодницы в его дом. Завершил он рассказ словами: «Такова кара, которую она навлекла на себя, сбежав от доброго хозяина».

Вся эта история была ложью от первого до последнего слова. Я впоследствии жила у этой подруги в Нью-Йорке, и обстоятельства ее были вполне обеспеченными. Она никогда не помышляла о возвращении в рабство. Многие рабы верят в подобные истории и думают, будто не стоит менять рабство на столь суровую свободу. Таких трудно убедить, что свобода могла бы сделать их людьми полезными и дать возможность защитить жен и детей. Будь эти язычники в нашей христианской земле не менее учеными, чем индусы, они мыслили бы иначе. Они знали бы, что свобода ценнее, чем жизнь. Они начали бы понимать собственные способности и напрягли бы силы, дабы стать истинными мужчинами и женщинами.

Но пока свободные штаты поддерживают закон, который извергает беглецов обратно в рабство, как могут рабы решиться быть мужчинами? Есть такие, которые стремятся защищать жен и детей от оскорблений хозяев; но те, у кого есть подобные чувства, имеют преимущества перед основной массой рабов. Они были частично цивилизованы и христианизированы благоприятными обстоятельствами. Некоторые даже достаточно смелы, чтобы говорить о таких чувствах хозяевам. О, если бы только их было больше!

Некоторые бедняги настолько обесчеловечены побоями, что молча убираются с дороги, предоставляя хозяевам свободный доступ к женам и дочерям. Вы полагаете, будто это доказывает, что чернокожий принадлежит к существам низшего порядка? А какими были бы вы, если бы родились и воспитывались рабами, имея в предках поколения рабов? Я признаю, что чернокожий человек действительно низок. Но что делает его таковым? Невежество, в котором белые люди принуждают его жить; пыточный кнут, который выбивает из него мужество; свирепые гончие псы Юга – и едва ли менее жестокие северные в человечьем обличье, которые приводят в исполнение закон о беглых рабах. Они делают эту работу.

Джентльмены-южане позволяют себе самые презрительные выражения в адрес янки, в то время как те, со своей стороны, соглашаются делать за них самую порочную работу – такую же, какой свирепые псы и презренные охотники на негров занимаются на родине. Когда южане ездят на Север, они гордятся тем, что оказывают северянам эту честь; но это нежеланный гость к югу от линии Мэйсона – Диксона[12], если только он не подавляет всякую мысль и чувство, расходящиеся с их «особенным государственным устройством». Просто молчания недостаточно. Хозяева не будут довольны, если не увидят еще большего подхалимства, и чаще всего их желаниям идут навстречу. Уважают ли за это северян? Полагаю, нет. Даже рабы презирают «северянина с южными принципами», а именно таких они чаще всего и видят. Когда северяне едут на Юг с целью осесть там, они показывают себя весьма способными учениками, в скором времени впитывая чувства и наклонности соседей, и обыкновенно превосходят учителей. Из северян и урожденных южан именно первые запомнились как самые суровые хозяева.

Видимо, они совесть успокаивают доктриной о том, что Бог создал африканцев рабами. Какая клевета на Отца нашего небесного, который «от одной крови произвел весь род человеческий»[13]! И потом, кто таковы африканцы? Кто может измерить количество англосаксонской крови, текущей в жилах американских рабов?

Я говорила об усилиях, которые прилагают работорговцы, чтобы создать у рабов скверное мнение о Севере; но, несмотря на это, умные сознают, что у них много друзей в свободных штатах. Даже у самых невежественных возникали сомнения. Они знали, что я умею читать, и часто спрашивали, видела ли я в газетах что-нибудь о белых людях на «большом Севере», которые пытаются добиться для них свободы. Некоторые полагали, что аболиционисты уже освободили их и свобода установлена законом, но хозяева не дают ввести закон в действие. Одна женщина умоляла меня добыть газету и прочесть ее от корки до корки. Она говорила, что муж рассказывал, как чернокожие люди послали весточку королеве «Мерики» о том, что все они – рабы; что она в это не поверила и отправилась в город Вашингтон поговорить с президентом. Они поругались; она пригрозила мечом и поклялась, что он непременно поможет ей всех освободить.

Та бедная, невежественная женщина полагала, что Америкой правит некая королева, которой подчиняется президент. Как жаль, что президент не подчиняется Ее Величеству Справедливости!

IX

Зарисовки о соседях-рабовладельцах

В сельской местности неподалеку от нас жил один плантатор, которого я буду называть мистером Литчем. То был человек низкого рода, необразованный, но очень богатый. У него было шесть сотен рабов, многих из которых он не знал в лицо. Его обширной плантацией управляли хорошо оплачиваемые надсмотрщики. На его землях были тюрьма и позорный столб для телесных наказаний, и какие бы жестокости ни творились там, никто не смел и слова сказать. Огромное богатство настолько действенно защищало плантатора, что его не призывали к ответу ни за какие преступления, даже за убийство.

Применяемые наказания были разнообразны. Чаще всего тело человека обвязывали веревкой и подвешивали над землей. Над ним разводили огонь, над которым подвешивали кусок жирной свинины. Пока мясо запекалось, раскаленные капли жира непрерывно стекали на обнаженную плоть. На своей плантации хозяин требовал весьма строгого соблюдения восьмой заповеди («не укради»). Зато грабеж соседей считался позволительным при условии, что злоумышленник исхитрялся избежать поимки или подозрений. Если же сосед выдвигал обвинение в краже против кого-либо из рабов, хозяин скандалил с соседом, уверяя, что у его рабов всего вволю, им нет никакой надобности воровать. Стоило соседу уехать, как обвиняемого вызывали и секли кнутом за недостаток скрытности. Если же раб крал у него самого хоть кусок мяса или початок кукурузы и его разоблачали, раба заковывали в цепи, бросали в тюрьму и держали там, пока плоть не слабела от голода и страданий.

Однажды паводок размыл винный погреб и мясохладобойню плантатора, унеся содержимое на мили прочь от плантации. Некоторые рабы проследили путь обломков и присвоили куски мяса и бутыли вина. Двоих поймали с поличным: окорок и спиртное нашли в хижинах. Их призвали на суд к хозяину. Не было произнесено ни слова, но дубинка повергла несчастных на землю. Ящик из неотесанных досок стал им гробом, а могилою – собачья яма. И снова никто ничего не сказал.

Убийство на плантации было столь обыденным делом, что хозяин боялся оставаться один после наступления темноты. Должно быть, верил в призраков.

Его брат, пусть и не равный по богатству, не отставал в жестокости. Его гончие были отлично натасканы. Псарня была просторной и вселяла ужас в рабов. Собак спускали на беглеца, и если они выслеживали его, то буквально отрывали куски плоти от костей. Когда рабовладелец умирал, крики и стоны были столь страшны, что привели в ужас его собственных приятелей. Последние слова были: «Я отправляюсь в ад; похороните мои деньги вместе со мной».

После смерти глаза его остались открыты. Чтобы смежить веки, на них положили серебряные доллары. И с ними похоронили. Из-за этого обстоятельства пошли слухи, что гроб был доверху набит деньгами. Трижды неизвестные вскрывали могилу и вытаскивали гроб. В последний раз тело нашли на земле, и на нем кормилась стая канюков. Его похоронили снова и поставили над могилой сторожа. Гробокопателей так и не нашли.

В нецивилизованных обществах жестокость заразна. Мистер Конант, сосед мистера Литча, однажды вечером вернулся из городка чуть навеселе. Личный слуга чем-то оскорбил его. Раба раздели, оставив на нем только рубаху, высекли и привязали к большому дереву перед домом. Все это происходило зимой, в ненастную ночь. Дул ледяной ветер, и сучья старого дерева трещали под тяжестью мокрого снега. Один из родственников слуги, боясь, что тот замерзнет насмерть, умолял позволить снять его; но хозяин не пожелал сжалиться. Слуга оставался в таком положении три часа, и к тому моменту как его срезали с дерева, был скорее мертв, чем жив. Другого раба, который украл свинью, чтобы утолить голод, подвергли ужасной порке. В отчаянии он попытался сбежать. Но проделав путь в две мили[14], настолько ослабел от потери крови, что решил, будто умирает. У него была жена, и он жаждал напоследок увидеться с ней. Поскольку ему было слишком плохо и он не мог держаться на ногах, мужчина прополз весь путь на четвереньках. Когда добрался до дома хозяина, была глубокая ночь. У него не было сил встать и отворить ворота. Он стонал и пытался звать на помощь. В той семье у меня жила подруга. Наконец крики несчастного достигли ее слуха. Она вышла и обнаружила его, распростертого на земле, у ворот. Подруга бегом вернулась в дом за помощью, и вместе с ней вышли двое мужчин. Они внесли раба внутрь и опустили на пол. Рубаха на спине представляла собой один сплошной кровяной сгусток. Взяв свиной жир, подруга освободила от ткани кровоточащую плоть. Она перевязала его, дала холодного питья и оставила отдыхать. Хозяин же сказал, что раб заслуживает еще сотни плетей. У него всю жизнь крали его собственный труд, а он однажды украл пищу, дабы утолить голод. Таково было преступление.

В нецивилизованных обществах жестокость заразна.

Еще одной соседкой была миссис Уэйд. На ее землях не было ни часу, чтобы кого-то не секли. Сии труды она начинала с рассветом и не прекращала до наступления ночи. Любимой пыточной был амбар. Там она лично порола рабов с неженской силою. Одна ее старая рабыня как-то раз говорила мне: «Дом миссус – сущий ад. Кажись, мне оттуда никогда не вырваться. Дни и ночи молюсь, чтоб помереть».

Хозяйка скончалась раньше той старухи и, умирая, просила мужа не позволить никому из рабов смотреть на нее после смерти. Рабыня, которая выкормила всех ее детей и все еще имела одно дитя на попечении, улучила момент и прокралась вместе с малюткой в комнату, где лежала покойная хозяйка. Она некоторое время смотрела на тело, потом занесла руку и нанесла покойнице две пощечины, приговаривая: «Вот теперь-то дьявол тебя прибрал!» Она забыла, что на нее смотрит ребенок. Девочка только-только начала говорить и сказала отцу: «А я видела ма, и нянюска удалила ма, вот так!» – стукнув по собственному личику маленькой ладошкой. Хозяин был поражен. Он не мог представить, как нянька сумела получить доступ в комнату, где лежала покойница, ибо лично запер дверь. Он стал расспрашивать рабыню. Та созналась, что слова ребенка – правда, и рассказала, как добыла ключ. Ее продали в Джорджию.

В детстве я знавала одну ценную рабыню по имени Черити и любила ее, как и все дети. Ее молодая хозяйка вышла замуж и забрала Черити в Луизиану. Ее маленького сына Джеймса продали доброму хозяину. Но тот запутался в долгах, и Джеймса продали снова, на сей раз богатому рабовладельцу, известному своей жестокостью. У этого человека Джеймс рос до совершеннолетия, обращались с ним как с собакой. После жестокой порки, чтобы спастись от дальнейших встреч с плетью, которыми ему грозили, он убежал в лес. Юноша был в самом жалком состоянии – с кровоточащей от ударов кожей, полуголый, полумертвый от голода, без средств для покупки хотя бы хлебной корки.

Через несколько недель после побега его поймали, связали и привезли обратно на плантацию. Хозяин счел заключение в тюрьме на хлебе и воде после сотен ударов плетьми слишком мягким наказанием для преступления бедного невольника. Посему велел надсмотрщику пороть раба, пока рука не устанет, а потом бросить между валами хлопкоочистительной машины, и пусть он лежит там столько же, сколько пробыл в лесу. Несчастного иссекли кнутом с ног до головы, потом обдали крепким рассолом, чтобы плоть не отмерла и быстрее исцелялась. Затем сунули в хлопкоочистительную машину, валы которой были приближены друг к другу настолько, что позволяли лишь поворачиваться набок, когда он не мог лежать на спине. Каждое утро присылали раба с куском хлеба и чашкой воды, которые тот ставил у машины так, чтобы бедняга мог дотянуться. Этому рабу под страхом сурового наказания запретили говорить с осужденным.

Миновали четыре дня, раб продолжал приносить хлеб и воду. На второе же утро он обнаружил, что хлеб исчез, а вода осталась нетронутой. Когда осужденный пробыл в хлопкоочистительной машине четыре дня и пять ночей, раб сообщил хозяину, что воду тот не пил четыре дня подряд, и эта ужасная вонь, которую заметили все, исходит из хлопкового дома. Послали надсмотрщика, чтобы тот разобрался. Когда машину развинтили, в ней было найдено мертвое тело, полусъеденное крысами и червями. Вероятно, крысы, что пожирали хлеб заключенного, глодали и плоть, пока жизнь не покинула его. Бедная Черити! Мы с бабушкой часто гадали, как ее любящее сердце перенесет это известие, если она вообще когда-либо узнает об убийстве сына. Мы были знакомы с ее мужем и знали, что Джеймс был похож на него мужественностью и умом. Именно из-за этих качеств оказалось так трудно быть рабом на плантации. Его положили в ящик из нестроганых досок и похоронили с меньшим сочувствием, чем было бы проявлено и к старому дворовому псу. Никто не задавал вопросов. Джеймс был рабом, и все полагали, что хозяин имеет право делать со своей собственностью все, что пожелает. И что ему было за дело до ценности какого-то там раба? У него таких сотни.

Окончив дневные труды, они должны были поторапливаться съесть свои жалкие порции пищи и быть готовыми погасить факелы из смолистых веток до девяти вечера, в каковой час надсмотрщик обходил земли. Он входил в каждую хижину, проверяя, легли ли мужья и жены в постели вместе, дабы мужчины от переутомления не засыпали в углу у печи и не оставались там до тех пор, пока утренний рожок не призовет их к дневным трудам. Женщины не считались ценностью, если только не пополняли неустанно рабское стадо владельца. Их ставили наравне с животными. Тот же хозяин убил выстрелом в голову женщину, которая совершила побег и была возвращена. Никто не призвал его к ответу. Если раб сопротивлялся порке, на него спускали псов, чтобы те рвали его. Хозяин, который все это делал, был человеком в высшей степени образованным и в обществе вел себя как истинный джентльмен. Еще он похвалялся родовым именем и христианской набожностью, хотя в действительности у Сатаны никогда не было более верного последователя.

Еще он похвалялся родовым именем и христианской набожностью, хотя в действительности у Сатаны никогда не было более верного последователя.

Я могла бы рассказать о других, столь же жестоких, как те, которых описала. Они не исключение из общего правила. Я не говорю, что гуманных рабовладельцев не существует. Такие отдельные личности действительно есть, невзирая на ожесточающее влияние окружения. Но они «подобны ангельским визитам – и столь же редки»[15].

Я знала одну молодую леди, принадлежавшую к этим редким образчикам среди человечества. Она была сиротою и получила в наследство рабов – женщину и ее шестерых детей. Их отец был свободным. У них был уютный собственный дом, родители и дети жили вместе. Мать и старшая дочь служили хозяйке днем, а по вечерам возвращались в свое жилище, расположенное на хозяйских землях. Молодая леди была весьма благочестива, и религиозность была непритворной. Она учила рабов вести праведную жизнь и желала, чтобы они наслаждались плодами своих трудов. Ее религия не была нарядом, надеваемым в воскресенье и затем откладываемым в сторону до следующего воскресного дня. Старшая дочь рабыни-матери была сговорена за свободного мужчину, и за день до свадьбы добрая хозяйка освободила ее, дабы брак имел законное основание.

Слухи говорили, что молодая леди питала неразделенные чувства к мужчине, который решился вступить в брак по расчету. Со временем умер богатый дядя этой леди. Он оставил шесть тысяч долларов двоим сыновьям от цветной женщины, а остальную собственность – племяннице-сироте. Металл вскоре притянул к себе магнит. Леди и ее весомый кошель стали принадлежать ее возлюбленному. Она предложила дать вольную рабам, сказав им, что ее брак может произвести нежданные перемены в их судьбе, а она желает с гарантией позаботиться об их счастье. Они отказались принять свободу, отвечая, что она всегда была им лучшим другом и они нигде не смогут быть счастливы без нее. Я не удивилась. Я часто видела этих людей в их уютном доме и думала, что во всем городке нет семьи счастливее. Они никогда не ощущали бремени рабства и убедились в его реальности лишь тогда, когда было слишком поздно.

Когда новый хозяин объявил семью своей собственностью, отец семейства пришел в ярость и обратился к хозяйке за защитой. «Я ничего не могу сделать для вас, Гарри, – ответила она. – У меня более нет власти, которой я обладала еще неделю назад. Я сумела добиться свободы для твоей жены, но не могу получить ее для детей». Несчастный отец поклялся, что никто не отберет у него детей. Он несколько дней прятал их в лесу; но их нашли и забрали. Отца бросили в тюрьму, а двух старших мальчиков продали в Джорджию. Одну девочку, которая была слишком мала, чтобы быть полезной хозяину, оставили с безутешной матерью. Других троих дочерей забрали на плантацию хозяина. Старшая вскоре стала матерью, и когда жена рабовладельца взглянула на дитя, горько возрыдала. Она поняла, что собственный муж осквернил чистоту, которую она столь тщательно насаждала среди рабов. У той же рабыни родился второй ребенок от хозяина, а затем он продал всех брату. Она родила от этого брата двоих детей и вновь была продана. Вторая сестра сошла с ума. Жизнь, которую она принуждена была вести, лишила ее рассудка. Третья стала матерью пятерых дочерей. Перед рождением четвертой благочестивая хозяйка умерла. До последнего часа она осыпала рабов всеми милостями, какие позволяли ей оказывать злосчастные обстоятельства. Она упокоилась с миром, счастливая закрыть глаза для жизни, которую наполнил мучениями тот самый мужчина, которого она любила.

Этот человек промотал полученное состояние и стремился поправить дела вторым браком; но однажды после ночи пьяного разгула был найден мертвым. Его называли добрым хозяином, ибо он кормил и одевал рабов лучше, чем большинство других рабовладельцев, и свист кнута слышался на его плантации не так часто, как на других. Если бы не рабство, он мог бы быть лучшим человеком, а его жена – более счастливой женщиной.

Никакое перо не способно дать достойное описание всепроникающей испорченности, порождаемой рабством.

Никакое перо не способно дать достойное описание всепроникающей испорченности, порождаемой рабством. Девушка-рабыня воспитывается в атмосфере вседозволенности и страха. Кнут и гнусные речи хозяина и его сыновей – учителя ее. Когда ей исполняется четырнадцать-пятнадцать лет, ее владелец, или его сыновья, или надсмотрщик, а то и все разом начинают подкупать ее подарками. Если не удается достичь цели этим путем, ее секут или голодом заставляют покориться их воле. Может быть, у нее есть религиозные принципы, внушенные благочестивой матерью или бабушкой, а то и доброй хозяйкой; у нее может быть возлюбленный, чье доброе мнение и душевный покой дороги ее сердцу; или распутные мужчины, имеющие над нею власть, могут быть ей слишком противны. Но сопротивление бесполезно.

Букашки бедной

Тщетная борьба. Единым днем

Вся жизнь мелькнет – и больше нет ее![16]

Сыновья рабовладельца, разумеется, еще в детстве оказываются испорчены нечистыми влияниями, окружающими их со всех сторон. Да и дочери хозяина не всегда от этого ускользают. Порой суровое воздаяние обрушивается на рабовладельца за те обиды, что он чинит дочерям рабов. Белые дочери с раннего возраста слышат, как ссорятся родители из-за какой-нибудь рабыни. Это возбуждает любопытство, и вскоре они узнают причину ссор. За ними ухаживают девушки-рабыни, совращенные их отцом; они слышат такие разговоры, каких никогда не должны слышать девичьи – да и чьи угодно – уши. Они знают, что рабыни подвластны отцу во всем; и в некоторых случаях применяют ту же власть к рабам-мужчинам. Я лично видела хозяина такого дома, который прятал глаза от стыда, ибо в округе было известно: дочь его выбрала одного из нижайших рабов на плантации в отцы его внуку. Ей не пришлись по душе ни равные, ни даже более умные слуги. Она выбрала самого бессловесного, к коему могла применять власть с наименьшим страхом разоблачения. Отец, наполовину обезумев от ярости, желал отомстить чернокожему преступнику; но дочь, предвидя бурю, успела дать рабу вольную и выслала прочь из штата.

В таких случаях младенца либо душат, либо отсылают туда, где никто не будет знать его историю. Но если белый родитель отец, а не мать, такого отпрыска ничтоже сумняшеся растят на продажу. Если девочка, то я уже достаточно ясно указала, какой будет ее судьба.

Вы можете верить моим словам, ибо я пишу лишь то, о чем мне известно. Я двадцать один год просидела в этой клетке. Я могу свидетельствовать по собственному опыту и наблюдению, что рабство – такое же проклятие для белых, как и для черных. Оно делает белых отцов жестокими и сладострастными, сыновей – насильниками и распутниками, оно заражает дочерей и причиняет страдания женам. Что же до цветной расы, требуется более талантливое перо, нежели мое, чтобы описать крайность их страданий, глубину унижения.

Однако, кажется, мало кто из рабовладельцев осознает, сколь широко распространено падение нравов, вызванное порочной системой. Они ведут беседы об испорченных урожаях хлопка, а не об испорченности душ собственных детей.

Если хотите убедиться в мерзостях рабства, поезжайте на любую южную плантацию и назовитесь работорговцем. От вас ничего не скроют, и вы увидите и услышите вещи, которые покажутся немыслимыми между людьми, обладающими бессмертными душами.

X

Гибельный рубеж в жизни девушки-рабыни

После того как мой возлюбленный уехал, доктор Флинт замыслил новый план. Похоже, ему пришло в голову, что мой страх перед хозяйкой – главное препятствие на его пути. В самом откровенном тоне он сообщил, что собирается построить для меня маленький домик в уединенном месте, в нескольких километрах от городка. Я содрогнулась, но была принуждена слушать, пока он расписывал намерение подарить мне собственный дом и сделать из меня леди.

До сих пор мне удавалось спасаться от страшной судьбы, всегда держась в гуще людей. Бабушка однажды выговорила за меня хозяину. Она сказала самым недвусмысленным языком, что́ думает о его характере, и в округе вовсю гуляли сплетни о наших делах, в которые немалый вклад вносила неприкрытая ревность миссис Флинт. Когда хозяин сказал, что собирается построить дом и может сделать это без особых хлопот и расходов, я поначалу питала надежду, что случится что-то такое, расстроившее его планы; но вскоре услышала: строительство дома началось. Я поклялась перед Создателем никогда не входить в его двери: лучше трудиться на плантации от рассвета до заката, жить и умереть в тюрьме, чем влачить изо дня в день существование, что хуже смерти. Я решила, что хозяин, которого я так ненавидела и презирала, который убил надежды моей юности и превратил жизнь в пустыню, не должен после столь долгой борьбы добиться наконец успеха и попрать пятою свою жертву. Я была готова сделать что угодно, только бы нанести ему поражение. Но что я могла сделать? Я думала и думала, пока не отчаялась – и тогда бросилась в бездну.

И ныне, читатель, я перехожу к тому периоду в своей несчастливой жизни, который с радостью забыла бы, если бы могла. Это воспоминание наполняет меня печалью и стыдом. Мне больно рассказывать о нем, но я обещала поведать правду – и буду делать это, чего бы мне она ни стоила. Я не буду пытаться жаловаться на принуждение со стороны хозяина, ибо это было не так. Не могу я и сослаться на собственное неведение или недомыслие. Годами хозяин всячески старался замарать мой разум гнусными образами и уничтожить чистые принципы, внушенные бабушкой и доброй хозяйкой детства. Влияния рабства оказали то же воздействие, что и на других юных девушек; они сделали меня преждевременно опытной в том, что касалось греховного устройства мира. Я знала, что делала, и сделала это с намеренным расчетом.

Но вы, счастливые женщины, чья чистота была под защитой с самого детства; вы, свободные выбирать предметы нежных чувств; вы, чьи дома защищены законом, не судите бедную безутешную рабыню слишком сурово!

Но вы, счастливые женщины, чья чистота была под защитой с самого детства; вы, свободные выбирать предметы нежных чувств; вы, чьи дома защищены законом, не судите бедную безутешную рабыню слишком сурово! Будь рабство отменено, и я могла выйти за мужчину по своему выбору; я могла иметь дом, защищенный законами; была бы избавлена от мучительной необходимости признаваться в том, что сейчас расскажу; но все возможности уничтожило рабство. Я хотела блюсти себя в чистоте и при самых враждебных обстоятельствах изо всех сил старалась сохранить самоуважение. Однако я в одиночку билась в мощной хватке демона Рабства, и это чудовище оказалось слишком сильным. Мне казалось, я покинута Богом и людьми, все мои усилия должны пропасть втуне; и я сделалась безрассудна в своем отчаянии.

Я уже говорила, что преследования доктора Флинта и ревность его супруги дали повод для сплетен в соседстве. Среди прочего это привело к тому, что некий белый неженатый джентльмен прознал об обстоятельствах, в коих я оказалась. Он был знаком с бабушкой и часто заговаривал со мной на улице, проявляя участие и задавая вопросы о хозяине, на которые я давала частичные ответы. В беседах он выражал великое сочувствие и желание оказать помощь. Он постоянно искал возможностей для встреч и часто писал. Я была бедной рабыней, всего пятнадцати лет от роду.

Такое внимание со стороны высшего, бесспорно, льстило мне, ибо человеческая натура для всех едина. Я ощущала благодарность за сочувствие, а добрые слова приободряли. Мне казалось, это прекрасно – иметь такого друга. Постепенно и более теплые чувства прокрались в сердце. Он был образованным и красноречивым джентльменом – слишком красноречивым, увы, для бедной рабыни, которая ему доверилась. Конечно же, я видела, к чему это идет. Я знала, какая непреодолимая пропасть разделяет нас; но быть предметом интереса мужчины, который неженат и не ее хозяин, тешило гордость и чувства рабыни – если в ее бедственном положении оставалось место для какой-либо гордости и чувств. Отдавать себя добровольно, а не уступая принуждению, не так унизительно. Есть нечто родственное свободе в том, чтобы иметь любовника, не имеющего власти над тобой, кроме той, которую он получает благодаря доброте и привязанности. Хозяин может обращаться с тобою так грубо, как ему угодно, и ты не смеешь возразить; более того, грех с неженатым мужчиной кажется не столь большим, как с тем, у кого есть жена, которую он делает несчастной. Пусть во всем этом есть доля софистики, но положение рабыни попирает принципы нравственности и, более того, делает их применение невозможным.

Когда я узнала, что хозяин начал строить тот уединенный домик, другие чувства смешались в душе с теми, что я уже описала. Мстительность и расчетливый интерес прибавились к польщенному тщеславию и искренней благодарности за доброту. Я знала, что ничто не приведет доктора Флинта в такую ярость, как знание, что я предпочла другого, и в победе над тираном, хоть бы и в такой малости, определенно что-то было. Я думала, он сам пожелает отомстить, продав меня, и была уверена, что мистер Сэндс меня купит. Он был великодушнее и чувствительнее, нежели хозяин, и я полагала, что от него с легкостью получу свободу. Кризис судьбы теперь был так близок, что я впала в отчаяние. Я содрогалась при мысли сделаться матерью детей, которые будут принадлежать тирану. Я знала: как только доктором овладевала новая прихоть, он продавал жертв в дальние края, чтобы избавиться от них, особенно с детьми. На моих глазах нескольких женщин продали с младенцами у груди. Он никогда надолго не оставлял своих отпрысков от рабынь на глазах у себя и жены.

Мужчину, который не был моим хозяином, я могла попросить хорошо обеспечить детей; и в этом случае была уверена, что получу такую милость. Я также была уверена, что их сделают свободными. Со всеми этими мыслями, крутившимися в уме, и не видя никакого иного способа избежать рока, который столь сильно страшил меня, я бросилась в омут с головою. Пожалей меня и прости, добродетельный читатель! Ты никогда не знал, что такое быть рабом, совершенно не защищенным законом и обычаем, низведенным законами к состоянию невольника, полностью подвластного воле другого человека. Ты никогда не истощал воображение в стремлении избежать силков и уклониться от власти ненавистного тирана; ты никогда не содрогался при звуке его шагов и не трепетал, заслышав голос. Я знаю, что поступила неправильно. Никто не может ощущать это сильнее, чем я. Болезненное и унизительное воспоминание будет преследовать меня до смертного часа. И все же, спокойно оглядываясь назад, на события моей жизни, я чувствую, что женщину-рабыню не до́лжно судить по тем же меркам, что и остальных.

Шли месяцы. Немало пережила я несчастливых часов. Я втайне оплакивала ту скорбь, которую навлекала на бабушку, приложившую столько усилий, чтобы оградить меня от вреда. Я знала, что была величайшим утешением ее старости и что она гордилась тем, что я не унизила себя, как большинство рабынь. Я хотела сознаться, что больше недостойна ее любви, но не могла выговорить эти страшные слова.

Что до доктора Флинта, при мысли, как скажу ему, меня охватывало лишь чувство удовлетворения и триумфа. Время от времени он рассказывал о своих планах, и я хранила молчание. Наконец однажды он явился, сказал, что строительство завершено, и велел мне отправляться туда. Я ответила, что ноги моей там не будет. Он вспылил:

– Довольно слышал я подобных речей! Ты отправишься туда, даже если придется волочь тебя силой, и там и останешься.

Я ответила:

– Я ни за что туда не отправлюсь. Через пару месяцев я стану матерью.

Он стоял и долго смотрел на меня в тупом изумлении, а потом вышел из дома, не произнеся ни слова. Я думала, что буду счастлива, одержав победу. Но теперь, когда правда вышла наружу и мои родственники вскорости должны были узнать ее, я почувствовала себя до крайности несчастной. Каким бы скромным ни было их положение, они гордились моим добронравием. И как теперь я смогу смотреть им в лицо? Моего самоуважения как ни бывало! Прежде я решила, что буду добродетельной, пусть я и рабыня, говорила: «Пусть разразится буря! Я буду противостоять, пока не умру!» И какой же униженной теперь себя ощущала!

Мать рабов всегда настороже. Она знает: безопасности для ее детей не существует.

Я пошла к бабушке. Мои губы шевелились, выговаривая признание, но слова застревали в гортани. Я села в тени дерева у ее двери и начала шить. Думаю, она увидела, что со мной происходит нечто необычное. Мать рабов всегда настороже. Она знает: безопасности для ее детей не существует. После того как они вступили в пору отрочества, она живет в повседневном ожидании бед. Это ведет ко множеству вопросов с ее стороны. Если девушка имеет чувствительную натуру, робость не дает ей отвечать правдиво, и этот курс, избранный с благими намерениями, отвращает ее от материнских советов. Вскорости в дом ворвалась хозяйка, точно безумная, и обвинила меня в любовной связи с мужем. Бабушка, которая и прежде подозревала нечто подобное, поверила. Она воскликнула: «О Линда! Неужто до такого дошло? Я предпочла бы видеть тебя мертвой, чем такой, какова ты сейчас! Ты – позор для покойной матери». Она сорвала с моих пальцев обручальное кольцо матери и ее серебряный наперсток. «Убирайся! – вскричала она. – И больше никогда не приходи в мой дом». Ее попреки сыпались на меня, столь пылкие и тяжкие, что не оставляли мне ни единой возможности ответить. Горькие слезы, какие человеческие глаза льют лишь раз в жизни, были моим единственным ответом. Я привстала с места, но тут же упала обратно, рыдая. Бабушка не заговаривала со мной, но слезы катились по ее морщинистым щекам и жгли меня, словно огнем. Она всегда была так добра! Так добра! Как жаждала я броситься к ее ногам и рассказать ей правду! Но она велела убираться и больше никогда не возвращаться. Через несколько минут я нашла в себе силы повиноваться ее приказу. О, с какими чувствами я закрывала за собой эту калитку, которую с таким нетерпением распахивала в детстве! Она закрылась за моей спиной со звуком, подобного которому я прежде никогда не слышала.

Куда я могла пойти? Возвращаться в дом хозяев было страшно. Я брела бездумно, не заботясь о том, куда иду или что станется. Когда я прошла четыре или пять миль[17], усталость вынудила меня остановиться. Я присела на пень, оставшийся от старого дерева. Сквозь ветви надо мною сияли звезды. Какой насмешкой был их яркий, безмятежный свет! Шли часы, а я так и сидела, и меня постепенно охватили озноб и смертельная дурнота. Я пала на землю. Разум полнился чудовищными мыслями. Я молилась о смерти, но молитва осталась без ответа. Наконец с огромными усилиями я поднялась и прошла еще некоторое расстояние до дома женщины, которая дружила с матерью. Когда я рассказала ей о причинах моего прихода, она принялась успокаивать меня, но утешить не смогла. Казалось, я могла бы вытерпеть позор, если бы только удалось примириться с бабушкой. Я жаждала раскрыть ей сердце. Я думала, если она узнает об истинном положении вещей и обо всем, что я сносила годами, вероятно, станет судить меня не так сурово. Подруга матери посоветовала послать за бабушкой. Я так и сделала, но целые дни мучительной неопределенности проходили друг за другом, а ее все не было. Неужели она совсем покинула меня? Нет. Она наконец явилась. Я пала на колени пред нею и рассказала о тех вещах, что отравили мне жизнь; о том, как долго меня преследовали, как я не видела никакого выхода и в час крайней нужды поддалась отчаянию. Она выслушала меня молча. Я сказала, что готова снести и сделать что угодно, если со временем появится надежда получить ее прощение. Я молила ее сжалиться надо мною ради покойной матери. И она пожалела меня. Она не сказала: «Я прощаю тебя», – но посмотрела на меня с любовью, глазами, полными слез. Положила мне на голову свою старческую руку и пробормотала: «Бедное дитя! Бедное дитя!»

XI

Новая связь с жизнью

Я вернулась в дом доброй бабушки. У нее состоялся разговор с мистером Сэндсом. Когда она спросила, почему он не мог оставить ее ярочку, ее единственное сокровище, – разве мало на свете рабынь, не заботящихся о репутации? – он не ответил, но наговорил немало добрых и подбадривающих слов. Он пообещал заботиться о ребенке и купить меня на любых условиях.

Доктора Флинта я не видела пять дней. Ни разу с самого момента признания. И вот теперь он разглагольствовал о том, какое бесчестье я на себя навлекла; как я согрешила против хозяина и заставила сгорать со стыда старую бабушку. Он намекал, что, если бы я приняла его предложение, он, как врач, мог бы спасти меня от разоблачения. Он снизошел даже до того, чтобы жалеть меня! Мог ли он предложить более горькую пилюлю? Этот человек, чьи преследования явились причиной моего греха!

– Линда, – сказал он, – хоть ты и преступница по отношению ко мне, я тебе сочувствую и готов простить, если ты повинуешься моим желаниям. Скажи, является ли тот юнец, за которого ты хотела выйти замуж, отцом ребенка? Если обманешь, гореть тебе в адском пламени.

Я более не чувствовала прежней гордости. Мое самое сильное оружие против него исчезло. Я пала в собственных глазах и решилась сносить его оскорбления в молчании. Но когда он презрительно заговорил о моем возлюбленном, который всегда обращался со мною честно, когда мне вспомнилось, что, если бы не хозяин, я могла бы быть добродетельной, свободной и счастливой женой, терпение мое истощилось.

– Я согрешила против Бога и самой себя, – ответила я, – но не против вас.

Он стиснул зубы и пробормотал:

– Будь ты проклята!

Потом шагнул ко мне, едва подавляя ярость, и воскликнул:

– Ты, упрямая девчонка! Я мог бы стереть тебя в порошок! Ты бросилась на шею какому-то недостойному негодяю. Ты слабоумная и легко поддаешься на уговоры тех, кому и дела до тебя нет. Будущее сведет между нами счеты. Ты ослеплена; но отныне и впредь будешь убеждаться, что хозяин – твой лучший друг. Мое долготерпение в отношении тебя тому доказательство. Я мог бы наказать тебя многими способами. Я мог бы сечь тебя, пока ты не умерла бы под плетью. Но я хотел, чтобы ты жила; я улучшил бы твое положение. Другие не могут этого сделать. Ты моя рабыня. Твоя хозяйка, коей отвратительно твое поведение, воспрещает тебе возвращаться в дом; поэтому я пока оставляю тебя здесь; но мы будем часто видеться. Я зайду завтра.

На следующий день он пришел, нахмурив брови, что выдавало неудовлетворенное состояние, в коем пребывал его ум. Осведомившись о моем здоровье, спросил, оплачен ли мой стол и кто меня навещает. Далее сказал, что пренебрегал своим долгом, что как врач он должен объяснить мне определенные вещи. Затем последовала беседа, от которой покраснели бы и самые отъявленные бесстыдницы. Он велел мне встать перед ним. Я повиновалась.

– Я приказываю, – сказал он, – поведать мне, кто отец твоего ребенка, черный или белый.

Я замешкалась.

– Отвечай мне сию же секунду! – воскликнул он. Я ответила. Он набросился на меня подобно волку и ухватил за руку так, словно желал сломать ее. – Ты его любишь? – прошипел он.

– Я благодарна уже и за то, что не презираю его, – ответила я.

Он занес руку, чтобы ударить меня, но уронил ее, не завершив замах. Не знаю, что помешало нанести удар. Он сел, плотно сжав губы. Наконец заговорил.

– Я пришел сюда, – сказал он, – чтобы сделать тебе дружеское предложение, но твоя неблагодарность раздражает меня сверх всякой меры. Ты извращаешь все мои благие намерения в отношении тебя. Сам не понимаю, что́ не дает мне тебя убить.

Доктор снова вскочил, словно задумал ударить меня. Но вместо этого заговорил опять:

– Я прощу твою наглость и преступление, но с одним условием. Ты отныне и впредь не должна иметь никакого общения с отцом ребенка. Ты не должна у него ничего просить и ничего от него принимать. Я позабочусь о тебе и ребенке. Лучше бы тебе пообещать это сразу, а не ждать, пока он тебя бросит. Это последний акт милосердия, который я готов оказать.

Я не стала говорить, что не желаю, чтобы моего ребенка содержал мужчина, который проклинал и его, и меня. Он заявил, что женщина, которая пала до моего уровня, не имеет никакого права ожидать чего-либо иного. И спросил в последний раз, приму ли я его доброту. Я ответила, что не приму.

– Очень хорошо, – промолвил он, – тогда прими последствия своего своенравия. Никогда не обращайся ко мне за помощью. Ты моя рабыня и всегда будешь. Я никогда не продам тебя, попомни мое слово.

Надежда умерла в сердце, когда он закрыл за собой дверь. Я рассчитывала, что в ярости он продаст меня работорговцу, и знала, что отец ребенка поджидает возможности купить меня.

Жизнь, искрившаяся солнечным светом, и жизнь, рожденная в слезах, получают свои цвета от обстоятельств.

Примерно в это время дядя Филипп должен был вернуться из поездки. Накануне отъезда я присутствовала на свадьбе в роли подружки невесты. Сердце у меня тогда было не на месте, но улыбавшееся лицо ничем этого не выдавало. Минул всего год, но какие страшные перемены он принес! Сердце стало серым от страданий. Жизнь, искрившаяся солнечным светом, и жизнь, рожденная в слезах, получают свои цвета от обстоятельств. Никто из нас не знает, что принесет грядущий год.

Я не ощутила радости, когда мне сказали, что дядя вернулся домой. Он хотел увидеться, хоть и знал о случившемся. Я поначалу сторонилась его, но наконец согласилась, чтобы он пришел в мою комнату. Он принял меня как всегда. О, как покарало меня мое сердце, когда я ощутила его слезы на своих пылающих щеках! Слова бабушки вспомнились мне: «Возможно, по доброте своей Он избавил их от тяжелых дней». Теперь мое разочарованное сердце могло лишь славить Бога за то, что Он это сделал. Но почему, думала я, родственники возлагали на меня какие-либо надежды? Что должно избавить меня от обычной судьбы девушек-рабынь? Много более красивых и умных, чем я, влачили такой же удел, а то и худший. Как могли они надеяться, что я его избегу?

Дядя пробыл с нами недолго, и я об этом не жалела. Я была слишком больна и разумом, и телом, чтобы наслаждаться дружеским обществом как прежде. Несколько недель мне было не под силу встать с постели. Я не могла пользоваться услугами врача, кроме хозяина, а за ним посылать не позволяла. Наконец, встревоженные моим усиливавшимся недугом, послали за ним. Я пребывала в состоянии ослабленном и нервном, стоило ему войти в комнату, как я начала кричать. Близкие сказали ему, что состояние мое весьма плачевно. Он не пожелал быть причиной моего скорейшего ухода из этого мира и удалился.

Когда родился младенец, мне сказали, что он недоношен, но Бог позволил ему выжить. Я слышала, как врач говорил, что я не смогу дожить до утра. Я часто молилась о смерти, но теперь не хотела умирать, разве что дитя умрет вместе со мной. Много недель миновало, прежде чем я смогла встать с кровати. Я превратилась в жалкую тень себя прежней. Еще год не проходило ни дня, чтобы меня не бросало то в жар, то в дрожь. Сын тоже был болезненным. Его маленькие конечности часто сводило от боли. Доктор Флинт продолжал визиты, присматривая за моим здоровьем, и неустанно напоминал, что мой ребенок – прибавление к его стаду рабов.

Я была слишком слаба, чтобы спорить, и потому выслушивала замечания молча. Его посещения стали менее частыми, но неутомимый дух, казалось, не знал покоя. Он взял брата к себе на службу и использовал как посредника для частой доставки записок и писем. Уильям был умным юношей и весьма полезным доктору. Он научился отмеривать лекарства, ставить пиявки и пускать кровь. Сам освоил чтение и правописание. Я гордилась братом, и старый доктор это подозревал. Однажды, после того как я не виделась с ним несколько недель кряду, послышались шаги у двери. Я устрашилась встречи и спряталась. Он, разумеется, стал расспрашивать обо мне, но меня нигде не нашли. Он вернулся в кабинет и послал Уильяма с запиской. Краска бросилась в лицо брата, когда он передавал мне ее, и спросил:

– Неужто ты не ненавидишь меня, Линда, за то, что я приношу тебе эти письма?

Я сказала, что не виню его: он раб и обязан повиноваться воле хозяина. Доктор велел мне явиться к нему в кабинет. Я пришла. Он потребовал сказать, где я была, когда он заходил. Я ответила, что была дома. Он взъярился и сказал, что это неправда, ему лучше знать. Затем пустился в обычные разглагольствования – о моих преступлениях против него и о моей неблагодарности за его долготерпение, – после чего опять напомнил о законах, а затем отпустил. Какое унижение, что брат должен был стоять подле меня и слушать те слова, которые обращают только к рабам. Бедный мальчик! Он был бессилен защитить меня, но я видела слезы, которые он тщетно пытался не показать. Такие проявления чувств вызывали у доктора раздражение. Уильям не мог угодить ему ни в чем. Однажды утром он пришел на службу в кабинет позже обычного, и это обстоятельство дало хозяину возможность выместить на нем дурное настроение. Уильяма бросили в тюрьму. На следующий день брат подослал к доктору работорговца с просьбой продать его. Хозяин был крайне разгневан его дерзостью – так он это назвал. И сказал, что отправил раба в тюрьму, дабы тот поразмыслил над своим скверным поведением, а тот не выказал никаких признаков раскаяния. Два дня доктор безуспешно пытался найти кого-то, способного делать для него работу в кабинете, но без Уильяма все шло наперекосяк. Брата освободили и поручили занять прежний пост, сопровождая это многочисленными угрозами наказать, если в будущем он не станет вести себя осмотрительнее.

Шли месяцы, здоровье сына поправлялось. Когда ему исполнился год, его называли красивым ребенком. Эта маленькая лоза пустила глубокие корни в моем существовании, хотя его прилипчивая нежность вызывала смешанные чувства любви и боли. Когда дух бывал угнетен особенно сильно, я находила утешение в его улыбках. Я любила смотреть на него в младенческой дремоте, но наслаждение омрачала темная туча. Я ни на миг не могла забыть, что сын был рабом. Иногда жалела, что он не умер во младенчестве. Но Бог послал мне испытание. Мой ангел сильно заболел. Яркие глазки потускнели, маленькие ладошки и ступни были такими ледяными, что казалось, будто смерть уже коснулась их. Прежде я порой молилась о его смерти, но никогда молитвы не были такими истовыми, как теперь, когда я молилась о его жизни; и молитва была услышана.

Увы, какая это насмешка над матерью-рабыней, когда она пытается молитвой вернуть умирающее дитя к жизни! Смерть лучше рабства. Меня печалило, что я не могла дать ребенку фамилии. Отец с нежностью ласкал и баловал его всякий раз, когда представлялась возможность увидеться. Он был не прочь дать фамилию сыну, но не имел законного права этого требовать, а если бы я сделала это сама, хозяин увидел бы в этом новое преступление, дерзость и, вероятно, обрушил бы месть на ребенка. О, у гидры рабства множество клыков, и все они полны яда!

XII

Страх бунта

Незадолго до описываемых событий вспыхнуло восстание Ната Тернера, и новость эта привела жителей нашего городка в великое волнение. Странно, с чего было им тревожиться, ведь их рабы были столь «довольны и счастливы»! Но они тревожились.

В обычае было каждый год проводить военные учения. По такому случаю каждый белый мужчина брал на плечо мушкет. Горожане и землевладельцы, так называемые сквайры, надевали военную форму. Белые беднее занимали места в строю в повседневной одежде – кто без башмаков, кто без шляпы. Сие великое событие в этом году миновало, и когда рабам сказали, что учения состоятся снова, они удивились и возрадовались. Бедные создания! Они думали, это сулит дополнительный выходной. Мне же сообщили об истинном положении дел, и я передала это известие тем немногим, кому могла доверять. Я бы с великой радостью объявила об этом каждому рабу, но не смела. Не на всех можно положиться. Велика сила пыточной плети.

К рассвету в городок стали стекаться люди со всех сторон на двадцать миль[18] в округе. Я знала, будут обыскивать дома, и была готова к тому, что это начнут делать деревенские задиры и белые бедняки. Я знала, ничто не раздражает их так, как вид цветных, живущих в удобстве и респектабельности, поэтому готовилась к обыску с особой тщательностью. Я расставила все в бабушкином доме по местам как можно аккуратнее. Застелила кровати покрывалами, некоторые комнаты украсила цветами. Когда все было подготовлено, села у окна наблюдать. Насколько хватало глаз, повсюду была разношерстная толпа солдат. Барабанщики и трубачи наигрывали воинственную музыку. Мужчины разделились на отряды по шестнадцать человек, каждый из которых возглавлял капитан. Раздали приказы, и следопыты устремились во всех направлениях, где можно было найти хоть одно небелое лицо.

