Юрий Петрович Тюрин

Выбор странствий

Тема рассказов Ю. Тюрина - непреходящая ценность культурного наследия русского народа, чьи плодотворные традиции сохраняют свою жизненность для наших современников.

«Выбор странствий» - своеобразный лирический дневник, рассказывающий об истории культуры центральных областей России.

Юрий Тюрин

ВЫБОР СТРАНСТВИЙ

«Московский рабочий»

1981 г.

Тюрин Ю. П.

Тб8 Выбор странствий.- М.: Моск. рабочий, 1981.- 192 с.

70302-150

Т_________213-81, 4702010200 Р2

MI72(03)-81

(c) Издательство «Московский рабочий», 1981 г.

Я вас уверяю честью, что ни за что на свете я не захотел бы ни переменить своего отечества, ни иметь другой истории, как историю наших предков.

А. С. Пушкин. Из черновика письма к Чаадаеву, 1836

В СССР памятники истории и культуры являются достоянием народа.

Закон об охране и использовании памятников истории и культуры

ОТ АВТОРА

С чего начинать свои «полезные странствия»?

Перед каждым, кто пытается ответить на этот, далеко не риторический, вопрос, возникает определенная трудность. Ибо помимо сознания, помимо так называемого «ума» (переходя на язык гуманитарных дисциплин), в познании Родины участвует сердце, необычно чуткая человеческая душа. Она-то и придает глубинное содержание нашему восприятию отчей земли, присоединяет к понятию «патриотизм» стойкую, действительно сердечную привязанность, окрашивая это понятие живыми красками непосредственного, личного опыта.

«Полученные чисто логическим путем положения ничего не говорят о действительности»,- учил Эйнштейн. Мнение великого физика выходит за границы теоретических принципов естествознания, науки об изучении объективных законов природы, и оно, это мнение проницательнейшего ума столетия, вдвойне применимо к проблемам, какие нам надлежит первоначально оговорить. Вот и Хомяков, философ середины XIX века, считал, что «жизнь всегда предшествует логическому сознанию и всегда остается шире его». И если кто-то, ничтоже сумняшеся, стал бы догматически отвечать на предложение рассмотреть - по возможности с исчерпывающей полнотой - этот самый вопрос: как постигнуть прошлое Родины, то в таком случае он, полагаю, напомнил бы человека, который хочет вычерпать море.

На вопрос этот давались многообразные ответы. Они получали право называться верными, но не единственно правильными. В данной книге речь, главным образом, идет о духовных, культурных ценностях России, Родины. Ценностях, существую щих поныне в виде замечательных архитектурных ансамблей, традиционных народных ремесел, экспонатов прославленных государственных музеев и небольших, созданных энтузиастами, как. например, в поселке Тарутино Калужской области.

Таким образом, мой ответ на вопрос: с чего начинается выбор странствий - также не является универсальным. Но, думается, он имеет право на существование, на свой лад отражая часть многогранного постижения Родины.

Книга, в частности, ставит целью показать непрерывность традиций в нашем многовековом художественном творчестве: зодчестве, живописи, прикладных искусствах, где гений многих поколений, тысяч людей, далеко не всех нам известных, проявил себя в полном, щедром великолепии, передал нам заветы новых открытий и свершений. Красота, созданная умельцами прошлого, не утеряла своего значения, жизненности, она не затерялась единицей храпения в архивах, а цветет на виду.

Но, чтобы хорошенько разглядеть ее, требуется усилие, внимание, даже - изучение. Следовательно, красоту эту надо искать, надо путешествовать.

Книга состоит из ряда рассказов, созданных в разное время, при различных обстоятельствах. Рассказов даже неоднородных но жанровым принципам, зато объединенных сходностью основных мыслей, очевидностью единого чувства 1 [1 Рассказ-путешествие «На поле Куликовом» подготовлен совместно с профессором Владимиром Васильевичем Сущенко].

Мне хотелось бы, чтобы сборник этих рассказов, небольших по объему, создал у читателя ощущение своеобразия различных уголков нашей Родины, прежде всего Подмосковья, где есть еще что изучать, не то что смотреть.

Хотя разговор ведется на примере нескольких центральных областей, не захватывая многочисленных культурных памятников Урала, Забайкалья, Северного Кавказа, древнего искусства Новгорода и Пскова, тем не менее питаю надежду передать, выразить основное - многообразие, самобытность более чем тысячелетней русской культуры, высокую оригинальность творческой силы народа, явленной на всем протяжении отечественной истории, па всем пространстве Русской земли.

Ограничение круга тем, памятников искусства имеет в данной книге свои причины. Далеко не во всех русских местах приходилось бывать, да и об увиденном далеко не всегда удавалось сказать, даже если это увиденное - храм, крепость или рукописная книга запоминалось надолго, впечатляло споим совершенством. Книга всего лишь приглашает к путешествиям - и только к тем памятникам, которые мне отлично знакомы, изучены за долгие-долгие годы странствий. Отнюдь не считая свою работу обобщающей, апологией «педагогического патриотизма», я передаю отрывки, фрагменты своего пути к приятию, пониманию Родины, моей России,- пути, до сих пор не законченного, потому что это понимание по существу своему - безмерно, не знает остановки, не терпит успокоенности, гнета академической мантии.

Но как бы мое познание России пи было несовершенно, оно составляет для меня жизненную необходимость, его стремлюсь разделить со своими близкими и друзьями. А вот сейчас делюсь им с читателем, наперед понимая, что мой дар полностью не насытит его ум и русское сердце.

Чувству Родины нельзя научиться, но нельзя не учить. Камень, за камнем вместе складываем мы здание, имя которому ~ любовь к России.

Наконец произнесено магическое слово «любовь». И если я должен был бы сказать, как ближе всего подойти к ответу на н тересугощий нас вопрос, я обратился бы к этому светлому слову.

Вот мой «катехизис»:

С чего начинается Родина? С любви к ней.

Тогда с чего начинается эта любовь? С познания Родины.

ДОРОГАМИ ПОДМОСКОВЬЯ-БЛИЖНЕГО И ДАЛЬНЕГО

ЗВЕНИ, ГОРОДОК!

…На каблуках моих сапог была родная пыль, а в кулаках зажата пригоршня родной земли.

Томас Вулъф

Есть изъяснимая, притягательная прелесть в паломничестве к небольшим старинным городам, разбросанным вокруг древних, но всеславных поныне Москвы, Владимира, Новгорода, Костромы, Ярославля, Калуги, Вологды, Пскова. Некогда игравшие весомую историческую роль, городки эти до сих пор напоминают о грозных, тревожных временах смут и набегов, о ратных подвигах русских ополченцев, дружинников удельных князей, напоминают о том титаническом труде, какой положен для сохранения России, укрепления, становления нашего теперешнего государства.

Скромные размеры подобных городов не должны вводить в заблуждение. Ибо надо представить относительно невеликие масштабы застроек далекого от нас времени (когда-то Дмитров, например, был одинаковых размеров с Москвой), помнить, как легко и удобно было тогда рубить дома из дерева, которое - при обилии отборного, дремучего краснолесья - не представляло никакой ценности, и насколько просто расправлялся огонь - случайный или от руки врагов - со всем обилием избяных посадов и клетских соборов. Каменное строительство было под силу лишь стольным или богатым для той эпохи центрам, так что сохранившиеся в некрупных ныне городах каменные палаты, церкви, даже высеченные из камня надгробия красноречивее слов говорят об историческом значении этих бывших княжьих «столов» и укрепленных пригородов…

Простой расчет: чем древнее каменные постройки города, тем правомернее говорить о его ранней, несомненно славной, истории. Белокаменные соборы, зубчатые крепостные стены, гармонически согласованные пролеты колокольных арок сразу бросаются в глаза при подходе к этим городкам, а потому облик города возникает разом, как беззвучный всплеск музыки, как многоцветно высвеченная декорация при торжественном, величаво-плавном поднятии занавеса.

Вспомните девятисотпятидесятилетний Суздаль, древние Юрьев-Польский, Старицу, Боровск, Переславль-Залесский, Тобольск или не менее древние Каргополь, Тутаев, или Владимир-Волынский на западе Украины, или старинный славянский центр на Десне Новгород-Северский - эти в большинстве своем бывшие уездные, а ныне районные города,- вспомните их чарующий облик, их планировку, интимный, доверительный сказ о себе этих городов-музеев…

Какое счастье, что таких заповедных, «норовистых» городов у нас щедрая россыпь. Счастье, что они, разбросанные волей истории по всей Руси, придают нежному лику ее неподдельное своеобразие, создают особенный ее национальный колорит, ведают нам об устойчивых вкусах градостроителей, даже о развитии торговых путей, о продвижении русских смельчаков на восток и север.

Порой вы случайно попадаете в такие города по каким-то неотложным делам, времени не хватает, надо торопиться, но я советую вам: не пропускайте мимо сердца сбереженных старинных городов, не спешите оставить их, оглянитесь, когда обступят вас бесценные свидетели русской истории. Побродите по улицам, зайдите в музей, вспомните именитых и безымянных предков, восстановите события прошлых лет…

Негаданно вас могут поразить спокойная, торжественная красота древнего здания, счастливо спасенная от времени, меча и огня; закуток бывшей торговой площади с непременными арками гостиных рядов; обрыв над рекой, где издавна собирались по выходным дням на прогулки,- да мало ли что способно поразить? Тайна особняка за чугунной витой оградой; бронзовый памятник в глубине темного парка; горка ядер во дворике краеведческого музея или безобидные жерла некогда смертоносных пушек, помнящих свист картечи при Калуге или Малоярославце, любой затейливый дымник; кружевная резьба наличников - те самые характерные мелочи, которые составляют «воздух», лицо города, на чьем веку сменилось не одно поколение: от «мизинных» людишек до современных жителей.

Не проезжайте без поклона и мимо старинного Звенигорода.

I

Окрестности Звенигорода, или, как изредка говорят, Звенигорье (чаще - Звенигородье, но это неуклюже), издавна называют Русской Швейцарией 1. Безусловно, есть тут доля преувеличения или, быть может, причудливой фантазии; зато неспроста название это оправдано традицией. Пусть те, кто видел бесконечный разлив северной Оби, ее рыбных проток, или таежную ширь Приамурья, или каменные иероглифы Ленских Столбов, воспетые ссыльным Бестужевым, удивленно пожмут плечами - зачем восторгаться верховьями мелководной реки Москвы, которая под стариннейшим валом звенигородского Городка производит впечатление поневоле скромное, камерное? Историческая река эта только набирает здесь силу, да она и не хочет казаться своенравней, чем есть. Зато как прекрасны ее песчаные отмели в оторочке немолчных сосен! Как чарующе для наших утомленных городской кутерьмой глаз ее быстрая, с подкрутом, вода мчит вдоль бесчисленных перекатов, за которыми немо разглядывают свои зыбкие отражения прибрежные ивняки!… [1 Это знали гитлеровцы. 20 ноября 1941 г. они разбросали (лживую, кстати) листовку: «Подмосковная Швейцария и знаменитая русская святыня - Звенигород взят немецкими войсками». Три километра отделяли фашистов от города, только не прошли они их].

Звенигорье сейчас, пожалуй, самая крупная и неизменно популярная зона отдыха под Москвой. Земля эта, где труд предков наших имеет тысячелетнюю традицию, все еще красна. Пусть ие помедлит па этом слове взгляд бдительного читателя - посмотрим на дело здраво. Ведь буквально рядом со Звенигородом, в какой-то полусотне километров, за чертой кольцевой автострады лежит гигантский город - один из самых крупных на земном шаре, да к тому же один из самых развитых индустриально. Москва опоясана чересполосицей подъездных путей, складов, депо, аэродромов, нефтехранилищ, заводов, мастерских, строительных площадок. Земля Подмосковья - на вес золота, тем паче земля обетованная, где есть чистая речка и березнячок, клин красно-ствольных сосен и ласковость поименных трав, где можно хоть раз в неделю отдохнуть душой.

До начала 20-х годов Звенигород не являлся железнодорожной станцией. Старый машинист Василий Михайлович Зайцев, кавалер ордена Ленина, рассказывал, как нанимал он, бывало, извозчика до Звенигорода:

- Едешь верст двадцать от Голицына, благодать кругом, ельничек, тишина непередаваемая. Спрыгнешь с телеги ноги размять, чуть от дороги в сторону шагнешь - и уж минут через пять, самое большее десять, земляники кепку доверху наберешь.

Сейчас, понятно, лакомых ягод поубавилось, а охотников до них прибавилось, но ведь и железная дорога с 1922 года появилась, люди едут отовсюду.

Звенигорье не грех назвать моделью национальной зоны отдыха. Оно ухожено, как любимый ребенок. Вся Москворецкая пойма - от бывшего имения Герцена в «мирном, доверчивом, раскрытом» Васильевском до всемирно прославленного Архангельского - застроена большими и малыми домами отдыха, туристскими базами, дачами, санаториями. Из легкого приречного тумана лоскутными одеялами возникают цветные пятна палаток, вечеряют у костров неудачливые рыбаки, птичьей неслышной тенью скользят над водой байдарки. Всесоюзная здравница - Звенигород сполна оплачивает те счета, какие предъявляют ему, приезжая на отдых. Вот где самый значимый вклад Звенигорода. Местный краевед, Николай Алексеевич Краснов, сотрудник Звенигородского историко-архитектурного музея-заповедника, показывал мне выписку из решения комплексной экспедиции Центрального НИИ курортологии (эта экспедиция обследовала практически все Подмосковье). Так вот, выписка гласит, что «по условиям расположения рельефа, характеру лесных массивов, водным факторам, климатической и микроклиматической обстановке лучшей местностью Подмосковья является район Звенигорода».

В Звенигорье нет крупных промышленных объектов. У него своя стать, призвано решать оно совсем иные задачи.

Земля эта воспета и прославлена лучшими мастерами русской культуры. Вспомним их хоть бегло, добрые имена эти.

Карамзин первым проложил сюда тропу. Автор «Московских достопамятностей» восклицал при виде заповедного края: «Нигде не видел я такого богатства растений; цветы, травы и деревья исполнены какой-то особенной силы и свежести; липы и дубы прекрасны; дорога оттуда к Москве есть самая приятная для глаз, гориста, но какие виды!…»

Трижды (а это уж привязанность) в Звенигород приезжал на этюды Левитан. Каждый старожил покажет мостик через лесной ручей Разводню, где художник отыскал себе подходящую натуру и затем по летним наброскам создал знаменитое полотно, так и названное - «Мостик». Когда-то Разводню запружали мельницы, давая полное основание называть ее речкой, не ручьем.

В Звенигороде служил уездным врачом молодой Чехов. Он оставил немало теплых отзывов о здешних местах, к примеру, вот этот: «В Звенигороде в самом деле хорошо, я работал там в больнице когда-то…» (письмо О. Л. Книппер, 1901).

Со Звенигорьем - Меккой не девяти традиционных, а десяти муз - связаны страницы биографий Белинского, Грановского, Щепкина, Льва Толстого, Саврасова, Чайковского, Константина Коровина, Белого, Михайловского, Борисова-Мусатова, Шаляпина, Коненкова, Куприна, Прокофьева, Станиславского. Тут снимал лучшие - «земные» - сцены своей фантастическо-философской притчи «Солярис» режиссер Тарковский, экранизировал «Войну и мир» Бондарчук.

Можно дни напролет бродить там, где жили или бывали мастера великой русской культуры.

Сохранились остатки поместья в Захарове, где проводил летние месяцы маленький Александр Пушкин. Шестнадцатилетний поэт-лицеист в «Послании к Юдину» пылко признавался:

Мне видится мое селенье,

Мое Захарово; оно

С заборами в реке волнистой,

С мостом и рощею тенистой

Зерцалом вод отражено.

Торжественно сказал Пушкин о захаровском пруде - «зерцало вод». Пруд не ахти каких размеров, неглубок, дно илистое, так что не каждый рискнет окунуться в воду. Но голову обнажит на берегу этого пруда, я думаю, каждый, кто придет поклониться Пушкину. И как прежде, отражает ленивая водица пруда тенистые ветви деревьев, заборы прибрежных участков, маленький мост над запрудой.

До наших дней уцелел усадебный дом в Покровском, где гостил Герцен. «С Покровским я… был тесно соединен всем детством, там я бывал даже таким ребенком, что и не помню, а потом с 1821 года почти всякое лето, отправляясь в Васильевское, мы заезжали туда па несколько дней».

В самом сердце Русской Швейцарии - деревне Дютьково сохранился дом мятежного композитора Танеева. В бревенчатой избе (разве что терраса отличает ее от обычной крестьянской хаты) 19 июня 1915 года, простудившись на похоронах Скрябина, Сергей Иванович Танеев скончался. Один из близких друзей композитора вспоминал: «Крестьяне деревни Дютьково вызвались нести гроб до самого Звенигорода… На вокзале в Голицыне ужо был приготовлен вагон, и в течение 2 - 3 часов с момента установки в нем гроба крестьяне и дети, пришедшие из Дютькова, украшали вагон полевыми цветами и свежей зеленью».

Неизменно сердечно, покуда было здоровье, принимала гостей вдова Пришвина, который остаток дней своих провел в деревянном уютном домике у самого яра реки Москвы, в лесной деревеньке Дунино.

Древние мудрецы учили: исследуй каплю воды, и разуму твоему откроется мироздание. Звенигорье - почти незаметная точка па карте страны. Однако в точке этой фокусируются события не одного столетия. Тут история России предметна: прежде всего, она воплотилась (что я не раз для себя замечал) в творениях русских зодчих и живописцев, резчиков и кузнецов, литейщиков и ювелиров. Звенигород видел разбойничьи отряды польской шляхты, домогавшейся московского престола. По шелковым заречным лугам с посвистом скакали удалые сокольничие «тишайшего» Алексея Михайловича, облюбовавшего себе в качестве летней резиденции Саввино-Сторожевский монастырь. Тут томились заключенные Петром I горемыки-стрельцы. Под стенами города месяц стоял гарнизон принца Евгения Богарне - есть даже акварель одного из французских художников, сопровождавшего наполеоновскую армию в походе на Москву: «Бивуак около Саввино-Сторожевского монастыря». В декабре 1941 года недалеко от Звенигорода начал свой дерзкий рейд по тылам врага кавалерийский корпус легендарного генерала Доватора…

Русские люди, меняя меч на пилу, колчан на топор, из поколения в поколение украшали песенное свое Звенигорье. В Больших Вяземах, старинном богатом селе под Звенигородом, вы увидите пятиглавую Преображенскую церковь и звонницу «по псковскому образцу» - их строили при Годунове. Хотелось бы считать окончательным мнение доктора искусствоведения В. Косточкина, автора монографии о «государеве мастере» Федоре Коне, что зодчим в Вяземах являлся именно этот выдающийся, но мало знакомый нам человек. Усадебная архитектура XVIII века представлена в Звенигорье замечательным загородным комплексом - Введенским, автором которого был близкий друг Державина, удивительно одаренный зодчий, поэт, филолог Николай Александрович Львов. От времени русского классицизма сохранилась и другая уютная усадьба - Коралово, а от провинциального русского ампира - усадьба Ершово, построенная в 1837 году выходцем из крепостных крестьян Григорьевым.

Все эти памятники составляют неотъемлемую часть отечественного искусства, делают вдвойне дороже этот небольшой уголок гигантской России. Звенигорье на самом деле земля заповедная.

Я рассказал общеизвестное (или достаточно известное) о Звенигороде. Дальше, однако, хочется поведать о собственной сопричастности с этой землей, о памятной встрече с искусством и духовными кладами Звенигорья.

II

Узнавание Родины многослойно и многообразно, как многообразно и многослойно познание тайн искусства, изучение природы, постижение закономерностей бытия. К цели ведет не одна дорога, но главное - однажды ступить на свою дорогу, затем надо идти, не сворачивая.

«Дневники» Блока хранят путевую запись: «…из итальянской поездки (1909) вынесено искусство…» Узнавание России, то есть углубление любви к ней, действительно начинается иногда именно с искусства. Итак, сначала искусство, а затем, как путь далее, русская история: от искусства - к истории.

«Я бы сказал, что произведения искусства содержат гораздо больше истинных фактов и подробностей, чем исторические трактаты». Это слова Чаплина из автобиографии. Можно на свой лад перефразировать заключение знаменитого кинематографиста: путешествия, живые встречи с искусством умолкших веков содержат порой больше истинных подробностей, чем знакомство, пусть обстоятельное, со статьями и книгами специалистов, ибо знакомство тогда - заочно.

Свидания с достопамятными местами России, с ее культурными гнездами, оставляют в сердце нестираемый след, создают определенное личное представление о центрах (бывших и нынешних) исторической жизни страны. Эти путешествия хороши не одной «краеведческой» наглядностью, они - столь важные для нашего воображения - собирают неторопливо и последовательно неповторимый облик Родины, которую поэты называли то сестрой, то матерью, то женой, но всегда по-родственному, чувствуя связь по крови. Каждая данная земля, город, поселок сливаются в безмерно емкое понятие «отчизна», и каждая поездка или поход, пусть поневоле краткие, прибавляет новые тона, черты к этому понятию.

Когда передо мной встают могучие стены русских чудо-кремлей, или я попадаю в низкую, полурассыпанную ограду скромных, незнатных монастырей, или прихожу к белокаменным соборам бывших удельных столиц, брожу по переходам грузных, как гнет, палат, - я ничуть не довольствуюсь «созерцанием». Недостаточно мне и радостного чувства красоты, неизбежного при живом соприкосновении с вечным миром великих русских древностей. Я стремлюсь различить следы былой жизни, заметить стертый колорит давних времен, ищу след, чтобы по нему проникнуть в глубину исчезнувших столетий.

Такие путешествия, пожалуй, нельзя приравнять к обычным туристским вылазкам, никогда не было в них элемента спорта, азарта преодоления. Они, эти путешествия, имеют цель - не знакомство, а проникновение, наполнение. Мне мало поехать куда-то, где я не был, мало крепкого духа лесов, настоя привольного разнотравья, - мне нужны среди этого следы исторической жизни…

Помню, как все началось. 1958 год, Звенигород…

Помню лазоревые морозные дни, сухой недвижимый воздух, запах хвои. Пред глазами - стылая, ровная поляна, очерченная мягкими скатами запорошенных валов; на гребнях валов огромные черные сосны. Это Городок - бывший княжий детинец, средневековая резиденция владыки Звенигородского стола. С трех сторон - заснеженные пропасти оврагов, крутизна, особенно с западной стороны, где со дна оврага вымахивают десятиметровые сосны, прямые, как мачты, но много толще, в несколько обхватов. Прямо внизу, где кончается головокружительный обрыв, мерцает подо льдом Москва-река, едва заметно переходя в расцвеченную солнцем гладь заречной равнины. И над скованной январем водой, над бегунцом раскатанной тропинки наверх - белый, как заречье, собор.

Я не знал тогда, что передо мной. Да откуда было знать? Я ни к чему «такому» не готовился, собираясь на зимние каникулы в Звенигород. Мне шел двадцатый год, я только закончил свой первый семестр. Теперь же понимаю, насколько мне повезло.

Случай определил, что введение мое в сокровенный мир культуры Руси началось со Звенигорода, собора Успения на Городке, самого раннего из уцелевших памятников московского зодчества. Собор этот дошел до нас почти без изменений, без перестроек: я видел почти первозданную красоту, сохраненный дар нашей древности. Поначалу прогулки сюда, к Городку, развлекали меня: они вносили разнообразие в мой звенигородский быт, в мою праздность. Но день ото дня забава перерастала в увлечение.

Памятник более и более захватывал. Он стоял не по центру Городка, а замыкал его с юга, глядя на пойму реки, п сам далеко заметный с заречной равнины. Берег здесь взлетает над излучиной, и собор над откосом - корона. Белостенная церковь вторит взлету холма, горит над равниной золоченый шлем купола.