То был счастливый случай для белых мерзавцев, которые не имели возможности наказывать собственных негров за неимением таковых. Они ликовали, заполучив хоть ненадолго в свои руки власть и шанс продемонстрировать услужливость рабовладельцам; им было невдомек, что та же власть, что попирала цветных людей, держала в нищете, невежестве и нравственной деградации их самих. Человек, никогда не бывший свидетелем подобных сцен, едва ли поверит в беды, которые, как я знаю, обрушивались в это время на невинных мужчин, женщин и детей, для подозрения против которых не было и не могло быть ни малейших оснований. Цветные и рабы, жившие в отдаленных частях городка, страдали особенно сильно. В некоторых случаях проводившие обыски рассыпали порох и дробь в их одежде, а потом посылали другие отряды искать «улики» и предъявлять как доказательство, что те замышляют бунт. Мужчин, женщин и детей повсюду секли плетьми, пока кровь не собиралась лужами у их ног. Некоторые получили по пять сотен ударов; других привязывали за руки и за ноги и избивали лопаткой для замачивания белья в щелоке, от которой кожа покрывалась ужасными волдырями. Из жилищ цветных, если только им не повезло заручиться защитой какого-нибудь влиятельного белого, оказавшегося поблизости, выносили одежду и вообще все, что показалось ценным. Весь день бесчувственный сброд носился по округе, точно свора демонов, пугая и пытая беспомощных. По ночам они сбивались в патрульные банды и творили что хотели с любыми цветными. Многие женщины прятались в лесах и болотах, чтобы не попадаться им на глаза. Если кто-то из мужей или отцов заговаривал о вопиющем произволе, его привязывали к публичному позорному столбу и жестоко избивали за якобы поклеп на белых мужчин. Ожесточение было всеобщим. Никакие два человека, цвет кожи которых был хотя бы чуточку смугловатым, не осмеливались на людях заговорить друг с другом.

Я не питала особенных страхов насчет нашего дома, потому что он находился среди домов белых семей, которые защитили бы нас. Мы были готовы принять солдат, когда бы они ни пришли. И вскоре заслышали топот ног и звуки голосов. Дверь грубо распахнули настежь, и они ввалились внутрь, точно стая голодных волков. Хватали все, что попадалось под руки. Каждый ящик, сундук, чулан и угол подвергся тщательному осмотру. На шкатулку в одном из ящиков, где лежала серебряная мелочь, набросились с жадностью. Когда я шагнула вперед, чтобы забрать ее, один из солдат развернулся и гневно сказал:

– И чой-то ты за нами по пятам ходишь, а?! Да рази ж белые парни воровать сюды пришли?

Я ответила:

– Вы пришли делать обыск, но эту шкатулку вы уже обыскали, и я ее заберу с вашего позволения.

В этот момент я увидела белого джентльмена, который относился к нам по-дружески. Я окликнула его и попросила о любезности – зайти и побыть с нами, пока не кончится обыск. Он с готовностью согласился. Вслед за ним в дом тут же вошел капитан отряда, чьим делом было сторожить дом снаружи и проследить, чтобы ни один из жильцов его не покинул. Этим офицером был мистер Литч, богатый рабовладелец, о котором я упоминала в рассказе о соседях-плантаторах как о человеке, славившемся жестокостью. Он счел ниже своего достоинства марать руки обыском. Он лишь раздавал приказы, а если при обыске находили любой листок с рукописным текстом, неграмотные подчиненные несли этот листок ему.

У бабушки был большой сундук с постельным бельем и скатертями. Когда его открыли, раздался громкий изумленный возглас, и один из солдат воскликнул:

– Откуда чертовы черномазые понатаскали всего этого бельишка да скатерок?!

Моя бабушка, расхрабрившись в присутствии нашего белого защитника, сказала:

– Можете быть уверены, из ваших домов мы их не стащили.

– Слухай сюды, мамаша, – сказал угрюмый мужчина без мундира и даже без куртки, – ты, видать, заважничала слишком, раз у тебя полно этого барахла. Все это должно принадлежать белым!

Его замечание перебил хор голосов, завопивших:

– Есть! Мы их поймали! Мы их поймали! У этой смуглявой девки письма припрятаны!

Все разом кинулись за предполагаемым письмом, которое при ближайшем рассмотрении оказалось стихотворением, переписанным для меня подругой. Убирая вещи перед обыском, я этот листок проглядела. Когда капитан сообщил солдатам о его содержании, они казались весьма разочарованными. Он спросил меня, кто их написал. Я сказала, что это сделала одна из моих подруг.

– Ты что же, читать умеешь? – недоверчиво спросил он.

Когда я сказала, что умею, он выругался, разъярился и порвал листок в клочки.

– Неси сюда все письма! – велел он.

Я сказала, что писем больше нет.

– Не бойся, – продолжал он вкрадчивым тоном. – Принеси их. Никто не причинит тебе никакого вреда.

Видя, что я не собираюсь повиноваться, он сменил приятный тон на ругательства и угрозы.

– Кто тебе пишет? Наполовину вольные черномазые? – допытывался он.

Я ответила:

– О нет, бо́льшую часть писем мне пишут белые. Некоторые просят, чтобы я по прочтении сжигала их письма, а есть и такие, которые я сжигаю, не читая.

Удивленное восклицание одного из солдат отряда положило конец разговору. Они как раз обнаружили серебряные ложечки, бывшие украшением старомодного буфета. У бабушки было заведено варить варенье для многих леди из городка, и еще она готовила еду для званых вечеров; поэтому у нее стояло в запасе множество банок с консервами. Кладовая, где они хранились, подверглась вторжению следующей, а с их содержимого сняли пробу. Один из солдат, который угощался особенно щедро, похлопал соседа по плечу и сказал:

– О, понял! Неудивительно, что эти черномазые спят и видят поубивать всех белых, раз одним вареньем питаются.

Я протянула руку, чтобы забрать банку, и сказала:

– Вас сюда послали не для того, чтобы искать лакомства.

– А зачем же нас сюда послали?! – тут же вскинулся их капитан. Я уклонилась от ответа.

Обыск дома завершился, и не было найдено никаких свидетельств нашей вины. После они вышли в сад и осмотрели там каждый куст и лозу – с таким же результатом. Капитан созвал людей, и после недолгого совещания был отдан приказ следовать дальше. Когда они выходили за ворота, капитан обернулся и осыпал наш дом проклятиями. Он сказал, что надо бы сжечь его дотла, а каждому из его обитателей всыпать по тридцать пять плетей. Нам повезло выйти из происшествия с небольшими потерями, не лишившись почти ничего, кроме части одежды.

Ближе к вечеру волнения нарастали. Солдаты, разгоряченные выпивкой, вершили еще бо́льшие жестокости. Крики и вопли непрестанно сотрясали воздух. Не осмеливаясь подойти к двери, я выглянула на улицу сквозь щель между занавесками. И увидела, как толпа волочит по земле нескольких цветных, и все белые, подняв мушкеты, грозят им немедленной смертью, если те не перестанут вопить. Среди пленников был почтенный пожилой цветной священник. В его доме нашли пару мешочков дроби, которую жена годами использовала для уравновешивания весов. За это его собирались расстрелять на площади перед зданием суда. Что за зрелище для цивилизованной страны! Пьяное отребье, едва держащееся на ногах, возомнившее себя вершителями правосудия!

Лучшие представители общества применяли влияние, дабы спасти невинных преследуемых людей, и в нескольких случаях добились успеха, упрятав обвиняемых в тюрьму, пока не схлынуло возбуждение. Под конец и белые горожане поняли, что их собственность не является неприкосновенной для беззаконного отребья, которое они призвали защищать себя. Тогда они согнали в кучу пьяных солдат, выдворили их из городка и выставили вокруг стражу.

На следующий день городским патрулям был отдан приказ обыскивать цветных, живших за пределами города, и самые шокирующие бесчинства творились там с полной безнаказанностью. Каждый день в течение двух недель, если случалось выглянуть наружу, я видела всадников с каким-нибудь бедным задыхающимся негром, привязанным к седлу и плетью поощряемым поспевать за лошадью, пока они не достигали тюремного двора. Тех, кто был выпорот слишком безжалостно и не мог держаться на ногах, окатывали крепким рассолом, затаскивали на телегу и везли в тюрьму. Один чернокожий, которому не хватило крепости духа сносить побои, пообещал сообщить некие сведения о заговоре. Но выяснилось, что он совершенно ничего не знал. Он даже не слышал имени Ната Тернера. Однако бедняга выдумал историю, которая усугубила страдания – его собственные и других цветных.

Дневное патрулирование продолжалось в течение нескольких недель, а на закате его сменяла ночная стража. Не было найдено никаких улик против цветных, как рабов, так и свободных. Гнев рабовладельцев до некоторой степени утишила поимка Ната Тернера. Заключенных освободили. Рабов отослали хозяевам, а вольным разрешили вернуться в разоренные дома. Посещения на плантациях были строго воспрещены. Рабы молили о милости позволить им снова проводить собрания в маленькой лесной церкви, которую окружало кладбище. Она была построена самими цветными, и не было у них большего счастья, чем встречаться там и вместе петь гимны и изливать душу в стихийной молитве. В этой просьбе им отказали, а церковь разрушили. Им разрешили посещать церкви для белых, где для них отвели часть рядов на хорах. После того как все остальные прихожане принимали святое причастие и произносились благословения, священник говорил: «А теперь спуститесь сюда, мои цветные друзья». Они приходили на зов и принимали хлеб и вино в память о кротком и смиренном Иисусе, который говорил: «Бог ваш Отец, и все вы братья».

XIII

Церковь и рабство

После того как тревоги, вызванные восстанием Ната Тернера, улеглись, рабовладельцы пришли к заключению, что хорошо бы дать рабам достаточно религиозных наставлений, дабы удержать их от убийства хозяев. Епископальный священник предложил проводить по воскресеньям отдельную службу. Цветных прихожан у него было мало, и все были людьми весьма уважаемыми – факт, который, как я полагаю, кое-что для него значил. Трудность состояла в том, чтобы определить подходящее место для богослужений. Методистская и баптистская церкви соглашались принимать их во второй половине дня, но тамошние ковры и подушечки были не такими дорогостоящими, как в епископальной церкви. Наконец решили, что рабам следует собираться в доме свободного цветного, одного из прихожан.

Меня пригласили присутствовать на собраниях, поскольку я умела читать. Наступил воскресный вечер, и, доверившись покрову темноты, я отважилась выйти из дома. Я редко осмеливалась выходить при дневном свете, ибо меня преследовал страх, что за любым поворотом я могу столкнуться с доктором Флинтом, который наверняка завернет меня домой с полпути или велит идти к нему в кабинет и примется расспрашивать, откуда у меня взялся новый чепчик или иной предмет одежды. Когда пришел преподобный мистер Пайк, в доме собралось около двадцати человек. Он преклонил колена в молитве, затем уселся и попросил присутствующих, умевших читать, раскрыть молитвенники, в то время как сам стал зачитывать вслух те отрывки, которые они должны были повторять или отвечать.

Вот избранный им текст: «Рабы, повинуйтесь господам своим по плоти со страхом и трепетом, в простоте сердца вашего, как Христу»[19].

Благочестивый мистер Пайк зачесывал назад волосы, пока те не встали дыбом, а потом гулким, торжественным голосом начал:

– Внемлите, о рабы! Внимательно прислушивайтесь к моим словам. Вы непокорные грешники. Ваши сердца преисполнены всякого зла. Се диавол искушает вас! Бог гневается на вас и всенепременно покарает, если не отречетесь вы от дурных путей своих. Вы, живущие в городе, – ленивые слуги за спинами хозяев ваших. Вместо того чтобы верно служить, услаждая взор небесного Повелителя вашего, вы празднуете и чураетесь работы своей. Бог видит вас! Вы лжете. Бог слышит вас! Вместо того чтобы поклоняться Ему, вы где-то прячетесь, насыщаясь пищею господина вашего, гадаете на кофейной гуще с какой-нибудь зловредной гадалкой или режетесь в карты с другой старой ведьмой. Ваши хозяева, возможно, и не сумеют разоблачить вас, но Бог вас видит, и Он покарает! О порочность сердец ваших! Когда сделана работа, заданная хозяином вашим, сходитесь ли вы безмолвно вместе, размышляя о доброте Божией к столь греховным созданиям? Нет – вы ссоритесь и связываете в мешочки коренья, дабы закапывать их под порогом и с их помощью отравлять друг друга. Бог видит вас! Вы прокрадываетесь в каждую винную лавку, чтобы продать там кукурузу хозяина вашего, купить рому и упиться им. Бог видит вас! Вы прячетесь в закоулках или среди кустов, чтобы лудить ртутью медяки. Пусть хозяева ваши не выведут вас на чистую воду, но Бог видит вас – и он вас покарает! Вы должны отречься от греховных путей и быть верными рабами. Повинуйтесь старому хозяину вашему и молодому хозяину вашему – вашей старой хозяйке и молодой хозяйке. Если вы не повинуетесь земному господину, тем вы оскорбляете небесного Господа вашего. Вы должны повиноваться заповедям Божиим. Когда пойдете прочь отсюда, не останавливайтесь на углах улиц, чтобы поболтать, но отправляйтесь прямо по домам, и пусть ваши хозяйка и хозяин видят, что вы пришли.

Благословение было произнесено. Мы отправились по домам, слегка изумленные таким евангельским поучением брата Пайка, и решили послушать его снова. Я пришла в следующий субботний вечер и услышала почти точное повторение предыдущей речи. Под конец мистер Пайк сообщил, что ему весьма неудобно встречаться дома у нашего общего друга и что он будет рад видеть нас каждый воскресный вечер у себя дома в кухне.

Я возвращалась домой с чувством, что слушала преподобного мистера Пайка в последний раз. Некоторые прихожане из рабов побывали у него дома и обнаружили, что кухня украшена двумя сальными свечами – наверняка впервые с тех пор, как она стала принадлежать нынешнему владельцу, поскольку у рабов никогда не было для освещения ничего, кроме факелов из сосновых веток. Прошло так много времени, прежде чем преподобный джентльмен спустился в кухню из уютной гостиной, что рабы, не дождавшись, ушли и отправились в методистскую церковь насладиться «кричалками». Кажется, никогда так не счастливы рабы, как когда хором кричат и поют на религиозных собраниях. Многие более искренни и близки к вратам рая, чем лицемерный мистер Пайк и другие христиане с постными лицами, которые, завидев раненых самаритян, переходят на другую сторону улицы.

Рабы, как правило, сочиняют собственные песни и гимны и не особенно стараются соблюсти их метр. Они часто поют следующие вирши:

Старина Сатана – суетливый старик;

Мне под ноги камни швырять он привык;

Зато Иисус – мил-сердешный друг мой —

Те камни откатит, ему не впервой.

Ах кабы я помер в младые года,

Как ангел бы песней залился тогда!

Увы мне, старик я, и вряд ли теперь

Пропустят меня в ту небесную дверь.

Я прекрасно помню один случай, когда я присутствовала на собрании методистского «класса». Я пришла с тяжелым сердцем, и мне случилось сесть рядом с бедной осиротевшей матерью, на сердце у которой была еще горшая печаль. Руководителем «класса» был городской констебль – человек, который покупал и продавал рабов, сек плетью братьев и сестер по церкви у публичного позорного столба, в тюрьме и вне тюремных стен. Это истинно христианское служение он был готов исполнить где угодно за пятьдесят центов. Сей белолицый брат с черным сердцем подошел и сказал убитой горем женщине:

– Сестра, не могла бы ты поведать нам, как Господь обходится с твоею душой? Любишь ли ты его так, как прежде?

Она поднялась на ноги и заговорила жалобным голосом:

– Господь мой и Повелитель, помоги мне! Бремя мое тяжелее, чем я могу вынести. Бог отворотился от меня, и я осталась во тьме и страдании. – Затем, ударив себя в грудь, продолжала: – Я не могу передать вам, что творится у меня здесь! Всех моих детей отняли. На прошлой неделе забрали последнюю дочь. Одному Богу известно, куда ее продали. Мне позволили быть с ней шестнадцать лет, а потом… О! О! Молитесь за нее, братья и сестры! Мне теперь незачем жить. Боже, сделай так, чтобы я недолго здесь задержалась!

Она села, дрожа всеми конечностями. Я увидела, как этот констебль, руководитель «класса», побагровел лицом от сдерживаемого смеха, поднеся ко рту носовой платок, чтобы те, кто оплакивал несчастье бедной женщины, не увидели его веселья. Затем, вернув серьезность, важно сказал осиротевшей матери:

– Сестра, молись Господу, дабы каждая особая милость Его божественной воли свято вершилась во благо твоей бедной нуждающейся души!

Прихожане затянули гимн и пели так, словно были свободны, как птицы, что заливались трелями вокруг нас.

Задумал старый Сатана мою похитить душу,

Да сослепу грехи мои лишь прихватил.

Аминь, аминь, аминь мы Богу возгласим!

Насилу он себе их на спину навьючил

И потащился в пекло, кряхтя да бормоча.

Аминь, аминь, аминь мы Богу возгласим!

Внизу здесь – церковь Сатаны, а я стремлюсь туда,

Где вольной церкви Божией небесные врата.

Аминь, аминь, аминь мы Богу возгласим!

Драгоценны эти мгновения для бедных рабов. Если бы вы слышали их в такие моменты, то могли бы решить, что они счастливы. Но способен ли этот единственный час пения и крика поддерживать их, тяжко трудящихся безо всякой оплаты под постоянным страхом плети в течение всей безотрадной недели?

Епископальный священник, который, сколько я себя помню, был среди рабовладельцев этаким божеством, поскольку семья его была велика, пришел к выводу, что придется искать более денежные края. Его место занял другой, совершенно на него не похожий. Эта перемена пришлась по нраву цветным, которые говорили о нем: «Бог на сей раз послал нам доброго пастыря». Они любили его, и их дети провожали его улыбкой или добрым словом. Даже рабовладельцы ощущали его влияние. Он привез с собой в дом приходского священника пятерых рабов. Его жена учила их читать и писать, быть полезными ей и самим себе. Едва устроившись на новом месте, он обратил внимание на нуждавшихся рабов, живших по соседству. И обязал прихожан каждое воскресенье специально для них проводить молитвенное собрание с проповедью достаточно упрощенной, чтобы они понимали. После многих споров и назойливых напоминаний белые прихожане наконец согласились, что рабы могут занимать хоры церкви воскресными вечерами. Многие цветные, прежде непривычные к посещению церкви, теперь с радостью приходили послушать евангельскую проповедь. Слова их были просты, и рабы их понимали.

Более того, к ним впервые обратились как к человеческим существам. И вскоре белые прихожане начали выражать недовольство. Этого священника обвиняли, что он читает неграм лучшие проповеди, чем им самим. Он честно признался, что вкладывал в эти проповеди больше стараний, чем в любые другие, ибо рабы воспитывались в таком невежестве, что трудно было подстроиться под их уровень разумения. В приходе начались раздоры. Некоторые прихожане хотели, чтобы им он проповедовал вечером, а рабам – после полудня. В разгар этих склок после недолгой болезни скоропостижно умерла жена священника. Рабы собрались вокруг ее смертного одра в великой печали. Она сказала: «Я пыталась нести вам благо и способствовать вашему счастью, и если у меня не вышло, то не потому, что я не была заинтересована в вашем благополучии. Не плачьте обо мне, но готовьтесь к новому долгу, ожидающему вас. Я отпускаю всех вас на свободу. Может быть, мы и встретимся в лучшем мире». Ее освобожденных рабов отослали прочь, выдав им суммы денег, позволявшие устроить жизнь. Цветные будут долго благословлять память сей истинной христианки. Вскоре после ее смерти муж ее прочел прощальную проповедь в приходе, и при отъезде его было пролито немало слез.

Многие цветные, прежде непривычные к посещению церкви, теперь с радостью приходили послушать евангельскую проповедь.

Спустя несколько лет он проездом оказался в нашем городке и по такому случаю выступил перед бывшими прихожанами. В послеполуденной проповеди он обратился к цветным. «Друзья мои, – сказал он, – возможность снова говорить с вами наполняет меня великим счастьем. Два года я старался сделать что-нибудь для цветных в новом приходе, но пока ничего не достиг. Я даже не прочел им ни одной проповеди. Старайтесь жить по слову Божию, друзья мои. Ваша кожа смуглее моей, но Бог судит людей по их сердцам, а не по цвету их кожи». Странно было слышать такую доктрину с церковной кафедры на Юге. И весьма оскорбительно для рабовладельцев. Они говорили, что священник и его жена заморочили головы рабам и что он глупец, если проповедует неграм.

Я знавала одного чернокожего старика, чьи благочестие и детская вера в Бога были усладой для любого взора. В пятьдесят три года он пришел в баптистскую церковь. Человек этот имел самое серьезное желание научиться читать. Он считал, что должен знать, как лучше служить Богу, даже если сможет читать только Библию. Придя ко мне, он принялся просить научить его. Сказал, что платить не сможет, ибо денег у него нет. Я спросила, знает ли он, что такие дела противозаконны и рабов секут плетьми и бросают в тюрьму за то, что они учат друг друга читать. В ответ на глаза его навернулись слезы. «Не переживай, дядюшка Фред, – поспешила я успокоить его. – Я и не думала отказываться учить тебя. Я лишь рассказала тебе о законе, дабы ты знал об опасности и был настороже». Он считал, что сможет приходить к нам трижды в неделю, не вызывая подозрений. Я выбрала в доме тихий уголок, в который вряд ли заглянул бы посторонний, и там стала учить его азбуке. Учитывая возраст, знания он схватывал с поразительной быстротою. Едва научившись складывать слоги, уже захотел читать слова из Библии. Счастливая улыбка, осветившая его лицо, зажгла радость в моем сердце. Проговорив по буквам несколько слов, он помолчал, потом сказал:

– Золотко, мыслю я, что как прочту эту благую книгу – так и буду ближе к Богу. Белый человек, он-то враз смекает, что к чему. Ему-то учиться легче легкого. А вот черному старику вроде меня трудненько приходится. Я только хочу прочесть эту книгу, чтоб знать, как жить; тогда и помирать страшно не будет.

Я старалась подбодрить его, хваля за быстрое продвижение.

– Наберись терпения, дитя, – возразил он. – Учусь я медленно.

Но терпение было мне не нужно. Его благодарность и излучаемое счастье были более чем достаточной наградой за труды.

Через полгода он прочел весь Новый Завет и умел найти в нем любой стих. Однажды, когда он особенно хорошо читал, я спросила:

– Дядюшка Фред, как у тебя получается так хорошо запоминать уроки?

– Благослови тебя Господи, дитя, – ответил он. – Вот ты даешь мне урок, а я уж всякий раз прошу Бога, чтоб подсобил мне понять, какие такие буковки я вижу, да чего читаю. А Он мне и подсобляет, девочка. Благословенно будь Его святое имя!

Тысячи таких, как добрый дядюшка Фред, жаждут испить воды жизни; но закон это воспрещает, а церкви утаивают знание. Они посылают Библию за море язычникам – и не желают ничего знать о язычниках у себя дома. Я рада, что миссионеры едут во все уголки земли, погрязшие во тьме, но попросила бы их не упускать и темных углов на собственной родине. Говорите с американскими рабовладельцами так, как говорите с дикарями в Африке. Говорите им, что неправильно торговать людьми. Говорите им, что это грех – продавать собственных детей и что это зверство – осквернять собственных дочерей. Говорите им, что все люди – братья и никакой человек не имеет права отнимать свет знаний у своего брата. Говорите им, что они в ответе пред Богом за то, что сокрыли источник жизни от душ, которые его жаждут.

Кто они, доктора богословия, – слепцы или лицемеры?

Есть люди, с радостью взявшие бы на себя такую миссионерскую работу; но, увы, число их невелико. На Юге их ненавидят и с радостью изгоняли бы со своих земель или волоком тащили в тюрьму, как поступали с предшественниками. Эта нива созрела для жатвы и ожидает жнецов.

Может быть, правнукам дядюшки Фреда будут свободно вручать божественные сокровища, которые он искал украдкой, рискуя тюрьмой и телесным наказанием.

Кто они, доктора богословия, – слепцы или лицемеры? Полагаю, одни из них – первые, а другие – вторые; но мне кажется, если бы проявляли они должное участие к бедным и скромным, то ослепить их было бы не так и легко. У священника, впервые едущего на Юг, обычно имеется некое ощущение, пусть сколь угодно смутное, что рабство несправедливо. Рабовладелец это подозревает и строит свою игру. Он старается показать себя как можно более приятным человеком, рассуждает о теологии и других родственных темах. Преподобного джентльмена просят благословить стол, уставленный роскошными кушаньями. После ужина его сопровождают на прогулку, и он видит прекрасные рощи, и цветущие лозы, и уютные хижины любимых хозяевами рабов. Южанин предлагает поговорить с ними. Гость спрашивает, хотят ли они быть свободными, и те отвечают: «О нет, масса!» Этого достаточно, чтобы удовлетворить его. Он возвращается домой и публикует какой-нибудь трактат вроде «Взгляд южан на рабство[20]» и жалуется на преувеличения аболиционистов. Он уверяет, что сам бывал на Юге и собственными глазами видел рабство; что это прекрасный «патриархальный институт»; рабам не нужна свобода; у них есть молитвенные собрания и прочие религиозные привилегии.

Что знает он о полуголодных несчастных, от темна до темна занятых тяжелым трудом на плантациях? О матерях, криком заходящихся по детям, вырванным у них из рук работорговцами? О юных девушках, которых вовлекают в нравственную нечистоту? О лужах крови вокруг позорного столба для телесных наказаний? О гончих псах, приученных рвать человеческую плоть? О мужчинах, брошенных между валиками машин на верную смерть? Рабовладелец ничего такого не показывал, а рабы не осмеливались говорить, если он спрашивал.

На Юге есть большая разница между христианством и религиозностью. Если человек идет к алтарю и вносит в казну церкви деньги, пусть и добытые ценою чужой крови, его называют набожным. Если у пастора рождается отпрыск от женщины, не являющейся женой его, церковь не отпустит ему грех, если эта женщина – белая; а если цветная, это не помешает ему продолжать быть добрым пастырем.

«Внизу здесь – церковь Сатаны, а я стремлюсь туда, Где вольной церкви Божией небесные врата».

Когда мне сказали, что доктор Флинт сделался прихожанином епископальной церкви, я удивилась. Я полагала, что религия оказывает очистительное воздействие на характер людей, но худшим преследованиям со стороны доктора я подвергалась как раз после того, как он стал прихожанином. Речи на следующий день после конфирмации определенно не дали мне никаких указаний на то, что он «отрицается сатаны и всех дел его». В ответ на обычные рассуждения я напомнила, что он только что стал сыном церкви.

– Да, Линда, – ответил он. – С моей стороны это был надлежащий поступок. Я не молодею, да положение в обществе того требовало. Это положит конец всем клятым слухам. Хорошо бы и тебе вступить в эту церковь, Линда.

– Там и без меня предостаточно грешников, – возразила я. – Если б мне было позволено жить по-христиански, с меня и того было бы довольно.

– Ты можешь исполнять то, чего я требую, и, если будешь верна мне, будешь так же добродетельна, как и моя жена, – ответил он.

Я на это указала, что в Библии ничего подобного не сказано.

Его голос стал хриплым от ярости.

– Как смеешь ты проповедовать мне о своей чертовой Библии?! – вскричал он. – Какое имеешь право ты, моя рабыня-негритянка, указывать, чего тебе хотелось бы и чего не хотелось? Я твой хозяин, и ты будешь мне повиноваться!

Неудивительно, что рабы поют:

Внизу здесь – церковь Сатаны, а я стремлюсь туда,

Где вольной церкви Божией небесные врата.

XIV

Еще одна связь с жизнью

Я не возвращалась в дом хозяина с момента рождения ребенка. Старик был вне себя оттого, что меня таким образом убрали из-под его непосредственной власти, но жена поклялась всем, что дорого и свято, что убьет меня, если я вернусь; и он не сомневался в ее слове. Иногда он какое-то время держался поодаль. Потом приходил и возобновлял те же речи о своем долготерпении и моей неблагодарности. Он старался изо всех сил – без всякой необходимости – убедить меня, что я себя унизила. Этому старому ядовитому нечестивцу не было нужды распространяться на эту тему. Я и без того чувствовала себя достаточно униженной. Мое несмышленое дитя было вечным свидетельством моего позора. Я слушала с безмолвным презрением, когда он разглагольствовал, что я лишилась его доброго мнения; но лила горькие слезы из-за того, что больше не сто́ю уважения людей добрых и чистых. Увы! Рабство по-прежнему удерживало меня в ядовитых путах. Не было ни единого шанса стать уважаемой женщиной. Ни единой возможности вести лучшую жизнь.

Порой, когда хозяин обнаруживал, что я по-прежнему отказываюсь принимать то, что он именовал добрыми предложениями, он угрожал продать моего ребенка. «Может, хоть это тебя смирит», – говорил он.

Смирит меня! Да разве я уже не была смиреннее праха? Но его угрозы надрывали сердце. Я знала, закон дает ему власть их осуществить; ибо рабовладельцы достаточно хитроумны, чтобы возвести в закон правило «дитя да последует юридическому состоянию матери», а не отца, таким образом позаботившись, чтобы распущенность их не мешала их же жадности. Эта мысль побуждала меня еще крепче прижимать к сердцу невинное дитя. Ужасные видения мелькали в разуме, когда я думала, что сын мой вполне может попасть в руки торговца рабами. Я рыдала над ним и говорила: «О дитя мое! Может, они оставят тебя умирать в какой-нибудь холодной хижине, а потом бросят в яму, как собаку».

Когда доктор Флинт узнал, что я снова стану матерью, он безмерно разгневался. Выбежал прочь из дома и вернулся с ножницами для стрижки овец. У меня были красивые, густые волосы, и он часто попрекал меня гордыней из-за того, что я красиво их укладывала. Он срезал с моей головы все до единого, непрестанно бушуя и сыпля ругательствами. Я ответила на одно из его оскорблений, и он ударил меня. За несколько месяцев до этого он спустил меня с лестницы в припадке бешенства, и полученные мною травмы были столь серьезны, что я много дней лежала в постели без возможности перевернуться. После того случая он сказал: «Линда, Богом клянусь, я больше никогда не подниму на тебя руку», – но я знала, он позабудет об обещании.

Узнав о моем положении, он стал подобен беспокойному духу из адской бездны: приходил каждый день, и я подвергалась таким оскорблениям, каких не сможет описать ни одно перо. Я не стала бы повторять их, даже если бы могла – слишком они были низкими, отвратительными. Я пыталась, насколько могла, утаить их от бабушки. Я знала, у нее и без того достаточно печалей в жизни, чтобы переживать еще и из-за моих страданий. Когда она видела, что доктор жестоко обращается со мной, и слышала, как изрыгает богохульства, от которых у любого человека мог отняться язык, ей не всегда удавалось сохранить хладнокровие. С ее стороны было естественным материнским поступком пытаться защитить меня, но от этого становилось только хуже.

Когда мне сказали, что мой новорожденный ребенок – девочка, на сердце стало тяжело, как никогда. Рабство ужасно и для мужчин, но куда ужаснее для женщин. Вдобавок к бремени, общему для всех, на них обрушиваются несправедливости, страдания и унижения, коим подвергают лишь рабынь.

Рабство ужасно и для мужчин, но куда ужаснее для женщин.

Доктор Флинт поклялся, что заставит меня страдать до последнего дня за новое преступление против него, как он это называл; и пока я была в его власти, он держал слово. На четвертый день после рождения дочери он внезапно вошел в мою комнату, велел мне встать и принести ему дитя. Сестра милосердия, которая заботилась обо мне, вышла, чтобы приготовить что-нибудь поесть, я была одна. Выхода не было. Я поднялась, взяла на руки ребенка и подошла к нему. «А теперь стой здесь, – сказал он, – пока я не велю тебе убраться!» Моя девочка была похожа на отца и на покойную миссис Сэндс, свою бабушку. Доктор это заметил, и пока я стояла там, дрожа от слабости, он обрушил на нас все гнусные эпитеты, какие только мог придумать. Даже ее покойная бабушка в могиле – и та не избегла проклятий. Посреди потока поношений я упала в обморок к его ногам. Это привело его в чувство. Он забрал ребенка из рук, уложил на постель, плеснул мне в лицо холодной воды, поднял и сильно потряс, чтобы вернуть в сознание прежде, чем кто-то войдет в комнату. Как раз в этот миг вошла бабушка, и он поспешил прочь из дома. Я пострадала от последствий его отношения, но просила близких дать мне умереть, чем послать за доктором. Ничего я не боялась так, как его присутствия. Мне удалось выжить, и я была рада – ради малышей. Если бы не эти узы, привязывавшие меня к жизни, я была бы рада избавлению, которое несет смерть, хоть и прожила на свете всего девятнадцать лет.

Меня мучило то, что дети не имели законного права носить фамилию. Их отец предлагал дать им свою, но, как бы мне ни хотелось принять предложение, я не смела, пока был жив хозяин. Более того, я знала, что при крещении фамилию им не дадут. Но на христианское имя они, по крайней мере, имели право, и мы решились назвать дорогого сына Бенджамином – в честь моего дяди, который был теперь далеко.

Бабушка принадлежала к церкви и очень хотела, чтобы детей окрестили. Я знала, доктор Флинт это воспретит, и не осмеливалась даже спрашивать. Но удача была благосклонна. Доктора вызвали к пациенту, жившему в другом городке, и он должен был отсутствовать все воскресенье. «Час настал, – сказала бабушка, – мы возьмем детей в церковь и попросим окрестить их».

Когда я вошла в церковь, воспоминания о матери нахлынули, и я ощутила смирение духа. В эту церковь она привела меня на крещение, и у нее не было никаких причин стыдиться. Она была замужем и имела законные права, которые рабство дозволяет иметь рабыне. Обеты были священны хотя бы для нее, и она никогда их не преступала. Я радовалась, что ее больше нет на свете и она не знает, насколько иные обстоятельства крещения ее внуков. Почему моя судьба так отличалась от судьбы матери? Ее хозяин умер, когда она была ребенком, и она оставалась с хозяйкой, пока не вышла замуж. Она никогда не была во власти хозяина и таким образом избежала одного из зол, которые обычно выпадают на долю рабынь.

Когда дочь должны были крестить, бывшая хозяйка отца подошла ко мне и предложила дать ей свое христианское имя. К нему я прибавила фамилию отца, который сам не имел на нее законного права, ибо дед с отцовской стороны был белым джентльменом. В какой запутанный клубок превращаются генеалогии рабства! Я любила отца, но мне было безумно стыдно, что я вынуждена дать его фамилию собственным детям.

Я не хотела, чтобы какая-либо цепь была надета на мою дочь, пусть даже звенья ее будут из чистого золота.

Когда мы вышли из церкви, бывшая хозяйка отца пригласила меня к себе. Она собственноручно надела на шейку моей малышки золотую цепочку. Я поблагодарила ее за доброту, но этот символ мне не понравился. Я не хотела, чтобы какая-либо цепь была надета на мою дочь, пусть даже звенья ее будут из чистого золота. Как истово я молилась о том, чтобы ей никогда не пришлось ощущать тяжесть рабской цепи, чье железо впивается в душу!

XV

Продолжение преследований

Дети росли замечательно быстро, и доктор Флинт часто напоминал с ликующей улыбкой: «Эти отродья однажды принесут мне немалую сумму денег».

Я думала про себя, что, помоги мне Бог, они никогда не попадут в его руки. Мне казалось, я предпочту увидеть их убитыми, чем отданными во власть ему. Деньги на освобождение меня и детей можно было добыть, но я не имела никакого преимущества от этого обстоятельства. Доктор Флинт любил деньги, но власть больше. После многих обсуждений друзья решились предпринять еще одну попытку. Был один рабовладелец, который собирался переехать в Техас, и ему дали поручение купить меня. Он должен был начать торг с девятисот долларов и подняться до тысячи двухсот. Хозяин отверг предложения. «Сэр, – сказал он, – она мне не принадлежит. Она собственность моей дочери, и я не имею права ее продать. Я подозреваю, вы явились ко мне от ее любовника. Если так, можете передать, что он не сможет купить ее ни за какие деньги – как и ее детей».

Доктор пришел на следующий день, и сердце при виде его забилось быстрее. Я никогда не видела, чтобы старик ступал так величественно. Он уселся и уставился на меня с гнетущим презрением. Мои дети уже научились бояться его. Младшая зажмуривалась и утыкалась лицом мне в плечо, а Бенни, которому было почти пять лет, часто спрашивал: «Зачем этот нехороший человек так часто приходит? Он хочет нам навредить?» Я сжимала дорогого мальчика в объятиях, веря, что он будет свободен раньше, чем станет достаточно взрослым, чтобы разрешить эту загадку. И теперь, когда доктор сидел перед нами, такой мрачный и безмолвный, ребенок бросил играть и устроился рядом со мной. Наконец мучитель заговорил.

– Значит, он в отвращении бросил тебя, верно? – спросил он. – Что ж, ничего другого я и не ждал. Помнишь, я несколько лет назад говорил, что так и будет. Значит, ты ему надоела? Ха-ха-ха! Добродетельной мадам не нравится об этом слушать, да? Ха-ха-ха!

Слова «добродетельная мадам» из его уст меня уязвили. Я больше не имела возможности отвечать ему так, как прежде. Он продолжал:

– Так ты, похоже, затеяла другую интригу. Твой новый любовник пришел и предложил купить тебя, но, можешь быть уверена, успеха тебе не добиться. Ты моя и будешь моей всю жизнь. Нет на свете ни одного человека, который смог бы избавить тебя от рабства. Я бы это сделал, но ты отвергла мое любезное предложение.

Я сказала, что не желаю затевать никаких интриг, в глаза не видела того человека, который предложил купить меня.

– Ты обвиняешь меня во лжи? – вскричал он, рывком выдергивая меня из кресла. – Готова ли ты повторить, что никогда не видела этого человека?

Я ответила:

– Это я и говорю.

Он сжал мою руку, осыпая меня ругательствами. Бен закричал, и я велела ему идти к бабушке.

– Ни шагу, ты, маленький негодяй! – велел доктор. Ребенок подвинулся ко мне и обвил ручонками, словно хотел защитить. Для разъяренного хозяина это явилось последней каплей. Он схватил ребенка и швырнул через всю комнату. Мне показалось, что он его убил, и я бросилась к сыну, чтобы подхватить его на руки.

Для разъяренного хозяина это явилось последней каплей. Он схватил ребенка и швырнул через всю комнату.

– Не смей! – воскликнул доктор. – Пусть лежит там, пока не сдохнет!

– Пустите меня! Пустите! – вскричала я. – Иначе я весь дом подниму!

Я боролась с ним и сумела вырваться, но доктор снова схватил меня. Кто-то открыл дверь, и он меня выпустил. Я подняла с пола бесчувственного ребенка, а когда повернулась, мучителя уже не было. Я в тревоге склонилась над маленьким тельцем, таким бледным и неподвижным, и когда его карие глазки наконец открылись, сама не знала, обрадовалась этому или нет. Все прежние преследования доктора возобновились. Он стал приходить утром, днем и вечером. Ни один ревнивый любовник не следил за соперником пристальнее, чем он за мной и неведомым рабовладельцем, в интриге с которым ему вздумалось меня обвинить. Когда бабушка не могла ему помешать, он обыскивал каждую комнату, пытаясь найти его в доме.

Во время одного визита он случайно обнаружил девушку, которую несколькими днями ранее продал работорговцу. По его утверждению, он продал ее потому, что она слишком сблизилась с надсмотрщиком. Жилось ей у хозяина несладко, и она была рада, что тот ее продал. У нее не было ни матери, ни близких родственников. Из семьи ее вырвали много лет назад. Несколько друзей дали письменное обязательство обеспечить ей безопасность, если торговец позволит ей провести с ними время между продажей и моментом сбора его подопечных рабов. Такая любезность была редкостью. Она избавляла торговца от расходов на прокорм и содержание рабов в тюрьме, и, хотя сумма была невелика, с точки зрения временного хозяина это соображение было весьма весомым.

Доктор Флинт терпеть не мог встречаться с рабами после того, как продал их. Он велел Розе убираться из дома, но он больше не был ее хозяином, и она не стала его слушать. Хоть раз вечно притесняемая оказалась победительницей. Его серые глаза метали в нее гневные взгляды; но на том его власть и кончилась.

– Как здесь оказалась эта девка? – воскликнул он. – Какое право ты имела позволить это, зная, что я ее продал?

Я ответила:

– Это дом бабушки, и Роза пришла повидаться с ней. Я не имею права гнать с порога никакого человека, пришедшего сюда с честными намерениями.

Он нанес мне удар, который обрушился бы на Розу, если бы она по-прежнему оставалась его рабыней. Внимание бабушки привлекли громкие голоса, и она вошла в комнату за секунду до того, как он меня ударил. Она была не из тех, что согласны бессловесно терпеть подобные бесчинства в собственном доме. Доктор снизошел до объяснения, что я якобы позволила себе дерзость. Бабушкино негодование росло и росло, пока наконец не вылилось в словах.

– Убирайтесь из моего дома! – вскричала она. – Идите домой и заботьтесь лучше о жене и детях – и у вас будет столько хлопот, что станет не до слежки за моей семьей!

Он бросил ей в лицо упрек в незаконном рождении моих детей и обвинил в попустительстве той жизни, которую я вела. Она на это ответила, что я живу с ней волею его жены и не стоит обвинять ее, ибо только он сам в этом повинен: он явился причиной всех несчастий. Она распалялась все больше и больше.

Я снова грезила о свободе – больше для детей, чем для себя самой.

– Вот что я скажу вам, доктор Флинт, – ответила она под конец, – не так уж много вам жить осталось, и лучше б вы усердно повторяли свои молитвы. Они понадобятся вам все – и даже больше, – чтобы отмыть грязь с вашей души.

– Да понимаешь ли ты, с кем говоришь?! – вскинулся он.

Она ответила:

– Да, я очень хорошо понимаю, с кем говорю.

Хозяин покинул дом в великом гневе. Я посмотрела на бабушку. Наши глаза встретились. Гневное выражение исчезло из взгляда, но она выглядела печальной и усталой от беспрестанной борьбы. Я гадала, не уменьшило ли это ее любовь ко мне; но, если и так, она ни разу этого не показала. Она всегда была добра, готова посочувствовать моим бедам. В этом скромном доме царили бы мир и довольство, если бы не демон рабства.

Зима миновала без докучливых визитов. Пришла прекрасная весна, а когда природа возвращает очарование, сердце человеческое тоже стремится ожить. Мои поникшие надежды вернулись к жизни вместе с цветами. Я снова грезила о свободе – больше для детей, чем для себя самой. Я строила и строила планы. И планы разбивались о новые препятствия. Казалось, преодолеть их не было способа; и все же я надеялась.

Весною вернулся и коварный доктор. Когда он заглянул к бабушке, меня не было. Подруга пригласила меня на вечеринку, и я пришла, уважив ее просьбу. К моей досаде, вскоре прибежал посланец с вестью о том, что доктор Флинт сейчас в доме бабушки и настаивает на свидании. Ему не сказали, где я, иначе он пришел бы и устроил скандал в доме подруги. Мне прислали из дома темную накидку, я набросила ее и поспешила вернуться. Торопливость не спасла: доктор уже отбыл в гневе. Я страшилась утра, но отсрочить его наступление не могла; оно пришло, теплое и солнечное. Спозаранок явился доктор и спросил, где я была накануне вечером. Я сказала. Он не поверил и послал слугу в дом подруги, чтобы та подтвердила. После полудня он пришел снова и заверил, что доволен тем, что я говорила правду. Хозяин явно был в веселом расположении духа, и я ожидала глумливых шуток.

– Полагаю, тебе бывает нужно развеяться, – сказал он, – но я удивлен, что ты была там, среди негров. Это не место для тебя. Позволительно ли тебе ходить в гости к таким людям?

Я распознала в его словах скрытый намек на белого джентльмена, который был моим другом; но ответила просто:

– Я пошла навестить своих друзей, и любая компания, которую они собирают, для меня хороша.

Далее доктор сообщил:

– Я в последнее время редко виделся с тобой, но мой интерес неизменен. Когда я сказал, что больше не буду жалеть тебя, я был зол. Беру свои слова обратно. Линда, ты желаешь свободы для себя и детей – и можешь получить ее только с моей помощью. Если ты согласишься на то, что я тебе сейчас предложу, вы будете свободны. Между тобой и их отцом не должно быть никакого общения. Я обеспечу тебя домом, где ты будешь жить вместе с детьми. Работа у тебя будет легкой – например, обшивать мою семью. Подумай о том, что тебе предложено, Линда, – дом и свобода! Давай забудем прошлое. Если я временами был с тобой суров, то к этому меня побудило твое своеволие. Ты знаешь, я добиваюсь послушания от собственных детей и считаю тебя точно таким же ребенком.

Он застыл в ожидании ответа, но я хранила молчание.

– Почему ты ничего не говоришь? – спросил он. – Чего еще ты ждешь?

– Ничего, сэр.

– Значит, ты принимаешь мое предложение?

– Нет, сэр.

Его гнев был готов вырваться на волю, но он сумел его сдержать и заговорил:

– Ты ответила, не подумав. Но я должен дать тебе знать, что у моего предложения две стороны: если отвергнешь светлую, будешь должна принять темную. Либо ты согласишься на мое предложение, либо ты и твои дети будете отосланы на плантацию молодого хозяина, где и останетесь, пока твоя хозяйка не выйдет замуж, и дети будут жить так же, как остальные негритянские дети. Я даю тебе неделю, чтобы ты обдумала.

Он был проницателен, но я знала, доверять ему нельзя. Я сказала, что готова дать ответ сейчас же.

– Сейчас я его не приму, – отозвался он. – Ты слишком повинуешься первому побуждению. Помни, ты и твои дети можете быть свободны через неделю, считая от сегодняшнего дня, если того пожелаешь.