Однокупольная - вот что было хорошо! Барабан и тяжкая глава были едины с четвериком, нерасторжимы, от них веяло ратной силой. Несколько раз, обжигая на морозе пальцы, я рисовал собор. По вечерам, когда густо-синяя тень кралась по сугробам, приходил увидеть звенигородский храм изнутри, такой уютный, красиво загадочный…

До той зимы я всерьез не соприкасался с искусством Древней Руси. Отечественная культура начиналась в моем сознании главным образом от Пушкина, а за ним, за ломоносовскими одами, царили несвязные картины, составленные из обрывочных трудов монастырских книжников, былинных песен гусляров. Виделся мрак татарщины, затем тяжкие времена Грозного, деловитость немецкой слободы допетровской Москвы, ученые опыты мужиков-самородков, и как-то особняком, царственно стояло «Слово о полку Игореве». Вот чем являлось тогда не для меня одного, нет, тысячелетнее древо русской культуры. Разумеется, были частности, отдельные разорванные думы о старине, но искусство России значения самого высокого начиналось для меня все-таки с музы Пушкина.

Тогдашняя средняя школа практически не включала в программу серьезное изучение культурной жизни Древней Руси. А чем встретила школа высшая? В ГИТИСе (институте театрального искусства) курс истории изобразительных искусств вел давний друг Эйзенштейна - эрудит и умница Николай Михайлович Тарабукин. Пожилой человек, которому и жить оставалось недолго, он не ленился водить нас на Волхонку смотреть греческие амфоры, увлеченно толковал об эпохе античности, но молчал о Рублеве и Дионисии. Культура Руси недооценивалась программами гуманитарных вузов, да и широкий интерес к ней общественности, подготовленный, в частности, взлетом реставрационной науки, был впереди - по крайней мере, на пять лет.

Звенигород стал моим Галилеем, первым учителем, ибо собор на Городке дал первое живое впечатление от культурного наследия Руси, распахнул двери заповедной страны - русского искусства, русской истории.

Откуда же появился Городок - звенигородский княжеский двор?

Московская земля, выстояв от монгольских разгромов, набирала силу. Реакцией на разрушение явилось деятельное созидание. Россыпь новых городов крепла вокруг маленькой покуда Москвы, вместе с ней приобретая силу и славу.

В сферу влияния поднимающейся Москвы попал и Звенигород. Полагают, ранее принадлежал он черниговским князьям и выполнял роль дальнего опорного пункта. Отсюда вероятное объяснение его имени. Оно напоминает о южных Звенигородах - киевском и галицком - и, очевидно, действительно было занесено на берега Москвы-реки черниговцами. Другая версия менее научна. Она гласит, что название города указывало на его назначение - колокольным звоном оповещать Москву об опасности. Налет поэтичности отнимает уверенность в истинности этого предположения.

Звенигород, как и подмосковные Серпухов, Кашира, Коломна, вырос из торгово-ремесленного поселения. При Калите стал он настолько заметен, что князь говорит о нем в своем завещании. (Калита оставил второму сыну, Ивану, двадцать шесть городов и больших сел. Из наследства Ивана Ивановича Звенигород считался главным городом.) Таково первое письменное известие о Звенигороде. С 1339 года он стал столицей удела и достиг наивысшего расцвета при втором сыне Дмитрия Донского - Юрии.

Великокняжеский престол после смерти победителя Мамая достался старшему наследнику - Василию I. Донской установил закон престолонаследия: не от отца к сыну, а по старшинству в роде. После смерти Василия I великим князем согласно завещанию Донского стал бы не старший сын Василия, а старший в роде - Юрий Звенигородский.

По всей видимости, характер князя Юрия - неукротимый, гордый - формировался под воздействием соблазнительной мысли «сесть на Москве». Поэтому, когда Василий Дмитриевич объявил наследником престола своего сына, дядя последнего, Юрий Дмитриевич, не смирился с волей московского князя.

27 февраля 1425 года умер великий князь Василий, номинально передав власть девятилетнему сыну. В ту же ночь митрополит послал гонца в Звенигород. Узнав о смерти брата, Юрий, вместо того чтобы приехать в Москву, ускакал в Галич. Войска, готового выступить для оспаривания прав малолетнего племянника, князь не собрал. Он счел за благо выжидать. На переговоры в Галич был послан митрополит Фотий, но посольство не имело успеха. Весной 1443 года воины Юрия разбили защитников Василия. Через некоторое время, отдав престол свергнутому племяннику, Юрий возвратился в Галич. На этом его походы не кончились. Вторично двинулся он на Москву, вторично разбил Василия и, словно удовлетворенный этим, умер, оставив шлейф кровавых междоусобиц: сыновья Юрия - Василий Косой и Дмитрий Шемяка почти двадцать лет отчаянно бились за московский престол, пока Василий II Темный окончательно не одолел их.

Мало погостил, да много накостил. Так Юрий Звенигородский посеял одну из самых затяжных черных смут на Руси.

Пятнадцати лет Юрий Дмитриевич получил Звенигород, где предстояло ему спокойно править почти четыре десятилетия. Князь был тесно связан с лучшими людьми эпохи, называемой золотым веком древнерусской культуры. Крестным отцом Юрия был Сергий Радонежский, советник и соратник Дмитрия Донского. Звенигородского князя любили в Троице-Сергиевом монастыре, видном центре общественной жизни Московского государства. Юрию адресует свое послание Кирилл Белозерский (Кирилл просит не скорбеть о болезни княгини) - крупнейший представитель монастырской колонизации Заволочья, надежный сторонник интересов Москвы в Заволжье. Видно, что Юрий Дмитриевич был личностью незаурядной, достойной и доброго слова потомков.

Свидетелями возвышения Звенигорода при князе Юрии являются два редчайших памятника - соборы Успения и Рождества Богоматери. Неизбежно притягивают они внимание почитателей искусства.

На высоком берегу реки, под защитой оврагов, Юрий приказал возвести крепость - Городок (размеры его 180 на 110 метров). Северную сторону ограждал насыпной вал, выложенный с тыльной стороны камнем. Если над кручей и оврагами, используя естественные преимущества, князь вывел невысокие валы, то эта часть насыпи вымахивала на восемь метров. Вал прикрывали дубовые кряжи, схваченные по углам рублеными башнями. «Звенигородские оборонительные укрепления - валы - относят обычно к рубежу XIV - XV вв., связывая их с той добычей, «корыстью», которую кпязь Юрий захватил при походе в конце XIV в. па волжских болгар. Однако думается, что их постройку скорее следует отнести к концу 10-х гг. XV в., когда перед мысленным взором князя Юрия стала обрисовываться близость вооруженной борьбы против московского великого князя», - считает знаток Подмосковья профессор М. А. Ильин.

В Звенигородском кремле размещались княжеский дворец и белокаменный собор - тот, что поныне парит над рекой Москвой.

Пушкин считал: «Прекрасное должно быть величаво». Простой в плане и отделке, памятник не знает дробления форм, навязчивых украшений. Собор великолепно строен, благородно суров. Он сложен из белого камня, любимого материала московских (а ранее - владимирских, суздальских) зодчих, покоится на каменном цоколе. Всегда хорош известняк, его поверхность - даже необработанная - будто дышит. Четверик, основной объем памятника, расчленен на три части колонками, а завершают его килевидные закомары фасадов. Когда реставраторы снимут наконец четырехскатную крышу - результат переделок, закомары снова радостно взглянут на Москву-реку. Профилированные колонки с резными навершиями - капителями - гармонично переходят в вертикаль барабана, который свободно несет шлемовидную главу. Тончайшее чувство меры - свойство таланта - сказалось в этом динамичном распределении пропорций.

Старинные храмы на своем веку редко избегали капитальных переделок. Успенский же собор - редкостный пример близких к первозданным архитектурных форм, клад для ученых, отправная точка для истинной реконструкции картины раннемосковского зодчества. Понятно значение церкви на Городке (обычно она датируется 1399 - 1401 годами). Тот же профессор Ильин пишет: «В целом в Звенигороде в начале XV в. был построен памятник, сыгравший видную роль в дальнейшем развитии русского каменного зодчества».

Действительно, когда вы после паломничества к Городку всмотритесь в дивные соборы древне-московской школы, то неизбежно отметите черты единого стиля, особенно цельного именно при белокаменном строительстве. Не случайно Юрий приблизительно в это же время дает деньги для возведения однотипного Успенскому собора в Тронце-Сергиевом монастыре.

Вот что было даровано мне для начала - самый древний (из сохранившихся) храм московской земли, рукотворное чудо безымянных зодчих, наследников строительных традиций Владимиро-Суздальской Руси. Свидетель неразрывности молодой тогда национальной нашей культуры, с одной стороны, а с другой - убедительный свидетель уровня отечественного искусства в эпоху «подъяремную», среди ночи татарщины.

Грузинского царя начала XII века Давида звали «Строитель». Юрия Звенигородского не грех называть точно так же. Несомненно, на действия его наложило отпечаток честолюбие, а возможно, расчет. Однако Юрий обладал талантом вкуса (иного определения не найдешь), способностью безошибочно подбирать мастеров. Сейчас весь культурный мир знает автора росписей на Городке. А ведь князь пригласил, вероятно, малоизвестного тогда художника. Имя ему - Рублев Андрей.

Внутри собора, справа, на алтарном столпе, высоко - открытый лик в огромных живописных кругах-нимбах. Лик полустерт, едва заметны линии бровей, губ, кольца волос, но различимо читается испытующий, открытый взгляд. Это и есть Рублев, его фреска, его рука - поясное изображение святого Лавра. На другом алтарном столпе - святой Флор (лик его, к сожалению, не сохранился). Под святым Лавром, в рост, царевич Иосиф и святой Варлаам, на другом столпе - также внизу - ангел со свитком и стоящий перед ним святой Пахомий. Фрески ни разу не поновлялись, никогда не были под побелкой - Рублев «неоскверненный»…

Стенопись эта несколько раз была промыта и укреплена, досконально, всесторонне обследована и репродуцирована специалистами. Первым в 20-х годах опознал авторство Рублева академик Грабарь.

Святые Флор и Лавр были очень популярны на Руси как покровители коневодства. Народ звал их святыми лошадниками. Почитали их и как патронов ратного дела («сесть на коня» - значило отправиться в поход). Поэтому далеко не случайны изображения этих святых на алтарных столпах собора. Как помним, в те времена Звенигород был форпостом Москвы.

Итак, поскольку не найдена стенопись, датировка которой падала бы на более ранние годы, будем считать, что перед нами первый заказ Рублеву, первая самостоятельная работа художника.

Ему около тридцати лет, недавнему подмастерью у многоопытного учителя. На нем - угольная ряса чернеца, кожаный подпоясок, сапоги (летом он - босиком). Он дал обет вечного смирения духа и плоти, нес послушание, выполняя советы и приказы игумена Сергия, учителя премудрости, который, возможно, беседовал с ним о византийском письме, о смысле символики, об артелях монахов-иконников, что бродили по Руси, украшая постройки. Вместе с юным Андреем на братские эти полуночные беседы к старцу приходил другой молодой монах - Епифаний, впоследствии крупнейший русский агиограф, «премудрый», по оценке знавших его. Дух подобных братских наставлений, келейных бесед запечатлел Достоевский в «Братьях Карамазовых», когда старец Зосима по вечерам собирает у себя в скиту друзей и близких к нему монахов. Итак, острота диалектического ума Сергия, атмосфера хорошо организованного, продуманного общежития, которая отличала Троицкую обитель в те времена, поддержка единомышленников складывали светлую личность Рублева, так изумляющую нас теперь.

«Учителем же Рублева, - считал профессор В. Н. Лазарев, автор монографии «Андрей Рублев», - должен был быть тот Прохор с Городца, с которым Рублев работал в Благовещенском соборе (1405 г. - Ю. Т.)». Исследователь полагает, что старец Прохор был монахом Троице-Сергиевой обители: тогда иконник Андрей, постриженник Троицкого монастыря, мог быть духовным сыном живописца. Он пригласил Рублева вместе с ним исполнить заказ по росписи кремлевского Благовещенского собора, но Прохор, очевидно, был старшим и при работах в Звенигороде. Троицкая летопись, древний источник, называет художника «Прохор старец с Городца» (Городцами назывались города на Волге и Оке; последний ныне известен как город Касимов) не потому ли, что работал он у князя на Городке? Переписчик мог случайно ошибиться…

«Юрий Дмитриевич поддерживал оживленные сношения с обителью Сергия как раз в те годы, когда в ней, возможно, жил Рублев. Коль скоро перед ним встала задача украсить построенный им храм, он должен был, естественно, обратиться за помощью к иконам Троицкой обители», - пишет Лазарев. Значит, старец Прохор мог возглавить артель художников. Сам Прохор взял для работы на Городке иконостас и основные темы росписей; ученикам же поручил стенопись на остальные сюжеты. Артель прославилась, стали величать мастера «Прохор старец с Городца», причем прославился он настолько, что его выбрали для росписи московского Благовещенского собора. После 1405 года Прохор, очевидно, скончался.

Рублев перенял его славу.

Итак, перед Рублевым высились в Звенигороде новые чистые стены, и от него зависело придать им жизнь. И не только князь, воля господина, но веление ремесла, сознание высокого долга вели кисть Рублева. Вот он, живописец Андрей, стоит посреди пустой церкви, видя темную еще промазку швов; еще не возведены леса, и над головой чаша купола кажется непомерно огромной. На улице теплый дождь, дубы и вязы оделись свежими листьями, пахнет весной, травой, обрадованно гомонят воробьи и ласточки. Мужики у тихих заводей выбирают донки, фыркает на приречном лугу табун, а внутри церкви зябко, сырость от непросохших стен.

Настал его срок, время начинать. Он пока готовит себя к этой работе, не зная, что впереди Кремль, работа во Владимире, где на клязьминском холме главный по тем временам собор на Руси - Успенский; что впереди - снова Троице-Сергиев монастырь. Вероятно, приступая к первой большой работе, он боялся искусства, его власти и силы, боялся, что недостанет воли служить ему. Гений, он суеверно боялся человеческой своей слабости, сомневаясь в том, что подготовился внутренне к работе художником.

Но время его настало.

Утро, когда мастер разрешил ученику работать, занялось: Рублеву поручил он роспись алтарных столпов. Что было письма Рублева здесь, в небольшом храме на Городке? Время унесло разгадку сей великой тайны.

Обычно ученикам поручалась роспись парусов - переходов от основания купола к внутренним столпам, некоторых евангельских сюжетов на северной и южной стенах и, наконец, роспись столпов.

На столпах полагались изображения подвижников и мучеников - причем кроме причисленных к лику святых Византией русские мастера изображали местно почитаемых святых. Ко времени росписи Успенского собора не был еще канонизирован Сергий Радонежский, наставник Рублева, но в святцах были другие праведники: мученики Борис и Глеб, княгиня Ольга, Леонтий Ростовский, Антоний и Феодосии Печерские. Их мог изобразить на своих фресках Рублев, да и Флора и Лавра выбрал он не случайно: именно в день их памяти, 18 августа, Дмитрий Донской получил благословение от Сергия Радонежского на битву с Мамаем.

Недавно под слоями старой штукатурки, у купола, на северной стороне, на парусах реставраторы раскрыли несколько фрагментов древних фресок. Светлые, васильковые тона - любимый цвет Рублева… Среди открытий - изображение пророка Даниила: шапка русых волос, могучий разворот плеч, выражение неукротимой воли и силы.

- Мы не знаем, участвовал ли будущий художник в сражениях под руководством Дмитрия Донского, но в облике Даниила чувствуется отважный воин, исполненный мужества и решимости изгнать поработителей. В памяти встает описание поединка на Куликовом поле, когда на виду народа не на жизнь, а на смерть схватился инок Пересвет с воином из стана Мамая…

Эти слова принадлежат Виктору Васильевичу Филатову, кандидату искусствоведения, участнику всех реставрационных работ в Звенигороде.

- Всю северную стену когда-то занимала огромная композиция, - продолжает Филатов. - От нее осталось несколько фрагментов. Вот группа плачущих женщин. Горе, печаль… Сколько матерей и жен оплакивали тогда, в годы нашествий, своих сыновей, мужей, полегших на поле брани! Наконец, на хорах раскрыты «полотенца». Они украшены кругами с орнаментами, повторяющими очертания растений, лепестков. По низу «полотенца» шла бахрома. Подобных рисунков в творчестве Рублева мы не знали…

Как известно, техника фрески требует письма сразу по сырой штукатурке. Краски накладываются быстро, мазок резкий, уверенный, ничего нельзя изменить после удара кисти. Роспись застывает вместе со штукатуркой, так что работу можно только сколоть, не исправить. К приезду на Городок, ко двору князя Юрия, Рублев готовился зимой; с мая по сентябрь ему предстояла (говоря современным языком) «сезонная» работа. Сколько души, внутренней силы вкладывал он в размышления свои перед переездом в Звенигород, размышления долгими вьюжными вечерами, под стоны радонежских сосен. Эти раздумья были необходимы, чтобы летом, на лесах Успенского храма, повторить свои живописные «галлюцинации», справиться с влажными каменными массами сводов и столпов, расцветить, одухотворить это сурово-отчужденное пространство собора.

Кринка квасу, лук и хлеб на обед, каша с конопляным маслом на ужин. По уставу русских монастырей мяса - никогда, даже на пасхальную седмицу, а при говенье - без молока, без рыбы. Для Рублева строгости монастырской жизни не были натужно придуманными ограничениями, узостью оскопленного сознания. Художник, вместе с Епифанием, Прохором с Городца, Даниилом Черным, старшим своим другом-изографом, принимал трудные стези добротолюбия.

У времени был собственный колорит, и Рублев был сыном своего века.

Холоп относил на поварню обезглавленных петухов, на заречном лугу бабы скирдовали сено, по оврагам зрели орехи, но для Рублева, старообразного истощенного художника, лето, красное русское лето с его тысячами красот, благ и сказочных, радостных подробностей замыкалось лесами Успенского на Городке храма. Потому что крались вдоль речных крутояров татарские конники, потому что рыдала вдова, оплакивая обезглавленного врагами мужа, потому что искусство, живопись вносило гармонию в разрозненность жизненных впечатлений, выявляло суть времени - его, Рублева, эпохи.

Рублев был подвижником искусства. Он передал становление национального самосознания, расцвет духовных сил русского человека после победы на Куликовом поле, показал красоту просветленного ума, стойкость свободной воли.

Мастера Древней Руси, как правило, не обозначали своих работ. Если бы не летописи, мы не знали бы и сейчас имени Рублева. Каким же подлинным величием обладали прежде жившие мастера, что считали себя недостойными оставлять имя свое на созданных ими иконах и фресках. Они не думали о славе, о своем имени для искусства.

Километр отделяет собор на Городке от собора Саввино-Сторожевского монастыря, тесно связанного опять-таки с именем Юрия Звенигородского. Километр пути и два десятилетия времени.

Князь Юрий в согласии с духом эпохи хотел видеть у себя в уделе процветавшую обитель. На дозорной горе Сторожи еще в 1377 году возник монастырей. Князь просил у Сергия Радонежского настоятеля. Тот прислал любимого ученика Савву, которого Юрий знал и глубоко уважал. При Савве монастырь, что на Сторожах, оброс деревянными постройками, а в 1423 - 1425 годах в нем была поставлена соборная церковь (исследователи называют и более раннюю дату - 1404 - 1405 гг.).

Белокаменный собор этот сродни Успению на Городке, хотя кладка его, украшения стен проще. Он монументальнее, аскетичнее. Саввин Рождества Богородицы собор с его тяжелым объемом, грузным белокаменным барабаном, с резными лентами фриза сейчас производит - более, чем Успенский храм, - впечатление старины, в нем читается какая-то даже усталость от тяжести камня на его плечах. Мне всякий раз напоминает он Георгиевский собор города Юрьева-Польского, напоминает приземистостью, грубой, какой-то крестьянской кладкой белого камня, блоки которого вот-вот разойдутся, как тесто, по сторонам. Следы теплых человеческих рук, мастеров-артельщиков, будто отпечатаны па стенах этих убеленных, как былые витязи, храмов. Реставрация Рождественского собора, законченная в 1972 году, показала новые качества памятника: он помолодел, как-то повеселел.

Из Рождественского собора происходит чин Рублева, известный под именем Звенигородского. Три изумительные иконы составляют его, а первоначально этот деисусный чин (второй ярус иконостаса) состоял из семи икон. Эти три работы Рублева академик Грабарь в 1918 году нашел на Городке, в сарае, под поленницей (в литературе упоминается также имя реставратора Г. О. Чичикова). Все иконы Звенигородского чина сейчас в Третьяковской галерее. Оценивая их, историк древнерусского искусства М. В. Алпатов говорит: «Но, бесспорно, самим Рублевым и только им одним мог быть выполнен погрудный Звенигородский чин, от которого сохранились лишь иконы Спаса, архангела Михаила и апостола Павла… но которые, как античные мраморы, ничуть не утратили художественной ценности из-за своей фрагментарности».

Иконы Звенигородского чина Рублев исполнил, будучи зрелым, прославленным художником. Черты стиля гениального мастера выявлены здесь с замечательной полнотой. Особенно впечатляет икона архангела Михаила. Просветленный лик отражает незамутненный страстями душевный покой. Нежные певучие краски, соединяясь с пластической упорядоченностью рисунка, образуют неземную гармонию. Единение содержания и незаурядных живописных качеств иконы образует произведение непреходящей ценности. Искусство Рублева торжественно и празднично, оно покоряет величием духа, совершенством художественной идеи.

«У нас все ведь от Пушкина», - говорил о классической литературе XIX века Достоевский. Русская художественная культура XV столетия питалась богатством наследия Рублева.

Волнуясь, выглядывая в окно от самой Москвы, ехал я в Звенигород спустя много времени после той, столь важной для меня зимы. Вот я вернулся сюда, на Звени-горье, через столько долгих лет. Что изменилось здесь, изменилось во мне, когда минули годы молодости, лучшие минуты которой были подсказаны, определены Звенигородом, вкусом узнавания России?

Деревянный мост, как прежде, был перекинут через широкую, но мелкую здесь Москву-реку. Река искрилась на солнце. Дробные, юркие блики, как серебряные монеты, рассыпались беззвучно на быстрине и, уносимые водой, растворялись в ее потоке. Звенигорье полукольцом окружал затуманенный лес, к нему вели сочные, несмотря на осень, нарядные луга с редкими линиями низких кустов. Выглядывали из-за древесных куп темно-красные крыши домов, затейливой лентой тянул печной дым. На юго-востоке, среди зеленых чащ, светился шпиль заброшенной церкви и портик Введенского: одно из обаятельнейших имений Подмосковья.

Жгло полуденное солнце, дар бабьего лета. Стрекотали взахлеб кузнечики, не собираясь отмалчиваться по закону, установленному для них природой. Они бесновались, как в разгар сенокоса. Догорали кисточки бузины, шумели сосны, далекие потомки дремучих боров князя Юрия. Те же вязы, ветлы, те же острова крапивы, что шесть столетий назад. И ты, собор на Городке, - тот, что был тогда, когда здесь, на этой теплой траве, растирал свои краски Рублев, ты, белокаменное чудо Руси, ты все тот же, как памятной моей зимой. Я увидел твои стены издалека - от станции, над знакомой речной низиной. На западе она замыкалась лесом, и там же, на западе, ближе к пойме, белым взмахом представал Саввин монастырь с его соборным храмом.

Где был я долгие годы, что разделяли первый и нынешний приход к Городку? После тебя, Городок, выпали мне вечевой Псков, ратные стены Изборска, прозрачная глубина около псковских озер, холмы Завеличья. После тебя, Городок, был Великий Новгород, ширь Волхова, купеческие дома Валдая. И далее, далее, по старинной Руси, по дорогам дружин, по холмам и тропинкам. По Клязьме, Оке, Волге, Двине, Сухоне, Днепру, по петровской Неве, по водным дорогам русичей. Много лет возвращал я тебе, Звенигорье, залог, ту красоту, что дал твой Успенский собор. О некоторых из этих своих дорог я рассказывал, чтобы увлечь последователей, приглашая их открывать для себя Россию. Ибо чем подробней узнаем мы ее, тем вернее любовь наша к Родине, тем рачительнее мы будем собирать подробности о ней, чутко вслушиваясь в гулы истории.