От какой чудовищной прихоти зависела судьба моих детей! Я знала, что предложение хозяина словно капкан, и ступи я в него, спасение стало бы невозможно. Что до его обещания, я знала доктора настолько хорошо, что была уверена: даже если бы он дал мне вольные, они были бы составлены так, чтобы не иметь законной ценности. Альтернатива неизбежна. Я решила отправиться на плантацию. Но потом представила, насколько буду в его власти, и эта перспектива меня ужаснула. Даже если бы я пала перед ним на колени и умоляла пощадить меня ради детей, я знала, он отпихнул бы меня ногой и моя слабость стала бы его триумфом.

Еще до истечения данного срока я услышала, что молодой мистер Флинт собирается жениться на леди из своего круга. Я предвидела, какое положение предстояло мне занять на плантации. Однажды меня отослали туда для наказания, но страх перед сыном побудил отца очень скоро отозвать меня обратно. Мои мысли определились: я решилась одурачить его и спасти детей – или умереть, пытаясь это сделать. Я держала планы при себе; мне было ясно, что друзья попытаются отговорить меня, а я не хотела задевать их чувства, отвергая советы.

В решающий день пришел доктор и сказал, что надеется, что я сделала мудрый выбор.

– Я готова отправиться на плантацию, сэр, – ответила я.

– Ты хорошо подумала, как важно это решение для твоих детей? – спросил он.

Я сказала, что подумала хорошо.

– Прекрасно. Отправляйся на плантацию, и черт с тобой! – ответил он. – Твоего мальчишку приставят к работе, и вскоре он будет продан; а твою дочь будут воспитывать с целью хорошо продать. Скатертью дорога!

Он вышел из комнаты с ругательствами, которые не следует повторять.

Пока я стояла, словно приросшая к месту, пришла бабушка и спросила:

– Линда, детка, что ты ему сказала?

Я ответила, что отправляюсь на плантацию.

– Неужели тебе придется? – спросила она. – Неужели ничего нельзя сделать, чтобы это остановить?

Я сказала, что бесполезно и пытаться, но она умоляла не сдаваться. Сказала, что пойдет к доктору и напомнит ему, как долго и верно служила его семье и как отняла от груди собственного ребенка, чтобы выкормить его жену. Она скажет, что я не была в его семействе так долго, что скучать по мне никто не будет, что она будет платить за мое время и на эти деньги можно будет нанять женщину, у которой будет больше сил для такой работы, чем у меня. Я просила не ходить, но она упорствовала, говоря: «Ко мне он прислушается, Линда». И все же пошла – и получила в ответ то, чего я и ожидала. Он с холодностью выслушал все доводы и отказал. Сказал ей, что сделал это ради моего же блага, что я непозволительно возгордилась для своего положения и на плантации со мной будут обращаться так, как того заслуживает мое поведение.

На стороне хозяина были власть и закон, а на моей – твердая воля. И в том, и в другом есть сила.

Бабушка совсем пала духом. У меня же оставались тайные надежды. Но в этой битве я должна была сражаться в одиночку. У меня была женская гордость и материнская любовь к детям, и я решила, что из тьмы мрачного часа для них должен воссиять яркий рассвет. На стороне хозяина были власть и закон, а на моей – твердая воля. И в том, и в другом есть сила.

XVI

Сцены на плантации

Следующим утром спозаранок я взяла дочь и распрощалась с бабушкой. Сын был болен, и я оставила его дома. Пока старый тряский фургон катился по дороге, меня одолевали печальные мысли. До сих пор я страдала одна, теперь же и к моим детям будут относиться как к рабам. По мере того, как мы приближались к господскому дому, я думала о времени, когда меня в прошлый раз прислали сюда из мести. С какой целью меня везли сюда, было не вполне ясно. Я приняла решение повиноваться приказам, насколько требовал долг, но внутренне решилась сделать пребывание на плантации насколько возможно коротким.

Мистер Флинт-младший ожидал нашего прибытия и велел подняться вслед за ним на второй этаж, чтобы получить распоряжения на день. Моя маленькая Эллен осталась внизу, в кухне. Для нее, всегда окруженной нежной заботой, это была большая перемена. Молодой хозяин сообщил, что она может поиграть в саду. Это было неожиданной добротой с его стороны, поскольку вид ребенка не должен был вызывать ничего, кроме ненависти. Моей задачей было подготовить дом к приему молодой жены. Пока я занималась постельным бельем, скатертями, занавесками и коврами, голова была так же занята тайными планами, как руки – швейной иглой.

В полдень позволили спуститься к Эллен. Она плакала, пока не уснула. Я услышала, как мистер Флинт говорил соседу: «Я привез ее сюда и скоро выбью городскую дурь из ее головы. В той ерунде, которую она о себе возомнила, отчасти виновен отец. Давно надо было ее укротить». Это замечание было сделано при мне, и с тем же успехом могло быть высказано мне в лицо. Он и раньше говорил вещи, которые могли бы удивить соседа, если бы он их знал. Мистер Флинт-младший во всем «был сыном своего отца».

Эллен сломалась под грузом испытаний новой жизни.

Я решила не давать повода попрекать меня слишком «барским» поведением в том, что касалось работы. Я трудилась день и ночь, и впереди меня не ждало ничего, кроме несчастий. Ложась спать рядом с дочерью, я понимала, насколько легче было бы видеть ее мертвой, чем смотреть, как хозяин бьет ее – как ежедневно на моих глазах избивал других детей. Дух их матерей был настолько сокрушен плетью, что они стояли рядом и не имели мужества попрекнуть его. Сколько еще надо выстрадать, прежде чем меня «укротят» до такой степени?

Я старалась казаться как можно более довольной. Иногда выдавалась возможность послать домой пару строк, и это будоражило воспоминания, из-за которых некоторое время было трудно выглядеть спокойной и безразличной к своей судьбе. Несмотря на все старания, я видела, что мистер Флинт наблюдает за мной подозрительным взором. Эллен сломалась под грузом испытаний новой жизни. Разлученная со мной, девочка, за которой никто не присматривал, бесцельно бродила по двору и за пару дней доплакалась до болезни. Однажды она села под окном той комнаты, где я работала, рыдая тем усталым плачем, от которого материнское сердце истекает кровью. Мне пришлось приложить все силы, чтобы стерпеть. Через некоторое время плач умолк. Я выглянула в окно. Эллен нигде не было. Поскольку было около полудня, я отважилась спуститься вниз, чтобы поискать ее. Хозяйский дом стоял на сваях и был приподнят над землей на два фута[21]. Я заглянула под него и увидела ее почти в самом центре, крепко спящую. Я заползла под дом и вытащила дочь. Держа девочку на руках, я подумала, как было бы хорошо ей никогда не просыпаться, и произнесла эту мысль вслух. И вздрогнула, услышав, как кто-то сказал: «Ты со мной сейчас разговаривала?» Я подняла глаза и увидела, что рядом стоит мистер Флинт. Он больше ничего не сказал, но, нахмурившись, отвернулся. Тем вечером хозяин прислал Эллен бисквит и чашку подслащенного молока. Эта щедрость меня удивила. Впоследствии я узнала, что вечером он убил огромную змею, которая выползла из-под дома, и предположила, что причиной необыкновенной доброты послужил этот инцидент.

На следующее утро старую телегу загрузили дранкой, которую надлежало отправить в городок. Я усадила в нее Эллен и отослала к бабушке. Мистер Флинт сообщил, что я должна была спросить его разрешения. Я ответила, что девочка больна и требовала внимания, на которое у меня не было времени. Он спустил мне это с рук, поскольку знал, что я сумела проделать большую работу за недолгое время.

Я пробыла на плантации три недели и решила наведаться домой. Это надо было делать ночью, после того как остальные улягутся спать. Плантаторский дом стоял в шести милях[22] от городка, и дорога была очень однообразной и скучной. Я должна была идти с юношей, который, как было мне известно, часто тайком пробирался в городок, навещая мать. Однажды ночью, когда все затихло, мы пустились в путь. Страх ускорял шаги, и дорога не отняла много времени. Я подошла к дому бабушки. Ее спальня располагалась на первом этаже; окно было открыто, поскольку стояла теплая погода. Я окликнула ее, и бабушка проснулась. Она впустила меня и закрыла окно, чтобы какой-нибудь случайный прохожий меня не увидел. Принесли свечей, и весь дом собрался вокруг меня. Кто улыбался, кто плакал. Я пошла взглянуть на детей и поблагодарила Бога за их счастливый сон. Я наклонялась над ними, роняя слезы. Когда я собиралась уйти, Бенни пошевелился. Я повернулась к нему и прошептала:

– Мама здесь.

Он потер глаза маленькими кулачками, открыл их и сел в постели, с любопытством глядя на меня. Удостоверившись, что это я, он воскликнул:

– О матушка! Ты же не мертвая, нет? Тебе не отрезали голову там, на плантации, правда?

Отведенное мне время слишком скоро закончилось, и провожатый уже ждал меня. Я уложила Бенни обратно в постель и осушила его слезы обещанием вскоре прийти снова. Мы заторопились в обратный путь. Примерно на полпути нам повстречался отряд патрульных. К счастью, мы заслышали топот копыт раньше, чем увидели их, и было время спрятаться за большим деревом. Они проехали мимо, перекликаясь и хохоча, что явно указывало на недавнюю веселую пирушку. Как же мы были благодарны за то, что при них не было собак! Пришлось ускорить шаги, и на ближних подступах к плантации мы услышали скрип ручной мельницы. Рабы мололи кукурузу. Мы благополучно пробрались в дом до того, как рожок призвал их к дневным трудам. Я разделила узелок с едой, который бабушка дала с собой, с провожатым, зная, что у него не было возможности смолоть себе кукурузу, а ему предстоит целый день трудиться в поле.

Мистер Флинт часто совершал обход дома, чтобы убедиться, что никто из слуг не предается праздности. Все управление домашними хлопотами было доверено мне, потому что он совершенно в нем не разбирался, а вместо того, чтобы нанять управляющего, удовлетворился моими распоряжениями. Он часто приставал к отцу, настаивая на необходимости моего присутствия на плантации, чтобы я заботилась о его делах и шила одежду для рабов; но старик слишком хорошо знал сына, чтобы согласиться.

Когда я проработала месяц, навестить мистера Флинта приехала его двоюродная бабушка. Это была та самая добрая старая леди, которая заплатила пятьдесят долларов за мою бабушку с целью освободить ее, когда она стояла на аукционной площадке. Бабушка любила ее, и все мы называли ее мисс Фэнни. Она часто приезжала попить с нами чаю. По такому случаю стол застилали снежно-белой скатертью, а из старинного буфета доставали фарфоровые чашки и серебряные ложечки. Подавали горячие кексы, чайные сухарики и вкусные лакомства. Бабушка держала двух коров, и свежие сливки были любимым десертом мисс Фэнни. Она неизменно объявляла, что у бабушки они лучшие в городке.

Старушки славно проводили время. Они рукодельничали и болтали, и порой, когда заходил разговор о былых временах, очки их туманились от слез, да так, что приходилось снимать и протирать. Всякий раз, когда мисс Фэнни прощалась с нами, ее сумка была наполнена лучшими пирогами, и гостью просили поскорее заглядывать снова.

Она была достаточно обеспечена, чтобы быть независимой, а это куда больше, чем можно выиграть от чужой благотворительности, какой бы щедрой она ни была.

Было время, когда жена доктора Флинта и сама захаживала к нам, и своих детей посылала полакомиться отменными кушаньями «тетушки Марти». Но когда я стала предметом ее ревности и злобы, миссис Флинт разгневалась на бабушку за то, что она дала приют мне и моим детям. И даже не заговаривала с ней на улице. Это ранило бабушкины чувства, поскольку она не могла таить зло на женщину, которую во младенчестве выкормила своим молоком. Жена доктора с радостью воспрепятствовала бы моей встрече с мисс Фэнни, если бы смогла, но, к счастью, та никак не зависела от щедрот Флинтов. Она была достаточно обеспечена, чтобы быть независимой, а это куда больше, чем можно выиграть от чужой благотворительности, какой бы щедрой она ни была.

С мисс Фэнни у меня было связано немало дорогих воспоминаний, и я была рада снова увидеться с ней. Теплота ее большого верного сердца заставляла сам дом казаться приятнее. Она прогостила неделю, и мы часто беседовали. По ее признанию, главная цель приезда состояла в том, чтобы узнать, как со мной обращаются и можно ли что-нибудь для меня сделать. Мисс Фэнни спросила, может ли как-нибудь помочь. Я сказала, что, по моему разумению, помочь мне никак невозможно. Она посочувствовала мне на свой особый лад, сказав, что желала бы, чтобы я и все родственники бабушки упокоились в своих могилах, ибо до тех пор она не перестанет о нас тревожиться. Доброй старушке и во сне не приснилось бы, что я планирую избавить ее от беспокойства о себе и своих детях, но не путем смерти, а обеспечив свободу.

Снова и снова пробегала я те однообразные двенадцать миль[23] – в город и из города; и на всем пути неустанно измышляла средства спасения. Друзья прилагали все усилия, какие только могла придумать их изобретательность, чтобы устроить нашу покупку, но все планы шли прахом. Доктор Флинт был преисполнен подозрений и твердо решил не выпускать нас из своей хватки. Я могла бы совершить побег одна, но свободы я жаждала не столько ради себя, сколько ради детей. Хотя воля была драгоценна для меня сверх всякой меры, я не стала бы пользоваться ею за счет того, что бросила бы их в рабстве. Каждое испытание, которое я выдерживала, каждая жертва, которую я приносила ради них, делали их ближе моему сердцу и придавали мне мужества, чтобы бороться с темными волнами, которые накатывали и накатывали в ненастной ночи, казавшейся бесконечной.

Почти истекли шесть недель, и молодая жена мистера Флинта должна была вскоре вступить во владение новым домом. Все приготовления были завершены, и мистер Флинт сказал, что я хорошо потрудилась. Он рассчитывал уехать в родительский дом в субботу и вернуться вместе с женой в следующую среду. Получив разнообразные распоряжения, я отважилась попросить позволения провести воскресенье в городе. Оно было мне дано, и за эту любезность я была благодарна. Это был первый раз, когда я обратилась с просьбой, но больше не намеревалась этого делать. Мне не хватило бы одной ночи, чтобы осуществить то, что я запланировала, но целый воскресный день давал эту возможность. Я провела его с бабушкой. Более спокойный, прекрасный день еще не спускался на моей памяти с небес. Противоположные чувства смешивались в душе. Может, думала я, это последний день, который я проведу под этим милым, старым кровом! Может, это последние беседы, которые я веду с милой старой подругой всей жизни! Может, последний раз, когда мы с детьми будем вместе! Что ж, это все равно лучше, думала я, чем они будут рабами. Я знала, какая судьба ожидала красавицу дочку в рабстве, и была полна решимости спасти ее – или умереть, пытаясь это сделать. Я решила принести эту клятву над могилами бедных родителей, на кладбище для рабов. «Там беззаконные перестают наводить страх, и там отдыхают истощившиеся в силах. Там узники вместе наслаждаются покоем и не слышат криков приставника»[24]. Я опустилась на колени у могил и возблагодарила Бога, как не раз делала прежде, за то, что они не дожили до этих дней, им не пришлось узреть мои испытания или оплакать мои грехи. Я получила благословение матери, когда та умирала, и не раз в часы бедствий казалось, будто слышу ее голос, иногда выговаривавший мне, иногда шептавший ласковые слова израненному сердцу. Я пролила немало горьких слез, думая, что, когда уйду от детей, они не смогут вспоминать меня с такой чистой радостью, с какой я вспоминала свою мать.

Кладбище находилось в лесу, и уже сгущались сумерки. Ничто не нарушало мертвого безмолвия, кроме редкого чириканья какой-нибудь птички. Торжественность сцены преисполнила мой дух благоговением. Больше десяти лет я часто приходила на это место, но никогда еще оно не казалось таким священным, как сейчас. Черный пень в головах могилы матери – вот и все, что осталось от дерева, которое посадил отец. Его могила была отмечена небольшой деревянной дощечкой с именем, буквы которого почти стерлись. Я опустилась на колени, поцеловала эти простые надгробия и вознесла Богу молитву о водительстве и поддержке в том опасном шаге, который собиралась предпринять. Проходя мимо развалин старого дома молитвенных собраний, где до восстания Ната Тернера рабам позволяли собираться для поклонения Богу, я, казалось, слышала исходящий из него голос отца, молящий меня не мешкать, пока я не достигну либо свободы, либо могилы. Я поспешила с обновленными надеждами. Моя вера в Бога укрепилась посредством той молитвы среди могил.

Я планировала спрятаться в доме у подруги и оставаться там пару недель, пока не закончатся поиски. Я надеялась, что доктора это обескуражит и из страха потерять мою стоимость, а также впоследствии недосчитаться и детей, он согласится продать нас; и я знала, что кто-нибудь непременно нас купит. Я сделала все, что было в моих силах, чтобы дети были устроены с удобством, пока мы будем разлучены. Я собирала вещи, когда бабушка вошла в комнату и спросила, что я делаю.

– Привожу вещи в порядок, – ответила я, стараясь выглядеть и говорить жизнерадостно. Но ее зоркий глаз уловил что-то под внешним спокойствием. Она привлекла меня к себе и попросила присесть. Потом серьезно вгляделась и спросила:

– Линда, ты хочешь убить свою старую бабушку? Ты намерена бросить маленьких, беспомощных детей? Я уже стара и не могу делать для них то, что некогда делала для тебя.

Я ответила, что в случае моего побега их отцу, возможно, удастся обеспечить им свободу.

– Ах, дитя мое, – вздохнула она, – не стоит так ему верить. Оставайся рядом с детьми и страдай вместе с ними до самой смерти. Никто не уважает мать, которая бросает детей; если ты их оставишь, не видать тебе в жизни счастья. Если уйдешь, то омрачишь тот недолгий срок, который мне осталось жить. Тебя поймают и вернут, и страдания твои будут ужасны. Вспомни бедного Бенджамина. Откажись от мысли, Линда! Постарайся потерпеть еще немного. Все может обернуться лучше, чем мы рассчитываем.

Мужество отказало мне при мысли о скорби, которую я навлекла бы на это верное, любящее старое сердце. Я пообещала, что постараюсь еще немного и не возьму из дома ничего без ее ведома.

Стоило малышам забраться на мои колени или положить на них голову, как бабушка вздыхала: «Бедные малютки! Что вы будете делать без матери? Она не любит вас так, как я». И прижимала их к груди, словно упрекая меня за недостаток теплых чувств; но тем не менее она знала, что я люблю их больше жизни. В ту ночь я спала вместе с ней в последний раз. Память об этом преследовала меня много лет.

В понедельник я вернулась на плантацию и занялась приготовлениями к важному дню. Настала среда. То был прекрасный день, лица рабов сияли не хуже солнечного света. Бедняги были веселы. Они ожидали маленьких подарков от молодой жены и надеялись на лучшие времена под ее управлением. У меня подобных надежд не было. Я знала, что молодые жены работорговцев часто полагают, будто власть и важность лучше всего устанавливать и поддерживать жестокостью. То, что я слышала о молодой миссис Флинт, не давало никаких причин ожидать, что ее власть над ними будет менее суровой, чем власть хозяина и надсмотрщика. Воистину, цветная раса – самые жизнерадостные и склонные к всепрощению люди на лике земном. Тем, что хозяева безмятежно спят по ночам, они обязаны добросердечию рабов своих; и все же хозяева смотрят на их страдания с меньшей жалостью, чем смотрели бы на муки лошади или собаки.

Воистину, цветная раса – самые жизнерадостные и склонные к всепрощению люди на лике земном.

Я встала у дверей вместе с другими, чтобы принять молодую чету. Она оказалась красивой девушкой утонченной внешности, и лицо порозовело от эмоций при виде нового дома. Я подумала, сейчас, вероятно, перед ее внутренним взором возникают картины будущего счастья. Это меня опечалило, ибо я знала, как скоро свет этот затмится тучами. Она осмотрела каждую часть дома и сказала мне, что ее порадовали сделанные мною приготовления. Я боялась, что старая миссис Флинт настроит ее против меня, и приложила все усилия, чтобы угодить.

Для меня все шло гладко, пока не настало время ужинать. Я не столько стыдилась прислуживать за столом на званом ужине – впервые в своей жизни, – сколько опасалась встречи с доктором Флинтом и его женой, которые должны были быть среди гостей. Мне было невдомек, почему миссис Флинт ни разу не являлась на плантацию за то время, пока я приводила дом в порядок. Я не встречалась с нею лицом к лицу пять лет, да и теперь не горела желанием. Она была истой богомолицей и, несомненно, считала мое нынешнее положение ответом на свои молитвы. Ничто не могло доставить ей большей радости, чем увидеть меня униженной и повергнутой в прах. Я теперь была как раз там, где она хотела меня видеть, – во власти сурового, беспринципного хозяина. Она не заговорила со мной, когда устроилась за столом, но ее удовлетворенная, победная улыбка, когда я подавала ей блюдо, была красноречивее всяких слов. Старый доктор в своих демонстрациях был не так сдержан. Он гонял меня и туда, и сюда, и делал особенное ударение на своих словах, когда говорил «твоя хозяйка». Меня муштровали, как обесчестившего себя солдата. Когда все закончилось и был повернут последний ключ в дверях, я добралась до подушки, благодарная за то, что Бог назначил усталым время отдыха.

На следующий день новая хозяйка взялась вести дом. Меня не то чтобы назначили девочкой на побегушках, но я должна была делать все, что скажут. Настал вечер понедельника. Это всегда было время хлопотное. По вечерам в понедельник рабы получали недельный паек. Три фунта[25] мяса, мера[26] кукурузы и, может быть, дюжина селедок на каждого мужчину. Женщины получали полтора фунта мяса, меру кукурузы и то же количество сельдей. Дети старше двенадцати получали половину женского пайка. Мясо рубил и взвешивал бригадир полевых рабочих и складывал на доски перед мясохладобойней. Потом второй бригадир выходил на другую сторону здания, и когда первый выкликал: «Кто берет этот кусок мяса?» – он в ответ называл имя раба. К этому методу прибегали, дабы предотвратить пристрастность в раздаче мяса. Молодая хозяйка вышла посмотреть, как это делается на ее плантации, и вскоре показала характер. Среди стоявших в очереди был очень старый раб, который верно служил трем поколениям семьи Флинт. Когда он прихромал, чтобы получить кусок мяса, хозяйка сказала, что он слишком стар, чтобы выдавать ему довольствие; что черномазые, которые слишком стары для работы, должны питаться травой. Бедный старик! Сколько он выстрадал, прежде чем обрел покой в могиле.

Мы с молодой хозяйкой поладили. В конце недели старая миссис Флинт нанесла еще один визит и надолго заперлась с невесткой. У меня были подозрения о предмете совещания. Жена старого доктора знала, что я могла покинуть плантацию только при одном условии, и весьма желала там меня и оставить. Если бы она доверяла мне так, как я заслуживала, она не испытывала бы страха, что я это условие приму. Садясь в экипаж, чтобы ехать домой, она сказала молодой миссис Флинт: «Не забудь послать за ними как можно скорее». Мое сердце постоянно было настороже, и я сразу сделала вывод, что она говорила о моих детях.

Доктор приехал на следующий день, и когда я вошла в комнату, чтобы накрыть стол к чаю, я услышала слова: «Больше не жди. Пошли за ними завтра». План стал ясен. Они думали, что пребывание детей на плантации привяжет меня к этому месту, и нет лучше места, чтобы выдрессировать нас до униженной покорности нашей рабской доле. После отъезда доктора заехал в гости один джентльмен, который всегда выказывал дружеские чувства к бабушке и ее семье. Мистер Флинт повез его на плантацию, чтобы показать результаты трудов мужчин и женщин – работавших бесплатно, худо одетых и полуголодных. Единственное, что заботило плантаторов, – это урожай хлопка. Он получил долю восторгов, и тот джентльмен вернулся с полей с образцами, чтобы показать их друзьям. Мне было велено принести воды, чтобы полить ему на руки. Умываясь, он спросил:

– Линда, как ты находишь свой новый дом?

Я сказала, что нашла его почти точно таким, как и ожидала. Он сказал:

– Флинты думают, что ты недовольна, и завтра привезут твоих детей, чтобы они были с тобой. Мне очень жаль. Надеюсь, они будут обращаться с тобою по-доброму.

Я поспешила прочь из комнаты, не имея сил поблагодарить его. Подозрения оказались верны. Детей привезут на плантацию, чтобы «укротить»!

И по сей день я благодарна джентльмену, который дал мне эти своевременные сведения. Они укрепили волю, побудив меня к немедленным действиям.

XVII

Побег

У мистера Флинта настоятельно требовали домашних слуг, и дабы не потерять меня, он сдерживал злобную натуру. Я старательно выполняла работу, хотя, конечно, без охоты. Молодые хозяева явно боялись, что мне придется их покинуть. Мистер Флинт пожелал, чтобы я спала в большом доме, а не в помещениях для слуг. Его жена согласилась, но сказала, что я не должна приносить в дом свою постель, потому что перья из подушки и матраца будут грязнить пухом ее ковер. Я знала, когда отправлялась в плантаторский дом, что они и не подумают справить кровать для меня и моих детей. Поэтому привезла собственную, а теперь мне было запрещено ею пользоваться. Я сделала, как было приказано.

Но теперь, когда окрепла уверенность, что дети окажутся в их власти, дабы власть надо мною стала прочнее, я решилась бежать той же ночью. Я не забывала о скорби, которую этот шаг причинит доброй старой бабушке, и ничто, кроме свободы детей, не побудило бы меня презреть ее совет. Пока я занималась вечерними делами, у меня дрожали поджилки. Мистер Флинт дважды окликнул меня из дверей спальни, спрашивая, почему дом до сих пор не заперт. Я отвечала, что еще не доделала работу. «У тебя было довольно времени, чтобы ее сделать, – проворчал он. – Следи за тем, как разговариваешь!»

Я закрыла все окна, заперла двери и поднялась на третий этаж, собираясь дождаться полуночи. Какими долгими казались минуты и как истово молилась я, чтобы Бог не оставил меня в этот час крайней нужды! Я собиралась рискнуть, поставив на карту все, и, если бы потерпела неудачу, о, что сталось бы со мною и моими бедными детьми? Их заставили бы страдать за мое прегрешение.

Я собиралась рискнуть, поставив на карту все, и, если бы потерпела неудачу, о, что сталось бы со мною и моими бедными детьми.

В половине первого ночи я беззвучно прокралась вниз по лестнице. Остановилась на втором этаже, ибо мне почудился шум. Ощупью пробралась в гостиную и выглянула из окна. Ночь выдалась настолько темная, что я ничего не разглядела. Я очень тихо подняла окно и выпрыгнула наружу. Падали крупные капли дождя, и тьма оглушила меня. Я пала на колени и выдохнула краткую молитву Богу о водительстве и защите. Потом пробралась к дороге и поспешила в сторону городка почти со скоростью молнии. Я добежала до дома бабушки, но не осмелилась встретиться с ней. Она сказала бы: «Линда, ты меня убиваешь», – и это, я знала наверняка, лишило бы меня мужества. Я постучала в окно комнаты, занимаемой женщиной, которая прожила в бабушкином доме несколько лет. Я знала: она – верный друг и ей можно доверить тайну. Пришлось постучать несколько раз, прежде чем она услышала. Наконец оконная рама поднялась, и я прошептала:

– Салли, я сбежала. Впусти меня, скорее!

Она открыла дверь и заговорила приглушенным голосом:

– Ради бога, не делай этого! Бабушка пытается выкупить тебя и детей. Мистер Сэндс приходил на прошлой неделе. Он сказал ей, что уезжает по делам, но хотел, чтобы она постаралась купить вас, а он поможет, чем сможет. Не убегай, Линда! Бабушка и так сама не своя от горестей.

Я ответила:

– Салли, они завтра собираются привезти детей на плантацию и никогда не продадут их никому, пока я в их власти. Что, станешь ты советовать мне вернуться?

– Нет, детка, нет! – ахнула она. – Когда они увидят, что тебя и след простыл, с детьми возиться не захотят. Но где ты будешь прятаться? Этот дом они знают до последнего дюйма.

Я сказала, что у меня есть убежище и большего ей знать не стоит. Попросила войти в мою комнату, как только рассветет, взять всю одежду из сундука и переложить в свой, ибо я знала: мистер Флинт и констебль придут утром, чтобы обыскать комнату. Я боялась, что вид детей окажется слишком сильным зрелищем для моего переполненного сердца, но не могла ступить в неизвестное будущее, не бросив на них последний взгляд. Я наклонилась над кроватью, в которой спали маленькие Бенни и Эллен. Бедняжки! Сироты без отца и матери! Воспоминания об их отце одолели меня. Он хотел, чтобы я была добра к ним, но для него они не были всем, как для женского сердца. Я опустилась на колени и стала молиться о невинных маленьких спящих. Легонько поцеловала их и отвернулась.

Когда я была готова отворить дверь на улицу, Салли положила ладонь мне на плечо и сказала:

– Линда, ты что, так и пойдешь совсем одна? Давай я позову дядю.

– Нет, Салли, – ответила я. – Не хочу, чтобы у кого-то были из-за меня неприятности.

Я вышла наружу в темноту и дождь. И бежала, пока не добралась до дома подруги, которая должна была меня прятать.

Ранним утром мистер Флинт явился в бабушкин дом с расспросами. Она сказала, что не видела меня, и предположила, что я на плантации. Он пристально изучил ее лицо и спросил: «Неужели ты ничего не знаешь о том, что она сбежала?» Она заверила его, что не знает. Тогда он сказал: «Прошлой ночью она сбежала без малейшего повода. Мы очень хорошо обращались с ней. Она нравилась моей жене. Вскоре ее найдут и приведут обратно. Ее дети с тобой?» Когда бабушка сказала, что да, он ответил: «Очень рад это слышать. Если они здесь, она не может быть далеко. Если я узнаю, что кто-то из моих черномазых как-то связан с этим чертовым делом, я выдам ему пять сотен плетей». Уже направляясь к дому отца, он повернулся и убедительно добавил: «Пусть только ее вернут, и ей придется жить с детьми».

Новости привели старого доктора в ярость, и буря достигла небывалой силы. Хлопотный выдался день для Флинтов. Дом бабушки обыскали от подвала до чердака. Поскольку сундук оказался пуст, они решили, что я взяла вещи с собой. Еще до десяти утра каждое судно, направлявшееся на Север, тщательно обыскали, и на всех кораблях зачитали вслух закон о тех, кто укрывает беглых. Ночью по всему городку выставили стражу. Зная, как расстроится бабушка, я хотела послать весточку, но не могла. За каждым, кто входил в ее дом или выходил из него, пристально следили. Доктор сказал, что заберет детей, если она не согласится отвечать за них, на что она, конечно же, с готовностью согласилась.

Следующий день тоже прошел в поисках. Перед наступлением вечера на каждом углу и в каждом общественном месте на мили вокруг были вывешены следующие объявления:

300 долларов вознаграждения! От подателя сего объявления бежала рабыня – умная, смышленая мулатка по имени Линда, 21 года от роду. Рост – 5 футов 4 дюйма[27]. Темные глаза и черные волосы, вьющиеся, но могут быть зачесаны гладко. На переднем зубе темное пятно. Умеет читать и писать и, по всей вероятности, попытается пробраться в свободные штаты. Всем людям воспрещается под страхом предусмотренного законом наказания давать приют или работу означенной рабыне. 150 долларов заплатят любому, кто поймает ее в пределах штата, и 300 долларов, если поймают за пределами штата и доставят мне или заключат в тюрьму.

Доктор Флинт

XVIII

Месяцы опасностей

Искать меня продолжали с бо́льшим упорством, чем я рассчитывала. Мне начинало казаться, что спасение невозможно. Я пребывала в большой тревоге, опасаясь подставить под удар подругу, приютившую меня. Мне было известно, что последствия будут страшны; но, как бы я ни боялась, что меня поймают, даже попасться казалось лучше, чем причинить невинному человеку страдания за проявленную доброту. Неделя миновала в ужасной неопределенности. Однажды преследователи подобрались настолько близко, что я уверилась, будто меня проследили до самого убежища. Я выбежала из дома и спряталась в густых зарослях кустарника. Там и просидела в мучительном страхе около двух часов. Внезапно вокруг ноги обвилась какая-то рептилия. В ужасе я нанесла удар, от которого ее кольца ослабли, но невозможно было понять, убила ли я ее; было так темно, что я не могла хорошенько разглядеть тварь, ощущала только нечто холодное и слизкое. Боль, которую я вскоре ощутила, свидетельствовала о том, что укус был ядовитым. Я была вынуждена покинуть укрытие и ощупью пробраться в дом. Боль усиливалась, и подруга вздрогнула, увидев на моем лице выражение му́ки. Я попросила ее приготовить припарку из теплой золы и уксуса и приложила к ноге, которая успела сильно распухнуть. От припарки стало чуть легче, но опухоль не спала. Страх потерять ногу был сильнее физической боли, которую я испытывала. Подруга спросила одну старуху, которая врачевала рабов, какие средства полезны при укусе змеи или ящерицы. Та посоветовала бросить в уксус десяток медяков, дать постоять ночь и нанести на воспаленное место получившийся раствор[28].

Несколько раз удавалось осторожно передать весточку родственникам. Им грозили всяческими карами, и они, потеряв надежду на возможность моего спасения, советовали вернуться к хозяину, попросить прощения и позволить ему сделать из меня пример для других. Но такие советы не имели на меня влияния. Начиная это опасное предприятие, я решила: будь что будет, обратного пути нет. «Дайте мне свободу – или дайте мне смерть»[29] – таков был мой девиз. Когда подруга сообщила родственникам о болезненном положении, в котором я пребывала вот уже двадцать четыре часа, те перестали заговаривать о возвращении к хозяину. Следовало что-то сделать – да поскорее; но к кому обратиться за помощью, не знали. Бог же в милости своей послал мне «друга в беде».

В числе леди, знакомых с бабушкой, была одна, знавшая ее с детства и всегда дружественно к ней относившаяся. Она знала мою мать и ее детей и питала участие к их судьбе. В этот тяжелый час она пришла навестить бабушку, как делала довольно часто. Увидев печальное и обеспокоенное выражение лица, леди спросила, не знает ли бабушка, где находится Линда и все ли с ней благополучно. Бабушка в ответ только покачала головой.

– Давай же, тетушка Марта, – настаивала добрая леди, – расскажи мне все, что знаешь. Может, я смогу что-то сделать, чтобы помочь.

Что-то в выражении лица собеседницы говорило – «доверься мне!» – и она послушалась интуиции.

У мужа этой леди было много рабов, он покупал их и продавал. Немало было и у нее самой, но она обращалась с ними по-доброму и ни за что не позволила бы продать никого из них. Она была не похожа на большинство жен рабовладельцев. Бабушка серьезно посмотрела на нее. Что-то в выражении лица собеседницы говорило – «доверься мне!» – и она послушалась интуиции. Леди внимательно выслушала подробности моей истории и некоторое время сидела в задумчивости. Наконец сказала:

– Тетушка Марта, мне жаль вас обеих. Если думаешь, что есть какой-то шанс, что Линда доберется до свободных штатов, я на некоторое время ее спрячу. Но вначале ты должна дать мне обещание, что мое имя никогда не будет упомянуто. Если о подобном станет известно, это погубит меня и мою семью. Никто в доме не должен знать, кроме кухарки. Она женщина настолько верная, что я доверила бы ей и собственную жизнь, и я знаю, ей нравится Линда. Это большой риск, но я верю, что никакого вреда не будет. Передай Линде, чтобы она была готова, как только стемнеет, до выхода на улицы патрулей. Я отошлю служанок с поручениями, и Бетти встретит ее.

Было договорено о месте, где мы должны встретиться. Бабушка не находила слов, чтобы достойно поблагодарить леди за ее благородное деяние; переполненная эмоциями, она пала на колени и разрыдалась, как дитя.

Я получила весть, что должна покинуть дом подруги в такой-то час и отправиться в такое-то место, где меня будет ждать друг. Из соображений осторожности никакие имена не упоминались. Я не догадывалась, с кем должна встретиться или куда направлюсь. Мне не нравилось действовать вслепую, но выбора не было. Оставаться там, где я была, тоже невозможно. Я скрыла внешность, призвала все мужество, готовясь встретиться с худшим, и отправилась к назначенному месту. Там меня встретила подруга Бетти; уж кого, а ее я никак рассчитывала увидеть. Мы молча поспешили в путь. Боль в ноге была столь невыносимая, что казалось, я вот-вот упаду, но страх придавал сил. Мы добрались до дома и вошли внутрь незамеченными. Первыми словами Бетти были:

– Золотко, ну вот ты в безопасности. Уж этот-то дом те дьяволы не станут обыскивать! Сейчас отведу тебя в укромное местечко, что приготовила миссус, и принесу славный горячий ужин. Ты такой ужасти натерпелась, бедолажная, что надобно хорошенько подкрепиться.

Бетти в силу призвания была уверена, что еда – самая важная вещь в жизни. Ей было невдомек, что сердце мое переполнено чувствами, чтобы заботиться об ужине.

Хозяйка пришла поздороваться и повела наверх, в маленькое чердачное помещение над ее собственной спальней.

– Здесь ты будешь в безопасности, Линда, – сказала она. – Эту комнатку я использую для хранения ненужных вещей. Служанок сюда обычно не посылают, и они ничего не заподозрят, если не услышат шума. Я ее всегда запираю, а ключ хранится у Бетти. Но ты должна быть очень осторожна, ради меня и себя, и никому не должна рассказывать секрета, ибо это уничтожит меня и мою семью. Поутру я займу служанок делами, чтобы у Бетти была возможность принести тебе завтрак; но до вечера ей не следует подниматься. Я иногда буду тебя проведывать. Крепись! Надеюсь, такое положение вещей долго не продлится.

Пришла Бетти со «славным горячим ужином», и хозяйка поспешила вниз, чтобы до ее возвращения поддерживать порядок в доме. Какой благодарностью переполнилось мое сердце! Слова застревали в гортани, но я была готова целовать ноги благодетельнице. За это деяние, достойное истинной христианки, да благословит ее Бог во веки веков!

В ту ночь я легла спать с ощущением, словно нет в городе раба счастливее. Настало утро и наполнило маленькую келью светом. Я возблагодарила Отца небесного за безопасное убежище. Напротив окна громоздилась кипа пуховых перин. Я могла ложиться на них и видеть всю улицу, по которой доктор Флинт проходил в кабинет, оставаясь совершенно незаметной. Несмотря на всю тревогу, я мельком ощутила удовлетворенность, когда увидела его. До сих пор мне удавалось обводить его вокруг пальца, и я этому несказанно радовалась. Как можно винить рабов за хитрость? Им приходится прибегать к ней непрестанно. Это единственное оружие слабых и угнетенных против власти тиранов.

Как можно винить рабов за хитрость? Им приходится прибегать к ней непрестанно. Это единственное оружие слабых и угнетенных против власти тиранов.

Я каждый день надеялась услышать, что хозяин продал моих детей, ибо мне было известно, кто ждет первой же возможности их купить. Но доктору Флинту месть была дороже денег. И мой брат Уильям, и добрая тетушка, которая служила в его семье двадцать лет, и мои маленькие Бенни и Эллен, которой было чуть больше двух, были брошены в тюрьму; так пытались принудить родственников выдать любые сведения. Доктор поклялся, что бабушка не увидит ни одного из них, пока меня не вернут. Друзья несколько дней утаивали от меня эти факты. Когда я услышала, что малютки томятся в ненавистной тюрьме, первым побуждением было бежать к ним. Я грудью встречала опасности ради их освобождения – неужели стану теперь причиной их смерти? Эта мысль причиняла нестерпимые муки. Моя благодетельница пыталась успокоить меня, говоря, что тетушка хорошо заботится о детях, пока они остаются в тюрьме. Но мне лишь стало больнее от мысли, что милая старая тетушка, которая всегда была так добра к осиротевшим детям своей сестры, должна сидеть в тюрьме за единственное преступление – любовь к ним. Полагаю, друзья опасались безрассудных действий с моей стороны, зная, что я не мыслю жизни без детей. Я получила записку от Уильяма. Написана она была вкривь и вкось, но я сумела разобрать следующие слова: «Где бы ты ни была, милая сестра, молю тебя не приходить. Все мы в намного лучшем положении, чем ты. Если придешь, уничтожишь всех. Они заставят тебя сказать, где ты была, или убьют тебя. Прими совет друзей – если не ради меня и детей, то хотя бы ради тех, кого ты уничтожишь».

Бедный Уильям! Ему приходилось страдать за то, что он был моим братом. Я вняла совету и затаилась. Тетушку выпустили к концу месяца, потому что миссис Флинт больше не могла без нее обходиться. Она устала сама вести дом. Еще бы, это так утомительно – заказывать для себя обед, а потом еще и есть его! Дети остались в тюрьме, где Уильям делал все, что мог, для их удобства. Иногда Бетти ходила проведать их и приносила новости. Ей не дозволяли входить в тюрьму, но Уильям поднимал детей на руках к зарешеченному окошку, чтобы она с ними поговорила. Когда она пересказывала их детский лепет и говорила, что они хотят увидеться с матушкой, слезы струились по моим щекам. Тогда старушка Бетти восклицала:

– Господь с тобой, детка, и чего ты ревешь? Эта мелюзга тебя доконает. А ну, хватит нюни распускать! С цыплячьим сердечком-то в этом мире не выживешь.

Добрая душа! Она прошла свой земной путь бездетной. Никогда малютки не обвивали ручонками ее шею, никогда их нежные глазки не заглядывали в ее глаза, никогда милые голосочки не называли ее матерью; она никогда не прижимала к сердцу собственных младенцев с чувством, что даже в оковах есть ради чего жить. Как могла она понять мои чувства? Муж Бетти нежно любил детей и не мог взять в толк, почему Бог отказал ему в этой милости. Он был опечален, когда пришел к Бетти с новостью, что Эллен забрали из тюрьмы и отвезли в дом доктора Флинта. Незадолго до того, как дочь забрали в тюрьму, она переболела корью, и эта болезнь тяжело сказалась на ее глазах. Доктор забрал ее домой, чтобы полечить. Они всегда боялись доктора и его жены и никогда не бывали внутри их дома. Бедная малютка Эллен весь день проплакала, просясь обратно в тюрьму. Детская интуиция не ошибается! Она знала: в тюрьме ее любят. Крики и рыдания раздражали миссис Флинт. Еще до наступления вечера она позвала одного из рабов и сказала:

– Билл, унеси это отродье обратно в тюрьму. Я не могу слышать ее вопли. Будь она поспокойней, я бы оставила шалунью себе. Со временем из нее вышла бы удобная личная горничная для дочери. Но если она останется здесь, с ее-то белым личиком, я ее либо прибью, либо избалую. Надеюсь, доктор образумится и продаст их за тридевять земель. Что до их матери, ее милости еще предстоит узнать, чего она добилась своим побегом. Кажется, к детям у нее меньше чувств, чем у коровы к теленку. Будь это не так, она бы уже давным-давно вернулась, чтобы вызволить их из тюрьмы и избавить нас от всех расходов и хлопот. Никчемная девка! Когда ее поймают, она будет сидеть в тюрьме в кандалах год и шесть месяцев, а потом ее продадут на сахарную плантацию. Я еще увижу ее укрощенной! Ну, что стоишь, Билл? Почему ты до сих пор не унес это отродье? Только помни – не позволяй никаким черномазым заговаривать с ней на улице!

Когда эти слова пересказали мне, я улыбнулась на замечание миссис Флинт о том, что она либо прибьет, либо избалует мою дочь. И подумала про себя, что последнее маловероятно. Я всегда считала одним из особых произволений Божьих то, что Эллен плакала навзрыд, пока ее не вернули в тюрьму.

Тем же вечером доктора Флинта вызвали к пациентке, от которой он вернулся только следующим утром. Проходя мимо дома бабушки, он увидел в окне свет и подумал про себя: «Наверняка это как-то связано с Линдой». Он постучался, и бабушка отворила.

– Что это вы уже на ногах в такую рань? – спросил доктор. – Я увидел у вас свет и подумал зайти и сказать вот что: мне удалось узнать, где сейчас Линда. Я знаю, как ее заполучить, и еще до полудня она будет у меня в руках.

Когда доктор отвернулся, бабушка и дядя встревоженно переглянулись. Они не знали, правда это или всего лишь одна из уловок, рассчитанная на то, чтобы их переполошить. Не понимая, что делать, родные решили передать весточку Бетти. Не желая напугать хозяйку, она решилась перепрятать меня самостоятельно. Подруга пришла ко мне и велела поскорее вставать и одеваться. Мы поспешили вниз по лестнице, далее через двор и в кухню. Бетти заперла дверь и подняла одну половицу. В подпол мы положили буйволиную шкуру и кусок ковра, чтобы можно было лечь, а сверху я набросила одеяло.

– Тут и лежи, – сказала Бетти, – пока я не проведаю, вправду про тебя пронюхали али нет. Они похвалялись, что ты попадешься к ним в лапы еще до полудня. Да только птичка-то в клетке была, а теперича нету! Остаться им на сей раз с носом, помяни мое слово. А когда в моих вещах примутся рыться, ужо эта черномазая им взбучку-то задаст!

В моем неглубоком укрытии хватало места лишь для того, чтобы поднести руки к лицу и смахнуть пыль с глаз, ибо Бетти проходила надо мною раз по двадцать в час, снуя между очагом и шкафом. Когда в кухне не было никого, кроме нее, я слышала, как она осыпает проклятиями доктора Флинта и все его племя, время от времени приговаривая со смешком: «Накося-выкуси, а черномазая-то поумнее вашего!» Когда забегали горничные, она умела хитростью разговорить их, чтобы я послушала их разговоры. Она повторяла им якобы услышанные сплетни о том, что меня видели там-то, и сям-то, и еще в таком-то месте. На что те отвечали, что я не такая глупышка, чтобы оставаться в этих краях; мол, я уже в Филадельфии, а то и в самом Нью-Йорке.

Когда все улеглись по постелям и уснули, Бетти подняла половицу и сказала:

– Вылазь, детка, вылазь. Ничегошеньки они не знают. Это все враки белых, чтоб негров застращать.

Я думала, что доктор Флинт вскоре падет духом и, потеряв надежду сделать из моих детей наживку для беглянки, захочет их продать.