Клонился к вечеру прозрачный звенигородский день, оканчивались часы возвращенного счастья. Река утихла и казалась неподвижной, совсем не той, что давеча, когда било солнце по быстрой воде. На стеклах заводей чернели тени прибрежных кустов.

От реки я поднялся по деревянным ступеням к собору. Длинные тени легли на травяной ковер Городка. Здесь, под охраной насыпи, было покойно, отдыхала полная жизни трава. При гаснущем солнце, на далеком наложении полускрытого вечерним туманом дымчато-синего леса собор выглядел удивительно. Детали пропали, сумрак подбирался к церкви, она сделалась глубокого, почти синего, тона.

К апсидам вела обсаженная молодыми липами песчаная аллея. Она выходила из проема с северо-восточной стороны валов - очевидно, старого въезда на княжий двор.

На колоколенке ударили ко всенощной. Сначала звонил один колокол, часто, через равные периоды, как если бы умела звонить секундная стрелка при своем передвижении по циферблату. Наконец вступили малые колокола, а со вторым их ударом - подзвонки. Звонили заливисто, отчетливо. Потом сбились, выдержали паузу и снова - трезвон во все колокола. Встревоженные галки закружились над крестом, но успокоились быстро и снова расселись на цепях, которые удерживали крест.

Солнце исчезало на глазах. Я двинулся, как в детстве, за последним солнечным зайчиком: он еще светился на гребне вала. У корней полуметровой вширь сосны лежало янтарное блюдце солнца. При моем приближении из сухой травы (видимо, солнце здесь было сильнее) стаей вылетели недовольные мухи. На ветку надо мной вдруг села галка и ловко, как дятел, устроилась долбить кору.

Дзон! Дзон!

НА ПОЛЕ КУЛИКОВОМ

По той дороге, где Донской

Вел рать великую когда-то…

А. А. Ахматова

Как попасть на Куликово поле?

При нынешних средствах передвижения несложно. Достаточно сесть в автомашину, и по Каширскому шоссе - а исходной точкой мы, разумеется, выбрали Москву - ехать сразу на место. Дорогою шоссе пересечет Оку, вдоль которой некогда тянулась древняя линия обороны (впоследствии она отошла на юг) - Засечная черта. Ею прикрывалась Русь от нашествий кочевников.

Иная, современная, дорога - через Тулу, по загруженному транспортом Симферопольскому шоссе. Снова на пути встретится Засечная черта, а потом - старинная крепость города-героя Тулы, памятники Ясной Поляны.

Таковы маршруты экскурсионных автобусов. Обе дороги бесспорно интересны, да и обернуться, коли с ночевкой, можно за пару дней. Только если есть достаточно времени, лучше всего третий вариант: повторить по возможности путь войска Дмитрия Донского. Конечно, не всегда пешком, как дружина князя. Но почему бы и не пройти часть пути пешком? Или на байдарке? А там и попутки, и теплоходы, и поезда…

Тогда неспешно, в потаенной и явной своей красе и силе пройдет перед глазами нашими часть древней земли Русской, кою со столькими трудами и доблестью отстояли наши предки от посягательств монголо-татарских ханов…

1. По реке Москве до Оки

Красивейший приток Волги Ока - эта поэтическая и вольная река - вдохновенно воспета многими нашими писателями: от Григоровича и Мельникова-Печер-ского до Паустовского и Казакова. Привлекает она всех, кто любит и ценит по-своему скромную, целомудренную природу Центральной России.

В верховьях своих, на Орловщине и по калужской земле, течет Ока среди широколиственных рощ. Ниже, от Серпухова и Пущина, река обозначает рубеж двух географических зон. С юга, к правому берегу, крутыми уступами подходят холмы с разнотравными лугами и островами дубрав. А за левобережьем иной мир - леса. Над пойменными покосами, как стражи, возвышаются террасы древней речной долины. Выбеленными холстами светятся песчаные дюны, покрытые прямым краснолесьем, настоянным на медовом запахе сосновой смолы.

Забыть ли путешествия по Оке на лодках и байдарках или многодневные переходы с рюкзаком за плечами по речным этим берегам - обязательно с рыбалкой, с костром после вечерней зорьки, с протяжной перекличкой бакенщиков над немолчной водой.

Но кто над светлою рекою

Разбросил груды кирпичей,

Остатки древних укреплений,

Развалины минувших дней?

Так спрашивал в свое время Веневитинов. Вслед за поэтом можем задаться тем же вопросом и мы.

Иль для грядущих поколений

Как памятник стоят оне

Воинских, громких приключений?

Так, - брань пылала в той стране;

Но бранных нет уже: могила

Могучих с слабыми сравнила.

На поле битв - глубокий сон.

Прошло победы ликованье,

Умолкнул побежденных стон;

Одно лишь темное преданье

Вещает о делах веков

И веет вкруг немых гробов.

Нет, пожалуй, не «одно лишь темное преданье»…

Если как следует углубиться в историю Московской Руси, обнаружится немало источников, старых и новых, где отражена борьба народа с недругами «над светлыми реками». Вспомним, к примеру, сообщение видного ученого прошлого В. О. Ключевского о сборах русских полков на Оке перед неоднократными походами на Казань. Историк недаром называет такие сборы традиционными. Или вспомним эпические страницы, посвященные разгрому кочевников, из романа «Князь Серебряный» А. К. Толстого. А наши древние летописи? Они не раз повествуют о кровопролитных сражениях на Оке. А памятники нашей средневековой литературы?

С Окой, ее притоками 1 связаны важные и славные этапы неустанного противоборства ханскому порабощению. Долгое время и после Куликовской битвы, и даже после образования единого Русского государства, когда чужеземное иго было окончательно сброшено, Русь вынуждена была отражать малые и большие набеги коварных ханов, главным образом крымских. [1 Об одном из них - реке Осетр, омывающей городскую крепость бывшего московского порубежья - Зарайска, и говорят строки приведенного стихотворения Веневитинова].

Потому-то на южных границах Московского государства существовала сложная, глубоко эшелонированная система оборонительных сооружений. Эта Засечная черта состояла из городов-крепостей, многочисленных засек и земляных валов. Использовалось все: овраги, топкие болота, озера и особенно реки. Долгое время и после разгрома Мамая Дмитрием Донским основная линия обороны тянулась по Оке. Эта часть Засечной черты именовалась Окским береговым разрядом.

«Русь не имела сильных и естественных рубежей. Страна была открыта для нашествий с юга, юго-востока и северо-запада, - пишет академик Лихачев. - Степи - идеальные, бескрайние дороги для перехода больших масс конного войска кочевников. Здесь и подножный корм для коней, и возможность легко маневрировать. Трудно предугадать - как будет двигаться степное войско. Война для степных народов была частью их кочевой жизни, их обычным делом…» И Лихачев заключает: «Периодические передвижения на север - войной или миром - были так же естественны и регулярны, как приливы моря».

Одним из таких «приливов» был грозовой накат Мамаева воинства.

Сожженное южным солнцем Дикое поле, обычное место ордынских кочевий, не могло прокормить скот и лошадей. Мамай повел свою силу к северным пастбищам, к приграничью русских земель. Он кочевал в верховьях реки Воронеж, дожидаясь осени, чтобы ударить на заокские княжества. Ранней осенью было бы чем поживиться в русских закромах. Слово «осень» приравнивалось в старину еще и к понятию «дань», вот почему Мамай медлил с нашествием на Русь.

Этим он упускал инициативу.

Московский князь Дмитрий, пользуясь минутой, успел окликнуть рать. Сбор всех русских полков тридцатилетний полководец назначил тогда в Коломне.

«Соединитесь все на Коломне на Успенский пост», - призвал он соратников. В первой половине августа (успение отмечается 15 августа по старому стилю) к берегам Оки потянулись русские воины.

Двумя походными колоннами, под звон московских колоколов и плач будущих вдов, двинулись на Коломну и ратники Дмитрия Ивановича. Основная часть войска шла вдоль течения реки Москвы…

Ныне до Коломны из столицы два с небольшим часа на электричке. А теплоходом по реке часов пятнадцать-шестнадцать. Но коли есть время, колебаться в выборе нечего.

Теплоход отчаливает от Южного речного вокзала. Впереди - водная дорога среди спокойных, равнинных пейзажей южного Подмосковья. Это плавание - отдых; вместе с тем оно дает возможность повидать памятные места, связанные с эпохой Дмитрия Донского. А начинаются они сразу за границей Москвы, едва теплоход минует кольцевую автостраду…

На левобережье встречают нас мрачноватые сооружения бывшего Николо-Угрешского монастыря, расположенного ныне на территории поселка Дзержинский. Шесть веков назад шумели тут невырубленные леса. Нынешние монастырские постройки уже не помнят о тревожных временах татарских набегов. Самые ранние памятники его - XVII века.

Перефразируем Гоголя: и песни, и предания - тоже летопись мира, они говорят тогда, когда молчит уже архитектура…

По народному преданию, Николо-Угрешский монастырь основал Донской, возвращаясь после Куликовской победы. Князь понимал, что до окончательной победы еще далеко, и потому укрепление Москвы с юга - настоятельная необходимость.

Был у Дмитрия Ивановича и обет: когда двигался он на кочевников в августе 1380 года, как добрый знак явилась ему тут, на месте будущего монастыря, икона святителя Николая, чье заступничество особо чтилось русским средневековьем. В память знамения была на исходе прошлого столетия поставлена энергичным архимандритом Нилом часовня, сейчас обветшавшая, обшарпанная…

На другом берегу реки каменный шатер церкви села Остров. Река огибает ее широкой дугой, и на просторном, ровном, как биллиардный стол, лугу резко выделяется горб холма. Вокруг холма - липовый парк, поодаль бывший манеж для орловских рысаков, а на вершине - шатровая церковь из белого камня. Веселый, кудрявый лесок синеет напротив шатра, за изгибом реки, через пойму; туда, в этот лесок, жители поселка ходят по грибы.

Храм Преображения выстроили во второй половине XVI века -.в беспокойное для Москвы время - на пути набегов крымских ханов. В толще церковных стен выложена крутая лестница, она ведет к основанию шатра. Отсюда как на ладони просматривается многоверстая ширь приречной долины. Дозорный следил, что делается вокруг…

Этот памятник зодчества бесценен. Возводили-то его в дворцовом селе, на украшение храма не скупились. Да и держава была в те годы достаточно сильна, чтобы строить с размахом. Церковь выложена по старинке, из блоков белого камня. Поражает обилие кокошников: их более двухсот. Пышным кружевом вспениваются они у основания стройного шатра, круглых барабанов двух боковых приделов.

Впервые Остров упомянут в завещании деда Дмитрия Донского - московского князя Ивана Калиты. В своей загородной резиденции частенько гостили великие князья и цари. Последним владельцем села был фаворит Екатерины Второй граф Орлов, он-то и насадил парк, построил манеж. После смерти графа часть усадьбы купил у казны Николо-Угрешский монастырь.

Соседний с монастырем памятник - еще одно уникальное произведение древнерусских зодчих. Над береговой кромкой возносит свой шатер храм села Беседы; сходный по конструкции с церковью Преображения, он чуть моложе. «Пискаревский летописец» содержит запись об этом: «…По челобитью Дмитрия Ивановича Годунова поставлен храм камен Рождества пресвятые Богородицы с пределы в вотчине его, в селе в Беседах, двенадцать верст от Москвы». Но село известно гораздо ранее.

Тут, на берегу Москвы-реки, князь Дмитрий Иванович «беседовал», держал совет перед выходом на Мамая. В Рождественском соборе сохранена роспись, посвященная этому походу московского князя 1 [1 Еще одна «беседа» проводилась князем Дмитрием в лесу близ нынешней зарайской деревни Кувшиново. Этот лес поныне называется Беседы. В августе 1378 года русская дружина двигалась к реке Воже, что разделяет земли Зарайска и Рязани. Тогда, перед битвой с татарским мурзой Бегичем, русские военачальники также держали совет. Режиссура предстоящего боя предполагала лишить татарскую конницу, основную силу врага, оперативного простора. В этом смысле Вожа явилась генеральной репетицией перед сечей на Куликовом ноле. Дружина Дмитрия полукружием выстроилась на левобережье Вожи. Татарским всадникам пришлось форсировать реку, и удар их по пехоте Дмитрия вышел ослабленным. Центр русского полукружия принял в основном на себя натиск вражеской конницы, что позволило левому и правому крылу дружины охватить врага с флангов. О битве на Воже К. Маркс заметил: «Это первое правильное сражение с монголами, выигранное русскими». Теперь па месте битвы стоит часовня].

…Теплоход минует устье Пахры - правого притока реки Москвы. Пахра давно облюбована ценителями природы. Каждому, кто на своей байдарке достигал стрелки этой чистой, с плавным течением реки, доводилось, вероятно, услышать местное предание. Оно повествует, как из близлежащих мячковских каменоломен добывали местный «мрамор» - плотный известняк. «Мрамор» этот и выбрал семнадцатилетний Дмитрий Иванович, когда в 1367 году приказал возвести первый каменный кремль на Москве. Вот откуда Москва-то белокаменной называться стала…

Поболе четырех с половиной тысяч подвод четыре месяца возили мячковский «мрамор» к московским холмам. На полста верст тянулись мужики со своими лошаденками. И вырос Кремль!

Он не дошел до нас: время и осады сделали свое дело. Зато предание живо. Да и сейчас в основании кремлевских кирпичных стен, возведенных через сто почти лет после кончины Дмитрия Донского, можно кое-где видеть белокаменные блоки. Кремль, выстроенный Дмитрием Ивановичем, честно выполнил свою роль в борьбе Москвы и ее союзников с иноземными поработителями…

Рать московского князя шла к Оке.

- Там пересмотрю полки и каждому полку поставлю воеводу, - говорил предводитель. «Звенит слава по всей земле Русской: в Москве кони ржут, трубы трубят в Коломне…» Как выразительны эти строки «Задонщины»!

28 августа, за одиннадцать дней до битвы, Дмитрий Иванович прибыл к назначенной им для сбора Коломне (по некоторым источникам, князь достиг Коломны еще 20-го числа).

Московскую дружину встречали за городской заставой.

Недалеко от Коломны в Москву-реку справа впадает Северка. Здесь-то, возле села Микульского (Никульского), русские воины с почестью встретили Дмитрия Ивановича, оттуда вместе - под все тот же немолчный звон колоколов - вступили в городские ворота, где во главе со своим пастырем их ожидал народ. Лицо полководца светилось торжественной радостью.

Коломну, ее воеводу Микулу Васильевича, отважного ратника, знал князь хорошо…

2. Трубите сбор, братья!

Какая война была праведнее сей?

Н. М. Карамзин

Коломна… На живописных берегах рек Москвы, Оки и Коломенки раскинулся этот один из стариннейших городов Северо-Восточной Руси. Если в старину Можайск открывал торговый путь по Москве-реке, то Коломна этот путь закрывала. Тут река Москва впадает в Оку. Становится понятной важная роль города: оживленного торгового посредника и ключевого укрепления Московской державы.

Ныне эта бывшая «сторожа», слившись со своим пригородом Голутвином, широко протянулась вдоль Москвы-реки, заречные луга которой ровно бегут вдаль, открывая вольные, зовущие просторы. А с двух других сторон Коломну омывает быстрая Ока и столь же неторопливая, как многие обмелевшие среднерусские реки, Коломенка. Город крупных промышленных предприятий, из коих по праву наиболее известен старейший в России тепловозостроительный завод, Коломна - в числе других семи городов Подмосковья - имеет более нем стотысячное население.

На страницы летописи Коломна попала всего через три десятилетия после возникновения Москвы. «В лето 6685 (по новому летосчислению 1177 г. - Ю. Т.) тоя же зимы поиде Всеволод на Глеба к Резаню с Ростовци и с Суздальци и со всею дружиною… и бывшем им у Коломны, прииде весть, оже Глеб шел Володимирю инем путем и воюет с Половци около Володимиря». Была Коломна, как повелось на Руси, обнесена земляным валом (остатки его уцелели). А затем выстроена была деревянная крепость. Дотла сожгли ее на исходе трагического декабря 1237 года «тьмочисленные» орды Батыя. Коломеицы, однако, оказали отчаянное сопротивление, они убили младшего сына самого Чингисхана, за что Батый особенно жестоко расправился с оставшимися в живых защитниками крепости.

Кровью, слезами пропитана здесь земля. А сколько крови, слез народных унесли в небытие воды речные… Несколько столетий жители Коломны «с превеликим мужеством и храбростью», как выразился летописец, отражали удары монголо-татарских полчищ. Древняя рукопись плачет слезами жен коломенских. При встрече дружины Дмитрия Ивановича народ молит: «Замкни, государь, князь великий, Оке-реке ворота, чтобы больше поганые татары к нам не ходили». И плачут женщины: «Уже ведь мужья наши от ратей устали!»

Завещания князей московских всегда отдавали Коломну старшим сыновьям. Так с 1359 года стала Коломна принадлежать князю Дмитрию. Именно здесь юный полководец сыграл свадьбу.

По тогдашним обычаям, венчание происходило непременно в стольном городе отца невесты. Но шестнадцатилетний Дмитрий, заботясь о престиже Москвы, не хотел допустить, чтобы свадьба устраивалась в тереме его будущего родственника, суздальско-нижегородского князя. Пришлось выбрать Коломну, она была как бы на полпути от Москвы до Нижнего Новгорода. Полпути-то полпути, да город-то был все-таки под дланью князя московского…

Дмитрий Иванович в 1366 году венчался в храме Воскресения. С этого времени церковь существенно изменилась. Ее практически перестроили еще в первой половине XVI века. Новый храм, щедро украшенный кокошниками, имел верх наподобие кедровой шишки. Краеведы любят этот образ, занесенный в литературу иноземным путешественником. В 1650 году через Коломну плыл Антиохийский патриарх. Его сын, архидиакон Павел Алеппский (называют его и племянником патриарха), составил описание этого путешествия. Алеппский и поведал нам о форме тогдашней коломенской церкви. Ныне памятник вообще утратил главы. Воскресенскую церковь еще раз перестроили, и от старинного здания сохранился лишь характерный белокаменный подклет 1 [1 Сходное основание из необработанного белого камня и у трогательно ладной церквушки Иоанна Предтечи на Городище, бывшей пригородной слободе (там хорошо видны остатки валов). Церковь поставлена предположительно в 60 - 70-х годах XIV века, то есть во времена Дмитрия Ивановича. Спустя полтора столетия белокаменный верх храма переложили из кирпича].

Не дошел до нас и Успенский собор, воздвигнутый по приказу Донского в 1382 году как память о триумфе па Куликовом поле. Хорош был этот обычай - в формах монументального искусства воспевать славу исторического события. Постройка нынешнего собора Успения относится к гораздо более поздним временам, но поставлен он на месте храма древнего.

Четверть тысячелетия - от нашествия Батыя до единодержавия Ивана III - каменное строительство на приокской земле развивалось с превеликим трудом: знакомые нам «приливы моря» - кровавые набеги татар - частенько смывали плоды усилий рук человеческих. Специально православие ординцы не преследовали, они были даже веротерпимы, но дикость врага, лютость его не щадила подчас ничего из того, что встречалось на его пути. Перед лицом гибели народ запирался в храмах. И в дело шли вражеские тараны, поджог. Опустошались ризницы, срывалась позолота с куполов. И сейчас эта страница раннемосковского зодчества почти пуста.

Практически в Коломне нет построек, современных Донскому. Говорит лишь предание. Правда, этого уже немало для исторического самосознания народа.

Среди приокских крепостей, составлявших часть Засечной черты, Коломна занимала ключевую позицию. Поэтому едва закончилось возведение новых стен Московского Кремля, принялись строить новую крепость и в Коломне. С 1525 по 1531 год возводился каменный пояс здешних укреплений. Коломенская крепость на Московской Руси была второй после Кремля по своим военно-инженерным качествам. Шестнадцать башен грозно возвышались над высокими стенами, чья длина составляла почти два километра. Многогранные угловые башни не получили, как Московский Кремль, шатровых декоративных завершений. Боевой облик их выражен оттого ярче, отчетливей.

Памятником высокому умению мастеров крепостного зодчества стала одна из угловых башен, выходящая к реке Коломенке, так и названная - Коломенской. Тридцатиметровый исполин высится над береговым склоном. Башня с примыкающим к ней участком стены отреставрирована. Двадцатигранная, в восемь ярусов, она показывает, каким же грандиозным щитом встала крепость на пути вражеских полчищ. И теперь сабли татарских конников не могли одолеть его силу. Коломенскую башню, ставшую эмблемой седой Коломны, иногда называют еще Маринкиной. Здесь содержалась под стражей польская авантюристка Марина Мнишек, здесь же она умерла «от тоски по свободе». Другая молва приписывала узнице чародейственную власть: «…Обманула всех Марина, обернулась сорокой и улетела через окно-бойницу».

Коломенская крепость, утратившая с переносом к югу государственных границ военно-стратегическое значение, целиком не сохранилась. Ее частью разобрали, когда мостили улицы, искали камень для постройки зданий, и крепость оказалась разорванной. Но и в нынешнем виде не производит она впечатления развалин, настолько была она монументальна. Сохранилась мощная проездная Пятницкая башня с опускными воротами, с дозорной вышкой, на которой в минуту тревоги подавал голос «всполошный колокол».

Внутри кремль застраивался в разное время. Пока не проведена полная реставрация ансамбля, которая выявит подобающее место каждого здания, обращает на себя внимание шатер церкви бывшего Брусенского монастыря. Памятник возвели в честь взятия Казани в 1552 году. Шатер, одна из излюбленных форм тогдашнего зодчества, сразу переносит нас в эпоху расцвета Московской Руси, одержавшей победу над извечным врагом. Триумфально возносятся каменные массы, легко переходя вверху в маленькую главку.

Рядом с кремлевскими храмами располагался архиерейский дом, далее шли хоромы, службы, занимая площадь немалую - около двадцати гектаров. Что-то перестраивалось, что-то добавлялось, что-то горело в случайных пожарах. В последней четверти XVIII века, когда десятки русских городов получали «регулярную» планировку, в Коломне - а сделалась она преимущественно местом обитания купцов п ремесленников - активно поработал видный отечественный зодчий М. Ф. Казаков. Он реконструировал архиерейский дом, поставил ограду Старо-Голутвина монастыря. Эта затейливая ограда с красно-белыми башенками-минаретами отлично видна с моста через Оку, когда вы едете на поезде или машине. Ансамбль, с его поздними постройками, нисколько не похож на крепостной.

А ведь был-то он «сторожей» Коломны, как велел князь Дмитрий Иванович, чьим словом основал монастырь в 1374 году на покрытом тогда лесом правобережье близ устья реки Москвы Сергий Радонежский.

С именем Донского связан и старинный бывший Бобренев монастырь, что на левом берегу Москвы-реки, в селе Хорошове, «в приятной равнине между пахотными полями, со всех сторон в виду и на много верст». Закончилась великой победой Куликовская битва. Одним из ее героев был соименник князя воевода Дмитрий Волынец, по прозвищу Боброк. Местное предание гласит, что именно в честь прославленного воеводы получил пригородный коломенский монастырь наименование Бобренев…

Но 29 августа 1380 года еще никто не знал, чем завершится сеча с Мамаем. Была вера в победу, были знамения, было благословение на битву Сергия Радонежского. Но бой еще только предстоял.

На городской пристани, буквально под стенами Коломенского кремля, можно сесть на катер и доплыть до причала Колычеве. Раздольное поле близ местного поселка называют в народе Девичьим. Утром 29 августа князь Дмитрий дал здесь генеральный смотр своему покуда стопятидесятитысячному войску. Тысячу ратников составляли коломенцы. По слову древнего автора, гремели «удальцы русские золочеными доспехами и червлеными щитами».