Через несколько дней после приключения мне пришлось пережить куда больший испуг. Когда сидела, затаившись в убежище над лестницей, и радостные видения проплывали в сознании. Я думала, что доктор Флинт вскоре падет духом и, потеряв надежду сделать из моих детей наживку для беглянки, захочет их продать. Я знала, кто готов их купить. И вдруг до меня донесся голос, при звуке которого кровь застыла в жилах. Слишком хорошо знала я его и слишком боялась, чтобы не узнать в первый же миг старого хозяина. Он был в этом доме, и первой мыслью было, что он пришел схватить меня. Я в ужасе оглянулась по сторонам. Пути к спасению не было. Голос стал затихать. Я предположила, что с доктором вместе явился констебль и они сейчас обыскивают дом. Несмотря на тревогу, я не забыла, какую беду могу навлечь на великодушную благодетельницу. Казалось, я рождена приносить одни печали всем, кто водил со мною дружбу, и это донельзя отравляло и без того горькую чашу моей жизни. Через некоторое время я услышала приближавшиеся шаги; в замке двери повернулся ключ. Я прижалась к стене, чтобы удержаться на неверных ногах. Потом отважилась поднять взгляд… В дверях стояла благодетельница – одна. Буря чувств лишила меня дара речи, и я безмолвно осела на пол.

– Я так и думала, что ты услышишь голос хозяина и перепугаешься, – сказала она, – и, зная это, пришла сказать, что бояться нечего. Можешь даже вволю посмеяться над стариком. Он так уверен, что ты в Нью-Йорке, что пришел просить взаймы пятьсот долларов, чтобы отправиться туда за тобой. Моя сестра дает деньги в долг под проценты. Он взял их и нынче вечером рассчитывает отправиться туда. Так что ты на время в безопасности. Доктор лишь облегчит свой карман, охотясь за птичкой, что осталась за спиной.

XIX

Дети проданы

Доктор вернулся из Нью-Йорка, разумеется, не достигнув цели. Он потратил значительную сумму денег и был весьма не в духе. Мой брат и дети сидели в тюрьме уже два месяца, а это тоже влекло за собою некоторые расходы. Друзья решили, что настал благоприятный момент сыграть на его расстроенных чувствах. Мистер Сэндс послал перекупщика, чтобы предложить доктору девятьсот долларов за брата Уильяма и еще восемьсот за обоих детей. Это была высокая цена по тогдашним меркам; но предложение было отвергнуто. Будь вопрос лишь в деньгах, доктор легко продал бы любого мальчика одного с Бенни возраста за две сотни долларов; но тогда пришлось бы отказаться от мечты о мести. С другой стороны, он нуждался в деньгах и стал обдумывать сделку. Он знал, если сможет оставить у себя Эллен до пятнадцати лет, то сумеет продать ее за высокую цену; но, полагаю, он здраво рассудил, что за это время она может умереть или ее могут украсть. В общем, тем или иным путем он пришел к выводу, что лучше принять предложение работорговца. Встретив его на улице, доктор спросил, когда тот собирается покинуть город.

– Нынче же, в десять вечера, – был ответ.

– Ах, так скоро? – переспросил доктор. – Я тут поразмыслил над вашим предложением и решил отдать этих трех негров, если поднимете цену до тысячи девятисот долларов.

После недолгого торга торговец согласился. Он потребовал сразу же выписать купчую и подписать ее, поскольку у него оставалось много дел на то недолгое время, которое он должен был провести в городе. Доктор пошел в тюрьму и сказал Уильяму, что вернет его на прежнюю службу, если он пообещает примерно вести себя, но брат ответил, что предпочтет быть проданным.

– Ах, так?! Значит, быть тебе проданным, неблагодарный негодяй! – воскликнул доктор.

Меньше чем через час деньги были уплачены, бумаги подписаны и скреплены печатями, а брат и дети оказались в руках торговца.

Сделка была оформлена второпях, и после ее завершения вернулась характерная для доктора подозрительность. Он снова явился к перекупщику и сказал:

– Сэр, я пришел, дабы наложить на вас обязательство под штраф в тысячу долларов не продавать никого из этих негров в этом штате.

Меньше чем через час деньги были уплачены, бумаги подписаны и скреплены печатями, а брат и дети оказались в руках торговца.

– Поздно спохватились, милейший, – ответил торговец, – сделка закрыта.

Более того, он уже перепродал всех троих мистеру Сэндсу, но не упомянул об этом. Доктор потребовал, чтобы он заковал в кандалы «этого негодяя Билла» и провел их задними улочками, когда будет выводить партию из города. Работорговцу дали тайные инструкции уважить пожелания доктора. Моя добрая тетушка пошла в тюрьму, чтобы попрощаться с детьми, полагая, что теперь они будут собственностью перекупщика, и она с ними более не увидится. Когда она усадила Бенни к себе на колени, тот сказал:

– Тетушка Нэнси, я хочу кое-что тебе показать, – затем подвел ее к двери и показал длинный ряд зарубок. – Дядюшка Уилл научил меня считать. Я делал зарубку на каждый день, который провел здесь, и всего оказалось шестьдесят дней. Это очень долго, а теперь перекупщик заберет меня и Эллен с собой. Он нехороший человек. Это неправильно – забирать у бабушки детей. Я хочу к матушке!

Бабушке сообщили, что дети будут ей возвращены, но попросили пока вести себя так, будто их действительно отсылали прочь. Она послушно собрала узелок с одеждой и пошла к тюрьме. Придя на место, она увидела, что Уильям в кандалах уже стоит в партии негров, а дети сидят в фургоне торговца. Эта сцена показалась ей слишком непохожей на розыгрыш. Бабушка так испугалась, что может произойти какой-то обман или ошибка, что лишилась чувств, и ее отнесли домой.

Когда фургон остановился у гостиницы, из нее вышли несколько джентльменов, пожелавших купить Уильяма, но торговец отверг их предложения, не сказав, что тот уже продан. И вот настал он, час испытаний для этого человеческого стада, которое гнали прочь, точно скот, чтобы продать неведомо куда. Мужей отрывали от жен, родителей от детей, и не суждено им было больше свидеться друг с другом по эту сторону могилы. Заломленные руки и крики отчаяния сопровождали эту сцену.

Доктор Флинт был невероятно доволен, видя, что фургон покинул город, а миссис Флинт удовлетворилась предположением, что мои дети окажутся «за тридевять земель», как ей и хотелось. Согласно тайному уговору, дядя Филипп следовал за фургоном несколько миль, пока караван не добрался до старой фермы. Там торговец стал снимать с Уильяма кандалы и сопроводил это дело словами:

– Ты чертовски умный малый. Я бы с удовольствием оставил тебя себе. Те джентльмены, что хотели тебя купить, говорили, что ты – юноша смышленый и честный и что я должен продать тебя в хороший дом. Наверняка прежний хозяин будет завтра ругаться, на чем свет стоит, и называть себя старым дураком за то, что продал детей. Как я понял, их мамашу он себе уже не вернет. Она, поди, давно сбежала на Север. Прощай, дружище! Помни, что я сделал для тебя доброе дело. Ты должен отблагодарить меня, уговорив всех здешних красивых девиц уйти со мной следующей осенью. Это будет моя последняя поездка. Торговля неграми – дурное дело для человека, у которого есть сердце, – так сказал он, а потом прикрикнул на остальных: – Шевелись, ребята!

И партия рабов двинулась дальше, одному Богу ведомо куда.

Как бы я ни презирала класс работорговцев, которых считаю самыми порочными негодяями на земле, я должна отдать должное этому человеку, ибо у него, по всей видимости, сохранились человеческие чувства.

Как бы я ни презирала класс работорговцев, которых считаю самыми порочными негодяями на земле, я должна отдать должное этому человеку, ибо у него, по всей видимости, сохранились человеческие чувства. Он проникся симпатией к Уильяму еще в тюрьме и хотел сам купить его. Услышав историю детей, он вызвался добровольным помощником, чтобы вызволить их из-под власти доктора Флинта, даже не назначив за это обычные в таких случаях комиссионные.

Дядя Филипп усадил Уильяма и детей в фургон и доставил их обратно в город. Велика была радость в доме бабушки! Занавески были задернуты, свечи зажжены. Счастливая бабушка прижимала внуков к груди. Они обнимали ее, и целовали ее, и хлопали в ладоши, и кричали. Она опустилась на колени и вознесла Богу самую прочувствованную благодарственную молитву. Некоторое время при сем присутствовал их отец, и, хотя такая «родительская связь», которая существовала между ним и детьми, мало значит для сердца или совести рабовладельцев, должно быть, он тоже испытал мгновения чистой радости при виде счастья, которое подарил моей семье.

Мне же ликования в тот вечер не досталось. О событиях дня мне еще никто не сообщил. А теперь я расскажу вам о том, что случилось со мной; хотя вы, вероятно, решите, что это лишнее доказательство суеверия, свойственного рабам. Я сидела на обычном месте, на полу возле окна, откуда могла слышать многое из того, о чем говорили на улице, оставаясь невидимой для всех. Семейство благодетельницы уже отошло ко сну, и вокруг было тихо. Я сидела и думала о детях, когда услышала негромкую мелодию. Под окном прошла группа музыкантов, наигрывавших песню «Дом, милый дом». Я слушала эти затихавшие звуки, пока они не перестали напоминать музыку; в какой-то момент они стали походить на тихие детские стоны. Мне показалось, сердце вот-вот разорвется. Я встала со своего места и опустилась на колени. Луч луны падал из окна на пол передо мной, и посреди этого столба света вдруг явились силуэты обоих детей. Они вскоре исчезли, но я видела их отчетливо. Кто-то назовет это грезой, кто-то – видением. Мне неведомо, что это было, но оно произвело сильное впечатление на мой ум, и я ощутила полную уверенность, что с малютками что-то произошло.

Бетти не заходила с самого утра. И вот я услышала, как она медленно поворачивает ключ в замке. Стоило ей переступить порог, как я вцепилась в нее и стала молить, чтобы она сказала, не умерли ли дети, не проданы ли, ибо я видела их ду́хи в комнате и уверена, что с ними что-то случилось.

– Боже милостивый, детка, – ахнула она, обвивая меня руками, – да у тебя истерика! Сегодня буду спать с тобой, кабы ты не шумела и не навредила хозяйке. Эк тебя разобрало-то! Вот как реветь перестанешь, я с тобой и поговорю. У деток ладно все, ишь, счастье-то какое! Вот те крест, собственными глазами видела. Ну, довольна? Уймись, детка, уймись уже! Не ровен час, кто услышит.

Я послушалась. Бетти улеглась в постель и вскоре крепко уснула, но мои веки сон смежить не спешил.

На рассвете Бетти встала и спустилась в кухню. Часы тянулись медленно, и ночное видение то и дело возвращалось в мысли. Через некоторое время я услышала голоса двух женщин у входа в дом. Один из них принадлежал горничной. Другая сказала:

– А ты слыхала, что деток Линды Брент продали вчера перекупщику? Говорят, старый масса Флинт был страшно рад, что их увезли из города, но, по слухам, они вернулись. Подозреваю, все это устроил их папаша. Говорят, он и Уильяма купил. Господи ты Боже мой! Вот старый масса Флинт взбесится! Сбегаю-ка к тетушке Марти да все разузнаю.

Я до крови закусила губы, чтобы не разрыдаться в голос. Мои дети уже с бабушкой – или перекупщик увез их с собою? Неопределенность была нестерпима. Неужели Бетти так и не придет рассказать мне правду? Наконец она явилась, и я передала ей то, что подслушала у окна. Ее лицо расплылось в широкой солнечной улыбке.

– Господи, экая ты глупышка! – сказала она. – Я сейчас все тебе про это обскажу. Девки-то наши завтракают, а миссус велела помалкивать, мол, сама скажет, но, по мне, негоже заставлять тебя ждать, бедняжку такую, вот и пришла, чтобы рассказать. И братца твово, и деток купил ихний папаша! Уж я-то до слез хохотала, думая про старого массу Флинта. Ох, как он ругаться-то будет! Попался, как деревенский простак! Ну, пора мне, пойду, а то как бы мне девкам нашим не попасться.

Бетти, посмеиваясь, ушла, а я сказала себе: «Неужели это правда, что дети свободны? Значит, я недаром пострадала ради них. Слава Богу!»

Сколько было удивления, когда стало известно, что дети вернулись к бабушке! Новость об этом разлетелась по городку, и много добрых слов было сказано о моих малютках.

Доктор Флинт пришел к бабушке, чтобы точно узнать, кто стал владельцем моих детей, и она не стала скрывать.

– Этого я и ожидал, – сказал он. – Что ж, рад слышать. Недавно я получил весточку от Линды, и вскоре она будет у меня. Вот ее увидеть свободной можешь даже не рассчитывать. Она будет моей рабыней, сколько я живу, а когда умру, станет рабыней моих детей. Если когда-нибудь узнаю, что ты или Филипп как-то связаны с ее побегом, я его убью. А если встречу на улице Уильяма и он осмелится на меня посмотреть, изобью его до полусмерти. Пусть эти отродья не попадаются мне на глаза!

Когда он повернулся, чтобы уйти, бабушка напомнила ему о его собственных прегрешениях. Он глянул на нее так, словно рад был бы ударом сбить ее с ног.

Вот и настало мое время радости и благодарения. Впервые со времен детства я ощущала истинное счастье. Я слышала об угрозах старого доктора, но они больше не имели прежней власти. Самая темная туча, нависавшая над моей жизнью, откатилась прочь. Что бы рабство ни сотворило со мной, оно уже не могло заковать в цепи детей. Если бы даже я пала жертвой, мои малютки были спасены. И слава богу, что мое простое сердце верило во все, что было обещано сделать для их благополучия. Всегда лучше верить, чем сомневаться.

XX

Новые смертельные опасности

Доктор, еще более разозленный, нежели прежде, вновь попытался отомстить родственникам. Он арестовал дядю Филиппа по обвинению в том, что тот способствовал моему побегу. Дядя предстал перед судом и правдиво поклялся, что ничего не знал о моем намерении бежать и не видел меня с тех пор, как я покинула плантацию хозяина. Тогда доктор потребовал, чтобы он внес залог в пятьсот долларов и пообещал, что не будет иметь со мной никаких дел. Несколько джентльменов предложили быть поручителями Филиппа; но мистер Сэндс сказал, что лучше возвратиться в тюрьму, а он позаботится о том, чтобы Филипп вышел без залога.

Весть о его аресте донесли до бабушки, которая передала ее Бетти. По доброте сердечной кухарка снова спрятала меня под полом и, пока ходила туда-сюда, занимаясь кулинарными хлопотами, разговаривала якобы сама с собой, но с таким намерением, чтобы я слышала о происходящем. Я надеялась, что заключение дяди продлится несколько дней, но все равно тревожилась. Мне казалось, доктор Флинт наверняка будет стараться дразнить и оскорблять его, и боялась, что дядя утратит власть над собой и ответит ему в такой форме, что ответ можно будет выдать за наказуемое преступление; а я прекрасно сознавала, что в суде его слово против слова любого белого не будет ничего стоить.

Меня начали искать с возобновленным рвением. Что-то побудило преследователей заподозрить, что я нахожусь поблизости. Обыскали и дом, в котором я скрывалась. Я слышала шаги и голоса. Ночью, когда все уснули, пришла Бетти, чтобы выпустить меня из подпольного места заключения. От страха, которого я натерпелась, от скованного положения тела и влажности земли я несколько дней болела. Дядю вскоре выпустили из тюрьмы, но за передвижениями родственников и всех друзей пристально следили.

Все понимали, что для меня больше нет возможности оставаться на прежнем месте. Я и так пробыла там больше, чем было задумано, и понимала, что мое присутствие – источник постоянной тревоги для доброй благодетельницы. Все это время друзья строили планы моего спасения, но крайняя бдительность преследователей делала невозможным приведение их в исполнение.

Все понимали, что для меня больше нет возможности оставаться на прежнем месте.

Однажды утром я оторопела, услышав, как кто-то пытается проникнуть в комнату. Было перепробовано несколько ключей, но ни один не подошел к замку. Я сразу же догадалась, что это одна из горничных, и сделала вывод, что она, должно быть, либо услышала в комнатке какой-то шум, либо заметила, как туда поднималась Бетти. Когда в обычное время пришла подруга, я рассказала ей о случившемся.

– Знаю я, кто это, – проворчала она. – Бьюсь об заклад, это Дженни. У этой негритянки шило в одном месте, право слово.

Я предположила, что Дженни, должно быть, видела или слышала что-то такое, что возбудило ее любопытство.

– Та-та-та, детка! – воскликнула Бетти. – Ничего она не видала и не слыхала. Подозревает что-то, да и только. Хочет в мои дела нос сунуть. Но ничегошеньки не узнает. Это уж как пить дать! Скажу миссус, пущай ее приструнит.

Я с минуту поразмыслила, а потом сказала:

– Бетти, мне сегодня же нужно уйти отсюда.

– Делай, как знаешь, бедняжка, – отозвалась она. – Я жуть как боюсь, что эта черномазая как-нить на тебя наткнется.

Она сообщила о случившемся хозяйке и получила приказ занять Дженни поручениями в кухне, пока леди не повидается с моим дядей Филиппом. Тот выслушал и сказал, что этим же вечером переговорит обо мне с одной подругой. Леди выразила надежду, что я отправлюсь на Север, потому что мне опасно оставаться поблизости. Увы, человеку в моем положении было не так уж легко бежать в свободные штаты. Чтобы предоставить мне свободу действий, леди на весь день отправилась в деревню к брату и взяла с собой Дженни. Она опасалась прийти попрощаться со мной, но передала пару добрых слов через Бетти. Я слышала, как ее экипаж отъехал от дверей. Больше я никогда не встречалась с той, кто так великодушно и дружески принял к себе бедную дрожащую беглянку! Пусть эта женщина и была рабовладелицей, мое сердце благословляет ее по сей день!

Я совершенно не представляла, куда предстоит отправиться. Бетти принесла матросскую одежду – куртку, штаны и брезентовую шляпу. Вручила еще маленький сверток и сказала, что он может понадобиться там, куда меня переправят. Стараясь ободрить меня, она воскликнула:

– Уж как я рада, что ты поедешь в вольные штаты! Не забывай там старуху Бетти. Господь милостив, когда-нибудь и я к тебе приеду.

Я пыталась высказать ей благодарность за всю ее доброту. Но она перебила:

– Да полно тебе, золотко! Я только рада, что сумела сподмогнуть тебе, и пусть добрый Боженька откроет тебе дорогу. Пойдем, провожу тебя к нижним воротам. Суй руки в карманы, да иди вразвалочку, как матросы ходют.

Прошло немало времени с тех пор, как я в последний раз выходила из дома. Свежий воздух вливал в меня новые силы.

Я сделала, как было велено, и она осталась довольна. У ворот я обнаружила Питера, молодого цветного, который ждал меня. С Питером мы были знакомы много лет. Он был подмастерьем у отца и всегда отличался славным характером. Ему было нестрашно довериться. Бетти торопливо распрощалась со мной, и мы двинулись в путь.

– Смелее, Линда, – сказал мой друг Питер. – У меня есть кинжал, и никто тебя у меня не отберет, разве только через мой хладный труп.

Прошло немало времени с тех пор, как я в последний раз выходила из дома. Свежий воздух вливал в меня новые силы. Было приятно слышать человеческий голос, обращавшийся ко мне не шепотом! На улицах мы разминулись с несколькими знакомыми, но они не узнали меня. Я в душе молилась, чтобы ради Питера, равно как и ради меня, не случилось ничего такого, что заставило бы его обнажить кинжал. Мы шли, пока не добрались до верфи. Муж тетушки Нэнси был моряком, и они сочли необходимым посвятить его в нашу тайну. Он усадил нас в шлюпку, подвел ее к стоявшему не слишком далеко от берега судну и поднял меня на борт. Кроме нас троих там никого не было. Тогда я отважилась спросить, что они собираются делать. Мужчины сказали, что я должна оставаться на борту почти до рассвета, а после этого они спрячут меня в Змеиной Топи, пока дядя Филипп не подготовит убежище. Даже если бы судно направлялось на Север, мне от того не было бы никакой пользы, поскольку его наверняка подвергли бы тщательному обыску. Около четырех утра мы вновь погрузились в шлюпку и на веслах прошли три мили[30] до болот. Мой страх перед змеями усилился из-за полученного недавно ядовитого укуса, и изобилие их в этом тайном месте вызывало у меня ужас. Но я была не в том положении, чтобы выбирать, и с благодарностью приняла лучшее, что могли для меня сделать мои бедные преследуемые друзья.

Питер высадился на берег первым и большим ножом стал прорубать тропу в зарослях бамбука и всевозможных колючих кустарников. Потом вернулся, взял меня на руки и перенес на полянку, вырубленную в гуще бамбука. Еще до того, как мы ее достигли, на нас накинулись полчища комаров. За какой-то час их укусы настолько отравили мою плоть, что я представляла собой жалкое зрелище. Когда полностью рассвело, стало видно, что вокруг кишмя кишат змеи. Я за свою жизнь привыкла к их виду, но эти рептилии были крупнее всех, когда-либо виденных ранее. И по сей день я содрогаюсь, вспоминая то утро. Когда день стал клониться к вечеру, число змей возросло настолько, что приходилось беспрерывно колотить их палками, чтобы они не ползали прямо по нам. Окружавший нас бамбук был таким высоким и рос так густо, что просматривался лишь на очень небольшое расстояние. Незадолго до наступления темноты мы устроили себе насест ближе ко входу на болота, опасаясь потерять из виду обратную дорогу к шлюпке. Вскоре услышали плеск весел по воде и тихий свист: это был сигнал, о котором мы договорились. Мы торопливо пробрались к шлюпке, и нас привезли обратно на судно. Я провела ночь в страданиях, ибо душные болотные испарения, укусы комаров и постоянный страх перед змеями вызвали сильный жар. Едва я забылась сном, как пришли мужчины и сказали, что пора возвращаться на это жуткое болото. Я едва сумела собраться с мужеством, чтобы встать. Но даже эти огромные ядовитые змеи меньше пугали воображение, чем белые люди, которых в южном обществе именуют цивилизованными.

Но даже эти огромные ядовитые змеи меньше пугали воображение, чем белые люди, которых в южном обществе именуют цивилизованными.

На сей раз Питер взял с собой табак для сожжения, чтобы отпугивать комаров. На них это оказало желаемый эффект, но мне обеспечило тошноту и сильную головную боль. С наступлением темноты мы вновь вернулись на судно. Весь день мне было так худо, что Питер объявил, что я должна вернуться домой этой же ночью, даже если патрулировать улицы будет сам дьявол. Мне сказали, что тайное убежище обустроено у бабушки. Я не могла представить, как можно спрятать меня в ее доме, каждый уголок которого семейство Флинтов знало как свои пять пальцев. На это сказали: подожди и увидишь. Мы пристали к берегу и смело пошли по улицам к дому бабушки. На мне снова была матросская одежда, а лицо я вычернила углем. Как и в прошлый раз, мы разминулись с несколькими людьми, которых я знала. Отец моих детей прошел так близко, что я задела его плечом, но даже он не догадался, кто перед ним.

– Хорошенько порадуйся этой прогулке, – посоветовал друг Питер, – поскольку вряд ли другая будет скоро.

В его голосе послышалась печаль. Как хорошо, что он по доброте душевной скрыл от меня, какой жалкой дыре предстояло стать моим прибежищем на долгое время!

XXI

Тайное убежище

Сарайчик был пристроен к бабушкиному дому много лет назад. Поперек балок уложили доски, и между ними и крышей получился крохотный чердак, где никогда не жил никто, кроме крыс и мышей. Крыша была односкатная, крытая лишь дранкой, как заведено по южному обычаю. Размером чердак был всего девять футов в длину и семь в ширину[31]. В самой высокой части высота его составляла три фута[32] и резко снижалась к полу из незакрепленных досок. Ни свету, ни воздуху доступа не было. Дядя Филипп, который был плотником, весьма искусно сделал в полу скрытый люк, который теперь сообщался с кладовой. Это он провернул, пока я пряталась на болотах. Дверь кладовой выходила на веранду. В это убежище меня и сопроводили, как только я вошла в дом. Воздух был душным, темнота – полной. На полу лежала постель. Я могла вполне удобно спать на одном боку, но угол кровли был таким отвесным, что на другой бок повернуться невозможно, не ударившись о крышу. Крысы и мыши бегали по постели, но я была утомлена и забылась таким глубоким сном, каким спят несчастные, над которыми пронеслась буря.

Настало утро. Я поняла это лишь по услышанным звукам. Ибо в крохотном логове разницы между днем и ночью не было. Воздуха мне не хватало еще сильнее. Но я устроилась не без удобства. Мне слышны были голоса детей. В этих звуках были и радость, и печаль. От них у меня ручьем лились слезы. Как я жаждала поговорить с ними! Как жаждала поглядеть на их личики; но не было ни отверстия, ни трещины, сквозь которую я могла бы подсмотреть хоть одним глазком. Этот вечный мрак подавлял. Казалось ужасным, что придется лежать или сидеть, съежившись, день за днем без единого лучика света. Однако я предпочла такую жизнь доле рабыни, хотя белые считали ее легкой – и такой она была по сравнению с судьбой других. Меня никогда не нагружали работой сверх меры; никогда плеть не полосовала меня с головы до ног; никогда не избивали так, чтобы я не могла перевернуться с одного бока на другой; никогда не приковывали к бревну и не заставляли волочь его за собой, пока я от рассвета до заката трудилась в полях; никогда не клеймили каленым железом и не травили гончими псами. Напротив, пока я не попала в руки доктора Флинта, обращались всегда по-доброму и нежно заботились. До этого момента я и не желала свободы. Но, хотя моя жизнь в рабстве была относительно избавлена от ее обычных тягот, смилуйся, Боже, над женщиной, принужденной вести такую жизнь!

Крысы и мыши бегали по постели, но я была утомлена и забылась таким глубоким сном, каким спят несчастные, над которыми пронеслась буря.

Пищу передавали через сооруженный дядей люк, и бабушка, дядя Филипп и тетушка Нэнси пользовались возможностью, чтобы подняться и поболтать со мной через отверстие. Но разумеется, в дневное время это было небезопасно. Я не могла принять положение стоя, но ради моциона ползала по логову. Однажды стукнулась головой о какой-то предмет и, ощупав его, поняла, что это буравчик. Дядя воткнул его рядом с тем местом, где сооружал люк. Я возрадовалась так, как мог бы Робинзон Крузо, обнаружив подобное сокровище. Эта находка навела меня на удачную мысль. Я сказала себе: «Теперь у меня будет свет. Теперь я увижу детей». Я не смела начать работу днем из страха привлечь внимание. Но ощупала все вокруг и, найдя сторону, ближайшую к улице, где детей можно было видеть чаще, воткнула в стену буравчик и стала ждать вечера. Я просверлила три ряда дырочек, один над другим; затем высверлила промежутки между ними. Так у меня получилось одно отверстие около дюйма в длину и столько же в ширину[33]. Я просидела возле него до поздней ночи, наслаждаясь просачивавшейся внутрь струйкой воздуха. А утром стала высматривать детей. Первым человеком, которого я увидела на улице, был доктор Флинт. Я содрогнулась, охваченная суеверным чувством, что это дурное предзнаменование. Затем мимо прошли несколько знакомых. Наконец я услышала веселый детский смех, и вскоре два милых личика уже глядели на меня, словно знали, что я там, и сознавали радость, которую мне доставляют. Как жаждала я сказать им, что я здесь!

Мое состояние к этому времени немного выправилось. Но я несколько недель страдала от сотен крохотных красных насекомых, тоненьких, как кончик иглы, которые проникали в кожу и вызывали нестерпимое жжение. Добрая бабушка поила меня травяными чаями и давала охлаждающие средства, и я наконец от них избавилась. Жара в логове стояла несусветная, ибо от палящего летнего солнца меня защищала лишь тонкая дранка. Но были и свои утешения. Через потайной глазок я наблюдала за детьми, а когда они оказывались достаточно близко, слышала разговоры. Тетушка Нэнси приносила новости, какие удавалось услышать в доме у доктора Флинта. От нее я узнала, что доктор написал в Нью-Йорк одной цветной женщине, которая родилась и выросла в нашей округе и прониклась ее заразным духом. Он предложил награду, если она сможет хоть что-то обо мне разузнать. Не знаю, какова была природа ее ответа, но вскоре после его получения доктор спешно отбыл в Нью-Йорк, сказав семье, что ему нужно совершить важную сделку. Я провожала его взглядом, когда он шел мимо по дороге к пароходу. Какое было удовлетворение знать, что нас разделят мили воды и суши, пусть даже ненадолго; и еще больше радовало то, что он полагает, будто я нахожусь в свободных штатах. Моя тесная берлога казалась не такой ужасной. Он вернулся, как из первой поездки, не получив никаких удовлетворительных сведений. Когда следующим утром он проходил мимо нашего дома, Бенни стоял у ворот. Сын слышал, как говорили, что доктор поехал искать меня, и окликнул его:

– Доктор Флинт, вы привезли домой матушку? Я хочу ее увидеть.

Доктор в гневе топнул на него ногой и воскликнул:

– Убирайся с дороги, ты, проклятый маленький негодяй! Если не уберешься, голову отрежу!

Бенни в испуге убежал в дом со словами:

– Вы не сможете снова посадить меня в тюрьму! Я теперь вам не принадлежу!

Хорошо, что ветер унес эти слова прочь и они не достигли ушей доктора. Я рассказала об этом бабушке, когда у нас состоялся очередной разговор у люка, и попросила не позволять детям разговаривать непочтительно с этим гневливым стариком.

Настала осень, принеся с собой приятное ослабление жары. Мои глаза привыкли к тусклому свету, и, держа книгу или работу в определенном положении рядом с проделанным отверстием, я ухитрялась читать и шить. Это было большое облегчение от утомительного однообразия жизни. Но когда пришла зима, холод стал проникать сквозь тонкую кровлю, и я ужасно мерзла. Зимы на Юге не такие долгие и суровые, как в северных широтах; но устройство домов не защищает от холода, а тесная берлога была особенно неуютна. Добрая бабушка приносила одеяла и горячее питье. Нередко приходилось целыми днями лежать в постели, чтобы не дрожать от холода, но, несмотря на все предосторожности, руки и ноги были в цыпках. О, эти долгие мрачные дни, когда глазу не на чем задержаться, никакие мысли не занимали ум, кроме ужасного прошлого и неопределенного будущего! Я радовалась, когда выдавался день достаточно теплый, чтобы выползти из одеял и сесть у глазка, наблюдая за прохожими. У южан заведено останавливаться и разговаривать на улицах, и я слышала много разговоров, не предназначенных для моих ушей. Так я узнала, что охотники за рабами строят планы поимки бедной беглянки. Несколько раз в разговоре мелькали упоминания о докторе Флинте, обо мне и об истории моих детей, которые в это время, наверное, играли рядом с воротами. Один из собеседников сказал: «Я бы и мизинцем не шевельнул, чтобы поймать ее и вернуть в собственность старика Флинта». А другой возразил: «За вознаграждение я хоть какого черномазого поймаю. Что человеку принадлежит, то он и должен иметь, пусть даже он и впрямь та еще скотина». Часто выражалось мнение, что я живу в свободных штатах. Очень редко кто-нибудь предполагал, что я могу быть где-то поблизости. Если бы малейшее подозрение пало на дом бабушки, его сожгли бы дотла. Просто никому и в голову не приходило там меня искать. Однако в землях, где существовало рабство, не было другого места, которое могло бы предоставить мне столь надежное убежище.

Доктор Флинт и его семья неоднократно пытались умаслить и подкупить детей, чтобы они доносили ему, что слышали обо мне. Однажды доктор повел их в лавку и предложил выбрать маленькие серебряные украшения и хорошенькие носовые платочки, если они скажут, где их мать. Эллен дичилась его и не желала разговаривать, но Бенни молчать не стал:

– Доктор Флинт, я не знаю, где матушка. Наверное, в Нью-Йорке. И когда вы снова туда поедете, хорошо бы вы попросили ее вернуться домой, потому что я хочу с ней увидеться. Но если посадите ее в тюрьму или пригрозите отрезать ей голову, я скажу, чтобы она сразу уезжала обратно.

XXII

Рождественские празднества

Приближалось Рождество. Бабушка принесла мне все необходимое, и я занялась изготовлением новой одежды и маленьких игрушек для детей. Если бы не приближение дня найма и не тот страх, с которым многие семьи ждали возможной разлуки, Рождество могло бы быть счастливым временем для бедных рабов. Даже рабыни-матери стараются порадовать сердца малюток по такому случаю. Рождественские чулочки Бенни и Эллен были наполнены. Увы, их мать в своей темнице не могла собственными глазами увидеть удивление и радость на детских лицах. Зато я имела удовольствие подглядеть за ними, когда они выходили на улицу в новой одежде. Я слышала, как Бенни спросил маленького товарища по играм, принес ли тому что-нибудь Санта-Клаус.

– Да, – ответил друг, – но Санта-Клаус – не настоящий. Это матери кладут подарки в чулки.

– Нет, не может быть, – возразил Бенни, – Санта принес нам с Эллен новую одежду, а матери давным-давно здесь нет.

Как я жаждала сказать, что это его мать сшила новые наряды и, работая над ними, пролила много слез!

Каждый ребенок рождественским утром старается встать спозаранок, чтобы увидеть Джонканнаус[34]. Без него Рождество лишилось бы большой доли очарования. Рабы с плантаций, как правило из самого низшего класса, собираются группами. На двоих сильных мужчин, ряженных в нищенское тряпье, набрасывают сеть, разукрашенную всевозможными яркими полосами. К спинам привязывают коровьи хвосты, а головы украшают рогами. Короб, обтянутый овечьей шкурой, называют гамбо. Дюжина рабов хлопают по таким барабанам ладонями, а другие звенят колокольцами и играют на чаррасках[35], задавая ритм танцорам. За месяц до Рождества они сочиняют песни, которые поют в праздник. Эти группы, по сотне человек каждая, объявляются на улицах ранним утром, им позволено ходить по городу до полудня, выпрашивая подачки и угощение. Не остается незамеченным ни один дом, где есть хоть малейший шанс получить пенни или стакан рома. Все время, пока ходят по улицам, ряженые не пьют, но уносят этот ром домой во флягах, дабы там устроить пирушку. Рождественские пожертвования часто в сумме доходят до двадцати-тридцати долларов. Редко когда белый мужчина или ребенок отказывается дать какую-нибудь мелочь. Если ряженые получают отказ, они радуют слух скупца следующей песней:

Масса беден, говорит;

Гол как сокол, говорит;

Денег нету, говорит;

Нет ни пенни, говорит;

Бог подаст, он говорит.

Рождество – день пиршества, как для белых, так и для цветных. Рабы, которым повезло скопить пару шиллингов, непременно потратят их на хорошую еду, а множество индеек и поросят ловятся и вовсе без слов «с вашего позволения, сэр». Те, кому не удается добыть индейку или поросенка, готовят «поссума», или енота, из мяса которого получаются вкусные блюда. Бабушка откармливала птицу и свиней на продажу, и у нее в обычае было подавать к рождественскому ужину и индейку, и запеченного поросенка.

Рождество – день пиршества, как для белых, так и для цветных.

По такому случаю меня предупредили, чтобы я вела себя особенно тихо, поскольку к ужину пригласили двоих гостей. Один – городской констебль, а другой – вольный цветной, который старался сойти за белого и всегда был готов браться за любую самую гнусную работу, дабы снискать благоволение белых. У бабушки был свой резон пригласить их. Она обставила все так, чтобы провести их по дому. Все комнаты нижнего этажа были открыты для обозрения; а после ужина их пригласили наверх, якобы полюбоваться красивым пересмешником, которого дядя недавно принес домой. И на втором этаже двери комнат были распахнуты, чтобы гости могли войти и осмотреться. Когда я заслышала их голоса на веранде, у меня едва не остановилось сердце. Я знала, тот цветной уже много вечеров и ночей выслеживал меня. Всем известно, что в его жилах течет кровь отца-раба; но ради того, чтобы сойти за белого, он был готов целовать ноги рабовладельцам. Как я презирала его! Что до констебля, ему не было нужды притворяться. Обязанности сего офицера были презренными, но по положению он стоял выше спутника, сколько бы ни делал вид, что это не так. Любой белый, способный наскрести денег на покупку хотя бы одного раба, счел бы для себя бесчестьем должность констебля, но пост этот позволял тому, кто его занимал, применять власть. Если констебль встречал на улице любого раба после девяти вечера, он мог назначить ему сколько угодно ударов плетью, и это была желанная для многих привилегия. Когда гости приготовились отбыть, бабушка вручила каждому по замечательному пудингу собственного изготовления в подарок для их жен. В смотровой глазок я видела, как они вышли за ворота, и порадовалась, когда створки за ними закрылись. Так прошло первое Рождество в моей темнице.

XXIII

По-прежнему в заключении

Когда вновь пришла весна и из отверстия в стене стало возможным разглядеть малый клочок зелени, я задалась вопросом, сколько еще лет и зим буду обречена так проводить. Я жаждала полной грудью вдохнуть свежий воздух, потянуться всеми затекшими конечностями, обрести пространство, где можно выпрямиться, ощутить землю под босыми ногами. Родственники неустанно искали возможности для побега, но среди них не было ни одной, которая казалась бы осуществимой или хотя бы сравнительно безопасной. Вновь настало жаркое лето, и от зноя с тонкой кровли над головой капала смола.

Я жаждала полной грудью вдохнуть свежий воздух, потянуться всеми затекшими конечностями, обрести пространство, где можно выпрямиться, ощутить землю под босыми ногами.

В долгие ночи я не могла найти покоя, задыхаясь, а места, чтобы ворочаться и метаться, не было. Утешение оказалось лишь одно: воздух на чердаке был таким спертым, что даже комары не снисходили до того, чтобы в нем жужжать. При всем презрении к доктору Флинту я вряд ли могла бы пожелать ему худшего наказания, как в этом мире, так и в грядущем, чем такие же страдания, какие приходилось выносить мне за одно-единственное лето. Однако законы позволяли ему гулять на свежем воздухе, в то время как я, не повинная ни в каких преступлениях, была заперта здесь, и это было единственным средством уклониться от жестокостей, которые закон позволял ему обрушить на меня! Не знаю, что заставляло жизнь удерживаться во мне. Снова и снова думала я, что конец близок, но потом увидела, как листья очередной осени кружат в воздухе, и ощутила прикосновение зимы. Летом самые ужасные грозы были терпимы, потому что дождь проникал сквозь крышу, и я перекатывалась на ложе, чтобы он охладил горячие доски подо мной. Но потом не раз случалось, что от дождя одежда промокала до нитки, и, когда воздух стал пронизывающе холодным, это не прибавляло удобства. От умеренного дождя удавалось защититься, затыкая щели паклей.

Но каким бы неудобным ни было мое положение, я мельком видела картины происходившего на улице и была благодарна за свое жалкое укрытие. Однажды я увидела рабыню, которая шла мимо ворот и бормотала: «Это его собственность, и он может убить его, если пожелает». Бабушка рассказала ее историю. Хозяйка в тот день впервые увидела новорожденного ребенка рабыни и в чертах светлого личика различила сходство со своим мужем. Она выгнала роженицу и ее дитя за дверь и запретила возвращаться. Рабыня пошла к хозяину и рассказала о случившемся. Он пообещал поговорить с хозяйкой – и обещание сдержал. На следующий день они с ребенком были проданы работорговцу из Джорджии.

В другой раз я заметила бегущую изо всех сил женщину, которую преследовали двое мужчин. Она была рабыней, кормилицей детей хозяйки. За какой-то незначительный проступок хозяйка приказала раздеть ее и высечь плетью. Чтобы избежать унижения и пыток, она бросилась к реке, прыгнула в воду и разом покончила со всеми несправедливостями, найдя покой в смерти.

Сенатор Браун от штата Миссисипи не мог не знать о многих фактах, подобных этим, ибо они – частое явление в каждом южном штате. Однако он поднялся с места на заседании Конгресса Соединенных Штатов и заявил, что рабство – «великое нравственное, общественное и политическое благо; благо для хозяина – и благо для раба!».

Во вторую зиму я страдала сильнее, чем в первую. Конечности онемели от бездействия, и от холода их сводило судорогой. В голове было ощущение как от сильной простуды; даже лицо и язык потеряли подвижность, и я лишилась дара речи. Разумеется, при моих обстоятельствах позвать врача было невозможно. Приходил брат Уильям и делал для меня все возможное. Дядя Филипп тоже нежно заботился, а бедная бабушка то и дело прокрадывалась по лестнице, чтобы узнать, есть ли признаки возвращающейся ко мне жизни. Меня привели в чувство, плеща холодную воду в лицо, и я очнулась на руках у брата; а он склонился надо мной с глазами, полными слез. Впоследствии он говорил, что думал, будто я умираю, ибо я пробыла без сознания шестнадцать часов. После у меня началась горячка, и я едва не выдала шумом себя и друзей. Чтобы этого не произошло, меня успокаивали сильными средствами. Я оставалась в постели шесть недель, слабая телом и душой. Как получить медицинский совет – это был вопрос. Наконец Уильям пошел к лекарю-травнику и описал ему все мои ощущения, будто переживал их сам. Он вернулся с травами, кореньями и мазью. Лекарь особо указал ему, что мазь нужно втирать перед открытым огнем; но как развести его в крохотном закутке? Попробовали топить углем очаг, но на чердаке не было выхода для дыма, и это едва не стоило мне жизни. После этого угли, уже разожженные, приносили в чугунном котелке и ставили на кирпичи. Я была так слаба и так давно не наслаждалась теплом от огня, что при виде угольков разрыдалась. Думаю, лекарства пошли мне на пользу, но выздоровление было очень медленным.

Мрачные мысли мелькали в уме, пока я день за днем лежала. Я старалась быть благодарной за маленькую келью, какой бы жалкой она ни была, и даже любить ее – как часть той цены, которую уплатила за выкуп детей. Иногда я думала, что Бог – сострадательный Отец, который простит мне грехи ради моих страданий. В другие моменты казалось, что в божественном правлении нет ни справедливости, ни милосердия. Я задавалась вопросом, почему проклятию рабства позволено существовать и почему меня с самой юности подвергали стольким преследованиям и несправедливостям. Все эти вещи образовали непостижимую тайну, которая и по сей день не разъяснилась для моей души так, как, я верю, разъяснится на том свете.

В разгар болезни бремя тревог и тяжких трудов подкосило бабушку. Мысль о возможности потерять ту, которая всегда была мне лучшим другом и матерью моим детям, стала самым горьким испытанием за всю жизнь. О, как искренне молилась я о ее выздоровлении! Как тяжело было осознание, что я не могу ухаживать за ней, так долго и так нежно заботившейся обо мне!

Однажды детские крики всполошили меня, придав сил, чтобы подползти к потайному глазку, и я увидела во дворе сына, залитого кровью. Свирепый пес, которого обычно держали на цепи, набросился на него и искусал. Послали за доктором, и я слышала стоны и крики моего дитя, когда доктор зашивал его раны. О, какая пытка для сердца матери – слушать это и быть неспособной пойти к своему ребенку!

Но детство подобно весеннему дню: то дождь, то солнце. Еще и ночь не настала, а Бенни был уже весел, оживлен и грозил псу прибить его, и велика была его радость, когда доктор на следующий день сказал ему, что пес этот покусал еще одного мальчика и был застрелен. Бенни оправился от ран, но ходить смог нескоро.

Когда стало известно о болезни бабушки, многие ее покупательницы стали наведываться, чтобы порадовать гостинцами и спросить, есть ли у нее все, что нужно. Однажды вечером тетушка Нэнси попросила позволения поухаживать за больной матерью, и миссис Флинт ответила: «Не вижу никакой нужды идти туда. Я не могу без тебя обойтись». Но когда узнала, что другие леди из округи проявляют такое внимание, она, не желая, чтобы ее превзошли в христианском милосердии, тоже вплыла в дом с величественной снисходительностью и постояла у ложа той, которая любила ее во младенчестве и которой отплатили столь прискорбными несправедливостями. Казалось, она была удивлена, увидев, что бабушка так больна, и выбранила дядю Филиппа за то, что он не послал за доктором Флинтом. Она сама сразу же отправила за ним, и тот пришел. Как бы безопасно ни было мне в убежище, знай я, что он находится так близко, я бы испугалась. Он объявил, что состояние весьма критическое, и сказал, что, если пожелает того ее лечащий врач, он начнет посещать ее. Никто не хотел, чтобы он заявлялся в дом в любое время, и к тому же мы не были расположены дать ему шанс выставить нам большой счет.

Когда миссис Флинт уходила, Салли объяснила, по какой причине Бенни хромает, а именно – что его покусала собака. «Вот и славно, – ответила эта добрая леди. – Жаль, что не загрызла. Хорошо бы послать его матери весточку об этом. Ничего, ее день еще настанет. Собаки и до нее доберутся». С этими христианскими словами они с мужем отбыли и, к моему великому удовлетворению, больше не возвращались.

С чувствами невыразимой радости и благодарности я узнала от дяди Филиппа, что кризис миновал и бабушка будет жить.

С чувствами невыразимой радости и благодарности я узнала от дяди Филиппа, что кризис миновал и бабушка будет жить. Теперь я могла сказать от чистого сердца: «Бог милосерден. Он избавил меня от мук понимания, что я была причиной ее смерти».

XXIV

Кандидат в конгресс

Лето почти окончилось, когда доктор Флинт в третий раз поехал в Нью-Йорк искать меня. Два кандидата от нашего штата избирались в Конгресс, и он вернулся как раз ко времени голосования. Отец моих детей был кандидатом от вигов[36]. Доктор до тех пор был ярым вигом, но теперь приложил всю энергию, чтобы нанести поражение мистеру Сэндсу. Он приглашал большие компании мужчин застольничать в тени деревьев у своего дома; ром и бренди лились рекой. Если какой-нибудь бедняк топил свой разум в чаше и, в откровенности веселящегося сердца, объявлял, что не собирается голосовать за кандидата от демократов, его без церемоний выпроваживали со двора.

Но зря доктор тратил свое спиртное. Мистер Сэндс был избран – событие, которое навело меня на тревожные мысли. Он до сих пор не освободил моих детей, и в случае его смерти они оказались бы в распоряжении его наследников. Два тоненьких голоска, которые часто достигали моих ушей, казалось, молили не позволить их отцу уехать, не предприняв попытки добиться от него свободы. Прошли годы с тех пор, как я в последний раз говорила с ним. Я даже не видела его с того вечера, когда, неузнанная, разминулась с ним на улице в своем матросском обличье. Я полагала, что он зайдет перед отъездом, чтобы дать бабушке указания касательно детей, и определилась, как буду действовать.

Накануне его отъезда в Вашингтон, ближе к вечеру, я совершила нужные приготовления, чтобы спуститься из укрытия в кладовую. Я стала такой негибкой и неловкой, что лишь с великими трудностями перебиралась с места на место, то и дело останавливаясь передохнуть. Когда добралась до кладовой, ноги подкосились, и я, обессиленная, упала на пол. Казалось, я больше никогда не смогу пользоваться конечностями. Но цель, которую я себе поставила, собрала воедино оставшиеся силы. Я на четвереньках поползла к окну и, прячась за бочкой, стала ждать его прихода. Часы пробили девять, а мне было известно, что пароход отплывает между десятью и одиннадцатью. Надежды таяли. Но вскоре я услышала его голос, говоривший кому-то:

– Подожди меня минутку. Я хочу повидаться с тетушкой Мартой.

Когда он вышел из дома и проходил мимо окна, я проговорила:

– Остановитесь на миг и дайте мне сказать о моих детях.

Он вздрогнул, замешкался, но потом прошел мимо и вышел за ворота. Я прикрыла ставень, приоткрытый заранее, и рухнула на пол рядом с бочкой. Я много страдала в жизни, но редко случалось мне получать более сильный удар, чем сейчас. Значит, дети так мало для него значат? Неужели у него совсем нет сочувствия к их несчастной матери, раз он не желает даже мгновение послушать ее, когда она за них просит? Болезненные воспоминания настолько захватили меня, что я забыла, что не заперла ставень на крюк, и не вспоминала об этом до тех пор, пока не услышала, как кто-то его открывает. Я подняла голову. Он вернулся.

– Кто звал меня? – спросил он приглушенным тоном.

– Это я, – ответила я.

– О, Линда, – отозвался он, – я узнал твой голос, но боялся ответить, чтобы друг меня не услышал. Зачем ты пришла? Как могла ты так рисковать собой, придя в этот дом? Они с ума сошли, если допустили это! Того и гляди, вы себя погубите.

Я не хотела делать его соучастником, сообщая о своем убежище, поэтому просто сказала:

– Я думала, вы зайдете, чтобы попрощаться с бабушкой, и поэтому пришла, чтобы сказать вам пару слов об освобождении детей. Мало ли что может случиться за те шесть месяцев, что вы будете не здесь, а в Вашингтоне, и мне кажется неправильным, если вы подвергнете их риску таких перемен. Для себя я не хочу ничего; все, о чем я прошу, – чтобы вы освободили моих детей или оставили кому-либо из друзей поручение это сделать, прежде чем уедете.

Он пообещал это сделать и выразил полную готовность принять любые меры, благодаря которым меня можно будет выкупить.

Послышались шаги, и пришлось торопливо захлопнуть ставень. Я хотела заползти обратно в логово, не давая родственникам знать о том, что сделала, ибо знала – они сочтут это совершенно неподобающим поступком. Но мистер Сэндс снова вошел в дом, сказал бабушке, что разговаривал со мной через окошко кладовой, и попросил ее не позволять мне оставаться в доме на ночь. Он сказал, что для меня верхом безумия было прийти туда; что все мы, несомненно, себя погубим. К счастью, он слишком спешил, чтобы дожидаться ответа, иначе добрая старушка непременно рассказала бы ему обо всем.

Я попыталась подняться на чердак, но обнаружила, что вверх забираться труднее, чем спускаться. Теперь, когда миссия была исполнена, те немногие силы, что поддерживали меня все это время, иссякли, и я беспомощно осела на пол. Бабушка, встревоженная тем, что я пошла на такой риск, дождавшись темноты, пришла в кладовую и заперла дверь.

– Линда, – прошептала она, – где ты?

– Здесь, у окна, – отозвалась я. – Я не могла позволить ему уехать, не освободив детей. Кто знает, что может случиться?

– Давай, поднимайся, дитя, – заторопила бабушка, – негоже оставаться здесь ни минуты. Ты поступила нехорошо, но не мне винить тебя, бедняжка!

Я сказала, что не сумела вернуться на чердак без посторонней помощи, и ей придется позвать дядю. Пришел дядя Филипп, которому жалость помешала меня выбранить. Он отнес меня обратно в темницу, ласково уложил на ложе, напоил лекарством и спросил, может ли еще что-то сделать. Потом ушел, а я осталась наедине с собственными мыслями – кромешными, как окружавшая меня полуночная тьма.

Друзья опасались, что я стану калекой на всю жизнь, а я так устала от заточения, что, если бы не надежда еще когда-нибудь послужить детям, была бы счастлива умереть; но ради них готова была держаться.

XXV

Состязание в хитрости

Доктор Флинт не отказался от надежды вернуть меня. Время от времени он говорил бабушке, что я еще вернусь и добровольно сдамся; и когда я это сделаю, меня смогут купить родственники или любой человек, который выскажет пожелание. Я слишком хорошо знала его лисью натуру, чтобы не понять – это расставленная ловушка; так же хорошо понимали это и друзья. И решилась поставить свою хитрость против его коварства. Чтобы заставить его поверить, что я в Нью-Йорке, я решила отправить ему письмо с обратным адресом в этом городе. Я отправила за другом Питером и спросила его, знает ли он какого-нибудь надежного моряка, который мог бы отвезти письмо в Нью-Йорк и отнести его на почту. Питер ответил, что знает одного человека, которому доверил бы собственную жизнь в любом конце света. Я напомнила, что предприятие рискованное. Он ответил, что знает это, но готов сделать что угодно, чтобы помочь. Я ответила, что мне нужна нью-йоркская газета, чтобы разузнать точные названия улиц. Питер сунул руку в карман и сказал:

– Вот половина, в нее был завернут картуз, который я вчера купил у разносчика.

Я сказала, что письмо будет готово следующим вечером. Он попрощался со мной, добавив:

– Не падай духом, Линда; рано или поздно наступят светлые дни.

Дядя Филипп приглядывал за воротами, пока не завершился наш разговор. Назавтра ранним утром я уселась рядом со смотровым глазком, чтобы изучить газету. Это была часть «Нью-Йорк Геральд»; для разнообразия газета, которая систематически оскорбляет и поносит цветных, вынужденно оказала одной из них услугу. Получив нужные сведения об улицах и номерах домов, я написала два письма: бабушке и доктору Флинту. Я напомнила ему, как он, седовласый мужчина, обращался с беспомощной девочкой, которая был отдана в его власть, и сколько несчастий навлек на нее за эти годы. В письме бабушке я выразила желание, чтобы детей прислали ко мне на Север, где я могла бы научить их уважать себя и подавать им добродетельный пример, чего не позволено делать матери-рабыне на Юге. Я просила ее направить ответ на определенную улицу в Бостоне, поскольку, мол, живу не в Нью-Йорке, хотя иногда там бываю. В письмах я проставила будущие даты, учтя время, которое потребовалось бы на их доставку, и написала записку посланцу, указав, в какие дни их следует отправить. Когда друг пришел за письмами, я сказала:

– Да благословит и вознаградит тебя Бог, Питер, за бескорыстную доброту. У меня нет родственника, который отважился бы сделать подобное.

Он ответил:

– Можешь доверять мне, Линда. Я не забуду, что твой отец был моим лучшим другом, и я буду другом его детям столько, сколько Бог позволит мне жить.

Необходимо было рассказать бабушке, что я сделала, чтобы она была готова получить письмо – и услышать то, что скажет доктор Флинт о моем пребывании на Севере. Старушка страшно встревожилась. Она была уверена, что ничего хорошего не выйдет. Я также рассказала о плане тетушке Нэнси, чтобы та могла сообщить нам, что́ будут говорить в доме доктора. Я нашептала ей все это сквозь щелку, и она прошептала в ответ:

– Надеюсь, все получится. Я не прочь остаться рабыней на всю свою жизнь, лишь бы увидеть свободными тебя и детей.

Он попрощался со мной, добавив:

– Не падай духом, Линда; рано или поздно наступят светлые дни.

Я распорядилась, чтобы письма отправили в нью-йоркском почтовом отделении двадцатого числа того месяца. Вечером двадцать четвертого числа пришла тетушка и сказала, что доктор Флинт и его супруга тихонько разговаривали о полученном письме, и он, когда уходил в городской кабинет, обещал принести это письмо с собой, когда вернется домой к чаю. Поэтому я решила, что должна непременно услышать, как он будет следующим утром зачитывать его бабушке. Я сказала, что доктор Флинт наверняка придет, и попросила усадить его у определенной двери и оставить ту открытой, чтобы я могла слышать слова. На следующее утро я заняла такое положение, чтобы оказаться как раз напротив, и застыла, неподвижная, как статуя. Вскоре я услышала, как хлопнула калитка, и хорошо знакомые шаги прозвучали по направлению к дому. Доктор сел в кресло, поставленное для него, и сказал:

– Ну, Марта, я принес тебе весточку от Линды. Она и мне прислала письмецо. Я точно знаю, где искать ее, но решил, что сам за ней в Бостон не поеду. Я предпочел бы, чтобы она вернулась по собственной воле, как ей и приличествует.

Ее дядя Филипп – лучший из всех, кого можно за ней послать. С ним она будет ощущать полную свободу действий. Я готов оплатить расходы на дорогу туда и обратно. Линду следует продать друзьям. Ее дети свободны; по крайней мере, я полагаю, что они свободны; и когда ты получишь ее свободу, у тебя будет счастливая семья. Думаю, Марта, ты не станешь возражать, если я прочту письмо, которое Линда тебе написала.

Он взломал печать, и я услышала, как он читает текст. Старый негодяй! Он утаил письмо, которое я написала бабушке, и приготовил подделку, написанную им самим, содержание которой было следующим: Дорогая бабушка; давно хотелось мне написать тебе, но оттого, что я столь бесчестно покинула тебя и своих детей, мне было стыдно это сделать. Если бы ты знала, как много я выстрадала после бегства, ты бы пожалела и простила меня. Свою свободу я купила дорогой ценой. Если бы можно было сделать что-то, чтобы я вернулась на Юг и не стала снова рабыней, я бы с радостью приехала. Если нет, молю тебя отослать моих детей на Север. Я больше не могу жить без них. Дай мне знать заранее, и я встречу их в Нью-Йорке или Филадельфии – в любом месте, которое будет наиболее удобным для дяди. Как можно скорее напиши несчастной дочери, Линде

Он утаил письмо, которое я написала бабушке, и приготовил подделку, написанную им самим.

– Что ж, примерно этого я и ожидал, – сказал старый лицемер, поднимаясь, чтобы уйти. – Ты видишь, глупая девчонка раскаялась в своем порыве и хочет вернуться. Мы должны помочь ей сделать это, Марта. Поговори с Филиппом. Если он поедет за ней, она доверится ему и вернется. Я хотел бы получить ответ завтра. Доброго тебе утра.

Выйдя на веранду, он наткнулся на мою дочь.

– Ах, Эллен, это ты? – проговорил он самым милым тоном. – Я тебя не заметил. Как поживаешь?

– Очень хорошо, сэр, – ответила она. – Я слышала, вы говорили бабушке, что матушка едет домой. Я хочу ее увидеть.

– Да, Эллен, я собираюсь очень скоро привезти ее домой, – ответил он, – и ты будешь видеться с ней, сколько пожелаешь, кудрявая негритяночка.

Ничего забавнее этого фарса я давно не слыхала, но бабушку испугало и расстроило пожелание доктора, чтобы дядя поехал за мной.

На следующий вечер доктор Флинт пришел, чтобы снова переговорить об этом деле. Дядя сказал, что, судя по тому, что он слышал о Массачусетсе, ему там может не поздоровиться, если узнают, что он приехал за беглой рабыней.

– Все это чушь и чепуха, Филипп! – воскликнул доктор. – Неужели ты полагаешь, будто я хочу, чтобы ты затеял свару в Бостоне? Все это можно проделать тихо. Линда пишет, что хочет вернуться. Ты ее родственник, и тебе она должна доверять; а эти чертовы аболиционисты, даже зная, что я был ее хозяином, не поверили бы мне, скажи я им, что она умоляла о позволении вернуться. Они затеяли бы скандал, а я не хотел бы видеть, как Линду волокут по улицам, как обычную негритянку. Она отплатила мне за всю мою доброту черной неблагодарностью, но я прощаю ее и хочу поступить как друг. У меня нет желания оставлять ее своей рабыней. Друзья смогут купить ее, как только она прибудет сюда.

Обнаружив, что аргументы не сумели убедить дядю, доктор «раскрыл карты», сказав, что написал мэру Бостона, дабы удостовериться, что по адресу, указанному мною в письме, действительно проживает персона, сходная по описанию. Он опустил адрес во время чтения письма, которое составил, чтобы прочесть бабушке. Если бы я пометила письмо ему как написанное в Нью-Йорке, старик, вероятно, снова съездил бы туда. Но даже в наших невежественных краях, где знания так старательно оберегают от рабов, я достаточно слышала о Массачусетсе, чтобы прийти к заключению – рабовладельцы не считали его удобным местом для поисков беглых. Это было до принятия закона о беглых рабах, до того как Массачусетс согласился стать «охотником на негров» в угоду Югу.

Бабушка, которая сделалась боязлива из-за того, что постоянно видела родственников в опасности, пришла ко мне с совершенно расстроенным лицом и спросила:

– Что ты будешь делать, если мэр Бостона пошлет доктору письмо, что тебя там нет и никогда не было? Тогда он заподозрит, что это письмо – уловка, и начнет разбирательство, тогда все мы попадем в беду. О, Линда, как бы я хотела, чтобы ты не посылала этих писем!

– Не тревожься, бабушка, – ответила я. – Мэр Бостона не станет брать на себя труд выслеживать черномазых для доктора Флинта. Эти письма в итоге принесут добро. Я так или иначе выберусь из этой темной норы.

– Надеюсь, что так, дитя, – ответила добрая, терпеливая старая подруга. – Ты долго здесь пробыла; почти пять лет; но куда бы ты ни отправилась, это надорвет сердце твоей старой бабушки. Мне придется каждый день ждать, что тебя привезут обратно в цепях и бросят в тюрьму. Помоги тебе Бог, бедное дитя! Будем благодарны за то, что рано или поздно мы отправимся туда, где «беззаконные перестают наводить страх, и отдыхают истощившиеся в силах».

И мое сердце отозвалось: аминь.

Тот факт, что доктор Флинт написал мэру Бостона, убедил меня, что он счел письмо настоящим и, конечно же, у него не возникло подозрений о моем пребывании где-либо поблизости. Главной целью было поддержать заблуждение, ибо оно позволяло мне и друзьям меньше тревожиться и оказалось бы очень кстати, когда представится шанс совершить побег. Поэтому я решилась продолжать время от времени писать «письма с Севера».

Тот факт, что доктор Флинт написал мэру Бостона, убедил меня, что он счел письмо настоящим и, конечно же, у него не возникло подозрений о моем пребывании где-либо поблизости.

Прошли две или три недели, и поскольку от мэра не было вестей, бабушка начала прислушиваться к моим уговорам: я просила позволить мне иногда покидать келью и упражнять конечности, чтобы не сделаться совсем калекой. Мне позволили сползать вниз, в маленькую кладовую, ранним утром и некоторое время проводить там. Все это помещение было заполнено бочонками, кроме небольшого открытого пространства под люком. Находилось оно недалеко от двери, верхняя часть которой была застеклена и намеренно не закрывалась занавеской, чтобы любопытные могли заглядывать. Это помещение было непроветриваемым, но все равно воздух был намного лучше, чем атмосфера кельи, в которую я страшилась возвращаться. Я спускалась, как только рассветало, и оставалась до восьми часов, после чего вокруг начинали ходить люди и возникала опасность, что кто-то из них может подойти к веранде. Я пробовала различные примочки, чтобы вернуть тепло и чувство осязания конечностям, но ничто не помогало. Они настолько онемели и закостенели, что больно было двигаться, и, если бы враги явились за мной в одно из первых утр, когда я пыталась немного размять их в крохотном незанятом пространстве кладовой, я бы никак не сумела ускользнуть.

XXVI

Важное время в жизни моего брата

Я скучала по милым знакам внимания и обществу брата Уильяма, который уехал в Вашингтон вместе с хозяином, мистером Сэндсом. Мы получили несколько писем, составленных без какого-либо упоминания обо мне, но с такими выражениями, которые показывали, что он меня не забыл. Я изменила почерк и отвечала ему в той же манере. Это был долгий период, и, когда он завершился, Уильям сообщил, что мистер Сэндс собирается на Север и его некоторое время не будет дома, а он, Уильям, должен его сопровождать. Я знала, что хозяин обещал дать ему свободу, но, когда именно, не указывал. Станет ли Уильям полагаться на удачу раба? Я помнила, как мы в юности разговаривали об обретении свободы, и тогда еще думала, что очень сомнительно, чтобы он вернулся.

Затем бабушка получила письмо от мистера Сэндса, в котором говорилось, что Уильям показал себя самым преданным слугой, и он бы даже сказал – ценным другом; что ни одна мать не воспитала бы лучшего сына. Он писал, что объехал все северные штаты и Канаду, и, хотя аболиционисты пытались завлечь Уильяма, им так и не удалось преуспеть. В конце письма добавил, что вскоре они будут дома.

Мы ожидали писем от Уильяма с описаниями новых подробностей путешествия, но так и не дождались. В свое время стало известно, что мистер Сэндс прибудет поздней осенью в сопровождении молодой жены. Писем от Уильяма по-прежнему не было. Я была почти уверена, что больше никогда не свижусь с ним на земле Юга, но неужели у него не нашлось ни одного слова утешения, чтобы послать их друзьям на родине? Или бедной пленнице в ее темнице? Мои мысли блуждали то в темном прошлом, то в неясном будущем. Одна в своей келье, где ничьи глаза, кроме Божьих, не могли меня видеть, я давала волю горьким слезам. Как искренне молилась я, чтобы Он вернул меня к детям и дал мне возможность быть полезной женщиной и хорошей матерью!

Как искренне молилась я, чтобы Он вернул меня к детям и дал мне возможность быть полезной женщиной и хорошей матерью!

Наконец настал день возвращения путешественников. Бабушка с любовью начала приготовления, чтобы приветствовать так долго отсутствовавшего внука у старого очага. Когда накрывали стол к ужину, для Уильяма было оставлено прежнее место. Дилижанс проехал мимо дома пустым. Бабушка подала ужин. Она думала, что Уильяма, должно быть, для какой-то надобности задержал хозяин. Я в своей темнице встревоженно прислушивалась, рассчитывая в любой момент услышать голос и шаги дорогого брата. Во второй половине дня мистер Сэндс послал слугу, чтобы сказать бабушке, что Уильям с ним не вернулся, что аболиционисты его соблазнили. Но просил не беспокоиться, ибо был уверен, что через пару дней она увидится с Уильямом. Как только у него выдастся время на раздумья, он вернется, ибо ни в коем случае не может рассчитывать на такую хорошую жизнь на Севере, как та, что он вел у хозяина.

Если бы вы видели эти слезы и слышали рыдания, то подумали бы, что посланец принес весть о смерти, а не о свободе. Бедная старая бабушка не чаяла снова свидеться с милым внуком. А во мне взыграло себялюбие. Я больше думала о том, чего лишилась сама, чем о том, что приобрел брат. Новая тревога начала донимать меня. Мистер Сэндс потратил немало денег и, естественно, должен был чувствовать раздражение из-за урона, который нанес ему брат. Я боялась, что это может повредить перспективам моих детей, которые теперь становились ценной собственностью. Я жаждала удостовериться в их освобождении. Тем более их хозяин и отец теперь женат. Я была слишком хорошо знакома с рабством, чтобы не понимать: исполнение обещаний, данных рабам, пусть и с благими намерениями и всей искренностью, зависело от множества случайностей.

Как бы я ни желала Уильяму быть свободным, совершенный им шаг опечалил и встревожил меня. Следующее воскресенье выдалось спокойным и ясным, столь прекрасным, что казалось воскресным днем в мире вечном. Бабушка вывела детей на веранду, чтобы я могла слышать их голоса. Она думала, что это отчасти развеет мою тоску; и оказалась права. Они весело болтали, как умеют только дети. Бенни сказал:

– Бабушка, как ты думаешь, дядюшка Уильям уехал навсегда? Неужели он никогда не вернется? Может, он найдет матушку. А если найдет, правда же, она будет рада его видеть? Почему бы тебе и дядюшке Филиппу и всем нам не поехать жить туда, где живет матушка? Мне бы этого хотелось. А тебе, Эллен?

– Да, мне бы тоже, – ответила Эллен, – но как бы мы ее нашли? Ты знаешь, где она живет, бабушка? Я не помню, как выглядела матушка. А ты, Бенни?

«Он в свободных штатах, и это для него самое подходящее место. Не ворчи на деяния Господа, а становись на колени и благодари его за доброту».

Малыш как раз начал описывать мою внешность, когда их разговор прервала старая рабыня, близкая бабушкина соседка по имени Эгги. Эта бедная женщина была свидетельницей продажи своих детей и видела, как их увозили в неведомые края, без всякой надежды когда-либо снова услышать о них. Она заметила, что бабушка плачет, и спросила сочувственным тоном:

– Что случилось, тетушка Марти?

– О, Эгги, – ответила та, – похоже, у меня не останется ни детей, ни внуков, чтобы подать мне воды при смерти и опустить мое старое тело в землю. Мой мальчик не вернулся с мистером Сэндсом. Он остался на Севере.

Старая Эгги хлопнула в ладоши от радости.

– Так ты поэтому ревешь, что ли? – воскликнула она. – Пади на колени и благословляй Господа! Я не знаю, где мои бедные дети, и никогда не узнаю. Ты не знаешь, куда отправилась бедная Линда; зато точно знаешь, где ее брат.

Он в свободных штатах, и это для него самое подходящее место. Не ворчи на деяния Господа, а становись на колени и благодари его за доброту.

Слова бедной Эгги прозвучали упреком моему себялюбию. Она возрадовалась спасению того, кто был ей всего лишь собратом по несчастью, таким же невольником, как она, в то время как его собственная сестра только и думала о том, во что его удача может обойтись ее детям. Я опустилась на колени, взмолилась Богу о прощении и от всего сердца поблагодарила Его за то, что один из моих родственников был спасен от тисков рабства.

Вскоре мы получили письмо от Уильяма. Он писал, что мистер Сэндс всегда обращался с ним по-доброму и что он старался верно исполнять свой долг. Но с тех пор, как Уильям был ребенком, он жаждал быть свободным и прошел достаточно испытаний, чтобы убедиться: лучше не терять представившуюся возможность. Завершил он письмо словами: «Не беспокойся обо мне, дорогая бабушка. Я всегда буду думать о тебе, и это будет побуждать меня трудиться усердно и стараться поступать правильно. Когда заработаю достаточно денег, чтобы подарить тебе дом, возможно, ты приедешь на Север, и мы сможем счастливо жить вместе».

Мистер Сэндс поведал дяде Филиппу подробности того, как Уильям покинул его. Он сказал:

– Я доверял ему, как собственному брату, и обращался с ним так же. Аболиционисты заговаривали с ним в нескольких городах, но я даже не думал, что они смогут его соблазнить. Однако Уильяма я не виню. Он молод и опрометчив, и канальи-северяне ввели его в заблуждение. Должен признать, этот плут действовал весьма смело. Я встретил его, когда он спускался по лестнице «Астор-Хауса»[37] с сундучком на плече, и спросил, куда он направляется. Он ответил, что собирается сменить старый сундучок на новый. Я признал, что тот действительно выглядит потрепанным, и спросил, не нужны ли ему деньги. Он сказал, что нет, поблагодарил меня и ушел. Я рассчитывал на его скорое возвращение, но его все не было, а я продолжал терпеливо ждать. Наконец я пошел узнать, уложены ли в дорогу вещи. Я обнаружил сундуки запертыми, а на столе нашел запечатанное письмо, в котором было сказано, где лежат ключи. Этот пострел даже постарался соблюсти религиозные приличия. Он писал, мол, надеется, что со мной всегда будет благословение Божье, и что Он вознаградит меня за доброту; что он не прямо не желает служить мне, но хочет быть свободным человеком; и, если я считаю, что он поступил скверно, надеется, что я прощу его. Я намеревался дать Уильяму свободу через пять лет. Он мог бы и довериться мне. Он проявил неблагодарность, но я не поеду за ним сам и никого другого не пошлю. Уверен, он вскоре вернется.

Впоследствии я слышала рассказ от самого Уильяма. Никакие аболиционисты его не соблазняли. Он не нуждался в сведениях, которые они могли дать ему о рабстве, чтобы возбудить стремление к свободе. Он смотрел на руки и вспоминал, как однажды они были в цепях. Какие были гарантии, что это не случится снова?

Он смотрел на руки и вспоминал, как однажды они были в цепях.

Да, мистер Сэндс был добр к нему, но он мог неопределенно долгое время откладывать исполнение обещания. У хозяина могли возникнуть денежные затруднения, и его собственность могла попасть в руки кредиторов; или он мог умереть, не оставив распоряжений в пользу моего брата. Уильям знал – такие случайности слишком часто происходят с рабами у добрых хозяев, и мудро решил воспользоваться представившейся возможностью стать самому себе хозяином. Уильям проявил щепетильность – не стал брать у хозяина никаких денег под ложными предлогами, поэтому продал лучшую одежду для оплаты дороги до Бостона. Рабовладельцы объявили его низким, неблагодарным негодяем за то, что он таким образом отплатил хозяину за снисходительность. Интересно, что сделали бы они в сходных обстоятельствах?

Когда Флинты прослышала, что Уильям бросил мистера Сэндса, они немало посмеялись над новостью. Миссис Флинт, как обычно, проявила христианские чувства, сказав:

– А я и рада. Надеюсь, Сэндс никогда не получит его обратно. Люблю, когда людям возвращают должок их же монетой. Полагаю, расплатиться за это придется детям Линды. Ох, я была бы довольна, снова увидев их в руках перекупщика, потому что мне надоело смотреть, как эти маленькие черномазые разгуливают по улицам.

XXVII

Новое место назначения для детей

Миссис Флинт объявила о намерении сообщить миссис Сэндс о том, кто является отцом моих детей. Также собиралась рассказать, какая я хитрая чертовка; сколько хлопот доставила ее семье; и что, когда мистер Сэндс был на Севере, она не сомневалась, что я последовала за ним в чужом обличье и убедила Уильяма бежать. У нее были причины носиться с такой мыслью, ибо я продолжала время от времени писать «письма с Севера» и помечать их разными городами. Многие попадали в руки доктора Флинта, как я и рассчитывала; и он, должно быть, пришел к выводу, что я часто переезжаю с места на место. Он пристально следил за моими детьми, думая, что со временем с их помощью удастся меня обнаружить.

Для меня было припасено новое и нежданное испытание. Однажды, когда мистер Сэндс и его жена шли по улице, им повстречался Бенни. Леди он понравился, и она воскликнула:

– Какой хорошенький маленький негритенок! Кому он принадлежит?

Бенни не слышал ответа, но пришел домой обиженный на незнакомую леди, потому что она назвала его негром. Спустя пару дней мистер Сэндс заглянул к бабушке и высказал пожелание, чтобы она привела детей в его дом. Он сказал, что сообщил жене о родстве с ними, рассказал, что они лишились матери, и она хочет с ними познакомиться.

Когда он ушел, бабушка пришла и спросила, что я буду делать. Этот вопрос казался насмешкой. А что я могла? Они были рабами мистера Сэндса, их мать была рабыней, которую он представил умершей. Вероятно, он и сам так думал. Я испытывала слишком сильную боль и неуверенность, чтобы прийти к какому-либо решению, и в результате детей увезли без моего ведома. У миссис Сэндс была сестра из Иллинойса, которая приехала погостить. Этой леди, у которой не было детей, так пришлась по душе Эллен, что она предложила удочерить ее и воспитать как дочь. Миссис Сэндс хотела взять Бенджамина. Когда бабушка сообщила об этом, новое испытание показалось мне почти непосильным. Неужели это все, чего я достигла, пострадав ради освобождения детей? Правду сказать, такая перспектива на первый взгляд казалась прекрасной; но я слишком хорошо знала, насколько легко рабовладельцы относятся к подобным «родственным связям». Если бы возникли материальные затруднения или молодая жена потребовала бы больше денег, чем можно безболезненно ей выделить, мои дети были бы сочтены удобным средством для получения выгоды. Я ничуть не доверяла тебе, о Рабство! И понимала, что не будет покоя, пока дети мои не будут отпущены на волю с соблюдением всех формальностей закона.

И понимала, что не будет покоя, пока дети мои не будут отпущены на волю с соблюдением всех формальностей закона.

Я была слишком горда, чтобы просить мистера Сэндса сделать что-то ради собственного блага, но вполне могла заставить себя стать просительницей за детей. Я решилась напомнить ему о данном обещании и положиться на его честь в исполнении. Я уговорила бабушку сходить к нему и сказать, что я не умерла и настоятельно прошу его сдержать то обещание, которое он мне дал; что я слышала о недавних предложениях, касающихся моих детей, и пора ему исполнить клятву. Я знала, что, выдавая таким образом близкое местонахождение, иду на риск; но чего не сделает мать ради детей? Он получил весть с удивлением и ответил:

– Дети свободны. Я никогда и не намеревался претендовать на них как на рабов. Линда вольна решать их судьбу. По моему мнению, лучше всего было бы отослать их на Север. Не думаю, что здесь они в полной безопасности. Доктор Флинт похваляется, что они по-прежнему в его власти. Он говорит, что они были собственностью его дочери и она была несовершеннолетней, когда те были проданы, а следовательно, договор продажи не имеет законной силы.

Итак, значит, после всего, что я ради них претерпела, мои бедные дети оказались меж двух огней: прежним и новым хозяевами! А я бессильна. Я не могла прибегнуть к защитной длани закона. Мистер Сэндс предложил на время отправить Эллен к его родственникам, которые переехали в Бруклин, в Лонг-Айленд. Мне было дано обещание, что о ней будут хорошо заботиться и пошлют в школу. Я согласилась на это как лучшее, что могла сделать. Разумеется, переговоры вела бабушка, и миссис Сэндс не знала, что в сделке принимает участие кто-то еще. Она вызвалась сама увезти Эллен в Вашингтон, когда они поедут туда с мужем, и оставить у себя, пока не представится хорошая возможность отослать ее вместе с их друзьями в Бруклин. У нее уже родилась маленькая дочка. Я мельком видела девочку, когда мимо проходила нянька, неся ее на руках. Мне была неприятна мысль, что дочь рабыни должна ухаживать за свободнорожденной сестрой, но иного выхода не было. Эллен стали готовить к путешествию.

О, каким испытанием для моего сердца было отсылать ее прочь, такую маленькую, в окружении незнакомых людей! Без материнской любви, которая защищала бы ее от жизненных бурь, почти без воспоминаний о матери! Я сомневалась, что у них с Бенни сохранятся ко мне те естественные теплые чувства, которые дети питают к родителям. Я думала про себя, что, возможно, никогда не увижу дочь, и у меня возникло огромное желание, чтобы она посмотрела на меня перед отъездом, чтобы могла забрать с собой в воспоминаниях мой образ. Мне казалось, жестоко было бы вести ее в мою темницу. Довольно юному сердечку и знания, что мать была жертвой рабства, и не надо видеть то жалкое убежище, в которое рабство ее загнало. Я молила о позволении провести последнюю ночь в одной из открытых комнат вместе с моей девочкой. Родные решили, что я сошла с ума, собираясь доверить ребенку смертельно опасную тайну. Я сказала, что наблюдала за ее характером, и уверена: она меня не выдаст; я решилась поговорить с ней, и, если они не поспособствуют моему желанию, пойду собственным путем. Они попрекали меня импульсивностью поступка, но, поняв, что меня не удастся отвратить от цели, уступили.

Я спустилась с чердака в кладовую, дядя следил за воротами, пока я шла по веранде и поднималась по лестнице в комнату, которую занимала прежде. Миновало больше пяти лет с тех пор, как я побывала в ней последний раз; сколько же воспоминаний толпой обступили меня! Там я нашла приют, когда хозяйка выгнала меня из дома; туда приходил мой тиран, чтобы насмехаться, оскорблять и проклинать меня; там мне впервые вложили в руки детей; там я заботилась о них, каждый день – со все более глубокой и печальной любовью; я опускалась на колени перед Богом в сердечной му́ке, прося простить совершенные прегрешения. Как живо вспомнилось мне все это! И вот, спустя столько времени, я вновь стояла там, лишенная надежд!

Посреди размышлений я услышала шаги на лестнице. Дверь отворилась, и в комнату вошел дядя Филипп, ведя за руку Эллен. Я заключила ее в объятия и сказала:

– Эллен, дорогое дитя мое, я твоя мать.

Она немного отстранилась и посмотрела на меня; потом с милой уверенностью прижалась своей щекой к моей, и я привлекла ее к сердцу, которое так долго было безутешным. Она заговорила первой. Подняв головку, Эллен пытливо спросила:

– Ты и вправду моя матушка?

Я ответила, что это правда, все то долгое время, пока она не видела меня, я любила ее самой нежной любовью; и теперь, когда она уезжает, я хотела увидеть ее и поговорить, чтобы она меня запомнила. Со слезами в голосе она промолвила:

– Я рада, что ты пришла навестить меня, но почему ты никогда не приходила раньше? Мы с Бенни так хотели увидеться! Он вспоминает тебя и иногда рассказывает мне. Почему ты не вернулась домой, когда доктор Флинт ездил, чтобы привезти тебя?

Я ответила:

– Я не могла приехать раньше, дорогая. Но теперь, когда я с тобой, скажи мне: хочешь ли ты уехать?

– Не знаю, – сказала она, плача. – Бабушка говорит, я не должна плакать; что еду в хорошее место, где смогу научиться читать и писать, и со временем смогу написать ей письмо. Но со мной не будет ни Бенни, ни бабушки, ни дяди Филиппа – никого из тех, кто меня любит. Неужели ты не можешь поехать со мной? Пожалуйста, поедем вместе, дорогая матушка!

Я сказала, что пока не могу, но когда-нибудь непременно приеду к ней, и тогда мы с ней и Бенни станем жить вместе и будем счастливы. Она хотела сбегать и привести Бенни. Я же пообещала, что он вскоре поедет на Север с дядей Филиппом, и тогда я приду повидаться с ним перед отъездом. Я спросила, хочет ли она, чтобы я осталась на всю ночь и мы провели ее вместе.

– О да, – ответила она. А потом, повернувшись к дяде, умоляюще спросила: – Можно остаться? Пожалуйста, дядюшка! Она же моя матушка.

Он положил ладонь ей на голову и торжественно сказал:

– Эллен, это тайна, которую ты пообещала бабушке никогда никому не рассказывать. Если ты с кем-нибудь о ней заговоришь, тебе больше никогда не позволят увидеться с бабушкой, а твоя мать никогда не приедет в Бруклин.

– Дядюшка, – ответила она, – я никогда никому не скажу.

Филипп ответил, что она может остаться со мной, и, когда он ушел, я взяла ее на руки и рассказала, что я рабыня и по этой причине она не должна никому говорить, что видела меня. Я попросила ее быть послушной девочкой, стараться угождать людям, с которыми она уезжает, и тогда Бог снабдит ее добрыми друзьями.

Может, думала я, ей больше никогда не представится возможность выплакаться на материнской груди.

Я велела не забывать молиться и поминать в молитвах свою бедную мать, и тогда Бог позволит нам встретиться снова. Она разрыдалась, и я не стала сдерживать ее слезы. Может, думала я, ей больше никогда не представится возможность выплакаться на материнской груди. Всю ночь она дремала, пригревшись в моих объятиях, а у меня сна не было ни в одном глазу. Эти мгновения были слишком драгоценны, чтобы упустить хоть миг. Один раз, думая, что она уснула, я нежно поцеловала ее в лоб, и она пробормотала:

– Я не сплю, дорогая матушка.

Еще до рассвета за мной пришли, чтобы отвести обратно в мою темницу. Я отвела в сторону занавеску на окне, чтобы в последний раз наглядеться на мое дитя. Лунный свет сиял на ее личике, и я склонилась над ней – так же как много лет назад, в ту злосчастную ночь, когда совершила побег. Я прижала ее к сильно бившемуся сердцу, и слезы, слишком печальные для таких юных глаз, заструились по ее щекам, когда она в последний раз поцеловала меня и прошептала на ухо:

– Матушка, я никогда никому не расскажу!

И она сдержала слово.

Вернувшись в тайный закуток, я бросилась на ложе и долго рыдала в одиночестве и темноте. Казалось, сердце вот-вот разорвется. Когда приблизилось время отъезда Эллен, я слышала, как соседи и друзья говорили ей: «Прощай, Эллен. Надеюсь, твоя бедная мать отыщет тебя. Как же рада ты будешь с нею свидеться!» На это она отвечала: «Да, мэм», – и они даже представить себе не могли тяжкую тайну, обременявшую юное сердечко. Она была ребенком ласковым, но от природы очень сдержанным со всеми, кроме тех, кого любила всей душой, и я была совершенно уверена, что с ней моя тайна будет в безопасности. Я слышала, как ворота закрылись, с таким чувством в душе, какое может испытать только мать-рабыня.

В тот день размышления были весьма печальны. Иногда я боялась, что с моей стороны очень эгоистично не отказаться от всех притязаний на нее и не позволить ей отправиться в Иллинойс, где ее удочерила бы сестра миссис Сэндс. Мое пребывание в рабстве настроило меня против такого решения. Я боялась, что могут возникнуть обстоятельства, которые вынудят тех людей отправить ее обратно. Во мне крепла уверенность, что мне самой следует отправиться в Нью-Йорк, и тогда я смогу присматривать за ней и в какой-то мере защищать.

Семья доктора Флинта ничего не знала о предложенной договоренности. Новости дошли до них только после отъезда Эллен и весьма их раздосадовали. Миссис Флинт нанесла визит сестре миссис Сэндс, чтобы расспросить. Она позволила себе весьма вольно отозваться об уважении, которое оказывал жене мистер Сэндс, и его собственном характере, проявившемся в признании этих «маленьких черномазых».

Об увозе Эллен выразилась в том духе, что это такое же воровство, как если бы он вломился в ее гостиную и унес оттуда какой-нибудь предмет мебели. И сообщила, что ее дочь по малолетству не могла подписать купчую, дети были ее собственностью и когда она достигнет совершеннолетия или выйдет замуж, то вольна забрать их из любого места, где они попадутся ей в руки.

Мисс Эмили Флинт, той маленькой девочке, которой я была завещана, шел шестнадцатый год. Ее мать считала правильным и достойным поступком для нее или ее будущего мужа украсть моих детей; но не понимала, как человек может ходить с гордо поднятой головой в приличном обществе после того, как купил собственных детей, как сделал мистер Сэндс.

Если бы были опубликованы тайные воспоминания многих членов Конгресса, раскрылись бы любопытные подробности.

Доктор Флинт во время визита говорил мало. Наверное, думал, что, если станет помалкивать, тем самым уменьшит вероятность, что Бенни тоже отошлют прочь. Одно из моих писем, попавших к нему в руки, было послано из Канады, и теперь он редко говорил обо мне. Такое положение вещей позволило чаще прокрадываться в кладовую, где я могла выпрямиться во весь рост и свободнее двигать конечностями.

Проходили дни, недели и месяцы, а никаких новостей об Эллен не было. Я послала письмо в Бруклин, подписанное именем бабушки, с вопросом, прибыла ли она. В ответном письме сообщалось, что пока не прибыла. Я написала в Вашингтон, но это письмо обошли вниманием. Там жил тот самый человек, который вроде бы должен был питать некоторое сочувствие к тревогам друзей девочки, оставшихся дома; но такие отношения, которые связывали его со мной, легко рвутся и отбрасываются прочь, точно ненужный мусор. А ведь как покровительственно и убедительно он некогда беседовал с бедной беспомощной рабыней! И как безоглядно я доверяла ему! Но теперь подозрения омрачали разум. Мое дитя мертво? Или они обманули меня и продали ее?

Если бы были опубликованы тайные воспоминания многих членов Конгресса, раскрылись бы любопытные подробности. Однажды я видела письмо одного конгрессмена рабыне, которая была матерью шестерых его детей. Он писал с требованием отослать их прочь из господского дома до его возвращения, поскольку его будут сопровождать друзья. Женщина не умела читать и была вынуждена прибегнуть к помощи подруги, прочитавшей письмо. Существование цветных детей не смущало джентльмена, им двигал лишь страх, что друзья смогут разглядеть в их лицах сходство с его чертами.

Под конец полугодового срока из Бруклина пришло письмо на имя бабушки. Оно было написано молодой родственницей Сэндса, и в нем говорилось, что Эллен прибыла. В нем содержалось следующее сообщение от дочери: «Я стараюсь делать точно так, как ты велела, и молюсь о тебе каждый вечер и каждое утро». Я поняла, что эти слова предназначались для меня, и они пролились бальзамом на сердце. Женщина, написавшая письмо, завершала его следующими словами: «Эллен – чудесная маленькая девочка, и мы хотели бы, чтобы она жила с нами. Я пошлю ее в школу и надеюсь, однажды она сможет написать вам сама». Сообщение озадачило и встревожило меня. Как это понимать? Отец моих детей просто оставил ее там, пока она не подрастет достаточно, чтобы самостоятельно содержать себя? Или вручил ее кузине как собственность? Если верно последнее предположение, то кузина могла вернуться на Юг в любой момент и взять в рабство. Я старалась гнать болезненную мысль о том, какое гнусное зло могло быть нам причинено.

Я говорила себе: «Разумеется, должна быть в этом мужчине какая-то справедливость», а потом вспоминала со вздохом, как рабство извращает естественные чувства человеческого сердца. Глядя на жизнерадостного сына, я ощущала укол боли. Он считал себя свободным, и, если бы оказался под ярмом рабства, я бы не перенесла. Как я жаждала благополучно вывести дитя из-под его власти!

XXVIII

Тетушка Нэнси

Я упоминала тетушку, которая была рабыней в семействе доктора Флинта и стала моим прибежищем во время постыдных преследований, которые я претерпевала от него. В двадцать лет она вышла замуж – в той мере, в какой рабы могут вступать в браки. Нэнси получила согласие хозяина и хозяйки, и церемонию провел священник. Но это была чистая формальность, не имевшая никакой законной силы. Хозяин или хозяйка могли аннулировать брак в любой день, как только захотели бы. Она всегда спала на полу в прихожей, рядом с дверью спальни миссис Флинт, чтобы приходить по первому зову. Когда она вышла замуж, ей было сказано, что она может пользоваться маленькой комнаткой во флигеле. Нэнси и ее муж обставили комнату на свои средства. Он был моряком, и ему дозволялось ночевать там, когда он бывал дома. Но в первую брачную ночь молодой жене было велено занять прежний пост на полу в прихожей.

У миссис Флинт в то время еще не было детей, но она готовилась стать матерью, и, если бы ей захотелось пить посреди ночи, разве могла бы она обойтись без рабыни, которая принесет воды? Поэтому тетушка Нэнси была вынуждена спать на полу, пока однажды в полночь ей не пришлось покинуть пост, чтобы до срока родить ребенка. Через две недели от нее потребовали вернуться на прежнее место, потому что новорожденному миссис Флинт была необходима забота. Она занимала свое место из ночи в ночь, летом и зимой, преждевременно родила друг за другом шестерых детей, и все это время трудилась ночной нянькой для детей миссис Флинт. Наконец ежедневный тяжелый труд и невозможность отдыха по ночам решительно подорвали ее здоровье, и доктор Флинт объявил, что она более никогда не сможет стать матерью живого ребенка. Страх лишиться столь ценной служанки из-за возможной смерти побудил хозяев позволить ей спать в маленькой комнатке во флигеле за исключением тех случаев, когда кто-то в семье был болен. После этого она родила еще двух слабых младенцев, один из которых скончался через пару дней после рождения, а второй – через четыре недели. Я хорошо помню ее терпеливую скорбь, когда она держала в объятиях последнего мертвого ребенка.

У миссис Флинт в то время еще не было детей, но она готовилась стать матерью, и, если бы ей захотелось пить посреди ночи, разве могла бы она обойтись без рабыни, которая принесет воды?

– Жаль, что он не выжил, – говорила она. – По воле Божией ни одному из моих детей не суждено жить. Но я постараюсь вести себя достойно, чтобы встретиться с их маленькими душами на небесах.

Тетушка Нэнси была домоправительницей и личной горничной в семье доктора Флинта. На деле же все хозяйство держалось на ней. Без нее все шло вкривь и вкось. Она была сестрой-близнецом моей матери и, насколько это было в ее силах, заменяла нам, сиротам, покойную. Я спала с ней все то время, что прожила в доме старого хозяина, и узы между нами были сильны. Когда друзья пытались отговорить меня от побега, она, напротив, всегда поддерживала. Когда они думали, что мне лучше вернуться и попросить прощения у хозяина, потому что никакой возможности бежать не было, она посылала мне весточку с просьбой не сдаваться. Тетя Нэнси говорила, что если я проявлю упорство, то, возможно, сумею добиться свободы для детей, и даже если погибну в попытке это сделать, это лучше, чем оставлять их стонать под теми же преследованиями, которые отравили мою жизнь. После того как я оказалась заперта в темной келье, она при любой возможности приходила, чтобы принести новости и сказать пару ободряющих слов. Как часто я опускалась на колени, чтобы услышать от нее слова утешения, нашептываемые в щель люка!

– Я стара, и недолго мне осталось, – говорила она, – и я смогла бы умереть счастливой, если бы только увидела тебя и детей свободными. Ты должна молить Бога, Линда, как молю я Его за тебя, чтобы Он вывел тебя из этой тьмы.

Я просила ее не беспокоиться на мой счет – всем страданиям рано или поздно приходит конец; и не важно, буду я жить в цепях или на свободе, я всегда буду вспоминать ее как доброго друга, утешение моей жизни. Ее слова всегда придавали сил – и не только мне. Вся семья полагалась на ее суждения и руководствовалась ее советами. Я прожила в темнице шесть лет, когда бабушку призвали к ложу ее последней остававшейся в живых дочери. Нэнси была очень больна, и говорили, что умрет. Бабушка не переступала порог дома доктора Флинта несколько лет. Они обошлись с ней жестоко, но сейчас ей не было до этого. Она была благодарна за разрешение бодрствовать у смертного одра своего ребенка. Они всегда были преданы друг другу и теперь сидели, глядя друг другу в глаза, жаждая поговорить о тайне, которая так отягощала сердца обеих.