Отсюда, через Оку, разведка направилась к верховьям Дона, где по-прежнему терпеливо кочевал Мамай, а основные силы в тот же день двинулись вдоль левобережья, чтобы у подходящей переправы соединиться с другими русскими дружинами.

«Трубите сбор, братья!» - так воскликнул князь Дмитрий, выступая из Коломны навстречу врагу.

Позади было почти полтораста лет плача под татарами одинокой нашей земли…

3. Рати великие собирались

Солнца древнего из сизой тучи

Пристален и нежен долгий взгляд.

А. А. Ахматова

Можно частью повторить путь войска Дмитрия Ивановича. Недолгий маршрут ведет из Коломны к приокскому же городу Кашире. Где катером, где пешком - по луговой пойме, по исчерченным соснами дюнам или белым от горячего солнца песчаным пляжам… На пути этом река изумительно хороша.

Несется Ока мимо песчаных островков и бесчисленных отмелей. На высоком левобережье - разбитые дятлами сосновые боры, напротив же - покосы, разрезаемые синими копьями перелесков.

Помнится всякий час, подаренный тебе Окой… Колдовская сила поэзии заключена в очаровании этой далеко не могучей, «обобранной» поливными машинами реки. Отчего-то язык ее, милое лопотанье о старине, похож на теплый и долгий закат, когда утихает человеческая душа, насквозь согретая благостным настоем ромашковых полей. О дачных окрестностях Коломны писала в переломную годину войны Анна Ахматова:

…Где на четырех высоких лапах

Колокольни звонкие бока

Поднялись, где в поле мятный запах,

И гуляют маки в красных шляпах,

И течет московская река, -

Все бревенчато, дощато, гнуто…

Полноценно цедится минута

На часах песочных. Этот сад

Всех садов и всех лесов дремучей,

И над ним, как над бездонной кручей,

Солнца древнего из сизой тучи

Пристален и нежен долгий взгляд.

Памятны редкие поневоле часы свиданий с Окой…

Как-то на майские дни, едва растаяла последняя упрямая льдинка, приплыли мы катером в приречную деревню Тарбушево, что на пути от Коломны к древней Кашире. Устроившись у хозяев, на другой день утром подошли к берегу Оки. В ивовой рощице чуть нарождалась листва. Отчаянно гомонили птахи, вспоминая опасные подробности недавнего тысячекилометрового перелета домой. В еще прозрачном березняке попадались сиреневые тюльпаны (сон-трава), и после долгих поисков удалось даже собрать немного сморчков. Речная вода покуда держалась в высыхающих озерках, ребятня без устали вылавливала последних заблудших на собственные поминки рыбешек.

В тех же местах, на Оке, один из авторов этого очерка оказался однажды и летом. На заре малиновое небо появлялось за правобережным леском. Туман над рекой пропадал, открывались светло-рыжие пятна отмелей и островков. Там, на островах, налаживали свои удочки рыболовы. Плотвицы пускали в заводях пузыри. Стадо тянулось на приречный выгон, щелкал щеголеватый кнут конного пастуха-подростка, короткое эхо тонуло в реке. Позже причаливал к пристани катер, появлялись лодки с дачниками. Рыбаки, недовольные многолюдьем, шли кто домой, кто к палаткам, разбитым у каждого куста ивняка. Ввечеру вновь наползала тишина, удильщики занимали желанные свои владения. Пологи сумерек накрывали Оку, как и во времена Дмитрия…

И совсем недавно побывали мы в этих же местах… Осенью, в начале ноября. Рядом с Тарбушевом построены новые здравницы, у реки стало совсем людно. Но отойдешь немного - и в березовых и сосновых рощах та же долгожданная первозданность, целебная для горожанина тишина. У деревни Комарово, что от Тарбу-шева в сторону города Озёры, в саженой молодой сосновой рощице увидели мы неправдоподобно много поздних грибов. Они походили на лисички, только были чуть бурые. К этим горьким, с молоком на изломе грибам местные жители относятся с недоверием, но мы, дабы поесть грибов с бывшей Засечной черты, трижды их отварили и зажарили… Ничего, живы остались. Зато грибы-то эти, последние для Подмосковья, были не откуда-нибудь, а с «Окского берегового разряда»… Ну как же! Ведь теми же грибами, благо была осень, могли пообедать воины князя Дмитрия: кормить-то такую огромную рать чем-то надо было…

Там, где река Каширка впадает в Оку, ранее находилась Кашира. Крепостица была известна еще в княжение юного Дмитрия Ивановича. Сохранилось небольшое, но очень красноречивое городище - поросшие травой мощные валы. Ни единого деревца нет на этих насыпях. Старую Каширу сожгли в 1571 году крымцы. После этого Каширу перенесли на правобережье Оки…

Каширская крепость встретила войско Дмитрия Ивановича скромной музыкой небольшого колокола, что висел на деревянной колоколенке поодаль единственного въезда внутрь крепостицы. Тявкнули на передних коней сторожевые ленивые псы. Основная часть дружины повалилась отдыхать прямо на траву перед земляной насыпью. Князя же под руки провели в церковку на службу.

Помнит Ока эту недолгую стоянку русского войска. Кроме нее, некому рассказать нам о ратниках Дмитрия: никаких памятников тех лет не сохранилось. Даже многоглавые церкви бывшего Белопесоцкого монастыря, что доныне уцелели напротив современной Каширы, не видели рати великого князя, эти монастырские постройки принадлежат XVI и более поздним векам.

Последуем дальше по пути войска Дмитрия Ивановича - как раз мимо многоглавия Белопесоцкого монастыря. По приречным дюнам (на них бывает сухо даже в середине апреля), по левобережью Оки, покрытому лесом, - километров двадцать пять до устья Лопасни, известной московским байдарочникам реки. Недалеко от деревни Прилуки - лучший в Подмосковье песчаный пляж. Огромный лоскут пляжа отгорожен от леса дюнами, увенчанными колоннами сосен. Здесь-то, у Прилук, присоединился к Дмитрию его двоюродный брат Владимир Серпуховской с остальными полками…

У неширокого устья Лопасни переправились через Оку русские дружины. Князь Дмитрий шел навстречу славе Донского.

За Окой были окраины Рязанского княжества…

4. Славься, славься, наш русский народ!

Опять над полем Куликовым

Взошла и расточилась мгла…

А. А. Блок

Победа над врагами в 1380 году была тем более знаменательна, что одержана она была на земле княжества, не пославшего своей дружины против Мамая. Жители Рязани, героически сражавшиеся с татарами еще во времена Батыева нашествия, в Куликовской битве не участвовали из-за изменнической политики своего князя Олега. В результате поражения от войск Дмитрия в 1371 году Олег отказался от активной борьбы против Москвы, но продолжал представлять немалую угрозу. В грамоте Мамаю Олег жаловался на Дмитрия Ивановича: «И еще, господин царь, он отнял у меня град мой Коломну». Олег звал Мамая на Русь.

В памяти народа остался этот князь черным изменником. Что сталось бы с землей нашей, если одолел бы Мамай? Петля татарской неволи могла бы насмерть задушить молодое государство Русское. А Москва уже могла считаться общерусским государством.

Перед Куликовской битвой князь Дмитрий смог преодолеть серьезные трудности в политическом положении своего княжества. Дважды было отбито нападение литовского полководца Ольгерда, доходившего с войной до Москвы. После успешного похода в 1372 году на Любутск, литовскую крепость на Оке, Дмитрий заключил с Ольгердом мир. На Мамая вместе с русскими дружинами шли даже сыновья Ольгерда - Андрей Полоцкий и Дмитрий Брянский. Дмитрий Иванович пресек попытку тверского князя закрепить за собой ярлык на великое княжение, полученный в Золотой орде. Кроме того, Москва провела успешную «пробу сил» на реке Воже.

На Куликово поле русское войско шло под водительством опытного политика и талантливого полководца.

Едва ли есть смысл сейчас идти лесостепью, от Оки до верховьев Дона и реки Непрядвы, - по следам дружин князя Дмитрия. Памятников той эпохи мы не найдем, да и сам этот путь, напрямик к Куликову полю, для «чистого» туризма скучноват, поля да поля, сплошь распаханные, всхолмия, речушки, почти безлесье. Тут высматривала противника разведка русских.

Въезд на Куликово поле неожиданен, хотя обозначен воротами. Сразу отмечаешь, что поля-то, собственно, нынче нет. Когда-то действительно было поле среди лесов. Но леса вырубили в незапамятные времена, и теперь поле - до горизонта…

Подъезжаем к церкви во имя Сергия Радонежского, начатой постройкой незадолго до первой мировой войны по проекту известного архитектора А. В. Щусева. И на сей раз зодчий прибегнул к стилизации форм: церковь была задумана им как древнерусский храм с двумя почти боевыми башнями, однако из-за войны так и осталась незавершенной. Нашему вкусу и в нынешнем своем виде щусевская церковь показалась интересной. Она используется теперь как музей. Поодаль от церкви взметнулась почти на тридцать метров вверх чугунная колонна. Ее - по чертежам архитектора А. П. Брюллова - поставили в 1849 году на холмике, где, по преданию, находился во время битвы Мамай, окруженный телохранителями, наемниками-генуэзцами.

Мамай настолько уверен был в успехе, что не принимал участия, как Дмитрий, в сражении. Когда татары побежали, темник-мусульманин спасся благодаря генуэзцам: те не потеряли присутствия духа и вывезли своего хозяина из-под русских мечей. В Крыму, где находились тогда колонии генуэзцев, Мамай был впоследствии убит…

От триумфальной колонны Дон в семи километрах. Это-то пространство и есть поле русской славы. «…Нельзя было вместиться на том поле Куликовом: место то между Доном и Мечею было тесным», - говорит древний автор. В лишении татар оперативного простора и состоял маневр Дмитрия.

Великий князь, остановившийся 7 сентября на левобережье Дона, все-таки переправил свои силы через реку, чуть ниже устья Непрядвы, небольшого притока Дона. Сейчас-то я сам «батюшка-Дон» здесь обмелел, но течет он по довольно широкому старому руслу. Шесть веков назад «великий и быстрый» Дон был, видимо, гораздо полноводнее.

Поле, выбранное Дмитрием Ивановичем для сражения, показалось ему подходящим, чтобы удачно расставить свои войска. И Дон и Непрядва прикрывали русский тыл, а глубокие лесистые овраги, разрезавшие поле, не давали татарской коннице возможности ударить русским во фланги. Еще одно важное соображение заставило великого князя иметь за своей спиной реки: это мешало соединению орд Мамая и литовского князя Ягайло, а тот двигался на помощь татарам (узнав о поражении союзника, Ягайло повернул назад).

Впрочем, был и недостаток в позиции русских - отступать было бы крайне трудно. Дмитрий Иванович, правда, не помышлял об отходе. Вечный призыв борцов за свободу: «Победа или смерть» - определял настроение русского войска.

Сразу от переправы отправил Дмитрий в лес (давно исчезла эта знаменитая Зеленая дубрава) сильный засадный полк во главе с князем Владимиром Серпуховским и боярином Д. М. Боброк-Волынским.

Кроме них в боевой порядок русских войск входили полк правой руки под началом коломенского воеводы Микулы Васильевича, затем - большой полк и перед ним - передовой полк. Резерв конницы разместился за спиной большого полка.

Татаро-монголы стали развернутым фронтом, без резерва.

Там, где встречали врага передовой и большой русские полки, на нынешнем Куликовом поле плодоносит мирная нива. Между передовым полком и памятником на месте стана Мамая и разместился фронт татар, за ним была генуэзская пехота.

Забрезжило утро 8 сентября 1380 года. День начинался сухой и теплый, хотя на исходе ночи в ковылях дымился туман.

И загудела земля. Тысячи лошадиных морд выросли перед русской пехотой. Завертелись над головами всадников сабли.

Татарская конница атаковала передовой полк. Страшен был этот первый удар врага, но выдержать его надо было обязательно, ибо дрогнуть - означало погубить все войско. Русский авангард держался до последнего ратника.

После этого боя вражеская конница перенесла удар на большой полк. Но прорвать центр русской обороны татарам не удалось. Инициатива еще сохранялась на их стороне, однако потери были огромны. Кони не могли скакать, вспоминал современник, «а в крови по колени бродили».

Когда Мамай перенес удар на полк левой руки, тот стал отходить. Перед спрятанным в дубраве засадным полком, о котором противник не подозревал, открылся фланг и тыл татар. В этот решающий момент полк серпуховчан, которых с трудом удерживал от преждевременного выступления Боброк-Волынский, и вклинился в противника. Внезапность натиска и самоотверженность воинов засадного полка склонили чашу весов. Разгром врага был полным. Русская конница еще полсотни километров, пока не запалились кони, гналась за остатками полчищ Мамая. В сумерках преследователи возвращались назад, к своим.

Русские воины, потеряв из каждых десяти человек восемь, оставались на поле брани еще с неделю, хороня убитых товарищей и сжигая трупы противника. «Стоял князь великий за Доном на костях восемь дней», - горестно повествовал средневековый писатель.

А спустя много веков Белинский с гордостью откликнулся на великий подвиг народа: «Дмитрий Донской мечом, а не смирением предсказал татарам конец их владычества над Русью».

5. Засечный Серпухов

Оказавшись в Серпухове, не сразу разглядишь в этом большом индустриальном городе черты героической древней истории. Памятников архитектуры про-шловековья, даже послепетровских десятилетий, в Серпухове достаточно, а вот от времен борьбы с татарскими ханами остались лишь развалины белокаменного кремля у пересекающей город речки Нары, бывшие монастырские хроники, да все та же Ока, как встарь, несущая светлые воды свои вблизи древнего русского града.

Подобно Коломне, Серпухов являлся важной крепостью в системе засечных укреплений. В местном историко-художественном музее подробно рассказано о городе-воине. Известен он с 1328 года, по духовной грамоте московского князя Ивана Калиты. Владел городом дядя Дмитрия Донского - князь Андрей Иванович, был

Серпухов и под началом двоюродного брата Дмитрия - Владимира Андреевича Храброго. Хоть и считался Серпухов до середины XV века центром самостоятельного княжества, но тянулся к Москве, был ей верным союзником.

Владимир Храбрый, «укрепив ум свой силой», ходил на Куликово, командовал засадным полком. «Сорок бояринов серпуховских» пали тогда в сече с Мамаем. И город свой укрепил князь перед тем: в 1374 году выстроил дубовый кремль. А подступы к нему охраняли два подгородных монастыря. Монахам было предписано в минуту нападения не спасаться бегством в кремль, а защищаться самим.

Владычный монастырь расположился на правобережье Нары, притока Оки. Он прикрывал Серпухов с юга (город отстоит от Оки километра на четыре). Возник монастырь в 1360 году по приказу московского митрополита Алексея, поборника единения народа перед лицом монголо-татарской опасности, духовного наставника князя Дмитрия Ивановича. «Сказание о зачале Владычня монастыря, что в Серпухове» (по списку XVII века) говорит о постройке в 1362 году монастырской каменной церкви. Памятник не сохранился. Нынешние здания - более поздних эпох. Живописно выглядит группа из двух шатровых церквей (Георгия и Дмитрия), надвратная церковь и часть крепостных стен. Это все памятники XVI - XVII веков. Кирпичный, облицованный камнем Введенский собор возведен также в XVI столетии (на месте прежнего белокаменного). Активное строительство в монастыре, проводимое на исходе XVI века, объясняется благосклонностью к серпуховчанам Бориса Годунова. Ведь под стенами Владычного монастыря в 1598 году одержана была бескровная победа над крымцами. После торжества русской армии царь пожаловал монастырю значительные суммы, на которые перестроен был Введенский собор, возведены комплекс трапезной (с Георгиевской церковью) и Святые ворота с надвратной церковью. События Смутного времени прервали строительство, оно возобновилось лишь спустя несколько десятилетий - тогда-то монастырь обнесен был четырехбашенной кирпичной стеной (П. А. Раппопорт, изучавший монастырский комплекс, относит и эту ограду к годуновскому времени).

Напротив Владычного монастыря, на левом всхолмленном берегу Нары, расположился монастырь Высоцкий. Основан он в 1373 году по просьбе князя Владимира Андреевича неутомимым собирателем русских земель Сергием Радонежским. Отнесемся с удвоенным вниманием к ансамблю этого монастыря, где вот почти пятнадцать лет идут интенсивные научно-художественные поиски: реставраторы думают выявить все уцелевшие элементы первоначального строительства. «Слово о житии Афанасия Высоцкого» говорит, что по следам куликовской победы, в 1381 году, Владимир Храбрый возводит в монастыре «церковь каменну и трапезу братии с церковью теплою…». Памятники основательно перестроены - сменялись поколения зодчих, сменялись покровители монастыря. Но не исключено, что в кладке позднейших зданий сохранились основания первоначальных сооружений. Белокаменный подвал под восточной частью трапезной определенно может относиться ко временам Дмитрия Донского.

Высоцкий монастырь пользовался особым покровительством. Говорит об этом подарок из Византии: деисусные иконы для первого монастырского собора 1 [1 Интереснейший факт: игумена Высоцкого монастыря Афанасия избрали патриархом Константинопольским. Сделавшись византийским владыкой, он-то и пожаловал Серпухову деисусный чин].

Датируется подарок 1387 - 1395 годами. Шесть из семи икон ныне переданы собранию Третьяковской галереи. Наиболее выразителен «Апостол Павел». По мнению специалистов, этот шедевр древней живописи оказал заметное влияние на формирование стиля Рублева.

Серпухов отважно защищал Москву. Крымские ханы выжигали его деревянные посады и слободы, примеру татар следовали польские интервенты и отряды авантюристов Смутного времени. Но неодолимым для врагов оставался кремль - кряжистая пятибашенная крепость, выложенная из белокаменных блоков в 1556 году. Фрагменты кремлевской стены уцелели, но сейчас, глядя на эти малые остатки былой мощи, почти невозможно вообразить, что Серпуховской кремль выдержал в 1618 году штурм отрядов гетмана Сагайдачного. А вот Болотникову двенадцатью годами раньше посадский люд сам отворил городские ворота, присоединившись к восстанию.

Вернемся, однако, к Серпухову засечному…

В 1598 году, как мы упоминали, состоялась у Серпухова грандиозная демонстрация военного могущества Руси. Весной того года царь Борис получил известие о приближении к Москве огромной армии крымского хана. Годунов спешно занялся подготовкой к защите государства, отложив даже церемонию коронования (он только-только был избран на царство). Удалось собрать войско, какого на Руси не видели со времен куликовской победы.

Почти двести тысяч ратников собрались в Серпухове, где находилась ставка царя. Услыхав о приготовлениях Годунова, хан не рискнул напасть на Серпухов и отправил туда послов. Выразительно пишет об этом «визите» В. Л. Снегирев: «Послы ехали по русским владениям, как по огромному военному лагерю, всюду по пути они видели блеск оружия, встречали многочисленпые отряды прекрасно вооруженных всадников, в лесах, в засеках слышали оклики караульных и пальбу. Далеко за линией городов тянулась Засечная черта в виде рвов, валов, поваленных деревьев, кольев, вбитых в речное дно на «перелазах» (бродах). Еще дальше, в степи, постоянно сторожили приближение неприятеля небольшие конные дозоры».

Ханских посланцев остановили на лугах перед Владычным монастырем. Годунов устроил здесь впечатляющий воинский парад, сто пушек палили без передышки. Послы перетрусили не на шутку, наблюдая грозные порядки русских полков. Они заявили о вечном мире хана с Москвой, о готовности быть союзником Руси в ее войнах. На радостях Годунов дал своим воинам щедрый обед на берегу Оки.

После отъезда царя из Серпухова остались в засечных городах лишь заставы, а само войско распустили по домам…1 [1 О Серпухове П. А. Тельтевский пишет: «В отличие от уже исследованных и потому широко известных своей старинной архитектурой городов Подмосковья (Загорска, Александрова, Коломны и др.) Серпухов пока еще не привлек вполне заслуженного внимания исследователей и реставраторов. Старинный город на реке Оке сохранил многочисленные и интересные, хотя и значительно искаженные, памятники зодчества, но они пока еще слабо или совсем не изучены, ждут больших реставрационных работ, которые помогут превратить Серпухов в один из интереснейших своим архитектурным ансамблем городов Подмосковья». Верим, что так и будет].

6. Чудесная Таруса

Из мест дальнего Подмосковья окрестности Тарусы (пусть относятся они и к Калужской области) известны как один из самых поэтических уголков природы.

И слава эта заслуженна. Городок рассыпался по высокому левобережью Оки, а вокруг - широколиственные леса, перелески, холмы, овраги… Многокилометровыми панорамами, похожими и все-таки в чем-то разными то изгибом рощицы, то клиньями луговин, распахнулись они перед глазом человека, будто извещая об извечной тишине земли, называемой отчим краем.

Городок на Оке полюбился художникам, поэтам, писателям. В Тарусе провел последние годы жизни крупный наш живописец начала века Борисов-Мусатов, здесь же и надгробие художника - он похоронен над самой рекой. Рядом с Тарусой, на противоположном берегу Оки, тридцать пять последних лет прожил Поленов. Дом-музей мастера знают теперь тысячи экскурсантов. В Тарусе провела детство Марина Цветаева.

На окраине городка, в Песочном, где сейчас расположен дом отдыха, еще на исходе 50-х годов был бревенчатый дом, где некогда жила семья Цветаевых. Он стоял на склоне к реке. Это место определить нетрудно: достаточно посмотреть в Тарусской картинной галерее этюд работы Борисова-Мусатова. На этюде изображен вид с балкона цветаевского дома.

Патриотом Тарусы был Паустовский. «Пожалуй, нигде поблизости от Москвы не было мест таких типично и трогательно русских по своему пейзажу, - замечал он в «Письме из Тарусы». - В течение многих лет Таруса была как бы заповедником этого удивительного по своей лирической силе, разнообразию и мягкости ландшафта».

А вот еще отрывок из «тарусской» прозы Паустовского: «Одно из неизвестных, но действительно великих мест в нашей природе находится всего в десяти километрах от бревенчатого дома, где я Живу каждое лето… То великое место, о котором я хочу рассказать, называется скромно, как и многие великолепные места в России: Ильинский омут. Для меня это название звучит не хуже, чем Бежин луг или Золотой плес около Кинешмы… Такие места наполняют нас душевной легкостью и благоговением перед красотой своей земли, перед русской красотой… Поверьте мне, - я много видел просторов под любыми широтами, но такой богатой дали, как на Ильинском омуте, больше не видел и никогда, должно быть, не увижу. Это место по своей прелести и сиянию простых полевых цветов вызывает в душе состояние глубочайшего мира и вместе с тем странное желание, - если уж суждено умереть, то только здесь, на слабом этом солнечном припеке, среди этой высокой травы… Каждый раз, собираясь в дальние поездки, я обязательно приходил на Ильинский омут. Я просто не мог уехать, не попрощавшись с ним, со знакомыми ветлами, со всероссийскими этими полями… Нет! Человеку никак нельзя жить без родины, как нельзя жить без сердца».

Могила Паустовского теперь на берегу речки Тарусы, несколько ниже Ильинского омута…

Без преувеличения, чудесны места вокруг Тарусы! Немного выше по течению Оки, на противоположном от городка берегу, прожили мы как-то несколько дней у самой воды. Берег обрывист, вдоль него тянется широкая полоса густого тальника. Река делает здесь крутую излучину, и участок правобережья, километра на три развернутый к югу, залит был солнцем. А за спиной - очень высокий, поросший лесом берег. Это был на редкость грибной год. С Оки мы перекочевали вверх по реке Тарусе к Барятину - это село удалено километров на тридцать от городка. Никогда и нигде в Подмосковье не видели мы такого обилия белых и подосиновых грибов. В Тарусе и окрестных селах были созданы даже временные грибоварни, «старатели» целыми днями таскали сюда корзины, ловя доходный момент…

В Тарусу можно прийти пешком и со станции Тарусская: у деревни Темьянь надо выйти к речке Скниж-ке и держаться вдоль ее берегов, чтобы добраться до Оки, - это километров восемнадцать на редкость приятной лесной и полевой дороги.