Его глаза на миг увлажнились, когда он сказал, что она всегда была верной слугою и ее никем невозможно заменить.

Тетушку разбил паралич. Она прожила после этого всего два дня и в последний день лишилась дара речи. Пока Нэнси еще не утратила способность говорить, она просила мать не скорбеть, если она не сможет разговаривать; мол, постарается держать ее за руку, чтобы дать знать, что с ней все хорошо. Даже жестокосердный доктор смягчился, когда увидел, как умирающая женщина пытается улыбаться престарелой матери, которая стояла рядом на коленях. Его глаза на миг увлажнились, когда он сказал, что она всегда была верной слугою и ее никем невозможно заменить. Миссис Флинт подошла к ее ложу, явно потрясенная. Когда бабушка уже сидела наедине с покойной, доктор вошел в комнату, ведя младшего сына, который всегда ходил в любимцах у тетушки Нэнси и был сильно привязан к ней.

– Марта, – сказал он, – тетушка Нэнси любила этого ребенка, и, когда он будет приходить к тебе, надеюсь, ты будешь ласкова с ним в память о ней.

Бабушка ответила:

– Ваша жена была моей приемной дочерью, доктор Флинт, приемной дочерью моей бедной Нэнси, и вы плохо знаете меня, если думаете, что я могу желать вашим детям чего-то, кроме добра.

– Хотел бы я забыть прошлое и никогда не вспоминать о нем, – сказал он, – и чтобы Линда вернулась и заняла место тетки. Он была бы для нас ценнее, чем все деньги, какие можно заплатить за нее. Я желаю этого и ради тебя, Марта. Теперь, когда ты осталась без Нэнси, Линда была бы тебе большим утешением в старости.

Он знал, что наступает на больную мозоль. Едва не задыхаясь от скорби, бабушка ответила:

– Это не я прогнала Линду. Моих внуков больше нет; из девятерых детей остался только один. Помоги мне, Боже!

Смерть доброй родственницы невыразимо опечалила меня. Я знала, что ее медленно убивали, и чувствовала, что мои беды помогли завершить эту работу. Узнав о ее болезни, я постоянно прислушивалась к новостям, которые приносили из господского дома, и мысль, что я не могу пойти к ней, делала меня совершенно несчастной. Наконец, когда дядя Филипп вошел в дом, я услышала, как кто-то спросил его: «Как она?», и он ответил: «Умерла». Моя крохотная темница закружилась, и я уже ничего не сознавала, пока не открыла глаза и не обнаружила дядю, склонившегося надо мной. Мне не нужно было задавать вопросов. Он прошептал:

– Линда, она умерла счастливой.

Я не могла плакать. Мой остановившийся взгляд встревожил его.

– Не смотри так, – попросил он. – Не добавляй горестей моей бедной матери. Помни, сколько ей приходится терпеть, и помни, что мы должны делать все, что в наших силах, чтобы утешить ее.

Ах, да, благословенная старая бабушка, которая семьдесят три года сносила бури и град, коих так много в жизни матери-рабыни. Она в самом деле нуждалась в утешении!

Миссис Флинт сделала свою бедную сводную сестру бездетной без малейших угрызений совести и с жестоким себялюбием разрушила ее здоровье годами непрестанных, невознагражденных трудов и нарушенного сна. Но теперь она стала сентиментальной. Полагаю, ей казалось, если тело старой одряхлевшей служанки будет похоронено в изножье ее собственной будущей могилы, это станет прекрасной иллюстрацией привязанности, существующей между рабовладелицей и рабыней. Она послала за священником и спросила, есть ли у него какие-либо возражения против того, чтобы тетушку Нэнси похоронили на семейном кладбищенском участке доктора. Ни одного из цветных не разрешалось хоронить на кладбище для белых, и священник знал, что умершие нашей семьи покоились вместе на старом рабском кладбище. Поэтому он ответил:

– Я не возражаю против исполнения вашего желания, но, вероятно, у матери должен быть выбор относительно места, где следует захоронить останки дочери.

Миссис Флинт и в голову не приходило, что у рабов могут быть какие-то чувства. Когда задали этот вопрос бабушке, та без промедления ответила, что хочет, чтобы Нэнси лежала с остальной семьей, там, где будет похоронено и ее старое тело. Миссис Флинт милостиво уступила желанию, хоть и сказала, что ей больно сознавать, что Нэнси будет захоронена вдали от нее. С нее сталось бы добавить с трогательным пафосом: «Я так привыкла к тому, что она спит подле меня, на полу в прихожей!»

Дядя Филипп испросил позволения похоронить сестру за собственный счет; такие милости рабовладельцы всегда готовы оказать рабам и их родственникам. Церемония была простой, но исполненной достоинства. Тетушку Нэнси хоронили в воскресный день, и священник миссис Флинт провел заупокойную службу. Собралось много цветных, рабов и свободных, а также несколько белых, всегда друживших с нашей семьей. Экипаж доктора Флинта участвовал в похоронной процессии, и, когда тело опустили в место его последнего упокоения, хозяйка обронила слезу и вернулась в карету, вероятно, полагая, что благородно исполнила свой долг.

В кругах рабов говорили, что похороны вышли «оченно пышные». Путешественники с Севера, случись им проезжать в тот день через наш городок, могли бы описать эту дань уважения скромной покойной как прекрасную черту «патриархального уклада», трогательное доказательство существования привязанности между рабовладельцами и их слугами; и нежная душою миссис Флинт подтвердила бы это впечатление платочком, поднесенным к глазам. Но мы могли бы поведать иную историю. Мы могли бы рассказать, как бедная старая мать-рабыня год за годом трудилась, не покладая рук, чтобы скопить восемьсот долларов и выкупить право своего сына Филиппа зарабатывать на жизнь собственным трудом, и как этот самый Филипп оплатил все расходы на похороны, которые целиком приписывали в заслугу хозяину покойной. Мы также могли бы рассказать о бедной больной молодой женщине, на много лет похоронившей себя заживо, дабы избежать мучений, которым ее подвергли бы, если бы она осмелилась выйти и взглянуть в лицо покойной подруге и родственнице.

Об этом и о многом ином думала я, сидя в своей норе, дожидаясь, пока родственники вернутся с кладбища; порой рыдая, порой засыпая и видя странные сны о мертвых и живых.

Печально было видеть скорбь осиротевшей бабушки. Она всегда была женщиной стойкой, и теперь, как всегда, религиозная вера поддерживала ее. Но и без того беспросветная жизнь стала еще темнее, возраст и беды оставили глубокие следы на ее изнуренном лице. В кладовой было назначено четыре разных места, в которые она стучала, чтобы подзывать меня к люку, и у каждого было свое значение. Теперь она приходила чаще, чем прежде, и разговаривала со мной об умершей дочери, слезы медленными струйками текли по ее изборожденным морщинами щекам. Я говорила все, что могла придумать, чтобы утешить; но грустно сознавать, что вместо помощника я была вечным источником тревог и бедствий. Старческой спине было по силам это бремя. Она сгибалась под ним, но не ломалась.

Я говорила все, что могла придумать, чтобы утешить; но грустно сознавать, что вместо помощника я была вечным источником тревог и бедствий.

XXIX

Приготовления к побегу

Я вряд ли могу ожидать, что читатель легко поверит моему утверждению, будто я прожила в этой жалкой дыре, почти лишенная света и воздуха, не имея достаточного пространства, чтобы шевелить конечностями, около семи лет. Но это факт, и для меня он даже теперь остается прискорбным, ибо тело до сих пор страдает от результатов долгого заточения, не говоря уже о душе. Члены семьи, ныне живущие в Нью-Йорке и Бостоне, могут засвидетельствовать правдивость этих слов.

Не счесть ночей, когда я допоздна сидела у смотрового глазка, размера которого едва хватало, чтобы я временами видела одну мерцающую звездочку. Через него я слышала, как патрульные и охотники на рабов сговариваются о поимке беглецов, прекрасно понимая, как возрадовались бы они, поймав меня.

Лето за зимой, год за годом я смотрела через него на лица детей и слышала их милые голоса, и сердце все это время жаждало сказать: «Ваша мать здесь». Иногда казалось, будто столетия прокатились с тех пор, как я вступила в это мрачное однообразное существование. Временами меня одолевали бесчувственность и апатия; в другие моменты охватывало лихорадочное желание знать, когда закончатся эти темные годы и мне снова будет позволено ощущать солнечный свет и вдыхать чистый воздух.

После того как Эллен покинула нас, чувства усилились. Мистер Сэндс согласился, чтобы Бенни поехал на Север, когда у дяди Филиппа появится время отвезти его; и мне не терпелось оказаться там, присматривать за детьми и защищать их, насколько это будет возможно. Более того, мне, вероятно, вскоре так и так пришлось бы убираться с чердака, потому что его хлипкая крыша отчаянно нуждалась в починке, а дядя Филипп боялся снимать дранку, опасаясь, что меня кто-нибудь увидит.

Если бы время отсчитывали ударами сердца, то несчастные рабы могли бы насчитать годы страданий за время этого праздника, столь радостного для свободных.

Когда по ночам бушевали грозы, поверх прорех в кровле стелили матрацы и куски ковра, чтобы наутро казалось, словно их разложили для просушки; но накрытая в дневное время крыша могла привлечь чужое внимание. Как следствие, одежда и постель частенько промокали насквозь, и от этого болезненные ощущения в сведенных и занемевших конечностях усиливались. Я обдумывала разные планы побега, которыми иногда делилась с бабушкой, когда она приходила пошептаться у люка. Она слишком много знала о жестокостях, обрушиваемых на беглецов, которых ловили. Ее память всегда с готовностью возвращалась к страданиям ее умного и красивого сына Бенджамина, самого младшего и любимого. Стоило завести разговор на эту тему, как она стонала: «О, не думай об этом, дитя! Ты надорвешь мне сердце!» Теперь у меня не было доброй старой тетушки Нэнси, которая поддержала бы; но мысли о брате Уильяме и детях беспрестанно манили на Север.

А теперь я должна вернуться к истории на пару месяцев назад. Я уже говорила, что первое января было временем продажи рабов или сдачи их в аренду новым хозяевам. Если бы время отсчитывали ударами сердца, то несчастные рабы могли бы насчитать годы страданий за время этого праздника, столь радостного для свободных. В день наступления нового года, предшествовавший смерти тетушки, одну из моих подруг, которую звали Фэнни, должны были продать на аукционе, чтобы оплатить долги ее хозяина. Я мысленно была с ней в тот день, а вечером встревоженно спросила, какая ее постигла судьба. Мне сказали, что ее продали одному хозяину, а ее маленьких дочерей – другому, в отдаленную местность; что она бежала от приобретателя и ее не нашли. Ее матерью была старая Эгги, о которой я уже писала. Она жила в маленьком домике, принадлежавшем моей бабушке и выстроенном на одном участке с ее домом. Жилище Эгги подвергли обыску, за ним была установлена слежка, из-за этого патрули ходили так близко, что я была вынуждена безвылазно сидеть в своем логове. Охотников каким-то образом удалось сбить со следа, а вскоре после этого Бенни случайно заметил Фэнни в хижине матери. Он рассказал об этом бабушке, которая велела никогда не упоминать об этом, объяснив страшные последствия, и он ни разу не предал оказанного доверия. Эгги было невдомек, что бабушка знала, где прячется ее дочь, и что сгорбленная спина старой соседки сгибается под таким же, как у нее, бременем тревоги и страха; но эти опасные тайны углубили симпатию между двумя бедными исстрадавшимися матерями.

Мы с подругой Фэнни много недель скрывались на таком близком расстоянии, что могли бы окликнуть друг друга, но она об этом не знала. Мне бы очень хотелось, чтобы она разделила со мной чердак, который казался намного более безопасным убежищем, чем ее собственное; но я причинила столько хлопот бабушке, что казалось неправильным просить ее рисковать еще больше. Мое беспокойство усиливалось. Я слишком долго прожила в боли телесной и мучении духа. Я постоянно боялась, что по случайности или злому умыслу рабство добьется успеха и лишит меня детей. Эта мысль доводила меня едва ли не до неистовства, и я решилась во что бы то ни стало продолжить путь на Полярную звезду. И в момент этого кризиса Провидение открыло для меня неожиданный способ побега. Однажды вечером пришел Питер и попросил позволения поговорить со мной.

– Твой день настал, Линда, – сказал он. – Я нашел возможность отправиться в свободные штаты. У тебя есть две недели, чтобы принять решение.

Эта новость, как мне показалось, была слишком хороша, чтобы быть правдой; но Питер объяснил обстоятельства и сказал: единственное, что я должна сделать, – сказать «да». Я собиралась ответить с радостью, как тут на ум пришла мысль о Бенни. Я сказала, что искушение невероятно велико, но ужасно боюсь предположительной власти доктора Флинта над моим ребенком и не могу просто уехать и бросить его здесь. Питер горячо возражал. Он убеждал, что такой хороший шанс может больше не представиться; Бенни свободен, и его могут прислать ко мне, и ради благополучия детей я не должна мешкать ни минуты. Я сказала, что посоветуюсь с дядей Филиппом. Тот порадовался плану и стал просить меня ехать в любом случае. Он обещал, что, если жизнь его пощадит, он либо привезет, либо пришлет ко мне сына, как только я доберусь до безопасного места. Я решилась ехать, но подумала, что бабушке лучше ничего не говорить до самого отъезда. Однако дядя думал, что эта потеря ударит по ней еще больнее, если я уеду внезапно.

– Я уговорю ее, – пообещал он, – и сумею убедить, что это совершенно необходимо, не только ради тебя, но и ради нее самой. Ты же не слепая, чтобы не видеть того факта, что она вот-вот рухнет под своим бременем.

Слепой я не была. И знала, что необходимость скрывать меня была вечным источником тревоги, и чем больше лет прибавлялось бабушке, тем больший нервный страх перед разоблачением ее охватывал. Дядя поговорил с ней, и наконец ему удалось убедить старушку, что необходимо воспользоваться шансом, столь неожиданно представившимся.

Предвкушение момента, когда я буду свободной женщиной, едва не подкосило и мое слабое здоровье. Возбуждение прибавляло сил и в то же время вгоняло в растерянность. Я занялась приготовлениями к путешествию и к тому, что мой сын последует за мной. Я решилась поговорить с ним до отъезда, дать ему наставления и советы и рассказать, с каким нетерпением я буду ждать его на Севере. Бабушка как могла часто прокрадывалась ко мне, чтобы прошептать слова напутствия. Она настаивала, чтобы я написала доктору Флинту, как только прибуду в свободные штаты, с просьбой продать меня ей. Она сказала, что пожертвует домом и всем, что есть у нее в этом мире, чтобы мы с детьми были в безопасности в любой части света. Если бы она только смогла дожить до момента, когда увидит это, она могла бы умереть в покое. Я обещала милой старой верной подруге, что напишу сразу по прибытии и безопасно отошлю письмо, чтобы оно до нее добралось; но мысленно решила, что больше ни одного цента из ее трудовых сбережений не должно быть потрачено на плату ненасытным рабовладельцам за то, что они называли собственностью. И даже если я сама была не прочь купить то, на обладание чем я и так имела право, обычная человечность не позволила бы принять великодушное предложение бабушки, тем самым лишив ее дома и крова, когда она уже трепетала на краю могилы.

Мне предстояло бежать на судне, но от дальнейших подробностей в описании я воздержусь. Я была в полной готовности к отъезду, но судно неожиданно задержали на несколько дней. Тем временем до городка добрались новости о чудовищном убийстве беглого раба по имени Джеймс. Черити, его мать, была нашей старой знакомой. Я рассказала шокирующие подробности его гибели в описании соседей-рабовладельцев. Моя бабушка, всегда чувствительная к судьбе беглецов, ужасно перепугалась. Она была уверена, что меня ожидает такая же доля, если я не откажусь от своего предприятия. Она рыдала, и стонала, и молила меня не ехать. Ее чрезмерный страх был до некоторой степени заразителен, мое сердце не могло выстоять против ее крайних мучений. Испытывая горькие чувства, я обещала отказаться.

Когда об этом узнал Питер, он был одновременно разочарован и раздосадован. Он указал, что, судя по нашему опыту, пройдет еще много времени, прежде мне представится еще один шанс, и этот слишком хорош, чтобы отбрасывать его. Я ответила, что не нужно его отбрасывать, у меня поблизости прячется подруга, которая будет рада занять место, приготовленное для меня. Я рассказала о бедной Фэнни, и этот добросердечный, благородный человек, который никогда не поворачивался спиной к тем, кто попадал в беду, будь они белыми или чернокожими, выразил готовность помочь ей. Эгги сильно удивилась, когда узнала, что нам известна ее тайна. Она обрадовалась, услышав о такой возможности для Фэнни, и были сделаны нужные приготовления, чтобы отправить ее на борт судна следующей ночью. Обе полагали, что я давно живу на Севере, поэтому мое имя в деле не упоминалось. Фэнни подняли на борт в назначенный час и спрятали в очень маленькой каюте. Эта возможность была приобретена за сумму, которой хватило бы на оплату путешествия в Англию. Но когда людям предлагают отправиться в старую добрую Англию, они берут время на размышление о том, могут ли позволить себе такое удовольствие, в то время как при заключении сделки ради спасения от рабства дрожащая жертва готова воскликнуть: «Возьмите все, что у меня есть, только не выдавайте!»

Мне предстояло бежать на судне, но от дальнейших подробностей в описании я воздержусь.

На следующее утро я глянула в потайной глазок и увидела, что на улице темно и облачно. Вечером мне передали, что ожидается сильный ветер, а судно до сих пор не отчалило. Я все сильнее беспокоилась о Фэнни и о Питере, который сильно рисковал по моему наущению. На следующий день ветер и непогода остались без изменений. Бедная Фэнни была полумертва от страха, когда ее поднимали на борт, и я легко могла представить, как она, должно быть, страдает. Бабушка часто приходила к моему чердаку сказать, как она благодарна за то, что я не уехала. На третье утро она постучала в условном месте, чтобы я спустилась в кладовую. Бедная старушка-страдалица надломилась под бременем бед. Теперь ее было легко испугать. Я обнаружила ее в нервном, возбужденном состоянии, но не заметила, что она забыла запереть дверь, как делала обычно.

Бабушка все сильнее волновалась из-за задержки судна. Она боялась, что все вскроется, и тогда Фэнни, Питера и меня – всех нас запытают до смерти, и Филиппу придет конец, и дом снесут до основания. Бедный Питер! Если ему суждено за его доброту в попытках помочь мне умереть такой страшной смертью, какая недавно постигла бедного Джеймса, то как ужасно это будет для нас всех! Увы, эта мысль была мне знакома, из-за нее мое сердце не раз терзала совесть. Я попыталась подавить тревогу и успокоить бабушку. Она упомянула о тетушке Нэнси, своей дорогой дочери, которую недавно похоронила, и тут совершенно утратила самообладание. Пока она стояла, дрожа и всхлипывая, с веранды послышался голос:

– Да где ж ты, тетушка Марти?

Бабушка вздрогнула и в волнении распахнула дверь, не подумав обо мне. Внутрь шагнула Дженни, та самая зловредная горничная, которая пыталась проникнуть в мою комнату, когда я скрывалась в доме белой благодетельницы.

– Ищу да ищу тебя повсюду, тетушка Марти! – протараторила она. – Моя миссус хочет, чтоб ты ей крекеров своих послала.

Я присела за бочку, которая полностью скрыла меня из виду, но мне показалось, что Дженни смотрела точно на это место, и сердце неистово заколотилось. Бабушка тут же поняла, что натворила, и быстро выпроводила Дженни считать крекеры, заперев за собой дверь. Она вернулась через пару минут, и на лице было написано чистое отчаяние.

– Бедное дитя! – воскликнула она. – Мое легкомыслие тебя погубило! Пароход еще не отплыл. Приготовься немедленно и поезжай с Фэнни. Теперь я тебе и слова не скажу, ибо невозможно предвидеть, что может сегодня случиться.

Послали за дядей Филиппом, и он согласился с предположением матери, что Дженни сообщит обо всем доктору Флинту не позднее чем через двадцать четыре часа. Он посоветовал, если получится, доставить меня на борт судна; если же нет, я должна буду тихо, как мышь, сидеть в логове, где они не смогут найти меня, если не снесут весь дом. Он сказал, что ему не годится ввязываться, потому что в отношении него немедленно возникнут подозрения, но пообещал дать знать обо всем Питеру. Мне не хотелось снова обращаться к другу с просьбой, поскольку я и так подвергла его слишком большой опасности; но казалось, иного выхода не было. Как бы ни раздражала Питера моя нерешительность, он остался верен своей великодушной натуре и сразу же сказал, что приложит все силы, чтобы помочь мне, и верит, что на сей раз я покажу себя более сильной женщиной.

Он тут же направился к пристани и обнаружил, что ветер сменился, и нужное нам судно медленно движется вниз по течению. Под предлогом какой-то срочной надобности он предложил двум лодочникам по доллару каждому, если удастся нагнать его. Питер был человеком более легкого телосложения, чем нанятые им лодочники, и, когда капитан увидел, что они так быстро приближаются, он решил, что офицеры преследуют его судно в поисках беглой рабыни, которая была у него на борту. По его приказу были подняты паруса, но лодка поравнялась с судном, и неутомимый Питер запрыгнул на борт.

Капитан сразу узнал его. Питер попросил его спуститься в каюту, чтобы поговорить о фальшивой банкноте, которую он якобы случайно ему дал. Когда Питер рассказал о своем деле, капитан ответил:

– Что? Та женщина, о которой ты говорил, уже здесь, и я посадил ее туда, где ни ты, ни сам дьявол ее не достанете.

– Но я хочу привезти еще одну, – сказал Питер. – Она тоже оказалась в большой беде, и вам заплатят любую сумму в пределах разумного, если вы остановитесь и возьмете ее.

– Как ее зовут? – спросил капитан.

– Линда, – ответил Питер.

– Это имя женщины, которая уже здесь, – возразил капитан. – Богом клянусь, мне кажется, ты собираешься меня предать!

– О! – воскликнул Питер. – Господь свидетель, я не дам и волоску упасть с вашей головы. Я вам слишком благодарен. Но другая женщина в большой опасности действительно есть. Проявите человечность, остановитесь и заберите ее!

Через некоторое время они пришли к пониманию. Фэнни, и не думая, что я нахожусь в этих краях, назвалась моим именем, хотя придумала себе фамилию Джонсон.

– Линда – имя распространенное, – заметил Питер, – а женщина, которую я хочу привести, – Линда Брент.

Впоследствии я уверилась, что она меня не видела, ибо из этого происшествия ничего так и не вышло, а Дженни была из тех низких людей, которые не замедлят предать страдающего ближнего за тридцать сребреников.

Капитан согласился ждать в определенном месте до вечера, если ему хорошо заплатят за задержку.

Разумеется, тот день выдался тревожным для всех. Но мы пришли к выводу, что если Дженни меня видела, то сообразит, что не стоит давать знать об этом хозяйке, а шанс повидать семью доктора Флинта ей, скорее всего, не представится до вечера, ибо я очень хорошо знала, каковы правила в его доме. Впоследствии я уверилась, что она меня не видела, ибо из этого происшествия ничего так и не вышло, а Дженни была из тех низких людей, которые не замедлят предать страдающего ближнего за тридцать сребреников.

Я завершила приготовления, чтобы отправиться на борт, как только наступили сумерки, оставшееся время решила провести с сыном. Я не разговаривала с Беном семь лет, хотя жила с ним под одной крышей и видела его каждый день, когда чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы сидеть у смотрового глазка. Я не осмеливалась выходить дальше кладовой, поэтому его привели туда и заперли нас вдвоем. Мы устроились в таком месте, которое было скрыто от возможного чужого взгляда сквозь дверь веранды. Это была волнующая беседа для нас обоих. После того как мы поговорили и немного поплакали вместе, Бен сказал:

– Матушка, я рад, что ты уезжаешь. Как бы я хотел поехать с тобой! Я знал, что ты была здесь, и так боялся, что они придут и схватят тебя!

Я очень удивилась и спросила его, как он узнал.

Бен ответил:

– Я однажды стоял под стропилами, еще до отъезда Эллен, и услышал, как над дровяным сараем кто-то закашлялся. Не знаю, что навело меня на мысль, что это ты, но я так подумал. Эллен накануне отъезда в комнате не было, и бабушка привела ее обратно ночью. Я подумал: может, она ходила встретиться с тобой, прежде чем уехать. Потому что я слышал, как бабушка шепнула ей: «А теперь ложись спать, и помни – никогда никому не рассказывай».

Я спросила, говорил ли он когда-нибудь о подозрениях сестре. Бен сказал, что никогда; но после того, как услышал мой кашель, если он видел, что сестра играет с другими детьми на этой стороне дома, всегда пытался увести ее на другую сторону из страха, что ее друзья тоже услышат, как я кашляю. По его словам, он старательно остерегался доктора Флинта и, если заставал того за разговором с констеблем или патрульным, всегда говорил об этом бабушке. Теперь я и сама припомнила, что видела беспокойство Бена, когда с этой стороны дома были люди, но в то время никак не могла представить мотив его действий. Такая серьезность может показаться необыкновенной для мальчика двенадцати лет от роду, но рабы, окруженные тайнами, обманами и опасностями, рано учатся подозрительности и бдительности, преждевременно становясь осторожными и хитрыми. Он ни разу не задал вопроса ни бабушке, ни дяде Филиппу, и я часто слышала, как он поддакивал другим детям, когда они заводили разговоры о том, что я живу на Севере.

Однако, даже видя благословенную перспективу свободы, я ощущала глубокую печаль, навсегда покидая эту старую усадьбу.

Я сказала сыну, что теперь действительно еду в свободные штаты, и если он будет хорошим, честным мальчиком, любящим дорогую старую бабушку, то Господь благословит его и приведет ко мне и мы с ним и Эллен будем жить вместе. Он начал жаловаться, что бабушка ничего не ела целый день. Пока он это говорил, щелкнул замок, и вошла бабушка с небольшим мешочком денег, которые хотела дать мне с собой. Я умоляла ее оставить себе хотя бы часть, чтобы заплатить за отправку Бенни на Север, но она настаивала, заливаясь слезами, что я должна взять все.

– Ты можешь расхвораться, когда будешь среди незнакомых людей, – говорила она, – и они пошлют тебя умирать в богадельню!

Ах, моя добрая бабушка!

В последний раз я поднялась в свой тайный уголок. Его безрадостный вид больше не леденил мне кровь, ибо светоч надежды взошел в душе. Однако, даже видя благословенную перспективу свободы, я ощущала глубокую печаль, навсегда покидая эту старую усадьбу, где мне так долго давала приют и защиту милая старая бабушка, где я лелеяла первую юную мечту о любви и где, после того как она поблекла, явились на свет мои дети, чтобы так тесно оплести собою мое безутешное сердце. Когда настал час уходить, я снова спустилась в кладовую. Бабушка и Бенни были там. Она взяла меня за руку и сказала:

– Линда, давай помолимся.

Мы вместе опустились на колени. Одной рукой я прижимала к сердцу ребенка, а другой обнимала верную, любящую старую подругу моих дней, которую предстояло вот-вот покинуть навсегда. Никогда в жизни я не слышала более пламенной мольбы о милосердии и защите. Она пронизала дрожью мое сердце и вдохновила верой в Бога.

Питер ждал на улице. Вскоре я была рядом с ним, слабая телом, но сильная намерением. Я не оглядывалась на старый дом, хотя чувствовала, что больше никогда его не увижу.

XXX

На Север

Как мы добрались до пристани, я не запомнила. В голове словно вихрь кружился; колени подгибались. В назначенном месте нас встретил дядя Филипп, который вышел раньше и двигался другим путем, чтобы достичь пристани первым и дать нам своевременное предупреждение в случае какой-либо опасности. Шлюпка была в полной готовности. Собираясь погрузиться в нее, я почувствовала, как кто-то осторожно подергал меня за подол, а оглянувшись, увидела Бенни, бледного и встревоженного. Он прошептал мне на ухо:

– Я заглядывал в окошко к доктору, он сейчас дома. Прощай, матушка. Не плачь, я приеду.

И поспешил прочь. Я сжала руки доброго дядюшки, которому была стольким обязана, и Питера, отважного, великодушного друга, который вызвался стольким рискнуть, чтобы обеспечить мне безопасность. И по сей день я помню, как его лицо осветилось радостью, когда он рассказывал, как нашел для меня безопасный способ побега. Однако этот умный, предприимчивый, благородным сердцем мужчина был невольником! Невольником, которого можно – по законам страны, называющей себя цивилизованной, – продавать вместе с конями и свиньями! Мы расстались в молчании. Наши сердца были слишком полны, чтобы изливать их в словах!

Шлюпка быстро скользила по воде. Через некоторое время один из матросов сказал:

– Не падайте духом, мадам. Мы благополучно доставим вас мужу в Н.

Поначалу я никак не могла сообразить, что он имеет в виду, но мне хватило ума догадаться, что, вероятно, дело в истории, которую рассказал капитан. Так что я поблагодарила его и выразила надежду, что погода будет благоприятствовать.

Когда я поднялась на палубу, капитан вышел вперед, чтобы поздороваться. Это был пожилой мужчина с приятной внешностью. Он проводил меня в крохотную каюту, где сидела моя подруга Фэнни. Она вздрогнула, словно увидела привидение. Сначала долго глядела на меня в крайнем изумлении, потом воскликнула:

– Линда, ты ли это? Или это твой призрак?

Когда мы заключили друг друга в объятия, мои перевозбужденные чувства уже невозможно было сдержать. Мои рыдания достигли слуха капитана, который вошел и весьма любезно напомнил, что не следует привлекать излишнего внимания. Он выразил пожелание, чтобы мы, когда поблизости покажется другое судно, прятались в каюте; но в остальное время не возражал против нашего пребывания на палубе. Капитан заверил нас, что всегда будет настороже, и если мы станем вести себя достойно, то нам, по его мнению, не будет угрожать никакая опасность. Он представил нас команде как женщин, едущих на встречу с мужьями в городе Н. Мы поблагодарили его и пообещали старательно соблюдать все указания.

Теперь мы с Фэнни тихо и спокойно беседовали в нашей каюте. Она рассказала о страданиях, которые претерпела, совершая побег, и о страхах, терзавших ее, когда она пряталась в доме матери. Но более всего говорила о том, какие муки причинила ей разлука с детьми в тот ужасный день аукциона. Фэнни с трудом поверила, когда я рассказала ей о месте, в котором провела почти семь лет.

– Мы с тобой подруги по несчастью, – сказала я.

– Нет, – возразила она. – Ты вскорости свидишься с детьми, а у меня нет никакой надежды, что я хоть что-то узнаю о своих.

Судно вскоре снялось с якоря, но двигались мы медленно. Ветер был противный, и я не придала бы этому значения, если бы мы успели отойти подальше от городка. Но пока нас и наших врагов не разделили мили водного пространства, мы постоянно опасались, что на борт поднимутся констебли. Капитан и его люди тоже не внушали полного доверия. Мы были настолько в их власти, что, окажись они дурными людьми, положение наше было бы ужасным. Теперь, когда капитану было уплачено за наш проезд, разве мог он не испытывать соблазна заработать еще больше, сдав меня и Фэнни тем, кто объявлял нас собственностью? Я от природы была доверчива, но рабство заставило меня подозревать всех. Фэнни не разделяла моих сомнений в капитане и его людях. Она сказала, что тоже боялась поначалу, но пробыла на борту три дня, пока судно стояло в доке, и никто не выдал ее, все обращались с ней по-доброму.

Я от природы была доверчива, но рабство заставило меня подозревать всех.

Вскоре пришел капитан, который посоветовал подняться на палубу и подышать свежим воздухом. Его дружеские и достойные манеры вкупе со свидетельством Фэнни успокоили меня, и мы пошли с ним. Он указал на удобные сиденья и время от времени завязывал с нами беседу. Капитан, по его словам, сам был урожденным южанином и провел бо́льшую часть жизни в рабовладельческих штатах, а недавно потерял брата, который занимался работорговлей.

– Но, – прибавил он, – это презренный и унизительный бизнес, и я всегда стыдился признавать, что мой брат с ним связан.

Когда проплывали мимо Змеиной Топи, он указал на нее и сказал:

– Это территория рабов, которая попирает все здешние законы.

Я подумала об ужасных днях, которые провела на этих болотах, и, хотя место называлось Змеиной Топью, а не Трясиной Страдания, одного взгляда на него было довольно, чтобы вызвать страдание в моей душе.

Никогда не забуду тот вечер. Каким освежающим был ароматный воздух весны! И как я смогу описать ощущения, когда мы гордо шли под парусами по Чесапикскому заливу? О, прекрасный солнечный свет! Радостный свежий ветер! И можно было наслаждаться ими без страха и ограничений. Я не представляла, какие это чудесные вещи – воздух и солнце, – пока не оказалась их лишена.

Через десять дней мы приблизились к Филадельфии. Капитан сказал, что необходимо прибыть туда ночью, однако ему представляется, что лучше дождаться утра и сойти на берег при свете солнца, ибо это лучший способ избежать подозрений.

Я ответила:

– Вам лучше знать. Но вы же останетесь на борту и будете защищать нас?

Капитан понял, что я его подозреваю, и сказал, что ему очень жаль – даже теперь, когда он доставил нас к концу нашего путешествия, – что я настолько не уверена в нем. Ах, если бы ему когда-нибудь в жизни пришлось быть рабом, он бы понял, как трудно доверять белому человеку! Капитан заверил, что мы можем ночевать здесь без страха, он позаботится о том, чтобы мы не остались без защиты. Следует отдать ему должное: хоть он и был южанином, невозможно представить более уважительного обращения с его стороны, даже если бы мы с Фэнни были белыми леди и плыли с ним на законных основаниях. Мой умный друг Питер верно оценил характер этого мужчины, чьей чести доверил нас. На следующее утро, едва рассвело, я уже была на палубе. Я позвала Фэнни полюбоваться восходом солнца – первым в нашей жизни на свободной земле; ибо тогда я считала ее свободной. Мы смотрели на розовеющее небо и видели, как огромный шар медленно поднимался, как нам казалось, из самой воды. Вскоре волны засверкали, и все вокруг ловило эти красивые блики. Перед нами лежал город, полный незнакомых людей. Мы переглянулись, и глаза увлажнились. Нам удалось бежать из рабства и предположительно сбить со следа охотников. Но мы были одни во всем мире и оставили позади дорогие сердцу узы – узы, жестоко разорванные демоном Рабства.

XXXI

Происшествия в Филадельфии

Я слыхала, что у бедного раба на Севере много друзей. Я верила, что в будущем мы найдем некоторых из них. Было решено считать друзьями всех, пока они не докажут обратное. Я поблагодарила доброго капитана за все знаки внимания и сказала, что никогда не перестану быть благодарной за ту услугу, которую он нам оказал. Я дала ему письмо для друзей, которых оставила на родине, и он пообещал его доставить. Нас усадили в шлюпку, и примерно через пятнадцать минут мы высадились на деревянную пристань в Филадельфии. Пока я стояла там, озираясь, дружелюбный капитан тронул меня за плечо и сказал:

– За вами высадился цветной мужчина, который кажется мне человеком порядочным. Я поговорю с ним о поездах на Нью-Йорк и скажу, что вы желаете продолжить путь.

Я поблагодарила его и попросила подсказать магазины, где можно купить перчатки и вуали. Капитан дал указания и сообщил, что будет разговаривать с тем цветным мужчиной до моего возвращения. Я спешила, как могла. Постоянный моцион на борту судна и частые растирания с соленой водой почти вернули подвижность конечностей. Шум большого города смутил меня, но я нашла указанные лавки и купила двойные вуали и перчатки для себя и Фэнни. Лавочник посетовал, что на них «очень высокая пошлина». Я никогда раньше не слышала этого слова, но не призналась в этом. Если бы он понял, что я нездешняя, мог бы спросить меня, откуда я родом. Я дала золотую монету, и когда он протянул мне сдачу, пересчитала ее и выяснила, сколько составляет эта самая «пошлина», после чего вернулась на пристань.

Там капитан представил мне упомянутого цветного мужчину, назвав его преподобным Джеремайей Дарэмом, служителем церкви Вефиль. Мистер Дарэм взял меня за руку, словно мы с ним были старые друзья. Он сказал, что мы прибыли слишком поздно, чтобы успеть на утренний поезд в Нью-Йорк, и теперь должны ждать до вечера или следующего утра. Он пригласил меня к себе в гости, уверив, что его жена окажет сердечное гостеприимство, а подруге предоставит ночлег одна из его соседок. Я поблагодарила за такую доброту к незнакомым женщинам и сказала, что, если уж задержки не избежать, мне хотелось бы найти людей, которые прежде прибыли сюда из нашей части страны. Мистер Дарэм настоял, чтобы я с ним отужинала, пообещав, что потом поможет отыскать моих друзей. Матросы подошли, чтобы попрощаться. Я пожимала их загрубелые руки со слезами на глазах. Все они были добры к нам и оказали самую большую услугу, какую только можно вообразить.

Постоянный моцион на борту судна и частые растирания с соленой водой почти вернули подвижность конечностей.

Я никогда прежде не бывала в таком большом городе и не видала столько людей на улицах. Казалось, все прохожие смотрели на нас с любопытством. Мое лицо после сидения на палубе так обгорело и шелушилось от солнца и ветра, что, наверное, им нелегко было определить, к какому народу я принадлежу.

Миссис Дарэм оказала добрый прием, не задавая вопросов. Я устала, и ее дружеская манера общения помогла восстановить силы. Благослови ее Бог! Я была уверена, что до того, как ее сочувствие излилось на меня, ей не раз случалось утешать и другие усталые сердца. Она жила в окружении мужа и детей, под кровом, который делали священным защищавшие его законы. Я думала о своих детях и вздыхала.

После ужина мистер Дарэм пошел вместе со мной искать друзей, о которых я говорила. Они были родом из моего родного городка, и я предвкушала удовольствие оттого, что увижу знакомые лица. Дома их не оказалось, и мы двинулись в обратный путь по восхитительно чистым улицам. По дороге мистер Дарэм заметил, что, когда я говорила ему о дочери, с которой рассчитывала встретиться, он удивился, поскольку я выглядела так молодо, что он принял меня за незамужнюю женщину. Он вплотную подобрался к теме, которая была для меня крайне щепетильной. Вот сейчас он спросит о моем муже, подумала я, и что он обо мне подумает, если я отвечу правдиво? Я сказала мистеру Дарэму, что у меня двое детей – дочь в Нью-Йорке и сын на Юге. Он задал еще несколько вопросов, и я честно рассказала о некоторых важнейших событиях жизни. Это было больно, но обманывать не хотелось. Если он хочет быть другом, думала я, то должен знать, насколько я этого заслуживаю.

– Простите, если затронул ваши чувства, – сказал он. – Но я расспрашиваю вас не из праздного любопытства. Я хотел понять ваше положение, чтобы знать, смогу ли оказать какую-либо услугу вам или вашей дочери. Прямые ответы делают вам честь, но не отвечайте так откровенно всем. Это может дать некоторым бессердечным людям повод обращаться с вами презрительно.

Слово «презрительно» обожгло меня, как горящие угли. Я ответила:

– Одному Богу известно, как я страдала; и Он, я верю, меня простит. Если мне будет позволено вернуть детей, я намерена быть им хорошей матерью и жить так, что люди просто не смогут обращаться со мной презрительно.

– Я уважаю ваши чувства, – отозвался он. – Полагайтесь на Бога и руководствуйтесь благими принципами – и вы непременно обретете друзей.

Когда мы добрались до его дома, я ушла в отведенную мне комнату, радуясь возможности на некоторое время затвориться от мира. Сказанные мистером Дарэмом слова оставили в душе неизгладимый отпечаток. Они принесли исполинские тени из мрачного прошлого. Посреди размышлений я вздрогнула от стука в дверь. Вошла миссис Дарэм. Ее лицо лучилось добротой. Она сказала, что в гостиной находится их друг, противник рабства, который хотел бы увидеться со мной. Я преодолела страх перед встречей с незнакомым человеком и спустилась по лестнице вслед за хозяйкой дома. Меня засыпали вопросами, касавшимися моих приключений и бегства из рабства; но я заметила, как тщательно люди старались не сказать ничего такого, что могло ранить мои чувства. Насколько это было приятно, может понять лишь человек, привыкший к тому, что понятие человеческого существа на него не распространяют. Друг-аболиционист пришел, чтобы расспросить о моих планах и предложить помощь, если таковая понадобится. Фэнни удалось удобно устроить на время у знакомой мистера Дарэма. Общество по борьбе с рабством согласилось оплатить ее расходы на дорогу до Нью-Йорка. То же было предложено и мне, но я отказалась, пояснив, что бабушка выделила мне сумму, достаточную для оплаты расходов до конца путешествия. Нас уговорили остаться в Филадельфии на пару дней, пока для нас не найдут подходящего сопровождения. Я с радостью приняла предложение, поскольку опасалась встретить знакомых рабовладельцев, а также боялась железных дорог. Я никогда не садилась в вагон поезда, и предстоящая поездка казалась очень важным событием.

Тем вечером я ложилась в постель с такими чувствами, которых никогда не испытывала прежде. Я искренне полагала себя свободной женщиной.

Тем вечером я ложилась в постель с такими чувствами, которых никогда не испытывала прежде. Я искренне полагала себя свободной женщиной. Мне долго не удавалось по-настоящему уснуть, а как только я погрузилась в сон, меня разбудили колокола пожарной тревоги. Я вскочила и поспешно натянула одежду. Там, откуда я приехала, в подобных случаях все торопились одеться. Белые люди считали большой пожар удобной возможностью для бунта, а посему следовало встречать его в полной готовности; цветным же велели тушить пламя. В нашем городе была всего одна пожарная повозка, и цветным женщинам и детям часто приходилось тащить ее к берегу реки и наполнять бочку водой. Дочь миссис Дарэм спала в одной комнате со мной, и, видя, что она не проснулась от этого шума, я подумала, что обязана разбудить ее.

– Что такое? – спросила она, протирая глаза.

– На улице кричат «пожар!» и звонят в колокола, – ответила я.

– Ну и что? – сонно удивилась она. – Мы привыкли. Мы никогда не встаем, разве что горит где-то совсем близко. Да и что мы можем сделать?

Я была удивлена, что нет необходимости подниматься и помогать наполнять водой пожарную бочку. Я была подобна невежественному ребенку, начинавшему познавать, как устроена жизнь в больших городах.

На рассвете я услышала, как женские голоса выкрикивали на улице: «свежая рыба», «ягоды», «редис» и многое другое. Все это было внове. Я поднялась спозаранок, оделась и села у окна наблюдать этот незнакомый прилив жизни. Филадельфия казалась мне чрезвычайно большим городом. За завтраком всех повеселила моя готовность бежать и наполнять водой пожарную цистерну, и я присоединилась к общему веселью.

Я пошла проведать Фэнни. Она была настолько довольна новыми друзьями, что не торопилась ехать дальше. Мне тоже пришлось по нраву гостеприимство миссис Дарэм. Она имела более широкие возможности получать образование и намного превзошла меня. Ежедневно, почти ежечасно я пополняла свой невеликий запас знаний. Миссис Дарэм старалась как можно больше показывать мне город. Однажды она повела меня в мастерскую художника и показала портреты некоторых своих детей. Я никогда прежде не видела картин с изображением цветных людей, и они показались мне прекрасными.

Под конец пятого дня один из друзей мистера Дарэма предложил следующим утром сопроводить нас в Нью-Йорк. Пожимая на прощанье руку доброй гостеприимной хозяйки, я задавалась вопросом, пересказал ли ей муж то, что я поведала ему. Полагаю, что да, но она ни разу об этом не упомянула. Догадываюсь, что деликатно промолчать ее заставило женское сочувствие.

Вручая нам билеты, мистер Дарэм сказал:

– Боюсь, поездка ваша будет не особенно приятной, но приобрести билеты в первый класс я не смог.

Полагая, что дала ему недостаточно денег, я предложила доплатить.

– О нет, – покачал он головой, – их нельзя было купить ни за какие деньги. Цветным людям не разрешается ездить в вагонах первого класса.

Это был первый из многих случаев, которые несколько охладили мое воодушевление свободными штатами. Цветным людям позволялось ездить в грязном вагоне в хвосте «белых» вагонов и на Юге, но там от них хотя бы не требовали платить за эту привилегию. Я опечалилась, увидев, как Север подражает обычаям Юга.

Нас загнали в большой неудобный вагон с окнами по обе стороны, слишком высоко расположенными, чтобы можно было выглянуть наружу, не вставая с места. Он был битком набит людьми, явно принадлежащими ко всевозможным народностям. Повсюду люльки и колыбельки, в которых лежали вопящие и брыкающиеся младенцы. Каждый второй мужчина держал во рту сигару или трубку, и клубы дыма плыли повсюду. Пары виски и плотный табачный дым чрезвычайно раздражали мои чувства, а разум мутило от грубых шуток и непристойных песен, раздававшихся вокруг. Это была более чем неприятная поездка. Надо отметить, что с тех пор в данных вопросах наметилось некоторое улучшение.

XXXII

Встреча матери и дочери

Когда мы прибыли в Нью-Йорк, меня едва не свела с ума толпа извозчиков, выкрикивавших: «Экипаж, мэм?» Мы сторговались с одним из них, чтобы он доставил нас на Салливен-стрит за двенадцать шиллингов[38]. Тут же подскочил крепыш-ирландец и заявил:

– Я вас свезу за шесть шиллингов.

Сбить цену вдвое было нашей целью, и мы спросили, сможет ли он отвезти нас прямо сейчас.

– Да ей-же ей, свезу, леди, – ответил он.

Я заметила, что извозчики заулыбались друг другу, и спросила, достойный ли у него экипаж.

– Достойней не бывает, мэм. Чтоб мне провалиться на этом самом месте, если б я стал сажать леди в недостойный кэб!

Мы отдали свои багажные чеки. Он ушел за багажом и вскоре вернулся со словами:

– Сюда пожалте, леди.

Мы последовали за ним и обнаружили сундуки на дрянной телеге, а нас он пригласил усаживаться прямо на них. Мы сказали, что не об этом договаривались и он должен снять сундуки с телеги. Тот побожился, что не прикоснется к ним, пока мы не заплатим ему шесть шиллингов. В нашем положении было неблагоразумно привлекать внимание, и я была уже готова отдать требуемую плату, когда один мужчина неподалеку покачал головой и отсоветовал мне это делать. После долгих проволочек мы избавились от ирландца, и наши сундуки наконец пристегнули к наемному экипажу. Нам рекомендовали пансион на Салливен-стрит, куда мы и направились. Там мы с Фэнни расстались. Общество борьбы против рабства предоставило ей кров, и я впоследствии слыхала, что она устроилась весьма благополучно. Я послала за старым другом из наших мест на Юге, который некоторое время вел бизнес в Нью-Йорке. Он явился незамедлительно. Я сказала, что хочу отправиться к дочери, и попросила его помочь мне добиться беседы с ней.

Я предупредила, что не стоит говорить семейству, в котором жила Эллен, что я только что прибыла с Юга, ибо они полагали, будто я уже семь лет как нахожусь на Севере. Он ответил, что в Бруклине живет цветная женщина, уроженка нашего городка, и мне лучше отправиться в ее дом и встретиться с дочерью там. Я с благодарностью приняла предложение, и он согласился сопроводить меня в Бруклин. Мы пересекли район Фултон-Ферри, поднялись по Миртл-авеню и остановились у дома, который он указал. Я была готова постучать в двери, когда мимо прошли две девочки. Сопровождающий обратил на них мое внимание. Я повернулась и узнала в старшей из них, Саре, дочь женщины, которая некогда жила у моей бабушки, но покинула Юг много лет назад. Удивленная и обрадованная неожиданной встречей, я обняла ее и стала расспрашивать о матери.

– Ты на другую девочку не обратила внимания, – окликнул меня друг.

Я повернулась – и передо мной стояла моя Эллен! Я прижала ее к сердцу, потом отстранила, чтобы хорошенько рассмотреть. Она сильно изменилась за два года разлуки. Признаки неухоженности могли разглядеть и менее наблюдательные глаза, чем материнские. Подруга пригласила нас в дом, но Эллен сказала, что ее послали с поручением, которое она постарается исполнить как можно скорее, а потом вернется домой и попросит миссис Хоббс позволить ей повидаться со мной. Мы договорились, что я пошлю за ней на следующий день. Ее спутница, Сара, поспешила сообщить матери о моем приезде. Когда я вошла в дом, оказалось, что хозяйки нет, и я стала ждать возвращения. Еще не успев увидеть ее, я услышала слова: «Где Линда Брент? Я знавала ее отца и мать!» И вошла Сара с матерью. У нас собрался целый кружок бывших соседей бабушки. Все они окружили меня и принялись нетерпеливо расспрашивать. Они смеялись, плакали, вскрикивали. Они благодарили Бога за то, что я бежала от преследователей и теперь была в безопасности на Лонг-Айленде. Это был день, полный радостного возбуждения. И как же он отличался от безмолвных дней, которые я влачила в своей мрачной темнице!

Все они окружили меня и принялись нетерпеливо расспрашивать. Они смеялись, плакали, вскрикивали.

Следующее утро было воскресным. Мои первые мысли по пробуждении были заняты запиской, которую я должна была послать миссис Хоббс, той леди, у которой жила Эллен. То, что я появилась в городе недавно, было очевидно; в противном случае мне следовало бы раньше осведомиться о дочери. Сообщать этому семейству, что я только что прибыла с Юга, не стоило, ибо возбудило бы подозрения, что меня прятали, и могло навлечь на нескольких людей беду, если не погубить их вовсе.

Я не люблю юлить и всегда неохотно прибегаю к околичностям. Во всех неправедных поступках повинно лишь рабство. Вот и теперь эта система насилия и несправедливости не оставила мне выбора, кроме как солгать. Я начала записку с утверждения, что недавно прибыла из Канады и очень хочу, чтобы дочь пришла повидаться со мной. Потом пришла Эллен и принесла записку от миссис Хоббс, которая приглашала меня в гости и уверяла, что бояться мне абсолютно нечего. Разговор, который состоялся с дочерью, не развеял моих опасений. Когда я спросила ее, хорошо ли с ней обращаются, она ответила утвердительно, но искренности в ее тоне не было, и мне показалось, что «да» она сказала просто из нежелания, чтобы я переживала за нее. Перед уходом она очень серьезно спросила: «Матушка, ты заберешь меня с собой?» Меня опечалило осознание, что я не смогу дать ей крышу над головой, пока не найду работу и не накоплю достаточно средств, а на это могло уйти немало времени. Когда Эллен отдавали в семью миссис Хоббс, было договорено, что она будет ходить в школу. Она прожила здесь два года, теперь ей было уже девять лет, а она едва разбирала буквы. Никаких оправданий этому не было, ибо в Бруклине имелись хорошие общественные школы, в одну из которых ее могли послать, не неся никаких расходов.

Дочь оставалась со мной, пока не стемнело, а потом мы вместе пошли к Хоббсам. В доме меня приняли по-дружески, и все в один голос говорили, что Эллен – способная и послушная девочка. Миссис Хоббс холодно посмотрела мне в лицо и сказала:

– Полагаю, ты знаешь, что мой кузен, мистер Сэндс, отдал ее моей старшей дочери. Когда она вырастет, из нее выйдет отличная горничная.

Я не ответила на это ни словом. Как могла она, не понаслышке знакомая с силой материнской любви и прекрасно осведомленная о родственной связи, соединявшей мистера Сэндса с моими детьми, – как могла она смотреть мне в лицо, вонзая такой кинжал в сердце?!

Меня не удивляло, что они держали мою дочь в состоянии невежества. Мистер Хоббс прежде был богат, но разорился и впоследствии получил незначительную должность в таможне. Вероятно, они рассчитывали когда-нибудь вернуться на Юг, а знаний Эллен для рабыни было вполне достаточно. Мне не терпелось найти работу и заработать денег, чтобы изменить ненадежное положение детей. Мистер Сэндс не сдержал обещания освободить их. В отношении Эллен меня обманули. Какие гарантии у меня были относительно Бенджамина? Я чувствовала, что никаких.

Когда я вернулась в дом подруги, сердце было не на месте. Чтобы защитить детей, необходимо быть самой себе хозяйкой. Я называла себя свободной и иногда чувствовала таковой, но понимала, что не защищена. В тот вечер я села и написала вежливое письмо доктору Флинту, прося его выставить минимальные условия, на которых он бы меня продал; а поскольку я принадлежала по закону его дочери, я написала и ей, присовокупив такую же просьбу.

С момента прибытия я не забывала о дорогом брате Уильяме. Я неустанно расспрашивала о нем и, услышав, что он в Бостоне, отправилась туда. По прибытии в этот город я узнала, что он отправился в Нью-Бедфорд. Я написала туда, и мне сообщили, что он ушел бить китов и сойдет на берег лишь через несколько месяцев. Я вернулась в Нью-Йорк, чтобы найти работу поблизости от Эллен. Там я получила ответ от доктора Флинта, который меня не порадовал. Он советовал вернуться и покориться моим правомерным владельцам, и тогда любая просьба будет удовлетворена. Я дала почитать это письмо подруге, которая его потеряла; в противном случае я представила бы копию моим читателям.

XXXIII

Обретенный дом

Теперь главной заботой было получить работу. Мое здоровье значительно поправилось, хотя конечности продолжали беспокоить, опухая, когда я много ходила. Главной трудностью на пути было то, что люди, готовые дать работу незнакомцам, требовали рекомендаций, а я в своем особенном положении, разумеется, не могла получить никаких удостоверений от семей, которым столь преданно служила.

Однажды знакомая рассказала о леди, которой нужна нянька для младенца, и я сразу же попросилась. Леди сообщила, что предпочла бы женщину, которая уже была матерью и умеет ухаживать за младенцами. Я объяснила, что вынянчила собственных двоих детей. Она задала множество вопросов, но, к огромному облегчению, не потребовала рекомендации от прежних нанимателей. Она родилась и воспитывалась в Англии, и это было для меня обстоятельством приятным, поскольку я слышала, что у англичан меньше предубеждений насчет цвета кожи, чем у американцев. Мы договорились, что испытаем друг друга в течение недели. Испытательный срок удовлетворил обе стороны, и меня наняли на месяц.

Отец наш Небесный оказал мне чрезвычайную милость, направив в эту семью. Миссис Брюс была доброй, благородной леди и оказалась истинным и сочувствующим другом. Еще до истечения оговоренного месяца необходимость часто подниматься и спускаться по лестнице вызвала у меня такие отеки, что я сделалась неспособна исполнять обязанности. Многие леди, даже не задумавшись, рассчитали бы меня, но миссис Брюс приняла меры, чтобы избавить меня от лестниц, и пригласила врача. Я не рассказала ей, что я беглая рабыня.

Я вошла в эту семью с недоверием, которое принесла с собой из рабства, но по истечении шести месяцев обнаружила, что мягкие манеры миссис Брюс и улыбки ее чудесной малютки растопили мое заледеневшее сердце.

Она заметила, что я часто бываю печальна, и ласково спросила о причине. Я много говорила о разлуке с детьми и со всеми родственниками, которые были мне дороги, но не упомянула о постоянном ощущении незащищенности, которое угнетало дух. Я жаждала иметь рядом человека, которому можно раскрыть душу, но была так жестоко обманута белыми людьми, что утратила всякое доверие. Если ко мне обращались с добрыми словами, я думала, что за ними стоит своекорыстная цель. Я вошла в эту семью с недоверием, которое принесла с собой из рабства, но по истечении шести месяцев обнаружила, что мягкие манеры миссис Брюс и улыбки ее чудесной малютки растопили мое заледеневшее сердце. Мой невеликий разум тоже начал развиваться под влиянием ее разумных речей и чтения: эту возможность мне с радостью предоставляли всякий раз, как выдавалась минутка, свободная от обязанностей. Я постепенно становилась более энергичной и жизнерадостной.

Прежнее чувство нависшей опасности, особенно в отношении детей, часто омрачало солнечное настроение темной тенью. Миссис Брюс предложила поселиться у нее вместе с Эллен, но, как бы это ни было приятно, я не осмеливалась согласиться из страха оскорбить семейство Хоббс. Знание о моем сомнительном положении отдавало меня им во власть. Я чувствовала, что для меня важно не ссориться, пока усердными трудами и экономностью я не обеспечу дом для детей. Я была далеко не удовлетворена положением Эллен. О ней плохо заботились. Иногда дочка приезжала в Нью-Йорк навестить меня, но, как правило, при этом передавала просьбу миссис Хоббс купить ей туфли или что-то из одежды. Просьбы сопровождались обещанием возместить затраты, когда мистеру Хоббсу выплатят в таможне жалованье, но почему-то день выплаты не наступал. Таким образом, немало долларов из моих заработков тратились на то, чтобы мой ребенок был сносно одет. Однако это меньшее из зол по сравнению со страхом, что материальные затруднения Хоббсов могут побудить их продать мою драгоценную дочурку. Я знала, что они постоянно общаются с южанами, им часто представлялись возможности это сделать.

Я уже говорила, что, когда доктор Флинт поместил Эллен в двухлетнем возрасте в тюрьму, у нее началось воспаление глаз, вызванное корью. Эта болезнь все еще беспокоила ее, и добрая миссис Брюс предложила, чтобы моя дочь некоторое время пожила в Нью-Йорке и лечилась у доктора Эллиота, известного окулиста. Мне и в голову не приходило, что, обращаясь с подобной просьбой, мать совершает некий неблаговидный поступок. Однако миссис Хоббс сильно разгневалась и отказалась разрешить Эллен приехать. В моем положении было неблагоразумно настаивать. Я не жаловалась, но жаждала быть полностью свободной, чтобы быть своим детям настоящей матерью.

Когда я в очередной раз была в Бруклине, миссис Хоббс, словно извиняясь за свой гнев, сказала, что заплатила своему врачу за лечение глаз Эллен, и на мою просьбу она ответила отказом потому, что не считала безопасным доверять девочку незнакомым людям в Нью-Йорке. Но она один раз заявила мне, что мой ребенок принадлежит ее дочери, и я подозревала: истинным мотивом было опасение, будто я увезу ее собственность. Я молча приняла объяснение, однако знания о южанах не давали поверить в названную причину.

Нет уз сильнее, чем выкованные общими страданиями.

В чаше моей жизни сладость смешивалась с горечью, но я была благодарна за то, что она перестала быть целиком горькой. Я обожала малютку миссис Брюс. Когда она смеялась и агукала, доверчиво оплетала маленькими нежными ручонками мою шею, мне вспоминались времена, когда Бенни и Эллен были такими же крохами, и израненное сердце успокаивалось. Однажды солнечным утром, когда я стояла у окна, укачивая малышку на руках, мое внимание привлек молодой человек в матросском платье, который, проходя мимо каждого дома на улице, внимательно оглядывал его. Я всмотрелась пристальнее. Не может ли это быть мой брат Уильям? Должно быть, это он – но насколько же изменившийся! Я осторожно уложила ребенка, сбежала вниз по лестнице, и меньше чем через минуту брат заключил меня в объятия. Как много нам нужно было рассказать друг другу! Как мы смеялись и плакали над приключениями друг друга! Я взяла его с собой в Бруклин, и он вновь свиделся с Эллен, милой малышкой, которую любил и о которой так нежно заботился, пока я была заперта в своем жалком убежище. Уильям пробыл в Нью-Йорке неделю. Его старая привязанность ко мне и Эллен была так же жива, как и прежде. Нет уз сильнее, чем выкованные общими страданиями.

XXXIV

И снова старый враг

Моя молодая хозяйка, мисс Эмили Флинт, поначалу никак не ответила на письмо с просьбой согласиться продать меня. Но через некоторое время я получила ответное письмо, которое якобы написал ее младший брат. Чтобы получить от этого письма надлежащее удовлетворение, читатель должен помнить, что семейство Флинт полагало, будто я много лет живу на Севере. Они понятия не имели, что я знала о трех поездках доктора в Нью-Йорк с целью найти меня; что я слышала его голос, когда он приходил взять взаймы пятьсот долларов для этой цели; и что видела его на пути к пароходу. Не были они осведомлены и о том, что все подробности смерти и похорон тетушки Нэнси были пересказаны мне «по горячим следам». Я сохранила это письмо, копию которого прилагаю к повествованию:

Твое письмо сестре было получено пару дней назад. Из него я понял, что ты желаешь вернуться в родной город, к друзьям и родственникам. Содержание письма доставило нам всем удовлетворение и позволь заверить тебя, что, если кто-либо из членов нашей семьи питал к тебе какие-либо чувства обиды, более он их не питает. Мы сочувствуем тебе в твоих незавидных обстоятельствах и готовы сделать все возможное, дабы ты была довольна и счастлива. Тебе будет трудно вернуться домой в качестве свободного человека. Если бы тебя приобрела бабушка, сомнительно, что тебе было бы позволено остаться в ее доме, хотя по закону ты имела бы на это право. Если бы служанке было позволено выкупить себя после столь долгой разлуки с владельцами и вернуться свободной, это оказалось бы вредоносным примером.

Судя по твоему письму, догадываюсь, что твое положение, должно быть, тяжелое и незавидное. Возвращайся домой. В твоей власти вернуть себе нашу привязанность. Мы приняли бы тебя с распростертыми объятиями и слезами радости. Тебе нечего опасаться недоброго обращения с нашей стороны, поскольку мы не доставили себе ни хлопот, ни расходов, чтобы вернуть тебя обратно. Если бы мы это сделали, наверное, наши чувства были бы иными. Ты знаешь, что сестра всегда была привязана к тебе и что с тобой никогда не обращались как с рабыней. Тебя никогда не ставили на тяжелую работу, не заставляли трудиться в поле. Напротив, ты была взята в дом, и обращались с тобою как с одной из нас, почти как со свободной; и нам, по крайней мере, казалось, что ты не унизишься до того, чтобы обесчестить себя побегом.

Уверенность, что тебя можно убедить вернуться домой добровольно, побудила меня написать тебе от лица сестры. Наша семья будет рада видеть тебя, и бедная старая бабушка выражала горячее желание, чтобы ты вернулась, когда ей прочли твое письмо. В ее преклонном возрасте необходимо утешение в лице окружающих ее детей. Несомненно, ты слышала о смерти тетушки. Она была верной слугою и верной прихожанкой епископальной церкви. В своей христианской жизни она учила нас правильно жить, а также – о, слишком высокой ценою далось это знание! – научила нас умирать! Если бы ты видела нас, окруживших ее смертное ложе, и ее мать, смешавших все наши слезы в едином потоке, ты бы подумала, что между хозяином и его слугою существует та же сердечная связь, что и между матерью и ее ребенком. Но сей предмет слишком болезнен, чтобы долго на нем задерживаться.

Вскоре после этого я получила письмо от одной из подруг с Юга, в котором она сообщала, что доктор Флинт вот-вот поедет на Север.

Я должен завершить письмо. Если тебе хорошо вдали от старой бабушки, сына и друзей, которые тебя любят, оставайся там, где ты есть. Но если предпочтешь вернуться домой, мы сделаем все возможное, чтобы сделать тебя счастливой. Если не пожелаешь оставаться в нашей семье, я знаю, нам удастся убедить отца, и он позволит купить тебя любому человеку, которого ты выберешь в наших краях. Ответь, пожалуйста, на это письмо как можно скорее и дай нам знать о своем решении. Сестра шлет тебе свою горячую любовь. В то же время можешь полагать меня своим искренним другом и доброжелателем.

Письмо было подписано братом Эмили, тогда еще почти ребенком. Я догадалась по стилю, что оно не могло быть составлено человеком его возраста, и, хотя почерк был изменен, за минувшие годы он слишком часто причинял мне страдания, чтобы я не распознала с первого взгляда руку доктора Флинта. О, лицемерие рабовладельцев! Неужели этот старый лис считал меня глупой гусыней, чтобы попасться в такую ловушку? Воистину, слишком уверенно полагался он на «глупость африканской расы». Я не стала отвечать благодарностью за их сердечное приглашение – небрежность, за которую меня, уверена, обвинили в черной неблагодарности.

Вскоре после этого я получила письмо от одной из подруг с Юга, в котором она сообщала, что доктор Флинт вот-вот поедет на Север. Письмо пришло с задержкой, и я предположила, что он, должно быть, уже в пути. Миссис Брюс еще не знала, что я беглянка. Я сказала, что важное дело призывает меня в Бостон, где находился тогда брат, и попросила разрешения привести к ней подругу, чтобы она на две недели заменила меня в качестве няньки. Я пустилась в путь незамедлительно и, как только прибыла на место, написала бабушке, что в случае приезда Бенни его следует послать в Бостон. Я знала, она ждала лишь удобной возможности отослать его на Север и, к счастью, обладала законным правом сделать это, не спрашивая ни у кого разрешения. Бабушка была свободной женщиной, и при покупке моих детей мистер Сэндс предпочел, чтобы купчая была выписана на ее имя. Было договорено, что деньги предоставит он, но его участие оставалось тайной. На Юге джентльмен может завести целый выводок цветных детишек без малейшего ущерба для чести, но если становится известно, что он покупает их с целью отпустить на свободу, этот прецедент считается опасным для «особенного уклада» южан, и он становится изгоем в своем обществе.

Представилась хорошая возможность отправить Бенни на судне, которое шло прямо до Нью-Йорка. Он поднялся на борт, имея при себе письмо к нашему другу, которого просили сопроводить его в Бостон. Однажды ранним утром раздался громкий стук в дверь, и в дом, весь запыхавшийся, вбежал Бенджамин.

– О матушка! – воскликнул он. – Вот и я! Я бежал всю дорогу и пришел сюда сам, один! Как ты поживаешь?

О читатель, можешь ли ты вообразить мою радость? Нет, не можешь – если только ты не был матерью-рабыней. Бенджамин затараторил так, что язык едва поспевал за словами:

– Матушка, почему ты не привезла Эллен? Я заезжал в Бруклин, чтобы повидаться с ней, и она очень расстроилась, когда мы прощались. Она сказала: «О Бен, как бы мне хотелось тоже поехать с тобой!» Я думал, она уже много чему научилась, но она умеет не так много, как я, потому что я уже умею читать, а она нет! И знаешь, матушка, в пути я потерял всю одежду. Что я могу сделать, чтобы добыть новую? Наверное, свободные мальчики здесь, на Севере, могут зарабатывать так же хорошо, как белые.

Мне не хотелось рассказывать этому энергичному, счастливому ребенку, как сильно он ошибается. Я отвела его к портнихе и оплатила для него смену одежды. Остаток дня был посвящен взаимным вопросам и ответам, и мы то и дело повторяли, как жаль, что с нами нет нашей доброй старой бабушки, и Бенни часто требовал, чтобы я немедленно написала ей письмо и рассказала о его путешествии на корабле и о поездке в Бостон.

Доктор Флинт приехал в Нью-Йорк и приложил все усилия, чтобы отыскать меня и уговорить вернуться вместе. Но поскольку так и не смог точно узнать мое местонахождение, его гостеприимные намерения пошли прахом, и любящее семейство, которое ожидало меня с «распростертыми объятиями», было обречено на разочарование.

Едва узнав, что доктор вернулся домой, я вверила Бенджамина заботам Уильяма и вернулась к миссис Брюс. Там я оставалась всю зиму и весну, стараясь преданно исполнять обязанности и обретя немалое счастье в милых причудах малышки Мэри, участливой доброте ее замечательной матери и случавшихся время от времени беседах с дочерью.

Но когда настало лето, прежнее чувство незащищенности стало преследовать меня. Приходилось каждый день водить малютку Мэри гулять ради моциона и свежего воздуха, а город в это время наполнялся южанами, и некоторые могли узнать меня. В жару выползают наружу и змеи, и рабовладельцы. Один тип этих ядовитых созданий я люблю не более, чем другой. Как приятно быть свободной, чтобы сказать это вслух!

XXXV

Предубеждение против цвета кожи

У меня отлегло от сердца при виде приготовлений к отъезду из города. Мы отправились в Олбани на пароходе «Никербокер». Когда прозвучал гонг к чаю, миссис Брюс сказала:

– Линда, уже поздно, и тебе с малышкой лучше пойти к чаю вместе со мной.

Я ответила:

– Я знаю, что малышке пора ужинать, но предпочла бы не идти с вами, если возможно. Я опасаюсь, что меня станут оскорблять.

– О нет, ведь ты будешь со мной! – возразила она.

Я увидела, что несколько белых нянек идут вместе со своими леди, и отважилась последовать их примеру. Мы подошли к дальнему концу стола. Не успела я присесть, как грубый голос рявкнул:

– Встать! Ты знаешь, что тебе не дозволено здесь сидеть!

Я подняла голову и, к своему изумлению и возмущению, увидела, что эти слова говорил мне цветной мужчина. Если уж его должность требовала, чтобы он поддерживал установленные на борту порядки, он мог бы, по крайней мере, делать это вежливо. Я ответила:

– Я не встану, пока капитан не подойдет и не поднимет меня.

Чаю мне не предложили, но миссис Брюс отдала мне свою чашку и попросила другую. Я огляделась по сторонам, проверяя, как обращаются с другими няньками, сидевшими за столом. Всех обслуживали должным образом.

На следующее утро, когда мы остановились на завтрак у Троя[39], все пассажиры поспешили к столу. Миссис Брюс велела:

– Возьми меня под руку, Линда, и мы войдем вместе.

Владелец корабля услышал ее и спросил:

– Мадам, вы позволите няньке и ребенку завтракать за одним столом с моей семьей?

Я знала, что вопрос относится к цвету моей кожи, но он разговаривал вежливо, и потому я не стала придавать значения.

В Саратоге мы узнали, что отель «Соединенные Штаты» переполнен, и мистер Брюс снял один из коттеджей, принадлежавших гостинице. Я по наивности радовалась отъезду в тишину сельской местности, где людей будет не так много, но и здесь оказалась посреди целого роя южан. Я оглядывалась по сторонам со страхом и трепетом, опасаясь увидеть кого-то, кто сможет меня узнать. И с ликованием услышала, что в Саратоге мы задержимся совсем ненадолго.

Вскоре мы вернулись в Нью-Йорк, чтобы приготовиться к проведению остатка лета на Рокавее (полуостров на юге Куинса в Нью-Йорке). Пока прачка приводила одежду в порядок, я воспользовалась возможностью побывать в Бруклине и повидать Эллен. Я встретила ее в бакалейной лавке, и первыми словами были:

– О матушка, не ходи к миссис Хоббс! С Юга приехал ее брат, мистер Торн, и он может донести о тебе.

Я вняла предостережению и сказала дочери, что на следующий день уезжаю вместе с миссис Брюс и постараюсь увидеться с ней, когда вернусь.

Поскольку я была в услужении у представителей англосаксонской расы, в поезде на Рокавей меня не стали сажать в «вагон Джима Кроу», не стали и предлагать прокатиться по улицам в телеге верхом на сундуке; но повсюду я находила одни и те же проявления жестоких предрассудков, которые так задевают чувства и подавляют жизненную энергию цветных людей. Мы достигли Рокавея еще до темноты и расположились в «Павильоне» – большом отеле у берега моря. Прекрасный курорт для высшего света. У постояльцев служили тридцать или сорок нянек самых разных национальностей. У некоторых леди были цветные горничные и кучера, но я была единственной с примесью африканской крови. Когда прозвонили к чаю, я взяла малышку Мэри и последовала за другими няньками. Ужин подали в длинном зале. Молодой человек, выступавший в роли распорядителя, два или три раза обошел стол и наконец указал мне место в дальнем конце. Поскольку там оставался только один стул, я села и усадила Мэри на колени. Молодой человек тут же подошел ко мне и сказал в самой безапелляционной манере:

– Будь добра усадить девочку на стул, встать за ее спиной и покормить. После того как она закончит есть, тебя проводят в кухню, где хорошо накормят ужином.

Это стало последней каплей! Я поняла, что мне трудно сохранять самообладание, когда огляделась и увидела, что такие же няньки, как и я, чья кожа была светлее лишь на один тон, уставились на меня вызывающими взглядами, словно мое присутствие было заразным. Однако я ничего не сказала. Я спокойно взяла подопечную на руки, ушла в номер и отказалась выходить к столу. Мистер Брюс стал заказывать еду в номер для дочери и меня. Несколько дней заказы выполнялись, но гостиничные официанты были белыми и вскоре начали жаловаться, говоря, что не нанимались обслуживать негров. Хозяин отеля попросил мистера Брюса посылать меня принимать пищу на кухню, поскольку его слуги роптали и не хотели носить еду наверх, а цветных слуг других постояльцев возмущает, что не всем достается одинаковое обращение.

Я спокойно взяла подопечную на руки, ушла в номер и отказалась выходить к столу.

Я на это ответила, что цветным слугам следовало бы возмущаться собственным поведением, раз им недостает самоуважения и они мирятся с таким обращением; что в стоимости проживания для цветных и белых слуг нет разницы, а следовательно, нет и оправданий для разницы в обращении. Я прожила там еще месяц, и, обнаружив, что решилась отстаивать свои права, служащие гостиницы снизошли до хорошего обращения. Пусть каждый цветной мужчина и каждая цветная женщина поступают так же, и со временем наши угнетатели перестанут попирать нас ногами.

XXXVI

На волосок от гибели

После возвращения в Нью-Йорк я воспользовалась первой же возможностью, чтобы повидаться с Эллен. Я попросила, чтобы ее позвали с улицы, полагая, что брат миссис Хоббс может еще гостить у нее, а встречи хотелось избежать. Но миссис Хоббс спустилась в кухню и настояла, чтобы я поднялась вместе с ней.

– Брат хочет встретиться с тобой, – сказала она, – и ему досадно, что ты его, кажется, сторонишься. Он знает, что ты живешь в Нью-Йорке. Он просил меня сказать, что слишком благодарен старой доброй тетушке Марте за множество оказанных ему благодеяний и не настолько низок душою, чтобы выдать ее внучку.

Ее брат, мистер Торн, сделался беден и безрассуден задолго до отъезда с Юга, а такие люди скорее пойдут занимать доллар или напрашиваться на ужин к верным старым рабам, чем к тем, кого считают равными себе. Именно такую природу имели благодеяния, за которые он, по его утверждению, был благодарен бабушке. Я предпочла бы, чтобы он держался на расстоянии, но, поскольку он все равно был здесь и знал о моем местонахождении, пришлось сделать вывод, что я ничего не выиграю от попыток избежать общения. Напротив, это могло возбудить недоброжелательство. Я последовала за его сестрой по лестнице. Мистер Торн встретил меня самым дружеским образом, поздравил с побегом из рабства и выразил надежду, что я нашла хорошее место, где чувствую себя счастливой.

Я продолжала навещать Эллен так часто, как было возможно. Она, доброе заботливое дитя, никогда не забывала о моем рискованном положении, всегда была настороже, оберегая мою безопасность. Она никогда не жаловалась на собственные неудобства и беды, но зоркий глаз матери с легкостью различал, что она несчастлива. В один из таких визитов я нашла ее в настроении необыкновенно серьезном. Когда я спросила, что случилось, она ответила, что ничего. Но я проявила настойчивость, утверждая, что хочу знать, что именно заставило ее выглядеть столь озабоченной. Наконец мне удалось добиться от Эллен, что ее беспокоит беспутство, царящее в доме Хоббсов. Ее часто посылали в лавку за ромом и бренди, и ей было стыдно так часто спрашивать крепкое спиртное у продавца. Мистер Хоббс и мистер Торн много пили, и руки у них дрожали так сильно, что им приходилось звать ее, чтобы она наполняла их бокалы.

– Но несмотря на все это, – прибавила она, – мистер Хоббс добр ко мне, и я не могу не любить его. Мне его жаль.

Я попыталась утешить дочь, рассказав, что отложила сто долларов и вскоре надеюсь обеспечить ей и Бенджамину собственный дом и послать их в школу. Эллен старалась не создавать лишних проблем, и я лишь годы спустя узнала, что невоздержанность мистера Торна была не единственным качеством, которое ее раздражало. Хоть он и разглагольствовал о том, что слишком благодарен бабушке, чтобы вредить кому-либо из ее потомков, это не мешало ему вливать порочные речи в уши невинной правнучки этой самой бабушки.

Я обычно проводила в Бруклине вторую половину воскресного дня. И в одно из таких воскресений заметила, что Эллен взволнованно дожидается меня подле дома.

– О матушка, – воскликнула она, – я тебя все жду и жду! Боюсь, мистер Торн написал доктору Флинту о том, где ты находишься. Скорее, входи же! Миссис Хоббс все тебе расскажет!

«Я видел вашу рабыню, Линду, и беседовал с ней. Ее можно будет взять очень легко, если будете вести себя пристойно».

Вскоре история была рассказана. Когда дети накануне играли в беседке из винограда, мистер Торн вышел из дома с каким-то листком в руке, порвал его в клочки и разбросал по двору. Эллен в то время мела двор, и, поскольку ее разум был полон подозрений в отношении мистера Торна, она подобрала обрывки и отнесла их детям с вопросом:

– Интересно, кому это пишет мистер Торн?

– Не знаю и знать не хочу, – отозвался старший из детей, – и не понимаю, тебе-то что за дело?

– Мне-то как раз есть дело! – сказала Эллен. – Потому что я боюсь, он пишет на Юг донос о моей матери.

Дети подняли ее на смех и назвали глупышкой, но по доброте душевной все же сложили вместе обрывки письма, чтобы прочесть его вслух. Едва они закончили раскладывать клочки, как младшая девочка воскликнула:

– Клянусь, Эллен, кажется, ты права!

Содержание письма мистера Торна, насколько я припоминаю, было таким: «Я видел вашу рабыню, Линду, и беседовал с ней. Ее можно будет взять очень легко, если будете вести себя пристойно. Нас здесь достаточно, чтобы подтвердить ее личность как вашей собственности. Я – патриот, я люблю свою страну и делаю это из уважения к ее законам». Завершал он письмо названием улицы и номером дома, где я жила. Дети отнесли обрывки письма миссис Хоббс, которая немедленно пошла в комнату к брату за объяснениями. Но его нигде не оказалось. Слуги сказали, что видели, как он выходил из дома с письмом в руке, и полагали, что он отправился в местное отделение почты. Естественно, возникло предположение, что он послал доктору Флинту чистовой экземпляр. Когда мистер Торн вернулся, сестра предъявила ему обвинение. Он не стал отпираться и тут же ушел в комнату, а на следующее утро его не было в доме. Он уехал в Нью-Йорк раньше, чем кто-либо из семьи успел встать с постели.

Было очевидно, что нельзя терять времени, и я поспешила обратно в город с тяжелым сердцем. Вновь мне предстояло быть оторванной от уютного дома, и все планы, направленные на благополучие детей, норовил порушить демон Рабства! Теперь я сожалела, что так и не рассказала миссис Брюс свою историю. Я скрытничала не только из-за того, что была беглянкой: это, конечно, встревожило бы ее, но притом возбудило бы сочувствие в ее добром сердце. Я ценила ее доброе мнение и боялась его лишиться, рассказав ей все частности моей печальной истории. Но теперь казалось, что миссис Брюс необходимо знать о моем положении. Однажды я уже покинула ее без объяснения причины, и было бы недостойно проделывать это снова. Я пришла домой, твердо решив всё рассказать ей утром, но печаль на моем лице привлекла ее внимание, и в ответ на мягкие расспросы я излила душу еще до наступления ночи. Она выслушала меня с неподдельным женским сочувствием и пообещала сделать все, что в ее силах, чтобы защитить меня. Как благословляло ее мое сердце!

Следующим же утром, прямо спозаранок, для консультации пригласили судью Вандерпула и адвоката Хоппера. Они сказали, что мне лучше покинуть город немедленно, поскольку я сильно рискую, если дело дойдет до суда. Миссис Брюс отвезла меня в карете к одной из подруг, где, как она уверила, я буду в безопасности, пока не сможет приехать мой брат, а это должно было случиться через пару дней. В ожидании момента мои мысли были в основном заняты Эллен. Она была моей по праву рождения, она была моей и по закону Юга, поскольку у бабушки хранилась купчая, которая сделала ее таковой. Я не чувствовала, что дочь в безопасности, когда она была не со мной. Миссис Хоббс, которая ощущала себя виноватой из-за предательства брата, поддалась на мои уговоры с условием, что Эллен вернется через десять дней. Я не дала никакого обещания. Дочь явилась ко мне в очень тонкой одежде, из которой давно выросла, и со школьной сумкой в руке, в которой было всего несколько вещей. На дворе был конец октября, и я поняла, что моя девочка, должно быть, страдает от холода. Не смея выйти на улицу, чтобы что-то купить, я сняла с себя фланелевую юбку и перешила на нее. Добрая миссис Брюс зашла попрощаться со мной, и когда увидела, что я сняла с себя собственную одежду, чтобы одеть дочь, на глаза ее навернулись слезы. Она сказала: «Дождитесь меня, Линда» – и вышла. Вскоре эта добрая женщина вернулась с красивой теплой шалью и плащом для Эллен. Воистину, подобным душам принадлежит царствие небесное.

Брат приехал в Нью-Йорк в среду. Адвокат Хоппер посоветовал отправиться в Бостон по Стонингтонскому маршруту, поскольку в этом направлении ездит меньше южан. Миссис Брюс велела слугам говорить всем интересующимся, что я прежде жила у нее, но уехала из города. Мы благополучно добрались до парохода «Род-Айленд». На этом корабле были в команде цветные матросы, но я знала, что цветных пассажиров не допускают в каюты. Мне же было весьма желанно уединение, которое давала каюта, и не только из-за зябкого ночного воздуха, но и чтобы избежать чужих глаз. Адвокат Хоппер ждал нас на борту. Он переговорил со стюардессой и попросил, как особого одолжения, чтобы она обращалась с нами хорошо. Мне же сказал:

– Поскорее идите и переговорите с капитаном сами. Возьмите дочку, и, я уверен, он не позволит ей спать на палубе.

С этими добрыми словами и прощальным рукопожатием он удалился.

Пароход вскоре отчалил, стремительно унося меня прочь от дружелюбного дома, где я надеялась найти безопасность и покой. Брат переложил покупку билетов на меня, полагая, что мне, возможно, улыбнется бо́льшая удача, чем ему. Когда стюардесса подошла, я уплатила названную сумму, и она дала мне три билета с обрезанными уголками. Изображая наивную простушку, я сказала:

– Вы ошиблись, я просила у вас билеты в каюту. Я никак не могу согласиться спать на палубе с маленькой дочерью.

Она заверила, что никакой ошибки нет, пояснив, что на некоторых маршрутах цветным людям действительно разрешено спать в каютах, но не на этом, который часто выбирают богачи. Тогда я попросила проводить меня в каюту капитана, и она пообещала сделать это после чая. Когда настало время, я взяла Эллен за руку и пришла к капитану, вежливо попросив его поменять наши билеты, поскольку нам было бы неудобно на палубе. Он сказал, что это против порядков, но проследит, чтобы нам достались койки внизу, а также постарается приобрести удобные места в поезде. В последнем он не уверен, но непременно поговорит об этом с кондуктором, когда пароход прибудет на место. Я поблагодарила его и вернулась в женский салон. Позже капитан пришел и сообщил, что кондуктор плывет на его судне, что он переговорил с ним и тот пообещал о нас позаботиться. Меня очень удивило такое доброе отношение. Не знаю, что было причиной – то ли приятное личико моей дочки завоевало его сердце, то ли стюардесса догадалась по манере адвоката Хоппера, что я беглянка, и замолвила словечко.

Когда пароход прибыл в Стонингтон, кондуктор сдержал обещание и проводил нас в первый вагон, ближайший к паровозу.

Когда пароход прибыл в Стонингтон, кондуктор сдержал обещание и проводил нас в первый вагон, ближайший к паровозу. Он попросил занять места рядом с дверью, но, когда прошел дальше, мы отважились пересесть в другой конец. Никакой грубости в наш адрес не последовало, и мы благополучно добрались до Бостона.

Следующий день после прибытия был одним из счастливейших в моей жизни. Я чувствовала себя так, словно ускользнула от преследования гончих псов; и впервые за много лет дети были со мной. Они очень радовались воссоединению, весело смеялись и болтали. Я смотрела на них с переполненным чувствами сердцем. Каждое движение доставляло мне радость.

Я не чувствовала себя в безопасности в Нью-Йорке и приняла предложение одной подруги разделить расходы пополам и вместе снять дом. Я написала миссис Хоббс, что Эллен должна получать образование и потому ей следует остаться со мной ради этой цели. Она стыдилась того, что в своем возрасте не умела читать и писать, так что вместо того, чтобы сразу послать ее в школу вместе с Бенни, я наставляла ее сама, пока не подтянула до уровня средних классов школы. Зима прошла в приятных хлопотах: я была занята шитьем, а дети – учебниками.

XXXVII

Поездка в Англию

Весной пришла печальная весть. Миссис Брюс умерла. Никогда больше на этом свете не увижу я ее милого лица, не услышу сочувственного голоса. Я потеряла превосходного друга, а маленькая Мэри лишилась нежной матери. Мистер Брюс хотел, чтобы девочка погостила у одной из родственниц ее матери в Англии, и выразил желание, чтобы я позаботилась о ней. Маленькая сиротка привыкла и привязалась ко мне, и я подумала, что она будет счастливей под моей опекой, нежели с какой-нибудь незнакомкой. Кроме того, таким образом я могла заработать больше, чем шитьем. Так что я отдала Бенни в подмастерья к ремесленнику, а Эллен оставила со своей подругой, чтобы она продолжала ходить в школу.

Мы отплыли из Нью-Йорка и прибыли в Ливерпуль после приятного морского путешествия, занявшего двенадцать дней. Оттуда сразу отправились в Лондон и поселились в отеле «Аделаида». Ужин в нем показался мне менее роскошным, чем те, которыми потчевали в американских гостиницах. Но положение мое было неописуемо более приятным. Впервые в жизни я оказалась в таком месте, где со мной обращались соответственно должности, невзирая на цвет кожи. Мне казалось, что с груди разом сбросили тяжелую каменную плиту. Разместившись в уютном номере с дорогой маленькой подопечной, я ложилась спать, впервые ощущая восхитительное осознание чистой, неподдельной свободы.

Поскольку я была постоянно занята заботами о ребенке, у меня было не много возможностей узреть чудеса этого великого города, но я наблюдала за потоком жизни, струившимся по его улицам и поразившим меня непривычным контрастом к застою, царившему в наших южных городках. Мистер Брюс, собираясь провести несколько дней у друзей в Оксфорд-Крисчент, решил взять дочь с собой, и мне, разумеется, необходимо было сопровождать ее. Я много слышала о систематическом методе английского образования и всей душой желала, чтобы дорогая Мэри попала в самую гущу этого оазиса благопристойности. Я пристально наблюдала за ее маленькими подругами по играм и их няньками, готовая брать уроки в науке хороших манер. Маленькие англичане показались мне более румяными, чем американские дети, но я не видела, чтобы одни сильно отличались от других в иных отношениях. Они были такими же, как все дети, – иногда послушными, а иногда проказливыми.

Далее мы поехали в Стивентон в Беркшире. Это был маленький городок, как говорили, беднейший в графстве. Я видела мужчин, трудившихся в полях за шесть или семь шиллингов в неделю, и женщин, работавших за шесть-семь пенсов в день, при этом платить за кров и еду они должны были сами. Разумеется, они жили в самых примитивных условиях; по-другому и быть не могло, если заработка женщины за целый день не хватало на покупку фунта мяса. За жилье платили очень мало, и одежда была сшита из самых дешевых тканей, хотя за те же деньги в Соединенных Штатах можно было приобрести намного лучшую материю. Я много слышала об угнетении бедных в Европе. Многие люди, которых я видела вокруг, принадлежали к числу беднейших из бедняков. Но когда я бывала в гостях в их маленьких домиках с соломенными крышами, мне казалось, что положение даже самых нищих и самых невежественных намного превосходило положение самых любимых рабов в Америке. Они тяжко трудились, однако им не приказывали выходить на работу, когда еще не померкли на небе звезды; их не гнал в зной и в холод надсмотрщик, помогая себе плетью, пока звезды не засияют вновь. Их дома были скромны, но они были защищены законом. Никакие высокомерные патрульные не могли заявиться к ним под покровом ночи и сечь их плетями в свое удовольствие. Отец семейства, закрывая дверь домика, чувствовал себя в безопасности в окружении семьи. Никакой хозяин или надсмотрщик не мог прийти и отобрать у него жену или дочь. Они вынуждены были расставаться, чтобы заработать на жизнь, но родители знали, куда направляются дети, и могли общаться с ними при помощи писем. Родственные связи мужа и жены, родителя и ребенка были слишком священны, чтобы самый богатый аристократ в стране мог покуситься на них безнаказанно. Многое делалось для просвещения бедных людей. Для них были учреждены школы и действовали благотворительные общества, старавшиеся облегчить их положение. Не было закона, воспрещавшего учиться читать и писать, и, если они помогали друг другу читать Библию, им не грозило получить за это тридцать девять плетей, как мне и бедному благочестивому старому дядюшке Фреду. Я повторяю, самые невежественные и самые обездоленные из этих крестьян находились в положении, в тысячу раз лучшем, чем самый балованный американский раб.

Я не отрицаю, что бедных в Европе угнетают. Я не расположена рисовать их положение в таких розовых красках, в каких мисс Мюррей[40] расписывает положение рабов в Соединенных Штатах. Даже малая часть моего опыта дала бы ей возможность читать написанные ею самой страницы со слезами на глазах. Если бы ей пришлось отказаться от титула и, вместо того чтобы вращаться в высших кругах общества, стать домашней служанкой – к примеру, бедной гувернанткой на какой-нибудь плантации в Луизиане или Алабаме, – она бы увидела и услышала вещи, которые заставили бы ее рассказывать иную историю.

Самые невежественные и самые обездоленные из этих крестьян находились в положении, в тысячу раз лучшем, чем самый балованный американский раб.

Посещение Англии стало памятным событием в моей жизни, ибо там я получила сильные религиозные впечатления. Презрительная манера, в которой причастие дают цветным людям на моей родине; принадлежность к церкви доктора Флинта и ему подобных; покупка и продажа рабов самопровозглашенными проповедниками Слова Божьего воспитали во мне предубеждение против епископальной церкви. Все ее служение казалось насмешкой и шарлатанством. Но дом в Стивентоне, где я жила, принадлежал семье священника, который был истинным учеником Иисуса. Красота его повседневной жизни вдохновила меня уверовать в подлинность христианского вероисповедания. Благодать вошла в мое сердце, и я опускалась на колени перед причастием, я верила – в истинное смирение души.

Я пробыла за границей десять месяцев, намного дольше, чем рассчитывала. За все это время я ни разу не увидела ни малейшего симптома предубеждения против цвета кожи. Более того, я совершенно позабыла о нем – пока не пришло время возвращаться в Америку.

XXXVIII

Новые приглашения на Юг

Зимнее плавание выдалось нелегким. Издали казалось, что с берегов Соединенных Штатов восстают призраки. Какое прискорбное чувство – бояться собственной родины! Мы благополучно прибыли в Нью-Йорк, и я поспешила в Бостон, чтобы позаботиться о детях. Эллен я нашла здоровой и делающей успехи в школе, но Бенни меня не встретил – его не было дома. Я оставила его учиться ремеслу в хорошем месте, и несколько месяцев все шло как нельзя лучше. Мастеру он пришелся по нраву и был любимцем товарищей-подмастерьев; но однажды они случайно узнали о том, чего никогда прежде и не подозревали: Бенни был цветным! Это сразу же превратило его в существо иного рода. Одни из подмастерьев были американцами, другие – рожденными в Америке ирландцами. Их достоинство было оскорблено присутствием «черномазого» – после того как им сказали, что он «черномазый». Они начали демонстрировать молчаливое презрение, а обнаружив, что он отвечает тем же, перешли к оскорблениям и побоям. Бенни был слишком пылким мальчиком, чтобы терпеть это, и ушел от мастера. Желая заниматься чем-то, чтобы обеспечивать себя, и не имея рядом взрослых, которые могли бы дать совет, он завербовался на китобойное судно. Получив эти вести, я пролила немало слез и горько попрекала себя за то, что оставила его так надолго. Но я сделала это из лучших побуждений, а теперь могла только молиться Отцу небесному, чтобы Он направлял и защищал сына.