Каким спокойствием веет ныне от этих заокских полей и рощ! Кажется, всегда веял мир над здешней землей. Да и название города - Таруса - указывает вроде на некую ласковость, оно мелодично. А местное предание говорит, что дали-то имя городку враги. Когда один из отрядов Батыя выехал на берег Оки, всадники указывали плетками на дома, что чернели напротив через реку: «То - Русь!» Да и сколько еще всевозможных набегов даже после Куликовской битвы повидала эта земля…

Когда-то Таруса входила в Окский береговой разряд. Дружина тарусцев, ведомая князьями Федором и Мстиславом, участвовала в сражении на Куликовом поле. В Тарусе обычно «сидел» воевода правой руки этого участка берегового разряда. Затем город утратил военное значение, тарусские валы и рвы почти полностью разрушились.

Но пришлось узнать здешней земле врагов и пострашнее кочевников. На одном из кадров трофейной кинохроники, снятой немецкими кинооператорами, видим мы гитлеровского генерала Гудериана, в походной форме, довольного. С поощряющей улыбкой пожимает генерал руки своим офицерам, чьи части добрались до приокских просторов. Одерживались еще те победы, которые впоследствии Гудериан удрученно назовет «утерянными»…

В тяжелые дни октября - ноября 1941 года часть шоссе, по которой следует теперь на Куликово поле автобус, была захвачена гитлеровцами. Танковые армады Гудериана вплотную подошли к Серпухову, а Тула была почти окружена. Но выстояли и Серпухов и Тула. А вот Тарусу враги захватили…

Один из авторов этого очерка, в самом начале войны вступив в Московское народное ополчение, был в составе войск, оборонявших подступы к столице. И трудно сейчас представить себя, юного, сидящим с винтовкой в окопах в ожидании подхода немцев. А сколько могил - и отмеченных памятниками с именами павших, и безвестных, сровнявшихся с землей, осталось здесь, в Приочье, с недавних военных лет… Набредешь иной раз на могилу и подумаешь: может быть, ты видел его, лежащего вот в этой земле, да и сам ты мог бы лежать здесь… Ныне мирная, но сколько же немирного повидавшая, и давно и недавно, русская эта земля…

7. Пять веков назад

Сколько ее ни вспоминай, а все уместна и красноречива пословица: «Что ни город - то норов».

Калуга известна со времени княжения Дмитрия Донского, она упомянута в духовном завещании князя, а это 1389 год. Сравнительно молодым, не дожив до сорока лет, умер герой Куликовской битвы…

Калуга, как многие приокские города, входила в грандиозную для своего времени систему укреплений Московской Руси, выполняя вплоть до XVII века роль стража русской столицы. Патриот древнерусского зодчества, профессор Прокопий Александрович Тельтев-ский по этому поводу без преувеличения заключал: «Со времени своего основания города Подмосковья вовлекались в сложную борьбу за создание централизованного русского государства, поэтому их история и развитие неотделимы от истории Москвы, в которой важное значение придавалось организации системы обороны сначала великого княжества, а позднее всего русского государства. Продуманно и последовательно была осуществлена и укреплена государственная оборонительная система, созданная московскими великими князьями. Труд многих поколений русских людей, талант зодчих и древнерусских инженеров, гений военачальников были вложены в эту грандиозную, поражающую своим масштабом и размахом, целенаправленную деятельность, результатом которой была гигантская система обороны страны, охватившая всю территорию русского государства».

Да и в беседах с нами, когда выпадала такая минута, профессор подчеркивал уникальность, даже в масштабах всей европейской истории, грандиозных оборонительных укреплений Засечной черты.

Что ни город - то норов.

Жил в Калуге Шамиль, плененный имам Дагестана и Чечни. Только в глубокой старости получил он разрешение уехать в Мекку, где и похоронен. В Калуге прожил последние свои годы вернувшийся из Сибири декабрист Е. П. Оболенский, прах которого покоится на старом городском кладбище. В Калуге читал Гоголю свои главы из «Князя Серебряного» Алексей Константинович Толстой, читал, быть может, те самые страницы, что посвящены битве русских воинов с разбойничьим татарским отрядом. На сцене калужского театра выступали Щепкин, Пров Садовский, Комиссаржевская - об этом не без гордости рассказывал нам главный режиссер нынешнего городского театра Роман Соколов. С ним же, знатоком русского классицизма и ампира, бродили мы по отлично сохранившимся кварталам Калуги рубежа XVIII - XIX столетий; эти прогулки в прошлое города на Оке неизгладимы из памяти…

Путешествия в прошлое, они многократно совершались нами на калужской земле.

Славна история края.

Вот всего два наших маршрута по местам, памятным борьбой с татарами.

Один - в Козельск, по прямой это километрах в семидесяти от Калуги. Когда-то, за исключительное мужество его немногочисленных защитников, Козельск заслужил у хана Батыя прозвище «злого города». У стен Козельска татары протоптались семь недель и при штурме понесли ощутимые потери 1. [1 В Козельске видели Гоголя, Достоевского, Льва Толстого, А. К. Толстого, Ивана Киреевского - они приезжали в город и в отстоящую в двух километрах от Козельска Оптину пустынь, архитектурные памятники которой дошли до нас и постепенно реставрируются. Оптина пустынь запечатлена Достоевским в его последнем романе «Братья Карамазовы»].

Другой маршрут - по Угре, которая впадает в Оку недалеко от Калуги.

Пять веков назад на Угре в последний раз померились силами Русь и Золотая орда…

Угра теперь одна из самых популярных байдарочных рек дальнего Подмосковья. И не случайно. Река живописна. Течет она в высоких берегах, покрытых смешанным лесом, со множеством диких лип, а в более ближнем Подмосковье эти деревья вы нечасто встретите «на свободе». В верховьях своих, до Юхнова, берега Угры почти безлюдны, да и ниже сравнительно редки деревни. Даже на безлесных берегах Угры можно устроить бивуак: почти везде найдете вы тальник, сухостой его прекрасно горит, и горячего чаю вы всегда отведаете. Нет-нет да попадаются острова, заросшие тальником, ежевикой и… крапивой.

Однажды мы провели два дня на одном из таких песчаных островов. Этот поросший высоким ивняком рай мы нашли близ села Старое Скоково, километрах в тридцати выше устья Угры, - купались, ловили пескарей, бродили по песчаному дну отмелей. На правобережье, невдалеке от реки, набрели мы на нетронутые малинники. После такой благодати всю рабочую неделю думаешь о новом походе.

Маршруты по Угре неплохо начинать от села Городок. Правда, подъезд туда только попуткой от Вязьмы, к тому же часть пути - это ненакатанный проселок, Удобнее всего плыть на байдарке от станции Угра, сюда прямой поезд из Москвы. Река в каких-то трех километрах от вокзала. Некоторые группы завершают маршрут в Юхнове, пройдя от станции Угра почти полтораста верст по реке. Но думается, выкроив еще денька три-четыре в своем «бюджете», надо пройти по Угре аж до устья. А там всего двенадцать километров до Калуги. И река ничуть не хуже, чем до Юхнова, и уехать будет просто, и Калугу посмотреть удастся.

И главное - вы будете плыть по местам, где прочитана последняя глава хроники борьбы народа нашего с золотоордынскими ханами.

«Стояние на Угре» - так названа в истории эта глава. На правобережье Угры маневрировали кочевники, на левом берегу стояли русские рати. Пять месяцев стояли…

В 1476 году Иван III, при котором в основном завершился процесс образования единого Русского государства, прекратил уплату дани, «послал татарам шиш», по образному слову А. К. Толстого. Момент был благоприятный: Золотая орда уже не та была, она распадалась, ссорилась с крымской ордой. Когда ордынские послы явились в Москву, Иван III изорвал ханскую басму, прогнал послов с напутствием Ахмат-хану не присылать к нему, великому государю Московскому, никого. Ахмат, не помня себя от ярости, собрал все войска, какие мог, и в 1480 году двинулся на Москву.

20 июня армия Ивана III вышла из столицы и заняла оборонительные позиции от Серпухова вниз и вверх по Оке до впадения Угры и далее вверх но Угре. Сам великий князь остановился в Коломне.

Узнав, что побережье Оки охраняется русскими воинами, Ахмат пошел к Угре, вступил в литовские владения - граница их проходила тогда в среднем течении Угры - и стал на правом берегу реки. Хан надеялся на поддержку Литвы и не решался на переправу через Угру. Наступила осень. Татары мерзли и голодали. 8 октября они открыли стрельбу из луков, но выстрелы русских пищалей отрезвили их. Вскоре Ахмат попытался под Опаковым городищем перебраться на другой берег Оки, но потерпел неудачу.

Иван III не торопился. Он подтягивал повые силы, даже начал переговоры с ханом. Ахмат ободрился, полагая, что русские струсили. «Пусть придет он сам, пусть станет у моего стремени и молит о милости», - потребовал хан. Спустя время Ахмат соглашался, чтобы пришел поклониться ему хоть сын князя, или брат, или какой-нибудь знатный вельможа. Но Иван прервал переговоры.

Время работало против врага. Наступили морозы. Угра сковалась льдом. Иван отвел часть войск к Боровску, надеясь, что Ахмат кинется вдогонку и на боровских равнинах будет легко татар разбить. Но Ахмат был побежден без битвы. Он понял, что его заманивают. Да тут еще пришло известие о разорении русским союзником ногайцем Нордулатом Сарая - столицы Золотой орды. Ахмат бежал с берегов Угры, и даже не к себе, в разоренный Сарай, а на запад.

«Действиями Ивана навеки исчезла Золотая Саранская орда, - отмечал русский историк Полевой. - Не взятием Казани при Иване Грозном, но… походом на Угру в 1480 году был положен предел власти ордынцев…» Добавим к этому лишь следующее: свержение монголо-татарского ига было подготовлено всем ходом освободительной борьбы русского народа и объединением русских земель вокруг Москвы.

…А Засечная черта, отодвигаясь от правобережья Оки, продолжала укрепляться. И тогда, когда дошла она примерно до широты Куликова поля, отпала и надобность в ней: русский народ окончательно разгромил своих вековечных врагов - татарских ханов.

8. Большая черта

И Куликовской битвой веют склоны

Могучей, победительной земли.

А. А. Ахматова

Заведомо известно: больше всего видишь тогда, когда идешь пешком или плывешь в лодке. Но кого уговоришь в наш век повальной машинизации брести пешком там, где можно проехать? Мы к «пешему строю» и не призываем, ибо сами попадали на великое Поле не только многодневными (зато интересными) путями, но и на машине. Перед нами, садящимися за руль в Москве, три дороги: Тульская, Каширская и Рязанская. Каждая ведет к цели, у каждой свои преимущества.

Велико было войско русское, не из одних ворот вышло оно из Кремля и не но одной дороге покинуло Москву погожим днем начала августа 1380 года. У знакомого нам села Беседы собралась основная часть великой рати и далее, до Коломны, шла, не отрываясь значительно от поймы реки Москвы. Этим последним обстоятельством определяется и наш выбор маршрута: ближе к исторической дороге, коей двигался князь Дмитрий.

Путь хорош не только тем, что ближе всего повториет поход русской рати, но и потому, что предоставляет возможность повидать сохранившиеся остатки Большой Засечной черты - созданной против тех же татар грандиозной оборонительной системы. Время возведения этой черты - XVI - XVII столетия, то есть значительно позже куликовской победы и «стояния на Угре», когда граница теперь не Московского, а единого Русского государства отодвинулась на юг.

На полтысячи километров, от Брянских до Мещерских лесов, протянулась Большая черта: она шла через Козельск, Одоев, Тулу, Венев на Рязань. А старая Засечная черта по левобережью Оки сделалась второй линией обороны. Засеки в лесах, разумеется, не сохранились. А вот земляные укрепления, созданные когда-то на безлесных участках, кое-где можно найти.

В начале мая, когда только появляется первая зелень березок, мы вырвались наконец из столицы, и надежный «Запорожец» покатил к окским берегам.

Ока… В начальные майские недели она полноводна, бурлива и будто взлохмачена. Пляжи сплошь залиты коричневатой после буйства паводка водой, еще река подбирается к дюнам, подошвы верб лижет невысокая волна.

А за Окой - сразу степь. Очень уж мало уцелело здесь рощиц. Когда этой землей шла дружина Дмитрия, лесам не было счета, золото ранней осени встречало воинов. Из окна машины видны неторопливые подъемы и спуски всхолмий, мягкие очертания скатов, речушки с кувшинками и лилиями (этим цветкам еще предстоит дождаться летнего солнца), с ивами и тальником по низким берегам. Тургеневский пейзаж…

Войско Дмитрия шло споро, готовое немедля развернуться для боя. 4 сентября в дружину влилось последнее подкрепление: семьдесят тысяч ратников Дмитрия Брянского и Андрея Полоцкого, Ольгердовичей, кои, оставив Литву, выступили в общерусском походе. Больше войско не пополнялось, ему предстояли, напротив, тяжкие потери. Произошло последнее соединение полков в урочище Березуй, сейчас это, скорее всего, село Березово Веневского района. Несколько севернее, у пересечения шоссе мелководным Осетром, покинем машину, дабы взглянуть на Большую Засечную черту.

Хорошо различимо Мохринское городище. Всего в полукилометре от шоссе, при впадении речонки Веркуши в Осетр, - кольцеобразный земляной городок, обнесенный рвами. Но основная цель нашей поездки другая: мы решили осмотреть укрепления так называемых Грабороновых ворот, они были в XVII веке важной частью Веневского участка Засечной черты. Нашим «поводырем» была содержательная брошюра архитектора В. Н. Уклеина «От Оки до Куликова поля», теперь весьма редкая: она издана десять лет назад тульским издательством и небольшим тиражом.

Километров через двенадцать машина свернула налево, на Венев, пересекла железнодорожную ветку и, проехав по вполне сносной, доступной не только «Запорожцу» дороге, замерла в небольшом селе Коломенская слобода. Примерно в двух километрах от села, если идти на восток, где в речку Веневку впадает текущий в глубоком овраге ручей Сухой Осетрик (летом-то он и впрямь пересыхает), есть невысокий обрыв, подошва которого укрыта раскидистыми липами. Бьют здесь студеные родники, названные народом Двенадцать ключей. По преданию, похоронены тут, у этих древних родников, двенадцать русских воинов, геройски павших в бою. Ведь сильно поредевшая рать Дмитрия Донского, возвращаясь с Куликова, шла - вплоть до Оки - по чужой земле. Вот разбойничьи и, нападали на усталых и раненых русских ратников литовцы и рязанские изменники.

Поднявшись на левый берег Осетрика, увидели мы уходящую к северу четкую прямую линию: земляной вал Грабороновых укреплений. В отличие от других участков черты, Веневская линия тянется в меридиальном направлении, этим как бы дублируя часть Тульской и Каширской оборонительных линий. Мы прошли весь этот хорошо сохранившийся участок укреплений - примерно четыре километра. Весна была в разгаре, вокруг кипела работа природы: молодой мир зеленел, благословляя долгожданное тепло, хлопотали птицы.

На северной оконечности участка, у Грабороновых ворот, - крепость, она охраняла ход в Засечной черте. Уцелел вал, окруженный широким и довольно глубоким, в рост человека, рвом. Говорят, в старину ров был даже глубже. При набегах татарских отрядов жители окрестных деревень сбегались под защиту крепости (размеры ее 400 на 200 метров). Еще две крепостицы находятся в южной части участка - по обе стороны Осетра. Устьинский городок на правобережье и крепость у Звойских выселок на левом берегу реки. Они стерегли переправу через Осетр, перехватывали на реке вражеские лодки.

Менаду крепостями на Осетре и у Грабороновых высот тянется насыпной, в полтора-два метра, вал с тремя редутами. Были они оснащены артиллерией, караулили у пушек служилые люди. Три с половиной века миновали, как созданы были все эти укрепления, но удалось им выдержать и удары вражеских полчищ, и еще более разрушительных неприятелей - времени и людского небрежения к уникальным историческим памятникам.

Сейчас здесь царит вечность. Владимир Николаевич Уклеин отмечал, что непуганые лисицы вырыли прямо в поросшем кустарником валу свои норы. Побывав в этих же местах через десять лет, нор мы не обнаружили. Видимо, чаще появляются тут экскурсанты.

В Большую Засечную черту входили города и монастыри. Города мы называли, а что до монастырей, то на пути нашем будет Венев-Никольская обитель, основанная при потомках Дмитрия Донского в начале XV столетия. Монастырские постройки датируются более поздним временем, зато сохранились они достаточно полно.

Через индустриальный Новомосковск, через Богородицк (с превосходно восстановленным жителями города - без предписания «сверху» и без централизованного финансирования строительства - дворцом графов Бобринских 1) ведет нас путь к великому Полю… [1 Богородицкий дворец обрисован Львом Толстым как дом Вронского, где Вронский жил с Анной Карениной. В центральном зале дворца произошло то объяснение, после которого Анна и приняла свое роковое решение].

Этой же примерно дорогой возвращалось после победы войско Дмитрия, названного народом Донским. Оно не видело, разумеется, ни Грабороновых укреплений, ни Бобринского дворца, ни веневских засек. Но подвиг их определил будущее этой тульской земли…

Каким бы путем ни возвращаться нам в столицу, до самой Оки дорога будет идти по местам, видевшим еще одно, самое страшное нашествие - гитлеровское. Осенью сорок первого года войска вермахта вплотную подступили к полю Куликову. Они захватили Богородицк и поселок Епифань. Но Красная Армия не пустила фашистов на поле славы русской. А в декабре того же года бойцы 10-й армии генерала Ф. И. Голикова, прорвав линию немецкой обороны в верховьях Дона, погнали гитлеровские дивизии, как некогда предки солдат наших гнали остатки орд Мамая.

И фашистские завоеватели разделили судьбу тех, кто вторгся на землю нашу шесть веков назад… Кто поднимал на Россию меч, от меча и погибал.

…Недалеко от Московского Кремля, на Кулишках (теперь это площадь Ногина), Дмитрий Донской поставил церковь Всех Святых - в память не вернувшихся с Куликова поля. Тех, кто в жесточайшей сече решал грядущие судьбы Руси.

ЗАРАЙСК

Но дух отцов воскрес в сынах;

Их поприще пред нами…

В. А. Жуковский

Северная стена Зарайской крепости оправдывает свое положение. Во всяком' случае, когда впервые мне довелось приехать в Зарайск и я пришел в кремль, то именно эта стена Зарайской крепости, показалось мне, обращена к.северу.

Стояло солнечное, но холодное летнее утро; вдоль домов дул студеный ветер, закручивая на спусках улиц юркие столбы ржавой пыли, которые с разбега осыпались на дощатые, перевитые травой заборы, на приречные буйные кусты мелководной Монастырки, на поставленные у магазинов мотоциклы. Зато за каменной оградой кремля царило безветрие, сухо пахло нагретой зеленью, мухи спокойно жарились на обращенных к солнцу и уже горячих стенах крепостных соборов. От лаза в западной проездной башне на галерею вели полуразбитые ступени крутой каменной лестницы. По галерее, где когда-то стояли пушки «верхнего боя», идти было совершенно свободно. Через амбразуры виделся подернутый рябью Осетр, за ним заречье, некошеные луга, обрамленные разорванной цепью лесков. От угловой башни галерея сворачивала направо и подводила к главному крепостному въезду - Никольским воротам. Тут, на этом участке галереи, и пел ветер.

Он врывался через полукруглые сверху бойницы, со свистом разлетаясь на тысячи ручейков, которые жалили, как разъяренные мошки. Солнце не проникало сюда, и потому ветру нечего было опасаться. Он словно задался целью доказать, что сейчас не июль, а глубокая безлистая осень, мрачный канун зимы, и следует признать, он это доказывал на совесть.

Он прилетал от низовий Осетра. Внезапно, как легкий кочевник, выскакивал из оврага с правой стороны реки - и взлетал по крышам домов на крепостную стену, легко проникая на галерею через широкие отверстия бойниц. Несомненно, ветер этот был послан Бореем.

Потом я уточнил, что стена действительно выходила на север.

Я попал в Зарайск не случайно и не проездом. Мне давно хотелось навестить этот древний, часто упоминаемый у летописцев город, тем более что Зарайск находится сравнительно недалеко от деревни моего деда (Кораблевка Серебряно-Прудского района). От деда же я не раз слышал имя города, вспоминаемое по случаю рассказов о днях минувших, о старине. Родители деда вместе со своими товарищами, верст около сорока, ходили пешком в Зарайск, чтобы попасть на железную дорогу, где была ближайшая от нашей деревни станция.

Сейчас полотно железной дороги так близко от нашего деревенского дома, что, когда начинают разгоняться под горку составы, потолок и стены довольно древнего сруба колотит дрожь. Но восемьдесят пять лет назад никаких рельсов не было, мирно расстилались выгоны, и, чтобы доехать по «чугунке» до Москвы или куда-либо, крестьянам приходилось топать пешком сорок верст до Зарайска. Это считалось далеко, и сборы в Зарайск превращались в проводы.

Как меняются понятия о дорогах! Тут я не говорю о чем-то необычном, о «глобальной технической революции», о космических трассах - нет. Л вот возьмите незначительный штрих, масштаба сельского района. Дед вспоминал о «походах» в Зарайск: иначе эти прежние переходы, совершаемые раз или два в год, и не назовешь. Нынче перед окном нашего дома, на проселке, насчитаешь за день трех-четырех мотоциклистов, которые запросто приезжают из Зарайска на торфяное рыбное озеро, что в полутора километрах от нашего крыльца.

Иногда прихожу с удочкой на это окаймленное тростником, вытянутое по котловине среди пологих холмов озеро. На черных - от густого вара - плоскодонках и на резиновых, круглых, как автомобильная камера, лодках затаенно сидят рыбаки. Лов на удочку в нашей полосе - дело людей очень терпеливых. Рыбы с каждой весной меньше и меньше, когда-то клюнет?

Зарайцы настроены по дачному: им сразу подавай клев. Час, второй, и огорченные рыбаки торопливо гребут к берегу. Они укладывают снасти на мотоцикл, нажимают педаль и спешат на другой водоем, чтобы успеть попытать счастья там и дотемна вернуться домой - в Зарайск. Мы, местные, конечно, не разделяем их нетерпения: нам гнать некуда, дом рядом. Но про себя думаю, как все изменилось, если так легко приехать к нам за рыбой из города, куда в старину собирались только в исключительных, вызванных самыми насущными жизненными обстоятельствами случаях. И я ловлю себя на мысли, что для меня Зарайск остается городом из «дедовых рассказов», городом, куда надо собираться специально, а не так просто - «по дороге».

Несколько раз именно так, «фундаментально», готовясь загодя, я и приезжал в Зарайск. Результатом стал очерк.

I

Какое замечательное музыкальное имя - Зарайск! И какое печальное событие произвело на свет нынешнее название города!

«И начата воевати Резанскую землю, и веля бити, и сечи и жещи без милости». 1237 год. Декабрь. За крупами выносливых монгольских коней зимний приок-ский ветер выдувал из обугленных головешек последние скудные струйки дыма: Старая Рязань, столица рязанской земли, была спалена дотла. Далее на пути орд Батыя, на правом берегу притока Оки - Осетра, находилось «красное» село, так за свою красоту и названное Красным: вотчина князя Федора, сына рязанского удельного князя. Татарские конники, спешиваясь, привычно готовили штурмовые «тмочисленные лествицы», налаживали окованные железом тараны.

Спустя века Веневитинов скажет:

Но между тем как над рекой

Батый готовит войско в бой,

Уже под градскими стенами

Дружины храбрые славян

Стояли стройными рядами.