Вскоре после возвращения я получила следующее письмо от мисс Эмили Флинт, ныне миссис Додж:

В сем письме ты узнаешь руку твоей подруги и хозяйки. Прослышав, что ты уехала с одним семейством в Европу, я ждала новостей о твоем возвращении, чтобы написать. Мне следовало ответить на то письмо, которое ты прислала давно, но, поскольку не могла тогда действовать независимо от отца, я знала, что ничего удовлетворительного для тебя невозможно сделать. Здесь были люди, которые готовы купить тебя и пойти на риск, охотясь за тобой. На это я не желала соглашаться. Я всегда была привязана к тебе и не хотела бы видеть тебя рабыней других людей или допускать недоброе обращение с тобой. Теперь я замужем и могу тебя защитить. Мой муж рассчитывает этой весной переехать в Виргинию, где мы думаем поселиться. Я совершенно уверена, что тебе следует приехать и жить со мной. Если ты не желаешь приехать, можешь выкупить себя, но я бы предпочла, чтобы ты жила со мною. Если приедешь, то сможешь, коль пожелаешь, провести месяц со своей бабушкой и друзьями, а потом приехать ко мне в Норфолк, в Виргинию. Обдумай это и напиши как можно скорее; дай мне знать о своем решении. Надеюсь, дети твои здоровы. Остаюсь твоей подругой и хозяйкой.

Разумеется, я не стала писать ответное письмо с благодарностями за это сердечное приглашение. Меня оскорбило то, что меня сочли достаточно глупой, чтобы попасться на такие посулы.

«А пожалуйте-ка в гости, – Муху зазывал Паук. – Вы еще в таких хоромах не бывали, милый друг!»

Было ясно, кто-то оповещает семейство доктора Флинта о моих передвижениях, поскольку они знали о путешествии в Европу. Я ожидала, что они доставят хлопот, но, поскольку все это время успешно удавалось их избегать, я надеялась на неменьший успех в будущем. Заработанные деньги я желала потратить на образование детей и дом для них. Платить за себя было не только тяжело, но несправедливо, как мне казалось. Я не могла рассматривать себя как предмет собственности. Более того, я много лет трудилась без оплаты и все это время зависела от доброты бабушки, по большей части обеспечивавшей меня пищей и одеждой. Мои дети принадлежали мне безусловно; но, хотя доктор Флинт не тратил никаких средств на их содержание, он выручил за них большую сумму денег. Я знала, что закон счел бы меня его собственностью и, вероятно, давал бы его дочери право претендовать на моих детей; но подобные законы я расценивала как самоуправство грабителей, не имевших никаких прав, которые я должна была бы уважать.

Закон о беглых рабах в то время еще не был принят. Судьи Массачусетса в то время не должны были гнуть спины под цепями, входя в так называемые дворцы правосудия. Я знала, мой старый хозяин относился к Массачусетсу с большой опаской. Доверяясь любви этого штата к свободе, я чувствовала себя в безопасности на его земле. Теперь я сознаю, что ставила старое Содружество выше, чем оно того заслуживало.

XXXIX

Признание

Два года мы с дочерью прожили в Бостоне. Средств хватало на жизнь в достатке. Под конец этого времени Уильям предложил отдать Эллен в школу-пансион. Мне стоило немалых усилий согласиться расстаться с ней, ибо у меня было мало близких людей. Именно ее присутствие делало две комнатушки, в которых мы жили, похожими на настоящий дом. Но рассудок возобладал над эгоистичными чувствами. Я занялась приготовлениями к ее отъезду. За те два года, что мы прожили вместе, я не раз решалась рассказать Эллен о ее отце, но так и не смогла собраться с мужеством. Меня сдерживала боязнь, что ее чувства ко мне уменьшатся. Я знала, что дочери, должно быть, любопытна эта тема, но она ни разу не задала ни одного вопроса. Она вообще старалась не говорить ничего такого, что напомнило бы о моих бедах. Теперь же, когда она уезжала, мне пришло в голову, что в случае, если до ее возвращения меня настигнет смерть, она может услышать мою историю от чужого человека, который не будет понимать моих смягчающих обстоятельств. К тому же в этом случае ее чувствительная натура может пережить жестокое потрясение, если я оставлю ее в полном неведении.

Когда мы укладывались спать, Эллен сказала:

– Матушка, как тяжело оставлять тебя совсем одну! Мне почти жаль, что я уезжаю, хотя я очень хочу учиться дальше. Но ты ведь будешь часто мне писать, правда, матушка?

Я не стала обнимать ее. Я не ответила ей. Вместо этого я спокойным, невозмутимым тоном, ибо это стоило больших усилий, сказала:

– Послушай, Эллен. Мне нужно кое-что тебе рассказать…

Я поведала ей о своих страданиях в рабстве и о том, как они едва не сокрушили меня. Я едва начала рассказывать, как она подтолкнула меня к великому греху, когда заключила меня в объятия и воскликнула:

– О, не надо, матушка! Пожалуйста, больше ничего мне не рассказывай!

Я возразила:

– Но, дитя мое, я хочу, чтобы ты знала о своем отце.

– Я все об этом знаю, матушка, – просто ответила она. – Я для своего отца – ничто, и он – ничто для меня. Вся моя любовь принадлежит тебе.

– Я все об этом знаю, матушка, – просто ответила она. – Я для своего отца – ничто, и он – ничто для меня. Вся моя любовь принадлежит тебе. Я пробыла с ним пять месяцев в Вашингтоне, и он ни разу обо мне не позаботился. Он никогда не разговаривал со мной так, как со своей маленькой дочерью Фэнни. Я всегда знала, что он мой отец, потому что нянюшка Фэнни проговорилась, но велела никому не рассказывать, и я никому не рассказала. Когда-то я мечтала, чтобы он взял меня на руки и поцеловал, как поднимал и целовал Фэнни, или чтобы иногда улыбался мне, как ей. Я думала, раз он мой отец, то должен любить меня. Я тогда была мала и ничего не понимала. Но теперь и думать о нем не думаю. Вся моя любовь принадлежит тебе.

Произнося эти слова, она обнимала меня все крепче, и я возблагодарила Бога за то, что это знание, которое я так боялась ей сообщать, не уменьшило ее теплых чувств ко мне. Я и не представляла, что Эллен известна эта часть истории. В противном случае я поговорила бы с ней намного раньше, ибо мои насильно закупоренные чувства жаждали излиться перед человеком, которому я могла доверять. Но я еще крепче полюбила мою дорогую девочку за деликатность, которую она проявила к несчастной матери.

Следующим утром они с Уильямом пустились в путь в деревню в штате Нью-Йорк, где она должна была поступить в школу-пансион. Казалось, мир лишился света. Мне было нестерпимо одиноко в маленькой квартирке. И когда пришло письмо от леди, часто меня нанимавшей, с просьбой приехать и несколько недель обшивать ее семью, я порадовалась. По возвращении я обнаружила письмо от Уильяма. Он подумывал открыть в Рочестере библиотеку-читальню аболиционистского толка и объединить ее с лавкой, торгующей книгами и писчебумажными принадлежностями. Брат хотел, чтобы мы занялись этим вместе. Мы предприняли попытку, но дело не пошло. В Рочестере мы нашли несколько друзей-аболиционистов, но подобные настроения не были достаточно всеобщими, чтобы такое заведение существовало без убытков. После этого я прожила почти год в семье Айзека и Эми Пост, активно претворяющих в жизнь христианскую доктрину братства всего человечества. Они измеряют ценность человека характером, а не цветом кожи. Память об этих любимых и почитаемых друзьях останется со мной до последнего часа.

XL

Закон о беглых рабах

Мой брат, разочаровавшись в своем прожекте, решил отправиться в Калифорнию, и мы договорились, что Бенджамин поедет с ним. Эллен нравилась новая школа, и она была там всеобщей любимицей. Ее историю в школе не знали, а она не спешила рассказывать, потому что не имела никакого желания наживаться на людском сочувствии. Но когда случайно выяснилось, что ее мать – беглая рабыня, в школе были приняты все меры, чтобы увеличить ее преимущества и снизить расходы.

Я снова была одна. Мне необходимо было зарабатывать, и я предпочитала делать это, оказывая услуги тем, кто меня знал. По возвращении из Рочестера я зашла к мистеру Брюсу повидать Мэри, дорогую малютку, которая растопила мое сердце, когда оно было заморожено безрадостным недоверием к ближним. Она быстро росла и сильно вытянулась, но я любила ее не меньше, чем когда она была младенцем. Мистер Брюс снова женился, и мне сделали предложение стать няней для новорожденного. У меня было лишь одно возражение – все то же чувство незащищенности, которое я всегда испытывала в Нью-Йорке, ныне значительно усиленное принятием закона о беглых рабах. Однако я решилась пойти на эксперимент. Мне снова повезло с нанимательницей. Новая миссис Брюс была американкой, воспитанной в аристократическом окружении и продолжавшей в нем жить; но, если у нее и были какие-то предубеждения, касавшиеся цвета кожи, я этого ни в чем не заметила, а к системе рабства она испытывала искреннюю сердечную неприязнь. Никакая софистика южан не могла заставить ее закрыть глаза на гнусность системы. Она была женщиной превосходных принципов и благородной души. Для меня – со дня нашего знакомства и по сей день – миссис Брюс была и остается истинным и сочувствующим другом. Благословенна будь она и ее близкие!

Никакая софистика южан не могла заставить ее закрыть глаза на гнусность системы.

Примерно в то время, когда я вновь вошла в семью Брюс, случилось событие, имевшее катастрофические последствия для цветных людей. Раб Хэмлин, первый беглец, подпавший под действие нового закона, был выдан гончими псами Севера гончим псам Юга. Для цветного населения это явилось началом власти террора. Большой город продолжал жить в вихре сует, и не было ему дела до «кратких и простых деяний бедняков»[41]. Но в то время как высший свет внимал волнующему голосу Дженни Линд[42] в «Метрополитен-Холле», дрожащие голоса бедных преследуемых цветных людей возносились в му́ке и мольбе к Господу из церкви Сиона. Многие семьи, прожившие в этом городе по двадцать лет, теперь бежали. Многие бедные прачки, которые тяжким трудом скопили себе на уютный дом, были вынуждены пожертвовать его обстановкой, торопливо распрощаться с друзьями и пытать счастья среди незнакомцев в Канаде. Не одной жене стала ведома тайна, доселе неизвестная: что муж ее – беглец и должен покинуть ее ради собственной безопасности. Что еще хуже, не один муж обнаружил, что его жена бежала из рабства много лет назад, а поскольку «ребенок следует положению матери», возлюбленных детей теперь дозволено законом хватать и увозить в рабство. Повсюду в скромных обиталищах воцарились ужас и страдания. Но какое дело было законодателям «господствующей расы» до крови, которая лилась из попранных ими сердец?

Когда Уильям проводил со мной последний вечер перед отъездом в Калифорнию, мы почти все время проговорили о несчастье, навлеченном на наш угнетенный народ принятием чудовищного закона, и еще ни разу я не видела, чтобы он проявлял такую озлобленность духа, такую резкую враждебность к нашим угнетателям. Он сам был свободен от действия закона, ибо бежал не из какого-нибудь рабовладельческого штата, а был привезен в свободные штаты хозяином. Но я подпадала – так же как и сотни умных и трудолюбивых людей, живших вокруг. Я теперь редко отваживалась выходить на улицы, а когда было необходимо выполнить поручение миссис Брюс или кого-нибудь из семьи, старалась по возможности пробираться закоулками. Какое это бесчестье для города, именующего себя свободным, что его обитатели, неповинные ни в каких преступлениях и стремящиеся добросовестно исполнять обязанности, обречены жить в таком непрестанном страхе и им некуда обратиться за защитой! Это положение вещей, разумеется, привело к появлению множества самодеятельных «комитетов бдительности». Каждый цветной и каждый друг этой преследуемой расы держал глаза широко раскрытыми. Каждый вечер я внимательно изучала газеты, чтобы узнать, какие южане зарегистрировались в отелях. Я делала это ради самой себя, думая, что молодая хозяйка и ее муж могут оказаться в этих списках; я также желала при необходимости делиться сведениями с другими, ибо, как сказал пророк Даниил, «многие прочитают… и умножится ве́дение»[43].

Я всегда была рада видеть или слышать любого, кому удалось спастись из черной бездны, и особенно обрадовалась встрече с ним на земле Севера, хотя уже и перестала называть ее свободной.

Здесь будет кстати одно из моих южных воспоминаний, о котором я кратко расскажу. Я была немного знакома с рабом по имени Люк, который принадлежал богатому человеку в нашей округе. Его хозяин умер, оставив сына и дочь наследниками огромного состояния. При разделе рабов Люка включили в сыновью долю. Молодой хозяин пал жертвой пороков и, когда поехал на Север завершать образование, пороки прихватил с собой. Его привезли домой с отнявшимися из-за неумеренно беспутного образа жизни конечностями. Люк был назначен прислуживать прикованному к постели хозяину, чьи деспотические привычки усиливала досада на собственную беспомощность. Он держал рядом воловью плеть и за самые незначительные оплошности приказывал слуге обнажить спину, встать на колени рядом с диваном и сек его, пока не обессиливал. В иные дни Люку не дозволялось надевать ничего, кроме рубахи, дабы быть всегда готовым к порке. Если он оказывал малейшее сопротивление, для исполнения наказания посылали за городским констеблем, и Люк на собственном опыте узнал, насколько больше следует бояться сильной руки констебля, чем сравнительно слабой хозяйской. Рука тирана постепенно слабела и наконец отнялась; и тогда услуги констебля стали пользоваться постоянным спросом. Тот факт, что паралитик был полностью на попечении Люка, а ходить за ним надо было, как за малым младенцем, отнюдь не вызывал благодарности или сочувствия к бедному рабу; напротив, это, казалось, лишь усиливало раздражительность и жестокость. Пока он лежал в постели униженной развалиной, лишенный всякой мужественности, ему приходили в голову самые странные деспотические прихоти, и если Люк не повиновался приказам, то сразу посылали за констеблем. Некоторые из прихотей имели натуру слишком грязную, чтобы о них говорить. Когда я бежала из неволи, Люк по-прежнему оставался прикован к ложу жестокого и отвратительного мерзавца.

Однажды меня попросили выполнить поручение миссис Брюс. Я, как обычно, торопливо пробиралась задворками и вдруг увидела приближавшегося ко мне молодого человека, чье лицо показалось знакомым. Когда он подошел ближе, я узнала Люка. Я всегда была рада видеть или слышать любого, кому удалось спастись из черной бездны, и особенно обрадовалась встрече с ним на земле Севера, хотя уже и перестала называть ее свободной. Я, прекрасно помнившая, какое безрадостное чувство охватывает человека среди незнакомцев, подошла к Люку и сердечно поприветствовала его. Поначалу он меня не узнал, но, когда я назвалась, вспомнил и меня, и мою историю. Я рассказала о законе о беглых рабах и спросила, неужели он не знает, что ныне Нью-Йорк – город похитителей людей.

Он ответил:

– Дак я-то не так сильно рискую, как ты. Я от перекупщика сбежал, а ты – от массы. Они, перекупщики эти, не станут тратить денежки да время и тащиться сюда за беглыми, если не знают, что дело верное. А я тебе так скажу: им меня не видать, как своих ушей. Слишком много лиха хлебнул этот черномазый дома, чтобы дать им себя споймать!

Потом Люк рассказал о полученном им совете и о дальнейших планах. Я спросила, хватит ли у него денег, чтобы добраться до Канады.

– Еще как, – ответил он. – Я уж позаботился. Целыми днями вкалывал на этих клятых белых, а получал одни пинки да кандалы. Вот и подумал: этот черномазый имеет право взять денежки, чтоб добраться до свободных штатов. Массе Генри смерти только ленивый не желал, а когда он помер, я знал, что дьявол за ним придет, а денежки-то с собой не заберет. Вот я и взял немного его бумажек и сунул их в карман старых штанов. И когда его закопали, этот черномазый попросил себе те старые штаны, и ему их отдали! – Он тихонько хмыкнул и добавил: – Смекаешь? Я ж их не стибрил; они мне их сами дали. Уж как извернуться-то пришлось, чтобы перекупщик их не нашел – но ведь не нашел же!

Отличный пример того, какое нравственное чувство воспитывается рабством. Когда у человека год за годом крадут его заработки и закон санкционирует и поддерживает кражу, можно ли рассчитывать, что раб будет более чтить честность, чем чтит ее хозяин, который его грабит? Я была человеком до некоторой степени просвещенным, но, признаюсь, согласна с бедным, невежественным, настрадавшимся Люком, полагавшим, что у него было право на эти деньги как на часть невыплаченных заработков. Он незамедлительно отправился в Канаду, и с тех пор я о нем не слышала.

Всю ту зиму я прожила в состоянии тревоги. Выводя детей подышать свежим воздухом, я пристально вглядывалась в лица встречных. Меня страшило приближение лета, того сезона, когда змеи и рабовладельцы выползают греться на солнце. Я, в сущности, была в Нью-Йорке рабыней, так же подпадавшей под законы о рабстве, как и в любом рабовладельческом штате. Странное несоответствие для штата, именующего себя свободным!

Весна вернулась, и я получила с Юга предупреждение, что доктор Флинт знает о моем возвращении на прежнее место и занимается приготовлениями к поимке. Впоследствии я узнала, что мою одежду и одежду детей миссис Брюс описал ему один из тех северных подручных, которых рабовладельцы нанимают для своих низменных целей, а потом насмехаются над их алчностью и гнусной услужливостью.

Я сразу же сообщила миссис Брюс об угрозе, и она приняла меры для моей безопасности. На пост няньки невозможно было найти замену сразу, и эта великодушная, милосердная леди предложила мне увезти ее ребенка. Для меня это было утешением, ибо сердцу не хочется оказаться разом оторванным от всех, кого оно любит. Но сколь немногие матери согласились бы на то, чтобы их собственное дитя сделалось беглецом ради бедной, загнанной няньки, на которую законодатели страны спустили гончих псов! Когда я заговорила о жертве, которую она приносит, лишая саму себя общества своего милого сына, она ответила:

– Тебе лучше, чтобы малыш был с тобой, Линда, ибо если нападут на твой след, то будут обязаны доставить ребенка ко мне, а тогда, если найдется хоть малейшая возможность спасти тебя, ты будешь спасена.

У леди был очень богатый родственник, благородный во многих отношениях джентльмен, но аристократ по рождению и рьяный сторонник рабства. Он попрекнул ее тем, что она привечает беглую рабыню, сказал, что она нарушает законы страны, и спросил, осознает ли, какое ей грозит наказание. Она ответила:

– Я прекрасно это осознаю. Тюремное заключение и тысяча долларов штрафа. Позор моей стране за то, что это так! Я готова понести наказание. Я скорее отправлюсь в тюрьму штата, чем позволю забрать бедную жертву из моего дома, чтобы увезти ее обратно в рабство.

«Я скорее отправлюсь в тюрьму штата, чем позволю забрать бедную жертву из моего дома, чтобы увезти ее обратно в рабство».

Благородное сердце! Отважное сердце! Слезы наворачиваются на глаза, когда я пишу о ней. Да вознаградит эту женщину Бог всех беспомощных за ее сочувствие к моему преследуемому народу!

Меня отослали в Новую Англию, где мне дала приют жена сенатора, о которой я всегда буду вспоминать с благодарностью. Ее супруг, почтенный джентльмен, не пожелал проголосовать за закон о беглых рабах, как сделал сенатор из «Хижины дяди Тома»; напротив, он решительно возражал против него, однако был под его влиянием в достаточной мере, чтобы опасаться моего присутствия в доме и позволить затянуть его надолго. Так что меня отослали в деревню, где я вместе с ребенком оставалась еще месяц. Когда стало казаться, что эмиссары доктора Флинта потеряли мой след и временно отказались от погони, я вернулась в Нью-Йорк.

XLI

Наконец-то свободна

Миссис Брюс и все члены ее семьи проявляли ко мне чрезвычайную доброту. Я была благодарна за сыпавшиеся на мою долю блага, однако мне не всегда удавалось сохранять жизнерадостную мину. Я никому не причиняла вреда; напротив, делала столько добра, сколько могла на свой скромный лад; однако каждый раз, выходя вдохнуть Божьего воздуха, я не могла сдержать сердечного трепета. Это было жестоко, и невозможно думать, что такое положение вещей может быть правильным для цивилизованной страны.

Время от времени я получала весточки от доброй старой бабушки. Сама она была неграмотна, но нанимала других писать за нее. Далее следует выдержка из одного из ее последних писем:

Дорогая дочь, не могу надеяться свидеться с тобою на земле, но молюсь Богу, чтобы Он свел нас там, где боль больше не будет терзать мое слабое тело, где больше не будет скорби и разлуки с детьми. Бог обещал нам это, если мы будем верны до конца. Старость и слабое здоровье ныне лишают меня возможности ходить в церковь; но Бог со мною здесь, дома. Благодари своего брата за его доброту. Люби его крепко и вели ему помнить Творца во дни его юности и стремиться встретиться со мной в царствии Отца. Передавай мою любовь Эллен и Бенджамину. Не бросай его. Вели ему от меня быть добрым мальчиком. Стремись, дитя мое, воспитать их как детей Божьих. Да защитит Он тебя и да позаботится о тебе, такова молитва твоей любящей старой матери.

Эти письма и веселили, и печалили меня. Я всегда радовалась, получая весточки от доброй, верной старой подруги моей несчастливой юности; но ее послания, полные любви, заставляли сердце жаждать свидания с нею, пока ее не забрала смерть, и я оплакивала невозможность. Через несколько месяцев после возвращения из Новой Англии я получила письмо, в котором она писала: «Доктор Флинт умер. Он оставил опечаленную семью. Бедный старик! Надеюсь, он примирился с Богом».

Я вспомнила, как доктор обманом лишил бабушку денег, заработанных трудом и по́том, которые она давала взаймы хозяйке; как он пытался обманом лишить ее свободы, которую обещала хозяйка, и как преследовал ее детей, – и подумала про себя, что она была лучшей христианкой, чем я, если сумела полностью простить его. Сказав, что весть о смерти прежнего хозяина смягчила мои чувства к нему, я покривила бы душой. Есть грехи, которые не похоронит даже могила. Этот человек был ненавистен мне, когда был жив, а память о нем ненавистна и сейчас.

Сказав, что весть о смерти прежнего хозяина смягчила мои чувства к нему, я покривила бы душой.

Его отбытие из этого мира не уменьшило нависшей надо мною опасности. Он грозил бабушке, что его наследники будут держать меня в рабстве и тогда, когда его не станет, что я не буду свободна, пока жив хотя бы один из его детей. Что до миссис Флинт, мне приходилось видеть ее и после более тяжелых потерь, чем та, которой, по моему разумению, явилась для нее смерть мужа, ибо она похоронила нескольких детей; однако я ни разу не замечала, чтобы ее сердце от этого смягчилось. Доктор умер в расстроенных денежных обстоятельствах и мало что завещал наследникам, если не считать той собственности, до которой он был не в силах дотянуться. Я прекрасно сознавала, чего стоит ожидать от семейства Флинтов, и страхи подтвердились письмом с Юга, призывавшим меня быть настороже, поскольку миссис Флинт открыто заявила, что ее дочь не может позволить себе потерять такую ценную рабыню, как я.

Я пристально следила за приезжающими с Юга через газеты, но однажды вечером в субботу, будучи очень занята, забыла просмотреть «Ивнинг Экспресс», как делала обычно. Я спустилась за газетой в гостиную ранним утром и обнаружила, что слуга собирается ее сжечь. Я забрала газету и изучила список прибывших. Читатель, если ты никогда не был рабом, то не сможешь вообразить острое ощущение страдания, пронзившее сердце, когда я прочла имена мистера и миссис Додж, остановившихся в гостинице на Кортленд-стрит. Гостиница была третьеразрядной, и это обстоятельство убедило меня в истинности долетевших слухов о том, что они ограничены в средствах и нуждаются в моей ценности – в том выражении, в каком они понимали эту ценность; а именно – в долларах и центах.

Я поспешила с газетой к миссис Брюс. Ее сердце и объятия всегда были открыты для любого человека в беде, и она неизменно тепло сострадала моим бедам. Невозможно было понять, насколько близок враг. Он мог ходить мимо нашего дома, пока мы спали. Он мог в этот самый момент поджидать в засаде, чтобы броситься на меня, если я отважусь выйти за дверь. Я никогда не видела мужа молодой хозяйки и поэтому не смогла бы отличить его от других незнакомцев. Было поспешно отдано распоряжение закладывать экипаж, и, плотно занавешенная вуалью, я последовала за миссис Брюс, снова взяв в изгнание ее дитя. После разнообразных поворотов, пересечений и петель по собственным следам карета остановилась у дома одной из подруг миссис Брюс, где меня любезно приняли. Миссис Брюс сразу же вернулась домой, чтобы проинструктировать домашних, что им говорить, если кто-нибудь придет с расспросами обо мне.

Повезло, что вечернюю газету не сожгли до того, как мне представилась возможность изучить список прибывших. Вскоре после возвращения миссис Брюс домой несколько людей пришли разузнать обо мне. Один спрашивал обо мне, другой – о моей дочери Эллен, а третий сказал, что у него при себе письмо от бабушки, которое ему поручили вручить лично.

Им говорили:

– Она жила здесь прежде, но уехала.

– Давно ли?

– Не могу знать, сэр.

– Вы знаете, куда она направилась?

– Не знаю, сэр.

И двери закрывались.

Этот мистер Додж, который претендовал на меня как на свою собственность, прежде был янки-разносчиком на Юге; потом стал торговцем и, наконец, заделался рабовладельцем. Он сумел втереться в так называемое «высшее общество» и жениться на мисс Эмили Флинт. Между ним и ее братом произошла ссора, и брат отхлестал его плетью. Это привело к семейной вражде, и он предложил жене переехать в Виргинию. Доктор Флинт не оставил ему никакой недвижимости, а его собственные средства были ограничены, в то время как жена и дети зависели от его заработков. При этих обстоятельствах вполне естественно, что он приложил все усилия, стараясь прикарманить меня.

У меня был цветной друг, мужчина из одного со мною городка, в котором я была уверена, как в себе самой. Я послала за ним и рассказала, что мистер и миссис Додж прибыли в Нью-Йорк. Я попросила его заглянуть к ним, чтобы расспросить о друзьях на Юге, с которыми семейство доктора Флинта было хорошо знакомо. Он решил, что это будет вполне благопристойный предлог, и согласился. После отправился в гостиницу и постучался в дверь номера мистера Доджа, которую открыл сам джентльмен и ворчливо спросил:

– Что привело тебя сюда? Откуда ты узнал, что я в этом городе?

– О вашем прибытии написала вечерняя газета, сэр, и я заглянул, чтобы расспросить миссис Додж о моих друзьях на родине. Я и не предполагал, что это может кого-то оскорбить.

– Где та негритянка, которая принадлежит моей жене?

– Какая негритянка, сэр?

– Ты прекрасно знаешь! Я имею в виду Линду, которая сбежала с плантации доктора Флинта несколько лет назад. Осмелюсь предположить, что ты ее видел и знаешь, где она.

– Да, сэр, я ее видел и знаю, где она. Вам ее не достать, сэр.

– Скажи мне, где она, или приведи ко мне, и я дам тебе шанс купить ее свободу.

– Не думаю, что от этого будет какой-то толк, сэр. Я слышал, что она скорее отправится на край света, чем станет платить какому бы то ни было мужчине или женщине за свою свободу, поскольку считает, что имеет на нее право. Кроме того, она не могла бы этого сделать, даже если бы захотела, поскольку потратила сбережения на образование детей.

Я устала бегать с места на место. За мной охотились половину жизни, и казалось, охота никогда не кончится.

Это очень рассердило мистера Доджа, и разговор продолжился на повышенных тонах. Мой друг опасался приходить в дом, где я жила, но позднее в тот день я получила записку. Я и прежде полагала, что они приехали с Юга зимой не ради увеселительной прогулки, а теперь природа их дела прояснилась окончательно.

Миссис Брюс пришла ко мне и стала уговаривать следующим же утром уехать из города. Она сказала, что за ее домом следят и, вполне возможно, найдут подсказки касательно моего местонахождения. Я отказалась последовать ее совету. Она умоляла с серьезностью и теплотой, которые должны были растрогать мое сердце, но я пребывала в озлобленном и мрачном настроении. Я устала бегать с места на место. За мной охотились половину жизни, и казалось, охота никогда не кончится. Я жила в этом огромном городе, невиновная ни в каком преступлении, но не решалась помолиться Богу ни в одной церкви. Донесся звук колоколов, звонивших к обедне, и я с презрительным сарказмом обронила:

– Интересно, проповедники нынче выбрали темой «Господь помазал меня… проповедовать пленным освобождение и узникам открытие темницы»[44]? Или будут проповедовать от стиха «Во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними»[45]?

Угнетенные поляки и венгры могли найти безопасное убежище в этом городе; Джон Митчелл был волен объявлять в городской ратуше, что мечтает о «плантации, густонаселенной здоровыми неграми»; но я, угнетаемая американка, сидела в четырех стенах, не смея показать лицо. Прости, Боже, те черные и горькие мысли, коим я предавалась в тот воскресный день! Писание гласит: «Притесняя других, мудрый делается глупым»[46], – а мне было далеко до мудрости.

Мне донесли, что, по словам мистера Доджа, его жена никогда не подписывала отказа от своего права на моих детей, и, если ему не удастся достать меня, он заберет их. Эти слова поднимали бурю в моей душе сильнее всего прочего. Бенджамин был с дядей Уильямом в Калифорнии, но невинная маленькая дочь приехала на каникулы ко мне. Я вспомнила о том, чего натерпелась в рабстве в ее возрасте, и сердце сделалось подобно сердцу тигрицы, когда охотник пытается поймать ее детенышей.

Милая миссис Брюс! Я до сих пор как наяву вижу выражение ее лица, когда она отвернулась, расстроенная моим упрямством. Видя, что доводы ее не находят отклика, она подослала Эллен уговаривать меня. Когда пробило десять вечера, а Эллен все еще к ней не вернулась, эта бдительная и неутомимая женщина обеспокоилась. Она приехала к нам в экипаже, привезя сундук со всем необходимым для дороги, ибо верила, что на сей раз я прислушаюсь к доводам рассудка. Я уступила, как и следовало сделать прежде.

На следующий день мы с малышом пустились в путь, снова направляясь в Новую Англию, несмотря на бушевавшую метель. По приезде я получала письма из «града беззаконного», адресованные на вымышленное имя. Через пару дней пришло письмо от миссис Брюс, в котором она сообщала, что новый хозяин продолжает искать меня и она намерена положить конец этому преследованию, выкупив мою свободу. Я была благодарна за доброту, которой было продиктовано это предложение, но оно вызвало у меня не такие приятные чувства, как можно было ожидать. Чем более просвещенным становился мой ум, тем труднее было считать себя предметом собственности, и уплата денег людям, которые так жестоко притесняли меня, казалось, лишала мои страдания ореола победы. Я написала миссис Брюс, благодаря ее, но прибавила, что продажа одним владельцем другому слишком уж напоминает рабство, что такое важное обязательство не так легко отменить и что я предпочитаю отправиться к брату в Калифорнию.

Без моего ведома миссис Брюс наняла в Нью-Йорке одного джентльмена для переговоров с мистером Доджем. Он предложил уплатить триста долларов наличными, если мистер Додж продаст меня и даст обязательство отныне и впредь отказаться от всех притязаний на меня или моих детей. Тот, кто называл себя моим хозяином, сказал, что столь незначительное предложение за столь ценную служанку звучит как насмешка. Джентльмен, нанятый миссис Брюс, ответил: «Вам виднее, сэр. Если откажетесь от этого предложения, вообще ничего не получите, ибо у этой женщины есть друзья, которые вывезут ее и детей из страны».

Мистер Додж рассудил, что лучше синица в руках, чем журавль в небе, и согласился на выставленные условия. Следующей почтой я получила такое краткое письмо от миссис Брюс: «Я рада сообщить тебе, что деньги за твою свободу были выплачены мистеру Доджу. Завтра же возвращайся домой. Мне не терпится увидеть тебя и моего милого малютку».

Пока я читала эти строки, разум кипел. Джентльмен, стоявший подле меня, сказал: «Это правда, я сам видел купчую». Купчую! Эти слова поразили меня, как удар. Значит, я наконец-то продана! Человек продан в свободном городе Нью-Йорке! Купчая зарегистрирована, и будущие поколения узнают из нее, что женщины были предметом незаконной торговли в Нью-Йорке в конце девятнадцатого столетия существования христианской религии. Возможно, впоследствии она окажется полезным документом для историков, изучающих развитие цивилизации в Соединенных Штатах. Я прекрасно знаю цену этого документа, но, как бы я ни любила свободу, мне не нравится смотреть на него. Я глубоко благодарна великодушной подруге, которая эту свободу выкупила, но презираю негодяя, который потребовал платы за то, что никогда не принадлежало по праву ни ему, ни его близким.

Я возражала против выкупа моей свободы, однако должна признать, что, когда это было сделано, тяжкое бремя спало с моих усталых плеч. Возвращаясь в поезде домой, я больше не боялась открыть лицо и смотреть на прохожих. Мне следовало бы порадоваться даже встрече с самим Дэниелом Доджем – вот бы он увидел и узнал меня, чтобы посетовать на неудачные обстоятельства, понудившие его продать меня за три сотни долларов!

Я глубоко благодарна великодушной подруге, которая эту свободу выкупила, но презираю негодяя, который потребовал платы за то, что никогда не принадлежало по праву ни ему, ни его близким.

Когда я прибыла домой, моя благодетельница заключила меня в объятия, и наши слезы смешались. Вернув себе способность говорить, она сказала:

– О Линда, я так рада, что все это закончилось! Ты писала мне, что у тебя такое чувство, будто переходишь от одного владельца к другому. Но я купила тебя не ради твоих услуг! Я сделала бы то же самое, даже если бы ты завтра отплывала в Калифорнию. По крайней мере, тогда я радовалась бы тому, что ты покидаешь меня свободной женщиной.

Сердце было переполнено чувствами. Я вспоминала, как бедный отец пытался выкупить меня, когда я была маленькой девочкой, и как его постигло разочарование. Я надеялась, что его дух теперь порадовался. Я вспоминала, как в последующие годы добрая старая бабушка откладывала заработанные деньги, чтобы выкупить меня, и как часто ее планы оказывались разрушены. О, эта верная, любящая душа запрыгала бы от радости, если бы могла увидеть меня и моих детей теперь, когда мы были свободны! Мои родственники потерпели неудачу во всех усилиях, но Бог привел мне друга среди незнакомцев, друга, который вручил мне драгоценный, давно желанный дар. Друг! Это распространенное слово, которым часто бросаются легкомысленно. Как и другие хорошие и прекрасные вещи, его можно запятнать небрежным обращением; но, когда я называю миссис Брюс своим другом, это слово для меня свято.

Бабушка дожила до того дня, когда смогла порадоваться моей свободе; но вскоре после этого пришло письмо с черной печатью. Она ушла туда, где «беззаконные перестают наводить страх, и отдыхают истощившиеся в силах».

Прошло некоторое время, и с Юга прислали газету, содержавшую краткий некролог дяди Филиппа. Это был единственный известный мне случай, когда такая честь была оказана цветному. Некролог написал один из его друзей, и в нем были такие слова: «Ныне, когда его сразила смерть, его называют хорошим человеком и ценным гражданином; но что в панегириках чернокожему, когда очи его закрылись для мира сего? Хвала людская не нужна, чтобы обрести покой в царстве Божием». Значит, они называли цветного гражданином! Сколь странные слова для тех мест!

Читатель, моя история завершается свободой – а не, как обычно, свадьбой. Я и мои дети ныне свободны! Мы свободны от власти рабовладельцев так же, как белые люди на Севере, и, хотя это значит не так уж много в сравнении с моими идеями, в моем положении это огромное улучшение. Мечта моей жизни еще не сбылась. Я не живу со своими детьми в собственном доме, я по-прежнему мечтаю о домашнем очаге, сколь угодно скромном. Я желаю этого ради детей, как и ради себя самой. Но Бог так распоряжается обстоятельствами, что я по-прежнему остаюсь со своим другом, миссис Брюс. Любовь, долг, благодарность привязывают меня к ней. Это честь – служить той, которая жалеет мой притесняемый народ и вручила мне и моим детям бесценный дар свободы.

Мне во многих отношениях больно вспоминать страшные годы, которые я провела в неволе. Я бы с радостью позабыла их, если бы могла. Однако эти мрачные воспоминания не полностью лишены утешения – ибо с ними приходит и нежная память о доброй старой бабушке, словно легкие пушистые облачка, плывущие над темным и бурным морем.

Приложение

Следующее заявление составлено Эми Пост, членом Общества Друзей[47] в штате Нью-Йорк, известной и уважаемой друзьями бедных и угнетенных. Как уже говорилось на предшествующих страницах, автор сочинения провела некоторое время под ее гостеприимным кровом.

L.M.C.

Автор этой книги – моя подруга, которую я высоко ценю. Если бы читатели знали ее так, как знаю я, они непременно глубоко сострадали бы ее истории. Она была возлюбленным членом нашей семьи почти весь 1849 год. Ее представил нам ее любящий и честный брат, который прежде поведал о некоторых почти невероятных событиях из жизни сестры. Я сразу же прониклась большим участием к Линде, ибо внешность ее оказалась весьма располагающей, а манеры указывали на замечательную тонкость чувств и чистоту помыслов.

По мере развития нашей дружбы она время от времени рассказывала некоторые случаи из своего горького опыта рабыни. Хотя ею двигала естественная жажда человеческого сочувствия, она проходила через крещение страданием, пересказывая мне испытания в частных конфиденциальных беседах. Бремя воспоминаний отягощало ее дух – от природы добродетельный и утонченный. Я неоднократно уговаривала ее согласиться на публикацию этого повествования, ибо мне казалось, оно побудит людей к более упорной работе ради освобождения из рабства миллионов, по-прежнему остающихся в этом сокрушительном для души положении, которое было столь нестерпимым для нее. Но чувствительный дух сторонился публичности. Она говорила: «Вы знаете, женщине намного легче нашептать о жестоких несправедливостях на ухо дорогой подруге, чем записать рассказ о них и дать прочесть всему миру». Даже разговаривая со мной, она так рыдала и переживала такие душевные мучения, что ее история казалась мне слишком сакральной, чтобы выманивать из нее подробности любознательными вопросами. Я предоставила ей рассказывать столько, сколько она решала сама. И все же я твердила, что это ее долг – опубликовать воспоминания ради того блага, которое они могут принести; и наконец она взялась за эту задачу.

Бремя воспоминаний отягощало ее дух – от природы добродетельный и утонченный.

Пробыв рабыней столь большую часть жизни, она не получила полного образования; ей приходится зарабатывать на жизнь собственным трудом, и она неустанно трудится, чтобы обеспечить образование детям. Несколько раз она была вынуждена оставлять места службы, скрываясь от «охотников за головами» нашей страны; но она боролась со всеми препятствиями и преодолела их. Окончив же труды дневные, тайно и осторожно, при полуночном светильнике вела правдивую летопись своей полной событий жизни.

Сей «имперский штат»[48] – не лучшее убежище для угнетенных, но здесь, благодаря усилиям великодушного друга, после преодоления тревог, смятения и отчаяния, была наконец обеспечена свобода Линды и ее детей. Она благодарила за этот дар, однако мысль о том, что ее купили, всегда тяготила душу, которая не могла признать себя рабыней. Вскоре после того, как это свершилось, она писала нам: «Благодарю вас за добрые выражения в связи с обретением мною свободы; но свобода, которая была у меня до выплаты денег, была дороже. Ту свободу даровал Бог; но человек положил образ Божий на весы и уравнял его с ничтожной суммой в три сотни долларов. Я служила за свободу столь же верно, как Иаков служил за Рахиль. Под конец он обладал большой собственностью; но меня лишили победы, я была принуждена сложить с себя венец, чтобы избавиться от тирана».

Ее история, составленная ею самой, не может не заинтересовать читателя. Это печальная иллюстрация состояния нашей страны, которая похваляется цивилизованностью, при этом вводя законы и обычаи, которые делают события настоящего невероятнее любых вымыслов прошлого.

Эми Пост

Рочестер, Нью-Йорк, 30 октября 1859 года

Следующее свидетельство составлено мужчиной, который ныне является респектабельным цветным гражданином Бостона.

L.M.C.

Повествование сие содержит случаи столь необыкновенные, что, несомненно, многие люди, которым оно попадется на глаза, будут готовы уверовать, будто оно расписано столь яркими красками, дабы служить некой особой цели. Но, как бы ни расценили его недоверчивые, я знаю, оно полно живой правды. Я был хорошо знаком с написавшей его женщиной с самого детства. Обстоятельства, пересказанные в истории, прекрасно мне известны. Я знал о том, как с нею обращался хозяин; знал о тюремном заключении ее детей, об их продаже и освобождении; о семилетнем пребывании в тайном убежище и о последующем побеге на Север. Я ныне являюсь жителем Бостона и живым свидетелем истинности сего интересного повествования.

Джордж М. Лоутер

Примечания

1

Война за независимость США (1775–1783), которая в американской литературе чаще называется Американской революцией.

2

Евангелие от Марка, 12:31.

3

Евангелие от Луки, 6:31.

4

С англ. the evil days to come; Екклесиаст 12:1, в Елизаветинской библии «дние злобы твоея», в Синодальном переводе – «тяжелые дни».

5

Причастие.

6

Massa (англ.) – искаж. от master, хозяин.

7

64 км.

8

При натирании ртутью медь приобретает серебристый цвет, и ее можно выдать за серебро.

9

Евангелие от Матфея, 23:27.

10

Евангелие от Луки, 22:42.

11

Полный текст звучит так: «Когда заключен законный брак, дети следуют (юридическому положению) отца; зачатый вне брака следует (юридическому положению) матери», цит. из кн. «Дигесты Юстиниана». Поскольку браки между рабами и между свободнорожденными не считались полностью законными, дети от таких браков законнорожденными не считались.

12

Линия Мэйсона – Диксона – это граница, которая накануне Гражданской войны в Америке отделяла рабовладельческие штаты от свободных, южную часть страны от северной.

13

Деяния Апостолов, 17:26.

14

3 км.

15

Цитата из стихотворения Томаса Кэмпбелла «Радости надежды».

16

Из стихотворения Т. Томкинс.

17

6-8 км.

18

48 км.

19

К Ефесянам, 6:5.

20

Имеется в виду книга Неемии Адамса (South-side View of Slavery), в которой он восхвалял рабство как институт, «благотворный для религиозного характера негров», – один из нескольких весьма спорных трудов, подвергнутых сразу после публикации жесткой критике.

21

9 м.

22

10 км.

23

20 км.

24

Иов, 3:17–18.

25

1,3 кг.

26

Единица измерения объема – примерно 26 литров.

27

164 см.

28

Змеиный яд – сильная кислота, и ей противодействуют сильными щелочами, такими как поташ, аммиак и т. д. Индейцы привыкли прикладывать к укусам мокрую золу или погружать конечность в крепкий щелок. Белые рабочие, прокладывающие железнодорожные пути в изобилующих змеями местах, часто носят с собой в качестве противоядия нашатырь.

29

«Дайте мне свободу – или дайте мне смерть!» – известная фраза Патрика Генри, одного из отцов-основателей США, произнесенная им в речи на виргинском совете перед началом Войны за независимость.

30

4,8 км.

31

2,7 м в длину и 2,1 в ширину.

32

0,9 м в высоту.

33

2,5 × 2,5 см.

34

Афроамериканский праздник, называемый в разных источниках Johnkannaus, Jonkonnu, John Coonah или John Canoe, приходящийся на рождественскую неделю, практически не встречался в северных штатах, но был широко распространен в рабовладельческих общинах, в частности на Ямайке и островах Карибского моря.

35

Чарраска – народный инструмент из челюстной кости лошади, осла или мула.

36

Партия, оппозиционная демократической, существовавшая в 1832–1856 гг. и длительное время занимавшая место в двухпартийной американской политической системе.

37

Первый роскошный нью-йоркский отель, открывшийся в 1836 г. и просуществовавший до 1926 г.

38

Шиллинг – общее название ряда западноевропейских монет, а также денежная единица ряда стран XX века.

39

Город на востоке штата Нью-Йорк на реке Гудзон.

40

Амелия Матильда Мюррей – британская писательница, ботаник и придворная дама. Автор четырех книг, из них одна – «Письма из Соединенных Штатов, Кубы и Канады» – написана в защиту рабства.

41

Цит. из стихотворения Томаса Грея «Элегия на сельском кладбище».

42

Енни Линд (Женни или Дженни – англизированный вариант) – шведская оперная певица, сопрано, прозванная «шведским соловьем», одна из самых известных певиц XIX века.

43

Книга пророка Даниила, 12:4.

44

Исаия, 61:1.

45

Евангелие от Матфея, 7:12.

46

Екклесиаст, 7:7.

47

Квакеры, официальное самоназвание «Религиозное общество Друзей», христианское протестантское движение, боровшееся, в частности, за отмену рабства.

48

Прозвище Нью-Йорка.

Content

Харриет Джейкобс
Я родилась рабыней
Подлинная история рабыни, которая осмелилась чувствовать себя человеком

Предисловие автора

Предисловие редактора

I Детство

II Новые хозяин и хозяйка

III Новый год у рабов

IV Раб, который осмелился чувствовать себя человеком

V Испытания девичества

VI Ревнивая хозяйка

VII Возлюбленный

VIII Какие мысли внушают рабам о Севере

IX Зарисовки о соседях-рабовладельцах

X Гибельный рубеж в жизни девушки-рабыни

XI Новая связь с жизнью

XII Страх бунта

XIII Церковь и рабство

XIV Еще одна связь с жизнью

XV Продолжение преследований

XVI Сцены на плантации

XVII Побег

XVIII Месяцы опасностей

XIX Дети проданы

XX Новые смертельные опасности

XXI Тайное убежище

XXII Рождественские празднества

XXIII По-прежнему в заключении

XXIV Кандидат в конгресс

XXV Состязание в хитрости

XXVI Важное время в жизни моего брата

XXVII Новое место назначения для детей

XXVIII Тетушка Нэнси

XXIX Приготовления к побегу

XXX На Север

XXXI Происшествия в Филадельфии

XXXII Встреча матери и дочери

XXXIII Обретенный дом

XXXIV И снова старый враг

XXXV Предубеждение против цвета кожи

XXXVI На волосок от гибели

XXXVII Поездка в Англию

XXXVIII Новые приглашения на Юг

XXXIX Признание

XL Закон о беглых рабах

XLI Наконец-то свободна

Приложение

Примечания