Красное, как обычно княжеские резиденции, было тогда обнесено по гребню насыпного вала деревянной оградой, разделенной через определенные промежутки бревенчатыми квадратными башнями.

Сила одолела мужество. Татары, за плечами которых был опыт многих осад, ворвались в крепость, где истекали кровью последние дружинники князя. Сам князь не дожил до этого дня: он погиб прежде 1. [1 Прямых указаний о нападении Батыя на Красное пет. Но кочевники, очевидно, на самом деле разорили село, ибо источники некоторое время умалчивают о нем. Ведь татаро-монголы двигались от Рязани на Коломну, а эта дорога рядом с Зарайском (Красным)].

По народным преданиям о приходе татар возникла «Повесть о разорении Рязани Батыем» - один из самых выдающихся памятников древней русской литературы. Повесть (именно потому, что возникла через несколько поколений после очевидцев нашествия) включена в относительно поздние своды, в частности в канонический Волоколамский список XVI века.

Одна из центральных фигур этой воинской повести - князь Федор Юрьевич, владелец Красного.

Когда «прииди, - пишет автор повести, - безбожный царь Батый на русскую землю со множество вой татарскими», рязанский князь Юрий послал сына «э дары и молении великими» во вражеский лагерь, разбитый «на реце на Воронеже близ Резанские земли».

«И некий от велмож резанских завистию насочи безбожному царю Батыю на князя Федора Юрьевича Резанского, яко имеет у собе княгиню от царьска рода, и лепотою-телом красна бе зело».

Батый просил князя показать Евпраксию.

Что было делать Федору Юрьевичу? Пойти на отступничество?

Он призвал смерть, ибо что, кроме смерти, мог дать ему его решительный ответ: «Не полезно бо есть нам… водити жены своя на блуд».

Автор повести, говоря об этом последнем разговоре Батыя и князя, удивительно почувствовал душевную твердость князя, замечательно верно передал ответ:

«Благоверный же князь Федор Юрьевич Резанский посмеяся и рече царю: «Не полезно бо есть нам, християном, тобе нечестивому царю водити жены своя на блуд. Аще нас приодолееши, то и женами нашими владети начнеши».

Очень точно емким психологическим смыслом слово «посмеяся». Князь посмеяся… Вот разом обозначенная картина его внутренней стойкости!

«Безбожный царь Батый возярися и огорчися, и по-веле вскоре убита благовернаго князя Федора Юрьевича». Автор не пишет, что Батый убил князя тут же, а пишет: «вскоре». Значит, какое-то время князь Федор жил. Возможно, его заперли под стражей или возможно даже, что его повели назад к его походному шатру, где князь разместился со своими спутниками по приезде в лагерь Батыя.

Тогда князь, очевидно, увидел своих товарищей, обреченных на смерть его - князя - ответом Батыю. Неизбежную, неотвратимую смерть. Думал ли князь Федор тогда, что поступил не так? У него доставало времени, чтобы сказать по-другому, и тогда, возможно, Батый отпустил бы его спутников на Рязань. Конечно, Федор не думал, как спасти себя. Единственно, что могло смутить князя - это лица, глаза его товарищей, когда его привели обратно в посольский шатер.

Подумал ли князь в тот, факелом вспыхнувший перед ним миг, что все надо и можно изменить? Вполне допустимо, что подумал. А если так, сколько внутренней муки он испытал! Испытал до конца! Но он взял на свою совесть всю ответственность за свой ответ Батыю. И один держал самый страшный ответ перед гостьей с косою, которая уже входила к нему, потому что предупреждением об этом скором приходе смерти был его давешний отказ.

Тело зверски убитого князя тайно схоронил один из его пестунов; этот же охранник Апоница прискакал в Красное с вестью о гибели «честнаго своего господина».

«Смертоносные глаголы» - какие сильные слова употребляет автор повести - поразили жену князя Евпраксию: она «ринуся из превысокого храма» наземь. К груди княгиня прижимала сына Ивана.

По-древнерусски убилась - «заразилась». В память гибели Евпраксии Красное стали называть Заразским. Много лет спустя об этом скажет русский поэт Мей:

И оттоле то место Заразом прозвалося,

Потому что на нем заразилася

С милым чадом княгиня Евпраксия.

Село со временем превратилось в город, а Заразск сделался Зарайском (Воскресенская летопись называет его Новгородок-на-Осетре; другие источники - Ни-колой-на-Осетре).

Почему Николой-на-Осетре, а затем Николой Заразским?

Летом 1225 года на княжий двор в Красное пришел греческий священник Евстафий. За год перед тем он - по «велению» чудотворца Николая - вышел с женой и сыном из Корсуня (Херсонеса), близ нынешнего Севастополя, и по Днепру, посетив Великий Новгород, попал на Рязань. Евстафий нес образ Николы, для встречи которого приехал рязанский князь Юрий. По велению великого князя в Красном срубили деревянную церковь, куда поставили корсунскую икону, а первым настоятелем храма стал Евстафий. В этой церкви святого Николая венчался Федор Юрьевич с дочерью греческого царского рода Евпраксией (у автора повести говорится: князь Федор «имеет у себя княгиню от царьска рода»).

Образ Николы Корсунского стал именоваться после возникновения имени Зарайск Николой Зарайским.

Изображение Николы стало каноническим, и оно не раз встречается в русской иконописи и деревянной скульптуре. Причем иконографический тип «Николы Зарайского» 1 распространился чрезвычайно быстро: например, исследователям известны суздальская икона Николы конца XIII века из села Павлова и киевская икона начала XIV столетия [1 С книгой в левой руке; другой тип Николы - Можайский - отличается тем, что святой держит крепость - город Можайск].

Зарайский образ Николы вывезли в Музей имени Андрея Рублева для изучения и расчистки. Художники-реставраторы определили: живопись этой иконы - первой половины XVI века. Краски наложены на очень старую доску. Икона до сих пор находится в процессе реставрации, а потому не попадает в постоянную экспозицию.

Сейчас не время и не к месту останавливаться на вопросе, почему чтимая зарайская икона оказалась на целых три столетия моложе? Это предмет специального и тщательного научного исследования, которое, видимо, рано или поздно будет напечатано. Приведу лишь одно из вероятных объяснений. «Исторически, - говорил знаток древней иконописи Н. Лихачев, - «корсунские» иконы те, которые св. Владимир привез с собою из Корсуни. Этих писем мы не знаем, потому что все памятники, относимые к этому времени, подвергались неоднократному поновлению». Лихачев добавляет: «…«Корсунские» иконы, очевидно, не все одного и того же времени. В старой Руси термин «корсунский» иногда просто служил для обозначения всего замечательно хорошего, отличного по качеству».

Некоторые авторы по-другому объясняют происхождение названия древнего города, производя его или от слова «заразы» - обрыв, круча (второе значение - место захоронения умерших от эпидемий), или даже от сочетания «за рисками»), то есть за болотами. «Раем» называли на Руси не только «вертоград Адама и Евы», но и загородные княжеские дворцы. Они возводились но восточному образцу, с возможной пышностью. «Раем» называл, к примеру, свой любимый дворец под Киевом Юрий Долгорукий. Так что Зарайск мог получить свое имя от того, что это поселение находилось «за раем» рязанского князя.

К сожалению, от XIII века не сохранилось в Зарайске ни памятников, ни исторических описании, которые могли бы пролить свет на этот до сих пор спорный вопрос. Достоверная хроника города начинается лишь со второй половины XIV века, когда Зарайск вошел в состав Московского княжества.

II

В Зарайск из Москвы можно попасть через Коломну или из Рязани: город стоит почти на границе двух областей. От станции Луховицы ответвляется лента шоссе, которая через двадцать пять километров приводит к Зарайску. Он открывается километров за восемь: с небольшого взгорья его панорама, раскинутая на почти безлесной равнине, видится чрезвычайно отчетливо. Если же ехать через Каширу или Озеры, то подъезд к городу будет с заречной стороны, и характер вида изменится. Именно отсюда Зарайск напомнит о времени своего «детства».

Города на Руси возникали почти непременно по берегам рек или озер. Кремль, собор и терем князя располагались у спуска к воде, и Зарайск не был исключением.

От русла Осетра поднимаются седлами невысокие холмы, сквозь ветви деревьев проглядывают крыши домов. Слева же от моста через неширокую реку отражают солнечные лучи беловерхие стены крепости, воспетые юным Веневитиновым:

Шуми, Осетр!

Твой брег украшен

Делами славной старины;

Ты роешь камни мшистых башен

И древней твердые стены,

Обросшей давнею травою.

…С образованием Русского централизованного государства Зарайску выпадает почетная и трудная роль сторожевого града. Это определило характер его быта, его застройки. Город был прежде всего заслоном, форпостом русской столицы в то неспокойное время.

Ключевский подсчитал, что за период с 1228 по 1462 год Северная (Московская, Ростовская, Рязанская, Тверская) Русь пережила 160 нападений. Естественно, укрепление пограничных городов продвигалось весьма интенсивно. В 1528 году заскрипели лебедки, появились строительные леса и на зарайских холмах. Работа шла споро. Строительство-то вела непосредственно Москва, тогда как ранее забота об укреплении города ложилась на плечи удельного князя и самих жителей. (Показательно, что в 1533 году Зарайск посетил сам Василий III - отец Грозного.) Строительством руководили мастера опытные, присланные великим князем, и они, эти «городовых дел» мастера, отменно владели планировочными приемами, сочетая их со знанием военно-оборонительной техники.

Теперь на пути врагов, знакомой дорогой направлявшихся из южных степей на Москву, встал могучий заслон. В 1510, 1517, 1527 годах отряды крымских татар атаковали зарайцев, засевших под прикрытием уязвимого для огня частокола. А вот в 1533 году, когда Зарайский кремль был построен, враги, нежданно для себя, натолкнулись на неодолимую каменную твердыню, дружный артиллерийский огонь которой косил их конницу (последний набег крымцев гарнизон Зарайска успешно отбил на исходе XVII века).

Сурова Зарайская крепость. Ее высокие, девятиметровые стены и семь башен, особенно вблизи, производят впечатление мужественной простоты, сдержанной силы. Кремль Зарайска отличается от ряда нарядных крепостей середины и конца XVII столетия, когда опасность нападений на Центральную и Северную Россию практически миновала. Зарайские боевые башни не имеют затейливых венцов. Рядом, например, с несколько картинными башнями Ростовского кремля или Саввино-Сторожевского монастыря они выглядят грубовато. Но на то они и воины.

Основным украшением Зарайской крепости (если это можно назвать украшением) является кладка белым камнем. Стены и воротные башни выложены им до половины своей высоты, а угловые башни - до уровня «верхнего боя». Остальная часть крепости - кирпичная. Чередование красных и белых плоскостей придает своеобразную ритмическую живописность Зарайскому кремлю. Линия белокаменной кладки обозначена сверху рельефным каменным пояском.

Зарайский кремль строился с учетом развития оборонительно-инженерного искусства эпохи, на основе опыта военных операций, где стали находить активное применение порох и ядра. Постройке крепости предшествовал план, который всесторонне предусматривал организацию обороны. Следует иметь в виду, что план размечался не на бумаге, а непосредственно на месте, где предполагались работы. Кремль возводится «регулярным», прямоугольным (185X125 метров). Это соответствовало новому характеру войн. Искусствовед В. В. Косточкин определяет разницу строительства крепостей древних и начала XVI века: «На смену крепостям с башнями на одной стороне и длинными стенами на другой пришли крепости, у которых башни распределены приблизительно на равных расстояних одна от другой, вне зависимости от окружающих их природных естественных препятствий».

Каждый угол Зарайского кремля замыкала двенадцатигранная башня. С юга, запада и севера стены делились пополам воротными прямоугольными башнями. Башни выносились вперед, с тем чтобы пушки, установленные на них, могли беспрепятственно простреливать подступы к стенам. Триста лет назад Зарайский кремль окружал боевой ров, впоследствии засыпанный.

Наугольная северо-западная башня (Караульная) увенчана деревянным шатром, который по традиции выполнял роль дозорной вышки, - подобные шатры на боевых башнях встретят вас в старинных порубежных русских крепостях: и в Пскове, и в Старой Ладоге, и в Печорах. Как нельзя верно замечание историка Н. Султанова: «…В наших плоских, как ладонь, равнинах каждая сажень кверху необычайно расширяет кругозор, что было весьма важно для военных целей и вынуждало перенести наблюдательный пункт с уровня зубцов на верхушку кровли».

Каждый многогранник опирается на многогранный же цоколь, отделенный красивым белокаменным пояском. Цоколь не только придавал башне живописный вид, он накрепко связывал ее с землей, служил ей надежным основанием.

Внутри башни эти разделялись бревенчатыми перекрытиями на ярусы. Последние соединялись вертикальными деревянными лестницами. На ярусах находились пушкари. По бойницам можно заметить, что угловые башни Зарайской крепости имели три яруса боя: «верхний», «средний» и «подошвенный» (теперь бойницы для «подошвенного боя» заложены). Из башен ведут выходы на галерею стен.

Из воротных башен самая, безусловно, интересная по своей архитектуре - северная, или Никольская. Здесь был главный парадный въезд в кремль. Башня отличается композиционной сложностью. Она состоит из двух частей. Отводная, добавочная башня вынесена далеко вперед. Огонь ее пушек встречал авангард врага, когда тот атаковал главный въезд. Вторая часть выше на один ярус, что подчеркивает монолитность, незыблемость всей Никольской башни. Сейчас, когда сняты железные ворота и открылась величавая въездная арка, отчетливо видна могучая «вековая» кладка: комариными укусами казались ей татарские бревна-тараны.

Никольская башня могла самостоятельно вести оборону, даже если враг занял бы крепость. Грозные бойницы смотрят внутрь Зарайского кремля, а внушительные размеры самой башни позволяют думать, что число ее защитников было достаточно велико.

Стены Зарайской крепости показывают, насколько труднее становилось врагу вести штурм. Благодаря широкой кладке стало возможным на верхней площадке, основной для защитников, ставить орудия, свободно располагать пушкарей и стрелков. На галерею взбегали по деревянным лестницам, приставленным к переходам.

Верхняя боевая площадка Зарайской крепости прикрывалась снаружи тонкой стеной, где были устроены бойницы и щели. От нее шла деревянная кровля, которая опиралась на каменные столбцы, и таким образом гарнизон надежно защищался сверху от осколков и стрел.

Этим столбцам с внутренней стороны стен соответствовали подпруги арок, которые прикрывали каморы, или печуры: глубокие ниши у основания стен, где также располагалась артиллерия. «Подошвенный бой» составлял неотъемлемую конструктивную (и художественную) часть русских порубежных крепостей XVI века, примером чего служит та же Коломна. На северной стене Зарайской крепости сохранились незамазанные бойницы печур.

Снаружи стены построены по отвесу и только внизу расширяются (эту границу очерчивает все тот же поясок облицовки белым камнем). Декор стен составляет карниз из фигурного кирпича над отверстиями «верхнего боя».

Начало XVII столетия прошумело над Зарайском грозными историческими бурями…

В 1608 году на Зарайск врасплох напал польский военачальник Лисовский. Он пытал было счастья на северо-западе России, но, встретив организованное сопротивление на порубежной псковской земле, перенес военные действия в глубь Московии. Лисовский, этот самый упорный и коварный противник в те черные дни, принимал участие в многомесячной осаде Троице-Сергиева монастыря, которая, как известно, не принесла желанного успеха интервентам. Зарайск, под стены которого пришли тридцать тысяч вражеских солдат, Лисовский воевал более удачно. Ему удалось взять крепость, но удержать ее поляки не смогли. Памятью о нашествии Лисовского является «Курган арзамасцев» - братская могила трехсот погибших ратников из Арзамаса, пришедших на выручку зарайцам.

В 1610 году Зарайск под праздничный звон колоколов встречал вновь назначенного воеводу, великого русского полководца князя Дмитрия Михайловича Пожарского. Отсюда Пожарский ходил к Пронску на помощь осажденному рязанскому воеводе Прокопию Ляпунову. «Пусть лучше смерть, чем измена», - говорил зарайский воевода маловерам, готовым присягнуть «Тушинскому вору» - Лжедмитрию. 8 декабря Пожарский разбил под стенами Зарайского кремля отряд предателя Самбулова. Затем, оставив Зарайск, Пожарский возглавил народное ополчение для освобождения Москвы.

Более трехсот лет бывший порубежный город на Осетре не знал войн. Но в 1941 году на зарайской земле снова загремели выстрелы. К началу зимы немецкие захватчики, предприняв отчаянную попытку пробиться к Москве, вступили на территорию Зарайского района. В первые дни декабря фашисты занимали позицию, наиболее приближенную к сердцу России. На юго-востоке от Москвы фронт проходил под Зарайском - город перешел на осадное положение. Улицы его покрыли баррикады, были заминированы подходы к наиболее важным зданиям. Четырнадцать тысяч зарайцев принимали участие в оборонительных работах. К счастью, Зарайск избежал уличных боев.

В начале декабря Красная Армия повела историческое контрнаступление, после чего план гитлеровцев по захвату советской столицы рухнул. На Зарайском направлении оккупанты были разгромлены конногвардейцами генерала П. П. Белова и воинами 322-й стрелковой дивизии под командованием П. И. Филимонова.

В годы Великой Отечественной войны прославился земляк зарайцев видный полководец, Маршал Советского Союза, Герой Советского Союза К. А. Мерецков. Зарайск гордится также своими бесстрашными воинами адмиралом С. Е. Захаровым, дважды Героем Советского Союза В. Н. Леоновым, Героями Советского Союза Н. И. Власовым, Ф. И. Каменевым, С. М. Новичковым, А. И. Пчелкиным, В. И. Хряевым…

Ратный подвиг зарайцев остался не только в памяти жителей старинного подмосковного города.

В братской Болгарии можно найти село Зараево - оно названо так в честь солдат 140-го Зарайского пехотного полка, отдавших жизнь за независимость болгарского народа. Имена прославленных зарайцев увековечены в Москве и Ленинграде, Томске и Новгороде, Петрозаводске и Благовещенске… Зарайские улицы есть в Москве и Волгограде, имя Зарайск носят советские корабли.

Ныне, по сохранившимся, уцелевшим от иноземных разгромов кремлям и порубежным крепостям судим мы о движении русской истории, об особенностях развития и жизни края или города.

Вот - Зарайск, его каменный щит, о котором упоминал неизвестный летописец: «Поставлен бысть град камен на Осетре…» Появилась крепость в небольшом (даже до сих пор) Зарайске закономерно, обозначив определенную страницу дальнего Подмосковья, вернее - Московии первой половины XVI столетия. Со временем Зарайск сильно отстал от многих русских городов, но крепость его выдает его значение для своей эпохи, для своей поры, когда Московская Русь, только-только сбросив черное монголо-татарское иго, не освободилась вполне от угрозы кровавых, несущих массовую гибель нашествий врагов. Тем более что оставались еще сильные Казанское и Крымское ханства, упорные и коварные недруги, чьи вылазки дорого обходились русским землям.

Давно почти повсеместно принято считать русских миролюбивым народом. Зарайский кремль никогда не играл роль плацдарма, он выполнял чисто оборонительные функции, надобность в которых отпала при движении границ государства к Приазовью и Каспию.

Читайте по крепостям на рубежах Руси многовековую историю Родины! Восстановите перед мысленным взором своим ратные подвиги русичей.

Вот одна из страниц воинской доблести: Зарайск.

Отсюда навестите ближние приокские твердыни - Коломну, Серпухов, Тулу. Обязательно посмотрите кремль в Горьком. Побывайте в Казани, где Иван IV приказал строить крепость после взятия города в 1552 году. Или в Астрахани, где также памятник борьбы России с последними поволжскими ханами - мощный, очень хорошо сохранившийся каменный кремль. Поразит вас крепость Свияжска, срубленная из дерева под Угличем и переправленная вниз по Волге как опорный пункт русских полков перед генеральным штурмом Казани.

Или поезжайте в Смоленск, где свидетелем героической борьбы народа нашего с разнообразными захватчиками является каменное «ожерелье» Руси - могучий Смоленский кремль, возведенный при Годунове гениальным зодчим Федором Конем. Смоленск трижды покрыл себя неувядаемой славой: в 1609 - 1611 годах, в 1812-м, в 1941-м.

Или путешествуйте по седой псковской земле. Здесь другая страница славы отечества. Относится она ко времени вечевой Псковской республики, то есть примерно к XIV - XV векам, ко времени борьбы псковитян с воинственным Тевтонским орденом, с Ливонией, железными армадами рыцарей-крестоносцев. Псков сам строил свои оборонительные укрепления. Они отличаются от крепостей Московской Руси. Складывали их из местного серого камня, почти необработанных плит, оттого выглядят они сурово, аскетично, вовсе не претендуя быть декорацией. Таков Псковский кремль, таковы древняя крепость в Изборске (1330 года), остатки твердынь Гдова и Острова.

Нелегкую борьбу с тевтонами, шведами, поляками столетиями вел Новгород. Вот и от эпохи Новгородской республики сохранились крепостные сооружения - Старая Ладога, Порхов.

Или Соловки, время проникновения русских смельчаков на Беломорье, их битвы. Недаром Белинский восклицал: «Не говорите, что у нас нет памятников, что знаменитейшие события нашей истории записаны только на сухих страницах летописей… Они рассеяны всюду, особенно в старинных городах наших, но не всякий захочет заметить их… По одним этим памятникам можно было бы прочесть историю Руси…»

ВТОРОЙ КИТЕЖ

Поэтически сурова земля в пределах Волоколамска! Синестройные леса бегут по равнинам; могучие срубы домов чередуются с наметанными стогами, где, словно дозорные, чернеют на ветру грачи. Бывшая новгородская вотчина, древний славянский край, прославленный трудолюбивыми поселенцами. И здесь, в лесной чащобе, среди комариных болот, и здесь, как по всему лицу России, появились художники, здесь сеяли семена прекрасного!

Редкое чувство красоты дано было устроителям древних монастырей. Понимая вещий язык природы, люди эти возводили обители в таком гармоническом соединении с землей, что это непременно надо считать особенным, гениальным даром. Как прекрасен Юрьев новгородский монастырь на берегах Волхова! Чуден, особенно снежной зимой, Горицкий ансамбль у Плещеева озера. Сказочно хорош на вологодском просторе славный Кирилло-Белозерский монастырь.

Не исключение и второй, как его справедливо называли, град Китеж: Иосифо-Волоколамский монастырь.

Он предстает глазам, как видение. Обрывается лес, и вдруг возникает чеканный силуэт обители, пятый век разглядывающей своего двойника в прозрачных водах Сестринского озера; это озеро, где темно-зеленой грядой шумит тростник, образовалось после запруды ленивой, мелководной реки Сестры. Безгранично небо над головой монастыря, невысокие волны перегоняют по лону вод отары кудрявых облаков.

Тихо…

Поселок, называемый Теряева слобода, разместился поодаль от монастырского ансамбля, так что за крепостными стенами, среди бывших монастырских дворов, почти всегда безлюдно. Только озабоченные вечными своими хлопотами попадаются на глаза реставраторы: ведь восстановительные работы ведутся здесь не один год. Долго бродишь вдоль кирпичных крепостных стен, медленно обходишь собор, всматриваясь в его узорочье и вспоминая, что где-то внутри монастырской ограды захоронен первый опричник, «верный пес» Ивана Грозного - лютый Малюта. Погибшего во время карательного похода на Новгород Малюту Скуратова привезли сюда, в Иосифо-Волоколамский монастырь, и предали земле. Могила опричника давно затерялась, ее никто теперь и не ищет, слишком черна память об этом зловещем человеке.

Бывший Успенский «второго класса мужеский монастырь» появился на свет в 1479 году старанием первого его игумена Иосифа Волоцкого, иждивением удельного князя Бориса Васильевича, младшего брата Ивана III, - появился в двадцати шести километрах к северо-востоку от Волоколамска (Волоцким Иосифа звали потому, что на его родине, у реки Ламы, был старинный новгородский волок; отсюда, возможно, название города - Волоколамск).

Крупнейший церковный, государственный деятель своего времени, яркий писатель, которого читал и любил крутой Иван III, Иосиф Волоцкий необычайно ценил искусство, причем искусство самого высшего проявления. Его близким другом был, в частности, великий русский живописец Дионисий.

В 1484 - 1486 годах на месте прежней деревянной церкви настоятель нового подмосковного монастыря построил каменный собор Успения богоматери. Расписывать храм Иосиф пригласил мастеров, руководимых Дионисием. С художником он сблизился еще в бытность своего пребывания, в годы молодости, в Боров-ско-Пафнутьевом монастыре. Иосиф Волоцкий учил, что «ничтоже тако обрадоватися нашу устроят жизнь, якоже в церкви красование». Автор жития канонизированного впоследствии Волоцкого игумена высоко отзывался о росписях Успенского собора, называя Дионисия и его артель «лучшими и искуснейшими в Русской земле живописцами» (Стенопись, выполненная Дионисием, даже фрагментарно не сохранилась).

Когда к монастырю стал придираться волоколамский князь Федор Борисович, не столь покладистый, как его отец, то Иосиф - страстный собиратель живописи - задаривал его иконами письма Андрея Рублева и Дионисия. Для характеристики личности настоятеля Волоколамского монастыря важно его духовное завещание: там Иосиф приводит интересные подробности из привычек Андрея Рублева, тем более драгоценные, что о жизни гениального художника известно крайне мало 1. Иосиф собрал обширную библиотеку, часть которой хранится ныне, как и несколько монастырских икон, в московском Музее имени Андрея Рублева [1 Иосиф Волоцкий использовал рассказ старца Спиридона, бывшего в 1467 - 1474 годах настоятелем Троице-Сергиева монастыря. Рассказчик говорил о редкостных добродетелях Рублева].

Иосифо-Волоколамский монастырь был одним из знаменитейших на Руси XVI века. Ему особо покровительствовал сын Ивана III великий князь Василий, здесь было много знатных постриженников. Строили тут неустанно, с размахом.

В 1543 - 1566 годах монастырь, ранее окруженный простым тыном, обнесли крепостными стенами с боевыми башнями. Они сыграли в его многострадальной истории выдающуюся роль. В лихолетье монастырь осадили «литовские люди». Мужество защитников и толщина стен не спасли обитель от разграбления.

Ограда обветшала донельзя. На ревизию был прислан строительных дел мастер Иван Неверов, которому впоследствии поручили восстановление стен. «В литовское разорение город и башни во многих местах разломало», - доносил Неверов. Достойно примечания, что строительство и поновление памятников, вызванные затишьем после походов поляков, бурно развились именно к середине XVII столетия. Города восставали из пепла. Страна успокаивалась после непрерывных кровопролитных войн. Иосифо-Волоколамский монастырь покрылся лесами. Через некоторое время Неверова сменил Трофим Игнатьев, односельчанин крупного зодчего гой поры Якова Бухвостова; последний находился в шестидесяти километрах к югу, на постройке Нового Иерусалима. К 1688 году Игнатьев окончил свой труд. «Как мера и красота скажет», - повелевала зодчему рядная запись. Это развязало ему руки и позволило в полной мере развернуться вдохновенной фантазии. Редкая удача ожидала потому русское строительное искусство.

Семь первоклассных шатровых башен, четкие прясла стен, надвратиая Петропавловская и основательно переделанная трапезная Богоявленская церковь, украшенные радужными ожерельями нарядных кокошников, - великолепный ансамбль вознесся у Сестринского озера.

Этот уникальный по художественной завершенности памятник отечественного зодчества поныне сохраняет своеобразие. Он выглядит почти таким же, каким был без малого три столетия назад, - не хватает лишь многоярусной колокольни (в 1941 году, когда немцы яростно рвались к столице на Волоколамском направлении, она погибла; эту восьмигранную, с золоченой главой колокольню сравнивали с гигантской, словно зажженной, свечой; сейчас уцелело лишь основание столпа, построенного еще при Иосифе Волоцком, в 1490 году).

Виден монастырский ансамбль буквально как на ладони. Любая точка обзора открывает отменный вид. Поставленные на равнине, монастырские церкви и башни словно стремятся взлететь, они нацелены ввысь, в них не чувствуешь тяжести. Это удивительный пример праздничной архитектурной ритмики.

Оборонительное значение монастырской крепости было уже невелико; во всяком случае, много меньше, чем прежде. Игнатьев понимал это и смело придал обители праздничные черты, несовместимые с суровостью военного времени. Башни украсились изразцами, зеленая глазурь которых весело смотрела на привольный волоколамский мир. Эти изразцы были вкраплены в белые тела башен - отсюда их сочность и привлекательность. Наконец, в 1688 году по приказу патриарха Иоакима усердно принялись за постройку главного храма.

Бесконечно печально знать, что не уцелел собор, украшенный Дионисием, - его по причине ветхости разобрали. Новый, возведенный на том же месте (следовательно, третий), уступает, видимо, старым церквам. В архитектуре нового храма чувствуется вкус переходного времени, чувствуется начало барокко. Но чем действительно хорош Успенский собор, так это изразцами, которыми обильно обработаны его стены и барабаны.

То была верхняя точка отечественного изразцового ремесла. Не зря мы вспоминали о Новом Иерусалиме - там, переведенный из Иверского валдайского монастыря, находился центр изразцового производства, которое любил и опекал гордый патриарх Никон. Оттуда попал в Иосифо-Волоколамскую обитель мастер Степан Полу-бес, уже украсивший поясом-фризом храм Григория Неокесарийского в Москве.

Мастер был известен на Русн. Об этом говорит один из старинных документов: «В нынешнем во 190 [1] году Апреля в 10 день, по указу Великого Государя велено дать из Приказу Большого Дворца ценинных дел мастеру Стенке Полубесу с товарищи за взятые образцы, которые взяты у них к печному делу в хоромы Государынь Царевен Больших в четыре комнаты да в хоромы ж Государынь Царевен Меньших в три комнаты да в две мыльни да в каменные палаты, что против Государевых хором: большой руки за триста за двадцать, средней руки за две тысячи за сто за сорок за восемь образцов, - за зеленые, за семь сот за пятьдесят образцов, которые взяты у них в прошлом во 189 году девяносто два рубли» [1 1682 год, по старому летосчислению - 7190].

Полубес работал с ценинными изразцами - они, покрытые многоцветной эмалью, постепенно вытесняли прежние, глазурованные. Белые, сине-зеленые, желтые и синие тона их давали мастеру преимущества живописца: Полубес воспользовался ими. Он исполнил фриз «Павлинье око», многоцветным орнаментом перевязавший стены собора. Трава-мурава, ветви, пышные листья - весь этот условный сине-зеленый фон, оснеженный белыми пятнами, словно источал из себя жар центрального желтого «фонаря», «факела», сказочным оком озирающегося из дремучей чащи. Это желтое пятно действительно отдаленно напоминает распушившийся павлиний хвост. Полубес, наделенный природным чувством пропорций, блеснул пониманием декоративных задач, создал свой особенный яркий рисунок.

Накануне новой страницы русской государственности и культуры - эпохи Петра I - на волоколамской равнине успел сложиться в гармоническое целое незаурядный архитектурный ансамбль - второй Китеж…

ОПРИЧНАЯ СЛОБОДА

…В воскресенье, 3 декабря 1564 года, рано утром, Кремль походил на потревоженный улей. На площади, усеянной - несмотря на ранний час - народом, чернела вереница саней, в них спешно грузили драгоценности, платье, не только походные, но и домашние большие иконы. В морозном воздухе звонко разносились крики челяди, топот спешных шагов, фырканье продрогших лошадей. Однако ни у кого нельзя было допытаться, почему возник переполох и зачем грузят в сани царскую казну. В это время сам государь был на службе в Успенском соборе, после чего вместе с семьей сел в поезд и, сопровождаемый отрядом конной охраны, выехал в подмосковное село Коломенское. На обычную охотничью вылазку это не походило. Никто не знал, для чего Иван IV оставил таинственно Москву: царь ничего не говорил даже митрополиту.

Из Коломенского, после двухнедельного пребывания там, Иван с отрядом прибыл в Александрову слободу, дальнюю загородную усадьбу своего отца - великого князя Василия III. (От времен Василия дошла до нашего времени Троицкая церковь, поставленная в 1513 году, - ранее церковь эта была «священа» празднику Покрова).

Иван Васильевич хорошо знал отцову слободу: ранее он бывал в ней, как отмечали летописцы, одиннадцать раз, охотился в здешних глухих переславльских лесах. Теперь вот приехал в двенадцатый…

Отсюда, из слободы, царь - после томительного для москвичей молчания - прислал в столицу грамоту о «мятежах» боярства, решительно объявляя свой «государев гнев». Грамота адресовалась митрополиту. Другую царскую грамоту прочли во всеуслышанье на площади жителям города. Грозный писал, что на простой народ «сомнения не держит». Царское слово вызвало смятение среди москвичей, они требовали немедленной посылки депутации - просить Ивана вернуться в город.

Просители, возглавляемые новгородским архиепископом Пименом (впоследствии жертвой Грозного), 5 января, проделав путь «в два поприща» (два дня), пришли в слободу «бить челом» государю 1. [1 Архиепископа Пимена впоследствии привезли в Александрову слободу, где Грозный, продержав его несколько месяцев под стражей, снял с него сан и заключил в один из тульских монастырей].

Эйзенштейн в своем знаменитом фильме «Иван Грозный» эффектно снял эту сцену «моления» царя. На бескрайнем полотне оснеженного поля черной гусеницей ползет громада людей. Впереди движутся пышные меховые воротники бояр, хоругви и иконы высшего духовенства. Крупным планом возникает на экране птичий профиль Грозного. Иван настороженно высматривает из-под полукружий массивного каменного крыльца. Одетая в длиннополую шубу, долговязая фигура царя, чернильно выделяющаяся на белизне крыльца и снежной равнины, склонилась фантастическим великаном над теряющейся вдали вереницей людей, бесконечно малых в сравнении с Грозным.

Опустившись на колени, весь «крестный ход» умоляет Ивана «не оставлять России»…

Грозный впустил к себе только духовенство и бояр, которые вместе «убеждали царя сжалиться». «Кто спасет миллионы душ от погибели вечной?» - спрашивали они. Царь, выслушав, согласился «взять свои государства», однако выговорил себе - в виде некой гарантии - условия, на которых он возвращается, обещая объявить эти условия позже.

В феврале Иван вернулся в Москву, где тотчас собрал Государственный совет. Историки, описывая возвращение Ивана в столицу, в один голос говорят о разительной перемене его наружности, происшедшей за время внезапного отъезда в Александрову слободу. «…Нельзя было узнать его: на лице изображалась мрачная свирепость, все черты исказились; взор угас; а на голове и в бороде не осталось почти ни одного волоса от неизъяснимого действия ярости, которая кипела в душе его», - пишет Карамзин своим четким, «пушкинским» стилем.

На совете Иван сообщил условия, оговоренные им в слободе. Царь требовал свободы «класть опалы» и учредил «особый двор» - опричнину, подвластную только ему, самодержцу. Совет принял условия, а четвертого числа, на другой день после рождения опричнины, Москва явилась свидетельницей первых казней, проводимых царем.

Опричнина, своего рода государство в государстве, включала царские вотчины, многие города, слободы, особый штат чиновников и тысячу (потом шесть тысяч) телохранителей Грозного, которых Иван отбирал сам. Незнатность происхождения вменялась зачастую в заслугу. Опричников царь одаривал поместьями, разрешил им селиться вместе с ним в Александровой слободе, куда он снова переехал из Москвы.

Слобода, таким образом, надолго превратилась в главную резиденцию Грозного, поменяв мирный вид усадьбы на облик крепости.

Слободу обнесли земляным валом, выкопали ров. Подступы к ней перекрывали заставы. Для царя выстроили отдельные палаты, тщательно охраняемые. Триста отборных опричников жили на отведенной им улице, на других - купцы и чиновники. Выезд из слободы без разрешения самого царя не допускался. «…Даже птица не могла перелететь границу без ведома великого князя», - замечал современник.

Александрова слобода сделалась много больше, внушительнее, чем при Василии III. Ведь она фактически являлась столицей Руси, направляла торговлю государства, сюда везли «трофеи», конфискованные при разгроме вотчин опальных бояр. Кроме того, «за подъем» - первый переезд в Александрову слободу - царь «приговорил» Земский приказ выдать ему сто тысяч рублей. Набожный до юродства Грозный приказал возвести в слободе высокую шатровую колокольню (он любил звонить вместе с сыном Федором) и шатровую Покровскую церковь. Эти постройки, знавшие самого крутого самодержца из рода Калиты, сохранились до наших дней. Звонили в новгородский колокол, который весил пятьсот пудов (при Петре слободской благовестник переплавили на пушки). Из Новгорода же царь перевез в слободу уникальные Васильевские врата, украшенные золотым рисунком. Эти медные врата, исполненные высокоталантливыми мастерами в 1336 году, можно видеть в Троицком соборе. Западный портал собора украсили дубовые врата с медными пластинками, снятые царем в Твери.

В слободе, или, как ее проклинали втихомолку, Неволе, Иван, отменный начетчик и лицедей, установил подобие монастырского общежития. Опричники, одетые в монашеские рясы, назывались братией. Показывая внешнее смирение, они ходили к заутрене. За трапезой, где пьянство не считалось зазорным, им читались сочинения отцов церкви. Сам царь звался настоятелем своего трехсотенного «братства», пел на клиросе, а молился с таким усердием, что от земных поклонов на лбу его жутко стыли кровоподтеки. Ключевский называет жизнь слободы при Иване «дикой пародией на монастырь», а саму слободу метит выразительным словом «берлога».

Из Александровой слободы зимой 1569 года Иван выступил - по мнимому обвинению - карательным походом на Тверь, Новгород и Псков, закончившийся беспримерным грабежом и разорением многих русских городов, расположенных на пути опричников, не зря названных за свою лютость «кромешниками».

Лизать нож - порезать язык. Грозный, умертвивший в слободе сотни действительных и мнимых противников, которых привозили сюда со всей Руси, погубил в порыве гнева старшего сына, своего любимца - Ивана, наследника престола. В сыне, по меткому замечанию Карамзина, Грозный «готовил России второго себя». Иван вместе с отцом участвовал в расправах над боярами и пленными, даже собственноручно заколол одного литовского дворянина, ходил с Грозным в кровавый поход на Новгород, по примеру родителя был несколько раз женат, дважды насильно постригая в монахини надоевших ему супруг.

Как-то старший сын осмелился просить у отца войско, чтобы отбить от стен Пскова неприятельскую армию. Это было в трудную для Руси пору, когда первоначальные успехи в Ливонской войне сменились затяжной полосой неудач. Грозный усмотрел в словах царевича заговор: ему мерещилось, что сын обратит военную силу против него самого. Тот настаивал на предоставлении ему полков. Тогда-то разгневанный царь и ударил сына своим тяжелым посохом. Стоявший рядом с Грозным Борис Годунов пытался предотвратить беду, но только сам получил несколько ран. Удар Грозного пришелся царевичу в голову.

Известная картина Репина с трагической яркостью воспроизводит эту сцену сыноубийства… Через четыре дня - 23 ноября 1581 года царевич умер. Несколько дней потрясенный отец находился в состоянии тяжелого горя: ни с кем не разговаривал, почти не ел, сидя у трупа убитого им сына. Затем царевича перевезли в Москву, по традиции похоронив в царской усыпальнице - Архангельском соборе Кремля. С тех пор суеверный Грозный оставляет слободу - до самой своей смерти, последовавшей спустя два года после гибели старшего сына.

С Александровой слободой связано еще одно убийство ближайшего родственника царя - его двоюродного брата князя Владимира Андреевича Старицкого.

Мстительный государь хорошо помнил, как во время его тяжкой болезни в 1553 году часть бояр не хотела присягать малолетнему царевичу Ивану, которому, готовясь к смерти, царь оставлял престол, а приняла сторону князя Владимира, старшего в роде Рюриковичей. Даже любимцы царя Ивана - его духовник, священник Сильвестр и глава Челобитного приказа Алексей Ада-шев склонялись к мнению, что разумнее взять московский трон не ребенку, но мужу. Иван одолел болезнь, но никогда не забывал «измены» двоюродного брата, а заодно «попа невежи» и «собаки» Адашева.

Уже не одна голова слетела с боярских плеч, а князь Владимир Андреевич оставался на свободе, имел дом не где-нибудь, а в Кремле, определенную специальной записью прислугу: 108 человек. Правда, именитые бояре теперь обходили далеко стороной этот дом, боясь попасть под подозрение Ивана. А ведь многие сановники, основные союзники Владимира Старицкого по «делу» 1553 года, подверглись казни, среди них Семен Лобанов-Ростовский, Иван Куракин, Дмитрий Немой-Оболенский. Очередь Старицкого настала в 1569 году…

Карамзин, сколько историк, столько и художник, разворачивает перед читателем целый отчет о последних днях царского брата:

«Князь Владимир ехал в Нижний через Кострому, где граждане и духовенство встретили его со крестами, с хлебом и солью, с великою честию, с изъявлением любви. Узнав о том, царь велел привезти тамошних начальников в Москву и казнил их; а брата ласково звал к себе. Владимир с супругою, с детьми остановился верстах в трех от Александровой слободы, в деревне Слотине; дал знать царю о своем приезде, ждал ответа - и вдруг видит полк всадников: скачут во всю прыть с обнаженными мечами, как на битву, окружают деревню; Иоанн с ними; сходит с коня и скрывается в одном из сельских домов. Василий Грязной, Малюта Скуратов объявляют князю Владимиру, что умышлял на жизнь государеву, и представляют уличителя, царского повара, коему Владимир дал будто бы деньги и яд, чтобы отравить Иоанна. Все было вымышлено, приготовлено. Ведут несчастного с женою и двумя юными сыновьями к государю; они падают к ногам его, клянутся в своей невинности, требуют пострижения. Царь ответствовал: «Вы хотели умертвить меня ядом: пейте его сами!» Подали отраву. Князь Владимир, готовый умереть, не хотел из собственных рук отравить себя. Тогда супруга его Евдокия (родом княжна Одоевская), умная, добродетельная - видя, что нет спасения, нет жалости в сердце губителя - отвратила лицо свое от Иоанна, осушила слезы и с твердостию сказала мужу: «Не мы себя, но мучитель отравляет нас: лучше принять смерть от царя, нежели от палача». Владимир простился с супругою, благословил детей и выпил яд; за ним Евдокия и сыновья. Они вместе молились. Яд начинал действовать: Иоанн был свидетелем их терзания и смерти!»

Так погиб последний реальный искатель московского престола, последний соперник Грозного, а вместе со Старицким исчезло последнее относительно большое удельное княжество Руси 1.[1 Центробежные стремления Старицких выражены, к примеру, в многозначительной тщеславной надписи на плащанице 1561 года (вклад в Троице-Сергиев монастырь): «…повелением блговерного гсдря кнзя Владимера Андреевича внука великого кнзя Ивана Васильевича… на воспоминание поседиему роду…»]

Единодержавие надолго сделалось формой правления России. Иван IV стал именовать себя пышным титулом: «великий государь, царь и великий князь Иван Васильевич всея Руси самодержец»…

Александрова слобода связана с теми годами царствования Грозного, которые резко отличаются от лет его молодости, победных походов на Казань и Астрахань, периода многообещающего обновления государственного организма России. Годы, прожитые Иваном в слободе, совпали с введением опричнины, усилением репрессий, зачастую проводимых по самым вздорным поводам. Борьба с боярством за единовластие, за установление централизованного управления страной переросла в тиранию, основанную, в частности, на уверенности государя в «беспредельности его власти над своими рабами», как заметил академик С. Б. Веселовский. Одновременно они, годы эти, совпали с развитием болезненных черт самого Ивана. Тот же академик Веселовский, разбирая противоречия царствования Грозного, пишет о личных свойствах царя: «Вспыльчивость сама по себе не очень большой порок, но Иван был государь большого государства, а его подвижность к ярости соединялась у него с другими еще более серьезными недостатками характера… Недоверчивость, подозрительность и боязливое отношение к окружающим стали его второй натурой…»

Некоторое время назад часть историков, как по команде, принялись идеализировать действия Ивана IV, оправдывая даже те крайние средства, что применял Грозный, считая средства эти полезными или, по крайней мере, необходимыми для безопасности и величия Руси. Методы укрепления власти древнерусскими князьями общеизвестны, однако варварство царя Ивана, ставшее притчей во языцех, особенно поразило память нашего народа. В этой связи хотелось бы обратить внимание читателя на концепцию Эйзенштейна, имя которого я однажды упоминал в данном очерке. Эйзенштейн, задумывая на рубеже 30 - 40-х годов триптих о Грозном, поддался устойчивой и распространенной в тот период оценке исторической роли и деятельности царя Ивана, не случайно определяя для себя вторую половину XVI века, запятнанную столькими тяжкими событиями, «российским Ренессансом», эпохой именно расцвета и величия Руси накануне бед Смутного времени. Режиссер задумал трилогию (он успел закончить две серии фильма) как свиток постепенно разворачиваемых перед зрителем великих дел царя, эцос триумфа его внешней и внутренней политики. Триптих - по сценарию, написанному самим Эйзенштейном, - должна была венчать сцена выхода русской армии, ведомой Иваном, к Балтике, а финальный кадр (режиссер, незаурядный мастер рисунка, изобразил его графически на бумаге) представил бы коленопреклоненного Грозного перед кипящим морским валом, у «окна» в Европу.

Но когда Эйзенштейн снял вторую серию, его предварительная концепция распалась при образном ее воплощении. С одной стороны, «Боярский заговор» - с волчьим оскалом Малюты Скуратова, измельченным изображением князя Курбского (личности, безусловно, далеко не мелкой), а с другой стороны - мастерски переданная в фильме атмосфера недоверия показали, в противовес начальному плану кинорежиссера, диалектику эпохи: сначала путь Ивана к полному единодержавию, а затем ничем не сдерживаемое торжество единовластия. В этом трагическая сущность царствования Грозного. В неотправленном письме к Тынянову (оно датировано 1943 годом) Эйзенштейн признавался: «Сейчас в «человеческом» разрезе моего Ивана Грозного я стараюсь провести лейтмотив единовластия, как трагическую неизбежность одновременности единовластия и одиночества. Один, как единственный, и один, как всеми оставляемый и одинокий». Внешняя сила царя Ивана оборачивалась внутренним бессилием.

Да, прогрессивная для XVI века форма правления - самодержавие - восторжествовала. Да, Россия было оформилась в сильное, независимое государство, способное оказывать влияние на ход европейской истории. Да, об Иване IV заговорили в Англии, Дании, Швеции, германских княжествах, его хотели избрать на польский престол. При нем прекратил существовать извечный враг западных русских земель воинственный и алчный Ливонский орден. Но именно при нем, Грозном, самодержавие, неограниченная власть монарха, проявила главный свой порок: склонность к тирании, усугубленную при этом теми анормальными чертами царя, о которых отзывались с нескрываемым осуждением со времен князя Курбского. Наш современник, писатель и публицист Борис Агапов в своих заметках об Эйзенштейне говорит о том же с максимальной определенностью: «Что же касается второй серии, то в итоге итогов Эйзенштейн сказал об Иване Грозном, которого надо было называть Иваном Страшным, сущую правду, ту правду, что раскрывали в течение ста пятидесяти лет русские ученые от Карамзина до Ключевского, от Р. Ю. Виппера до новейших исследований С. Б. Веселовского. Смысл этих заключений состоит в том, что царь тот был действительно психически больным человеком, был очень плохим организатором, был лишен большого государственного ума и начисто свободен от каких бы то ни было нравственных норм. Царствование его было чудовищным. Государство было близко к катастрофе. Народ был доведен до крайней степени нищеты и отчаяния».

Надеюсь, читатель понял мое отношение к царю Ивану и не упрекнет - после необходимо сделанного отступления от рассказа об Опричной слободе - в «сгущении» красок или в «пристрастии» к ужасам.

После смерти Грозного значение Александровой слободы в государственной жизни страны упало.

Весной 1609 года ее оккупировали польские интервенты, хотя осенью их выбили отряды воеводы М. Скопина-Шуйского. Летом 1611 года Ян Сапега вторично полонил слободу.

С середины XVII века бывшая Опричная слобода стала женским монастырем. Снова развернулось здесь широкое каменное строительство. К шатровой Покровской церкви, памятнику эпохи Грозного, пристраиваются обширная трапезная, открытые лестницы-всходы, шатровая же колокольня с небольшой золоченой маковкой. Получилось затейливое, многоликое сооружение, без которого ансамбль Александровой слободы сейчас, безусловно, проиграл бы, - настолько оно массивно, сочно по внешней отделке.

В 1662 - 1671 годах возводится необыкновенно длинное, орнаментированное по фасаду здание келий, снабженное большими изразцовыми печами с лежанками. Перестраивается старинная Успенская церковь: она получила пятиглавие. Наконец, слобода-монастырь опоясывается крепостного вида каменными стенами с башнями - они-то и завершили постройку ныне существующего архитектурного ансамбля.

Этот ансамбль отлично вырисовывается на пологом берегу обмелевшей реки Серой. Городские дома почти не заслоняют его от нашего взора, и можно вдосталь насладиться, рассматривая издали его памятники. Тень Грозного не омрачает ныне праздничного вида бывшей Опричной слободы. Над белизной стен возвышаются зеленые главы и шатры церквей, навершия угловых башен. На шпилях этих башен трубят в свои медные трубы крылатые ангелы.

ВОКРУГ ДРЕВНЕГО ДМИТРОВА

1

«Того же лета родися Юрью (Долгорукому. - Ю. Т.) сын Дмитрий бе бо тогда на реце на Яхроме и со княгинею и заложи град во имя его и нарече и Дмитров». Так безымянный летописец отметил появление в 1154 году нового города на территории Суздальского княжества. «Известие носит характер позднейшего припоминания, но не заключает в себе чего-либо недостоверного», - так говорит по этому поводу академик М. Н. Тихомиров, бывший в начале 20-х годов сотрудником музея Дмитровского края, один из тех пионеров, кто соединил краеведение с наукой…

Город этот стоит на шестьдесят нервом километре, прямо на север от Москвы. Попасть туда просто: к Дмитрову ведут шоссе, судоходный канал имени Москвы и железная дорога. Блеснув сигнальной полосой головного вагона, электричка отходит от платформы Савеловского вокзала, и буквально через четверть часа (а для Большой Москвы это, согласитесь, редкость) вы оказываетесь среди густой веселой зелени, которая неразлучно сопровождает вас до конца пути, а вместе с ней - то стесненный шлюзами, то погребенный запрудами водный канал, что соединяет великую Волгу с Москвой-рекой; он придает этим подмосковным местам неожиданно северный колорит: здесь и там строгие еловые боры, чернея у кромки берега, словно напоминают о хвойном Заволочье, о безоглядном северном царстве воды и леса. К горизонту испуганными антилопами разбегаются многочисленные холмы, пряча селения в неглубоких, с покатыми склонами овражках. Начинается Клинско-Дмитровская гряда. Будто заслон разделяет здесь равнинное междуречье Оки и Волги. Краски делаются суровее, глуше, вода канала кажется темней, и небо будто повисает ниже.

Я люблю и всякий раз нетерпеливо жду эти час-полтора дороги, пока с вечным чувством возобновленной дружбы не завидишь цель своей очередной поездки. Дорога не только дразнит свиданием, она загодя готовит ум и сердце к встрече с заповедным уголком Родины. Земля за окном вагона красна не только своими борами и лугами, но и поэзией своей, памятью своей, неизбывной из века в век…

И еще: почти всегда с собой в дорогу я беру книги по истории Дмитрова. Об этом городе, особенно за последнее десятилетие, издано немало исследований - археологи, реставраторы, историки искусства сделали интересные открытия в художественной жизни Дмитрова. Пожалуй, больше всего говорится о его всесторонне изученных живописных памятниках, и немудрено: эти бесценные произведения древнерусских изографов украсили бы любой музей.

О том, что Дмитров близко, предупреждают медно-красные паруса Колумбовых каравелл: их изящными макетами увенчаны ворота очередного шлюза. Это город текстильщиков Яхрома, последняя остановка перед Дмитровом. Вокруг уже привычная череда холмов, по уступам которых среди изрядно поредевших сосен сбегают к железнодорожному полотну кирпичные и деревянные дома и дачи.

И вдруг справа, над вертикалью кручи, возникает ничем не заслоненный исполин-монумент: стрелок-солдат с автоматом над головой делает первый яростный шаг перед броском на врага. Как отчетливо видна под пологом низкого неба фигура воина! Движение поднявшегося для атаки солдата упруго, резко, неостановимо: в нем читаешь решимость и праведный гнев ратоборца, грудью своей закрывшего перед Гитлером путь к столице - к Москве.

Перемиловские высоты! Тут глубокой осенью сорок первого года войска наши противостояли противнику, который рассчитывал массированным фланговым ударом охватить Москву с севера, блокировать ее на Дмитровском направлении. Тут держала оборону и накапливала силы для победного - первого под Москвой - широкого контрнаступления 1-я ударная армия генерала В. Кузнецова. Речной канал являлся в те решающие дни рубежом сторон…

Войска северной ударной группировки группы армий «Центр» 28 ноября взяли город Яхрому и с ходу переправились через капал, захватив на правобережье деревню Перемилово. Гитлеровцы могли добиться решающего успеха. Поэтому советское командование постам вило перед 1-й армией задачу: во что бы то ни стало выбить противника с правобережья. 30 ноября генерал В. Кузнецов рапортовал, что задание выполнено, немцы были отброшены за канал.

А неделю спустя началось знаменитое контрнаступление - 1-я армия во взаимодействии с 30-й армией генерала Д. Лелюшенко нанесла сокрушительное поражение немецкой северной группировке.

Штабы наших армий располагались в те дни в Дмитрове. Фашисты так и не заняли этот старинный город. Но памятью о той тревожной и героической осени остался боевой танк на городской площади, над башней грозной машины реет алый флаг - символ независимости нашего государства. Надпись на постаменте гласит: воинам 30-й и 1-й ударной армий, остановившим наступление врага и 6 декабря 1941 года перешедшим в контрнаступление.

Мне приходилось встречаться и беседовать с дважды Героем Советского Союза и Героем Чехословакии генералом армии Дмитрием Даниловичем Лелюшенко. Как и многие москвичи, я глубоко признателен ему, неутомимому ветерану-пропагандисту, за его вклад в создание беспримерного мемориала - Рубежа Славы вокруг нашей столицы. Впечатляющий по своим формам исполинский монумент на Перемиловских высотах - один из тех победных и скорбных памятников (их около тридцати), что ныне составляют этот Рубеж Славы, возведенный на политых кровью подмосковных полях срая;ений: от Калинина до Каширы.

И теперь, проезжая мимо этого монумента или подходя к нему, чтобы поклониться праху Неизвестного солдата, защитника нашей столицы, я неизменно вспоминаю и бывшего командарма-30, его плотно сбитую невысокую фигуру, его породистую, зеркально выбритую крупную голову, хрипловатый повелительный, громкий голос, воскрешающий быль опаленной дмитровской земли…

Ветеран вспоминал:

«К концу ноября 1941 года ценой огромных потерь враг достиг ближних подступов нашей столицы с северо-запада… И здесь благодаря исключительной доблести советских воинов, воодушевляемых Коммунистической партией, вражеское наступление полностью провалилось. Начался очень ответственный период: в предельно сжатые сроки советское командование должно было подтянуть крупные стратегические резервы и спланировать переход в контрнаступление. Это было выполнено.

…Все войска Западного и Калининского фронтон успешно громили врага и гнали его на запад. За время боев с 6 по 15 декабря одна только 30-я армия уничтожила и захватила более 200 танков и бронемашин, свыше 500 орудий и минометов, 2500 автомашин и большое количество другой военной техники, свыше 20 тысяч вражеских солдат и офицеров было убито и несколько тысяч пленено… Угроза советской столице была ликвидирована, враг на 150 - 200 километров был отброшен на запад…»

Раны страшной войны дмитровская земля залечила давно, а вот память о своих потерях, о мужестве воинов наших храпит она свято. Инструктор Дмитровского горкома партии Валентин Николаевич Киселев - краевед по призванию - показывал мне памятники советским солдатам, установленные в поселках Деденево и Ново-Синьково, в Белом Расте - это уже к югу, почти у истоков речки Волгуши. У подножия памятников лежали свежие букеты цветов, вокруг пестрели клумбы, дорожки были чисто выметены.

Белый Раст поразил меня сильнее остальных - может быть, потому, что здесь, как на Перемиловских высотах, установлен один из памятников Рубежа Славы, и я знал это, знал, что тут, в заснеженных лесах, по оврагам и увалам, катилась на врага черная лавина бушлатов и бескозырок: легендарные морские пехотинцы 64-й бригады шли в атаку и опрокинули противника.

Было сухо и солнечно в тот день в Белом Расте, бушевали ромашки. На краю села, перед взвозом, серебряной парчой светился пруд. Синими кольцами расходился к окоему неба певучий зубчатый лес. На братской могиле павших моряков-тихоокеанцев лежал корабельный якорь… Якорь по законам геральдики - не только символ последнего пристанища, это символ надежды. И спасенная земля ликовала в тот день вокруг матросской могилы. Жизнь исступленно рвалась к лазурному морю света: кипели луговые покосы, дождем зеленых стрел пробивало воздух хлебное поле, звенел жаворонок о славе родного угла.

О, Родина! Ты из века в век.

Плодоносная дмитровская земля! Ты освящена кровью павших защитников наших. Шестнадцать Героев дала ты за годы войны отчизне. А сколько же Героев Труда украшали и лелеяли тебя, чтоб стала ты лучше, чем была.

Дмитровская земля, ты прославлена трудами предков и руками современников наших. Осушенная от бесплодных болот, очищенная от ивняка и мелколесья, раздольная сорокакилометровая Яхромская пойма сделалась отменной житницей: тут хозяйства района берут отличные урожаи капусты, моркови, свеклы, картофеля - это пятая часть «деметровых даров» Подмосковья.

Спокон века идет слава о дмитровцах как о лучших огородниках. Столетиями накапливалось плодородие Яхромской поймы, упрятанное под зыбуны и трясину.

Но в послевоенные годы все изменилось - земля дмитровская, словно одаривая за свое освобождение, стала щедрой и благодатной.

2

Дмитров как историко-архитектурный заповедник пока известен менее традиционно пропагандируемых Ростова Великого, Углича, Соловков, Кижей, Суздаля. Между тем у него немало достоинств, которые выдвигают его в ряд чрезвычайно интересных городов-музеев, позволяют считать его культурной сокровищницей не только Подмосковья, но и всей России.

Начать с того, что Дмитров практически сохранил планировку конца XVIII века (когда перестраивались многие уездные и губернские города). Причем речной канал, законченный строительством незадолго до войны, только подчеркнул эту характерную особенность города.

Канал провели там, где ранее, замкнутая болотами и пустошами, располагалась одна из дмитровских слобод. По левую сторону тянется теперь Заречье, поднимаясь на невысокие отлогие холмы, а справа - сам город: центральная его площадь, вокзал, административные здания, древний детинец, разделенные прямоугольниками улиц (раньше их называли «регулярными»). Планировка старинного Дмитрова напоминает, в частности, центр Смоленска: она сводилась к тому, что от кремля намечали радиусы, вдоль которых и шла застройка…

Ныне основная магистраль Дмитрова - далеко вытянутая Профессиональная улица, а точнее - отрезок пролегающей через город шоссейной дороги от Москвы к городу физиков Дубне. В середине XVIII века тут проходил Московский тракт - на Волгу. Этот почтовый и торговый тракт на своем пути встречал базарную площадь, где раскладывали «фирменный» товар знаменитые дмитровские огородники, тянулся вдоль несметного количества купеческих лавок, постоялых дворов, навесов, лотков, проходил мимо неумолчных торговых рядов, обычных для уездных городков-посредников, мимо большой Конюшенной слободы, где поднимали пыль многие десятки рысаков… На месте бойких торговых рядов традиционно стоит универмаг. Всюду строятся девятиэтажные, на три-четыре подъезда, дома, но здания эти в основном не нарушают планировочной структуры Дмитрова. Расположение городских улиц было продумано разумно, так что поныне есть резон пользоваться старой топографической схемой.

Шоссе внизу, почти на одном уровне с каналом и железной дорогой, а основная часть города уходит вверх, по склонам дмитровских горок, местами до сих пор закрытых купами лип, сиренью, акациями, яблоневыми и вишневыми садами. Летом зеленое великолепие буйно разлито над городом, открывая лишь верхние этажи новых зданий да колокольные шпили. Зимой сквозь запорошенные ветви тянется ввысь голубой дым, заснеженные крыши будто льнут друг к другу, спасаясь от холодов, зато ватаги звонкоголосых ребят вольготно катаются по стихшим крутолобым улицам на быстрых санках.

А майские погожие вечера? А червонное бабье лето в Дмитрове? Как привлекателен он тогда!

Помню, я поразился этому задушевно-провинциальному виду нагорного Дмитрова, когда попал сюда впервые лет семнадцать назад. Проведя детство и юность в центре Москвы, среди каменных дворов, я буквально задохнулся от сладости белопенных дмитровских садов, от почти деревенской ласковой сказки. Дмитров был родиной моего друга по институту, киноведа, и мы частенько ездили к нему в дом с аккуратным яблоневым садом, с крошечной, как у японцев, беседкой, где был врыт в землю круглый стол и где мы блаженствовали за чаепитием с вкуснейшими духовитыми пенками от ягодного варенья, которое варила здесь же, в саду, матушка моего друга. За невысокой изгородью виден был завод, где работал отец моего друга, выглядывали вихрастые верхушки яблонь, которые росли в кооперативном саду, заведенном сообща несколькими рабочими этого завода. Прозрачной березовой корой светилась поленница дров, заготовленных на зиму (тогда еще приходилось топить печи).

Теперь же, когда я прихожу на такую знакомую мне улицу Пушкина, я не скоро узнаю ее. Деревянного домика и флигеля пет, почти все сады исчезли, меня встречают незнакомые многоэтажные кирпичные дома, и только остроголовая колокольня Тихвинской церкви (памятник суховатой Павловой эпохи) напоминает мне о старом Дмитрове.

Город, где полвека назад жило пять тысяч человек, а сейчас пятьдесят, строит много и благоустраивается активно. Надо знать старый город, чтобы судить, насколько он изменился.

До 1930 года Дмитров практически не имел промышленности. «Памятная книжка Московской губернии на 1914 год» насчитывала в нем четыре заводика с несколькими десятками рабочих… Сейчас промышленность определяет весь ритм, все направление жизни города. Дмитров, славившийся огородничеством, стал экспортером, его хозяйственная деятельность получает широчайший резонанс. Вот лишь один завод - фрезерный. У его проходной - карта планеты, испещренная стрелками, которые рассыпались через все материки и границы. Около пятидесяти стран мира получают станки, сделанные рабочими Дмитрова. Столь же широка география поставок дмитровских экскаваторов. А слава завода мостовых железобетонных конструкций? Его знают по всему Союзу: ведь адресаты изделий завода - эстакады Москвы и дальневосточные порты, ленинский мемориал на родине вождя - в Ульяновске, Криворожская домна и всеизвестный КамАЗ…

Для Дмитрова нет времен года, когда он потерял бы что-нибудь от своего вечно милого облика, равно как нет для него таких точек обзора, откуда он показался бы невыразительным, скучным… Но если у вас есть возможность попасть в Дмитров со стороны Загорска, непременно воспользуйтесь ею.

Широкая дорога настелена через красивейшие места северного Подмосковья. Синие дали, лесные просторы, неустанные, будто дети высокогорья, хотя и мелководные, речки, основательные, крепкие деревни среди покосов… Холм сменяет другой, третий, четвертый; за ними - по краю горизонта - гряда, покрытая плотным, сильным лесом. А за этой грядой - новая, столь же причудливая по своим очертаниям. Здесь орлиное крыло Залесья, край исстари воспетых радонежских и переславльских лесов смыкается с дмитровскими увалами, образуя исполненный суровой поэзии превосходный пейзаж.

…Дмитров становится виден километров за пять. Автобус минует большое село Жестылево, его заросшие лилиями и кувшинками пруды. Теперь будьте внимательны! От Загорской дороги вид на Дмитров самый привлекательный. Она выше города, поэтому вы разом охватываете его панораму. Вы оцениваете выбор местоположения Дмитрова, вы понимаете, насколько он, подчиняясь необходимости, вытягивался вдоль тракта (шоссе), вы любуетесь его холмистой оправой, его чистыми пригородными перелесками, вы отмечаете про себя узловые точки его застройки, которые затем вам предстоит рассмотреть вблизи…

Князь Дмитрий, в честь которого Долгоруким был основан город, вошел в русскую историю под именем Всеволода Большое Гнездо. Продолжатель прогрессивного для той поры единодержавия, поборник дела своего брата - владимирского великого князя Андрея Боголюбского, Всеволод, опираясь на поддержку владимирских низов, «мизинных» людей, завоевал право великого княжения ценой кровопролитной борьбы с ростово-суздальским боярством. При Всеволоде Владимиро-Суздальская Русь достигла, пожалуй, наивысшего политического расцвета. Железная рука владимирского самодержца сдавила центробежные силы феодалов, так что в нем стали справедливо видеть избранника-полководца, способного избавить от распрей всю Русь.

Гениальный автор «Слова о полку Игореве», как мы знаем, явный сторонник единения русских земель, обращает взор свой на северо-восток. «Именно владимиро-суздальский князь достиг того, что поэту казалось для Руси необходимым», - комментировал академик Б. Греков вдохновенные стихи «Слова»: «Великий князь Всеволод! И не в мыслях твоих прилететь издалече - отчий золот престол защитить!… А ведь Волгу мог бы веслами бойцов разбрызгать, Дон - шлемами вычерпать!»

Почти километровое кольцо величественного земляного вала живописно охватывает бывший Дмитровский кремль. Сохранился, к счастью, вал этот прекрасно, давая полное представление о первоначальных размерах городка. Отсюда, из этого родника, растекался старинный Дмитров. Когда-то за этими могучими насыпями располагались хоромы князя, наместника, крепостного гарнизона, хранились архив, городская казна. Сюда - к спасительным валам - тянулись слободки ремесленников и челяди. Двадцатиметровая насыпь представляла крепкий орешек для врагов, особенно если вообразить себе восемь рубленых башен, замкнутых дюжими деревянными пряслами, которые грозно красовались на земляном гребне.

А теперь зеленые склоны вала неправдоподобно романтичны: они насыпаны будто специально для туристских рекламных проспектов… Внутри насыпи выкопан квадратный прудик, где в жару весело плещутся ребятишки. Тихой грустью веет от аллей густых берез и лип; заботливо поливают свои клочки-огороды жители нескольких домиков, как в старину, закрытых земляным щитом. Вплотную к западной внутренней стороне вала примыкает кирпичный оштукатуренный дом с классическим, скромным портиком. По верху вала - желтая змейка выбитой до блеска тропинки: здесь часто гуляют дмитровцы. Отсюда город как на ладони. Далеко видно Заречье, окрестные луга и перелески, строения пригородов, ровные ленты сел. Вкусно пахнет некошеная трава, в которой можно мечтать, лежа почти невидимым со стороны. Есть тут такие укромные, тихие уголки среди разнотравья, что забываешь, куда ты приехал, что в нескольких шагах от тебя - город. Гребень вала скрывает дома, видны лишь кроны нескольких деревьев да мачты-распятия телевизионных антенн…

Но по внешне мирному, оцепеневшему в забытьи валу с визгом карабкались лучники татаро-монгольских отрядов, грабивших и сжигавших Дмитров. Шесть раз потоки русской крови орошали эти земляные склоны. Во рву, захлебываясь, ржали израненные кони.

В 1373 году, не считаясь с расстояниями, бездорожьем, сюда привел воинственную дружину литовский полководец князь Ольгерд.

Здесь, щеголяя отличной посадкой, переодетая кавалеристом, была «вдовствующая царица» - первая из «державных» авантюристок - Марина Мнишек; подоспевшие русские ратники зимой 1610 года выбили из города отряды шляхтичей.

В опаленном 1812 году иноземцы снова заняли Дмитровский кремль… Французский авангард, отыскивая ушедшую от Наполеона русскую армию, выслал из Дмитрова разъезд к Волге.

Наконец, мы помним, был 1941-й…

Древний вал - современник князя Всеволода - молчаливо высится в центре Дмитрова…[1] Ничего другого не осталось из построек XII - XIV столетий. Набеги, опустошительные пожары уничтожили все, что не могло сопротивляться огню. [1 Нынешний вид вал принял в княжение Юрия Ивановича (1504 - 1533), брата Василия III. Это время политического и культурного расцвета Дмитрова].

Но чудесный феникс - Дмитров возрождался буквально из пепла. Люди возвращались из бегов, хоронили убитых, рубили дома, вскапывали огороды, разжигали кузницы, открывали ворота лавок и зазывали гостей… А в XVI веке, когда Грозный покровительствовал заморским купцам, город превратился в торгового посредника державной Москвы…

За несколько километров от Дмитрова Яхрома принимает притоки - Икшу и Волгушу. Отсюда начинался «водяной ход» к Онежскому озеру и Белому морю. Об этом свидетельствовал немецкий дипломат Герберштейн. По Яхроме плыли до Сестры, далее к Дубне, откуда выходили на Волгу. Через Калязин и Углич достигали покоренной Казани; по Шексне доплывали до Череповца и Белозерска; по Мологе - до Устюжны Железнопольской.

К XVIII веку Яхрома обмелела. Почерневшие доски причалов пошли на дрова.

Зато спустя два с половиной столетия после закрытия «водяного хода» на север Дмитров вновь стал пристанью перед Волгой. Теплыми светлыми вечерами, когда утихают дневные ливни, когда слабый туман оседает на воду канала, фантастично видеть, как среди низких, схваченных бетоном берегов канала беззвучно двигаются белые призраки многопалубных теплоходов, изредка предупреждающе гудит сигнал, а стройный корабль торжественно и неслышно скользит по невидимой для глаз наблюдателя воде.

Не напоминает ли двадцатый век о шестнадцатом? «Водяной ход» восстановлен, вновь через Дмитров современные суда плавают к Мологе, Шексне, Прикамью, Каспию, Беломорью. Разумное прошлое не забывается. Канал не только судоходен, он подает в столицу волжскую воду. Суточный запас воды на каждого москвича вдвое больше, чем у парижанина или лондонца, и вчетверо, чем у жителя Брюсселя…

XVI столетие, его первая половина, оставило нам, потомкам, старейшие архитектурные сооружения Дмитрова. Первое среди них по времени и по значению - Успенский собор в кремле. Собор, центральное здание города, построен из кирпича между 1509 и 1533 годами. В то время в Дмитрове можно было видеть приглашенных князем Юрием отменных «каменных дел мастеров», изографов, чеканщиков, исполнявших заказы честолюбивого, богатого князя и его блестящей свиты.

Этот белостенный собор с его пятью зелеными главами, уходящими в синь неба, является не только художественной достопримечательностью Дмитрова. Он - плод целой архитектурной школы, памятник высокоразвитого московского зодчества, которое к этому периоду начинает играть весомую роль в общерусском строительном ремесле.

«Искусство со стороны своего содержания есть выражение исторической жизни народа», - справедливо считал Белинский. Глядя на Успенский собор, нетрудно опознать - за его утонченными формами, в самой его немоте - лик времени: это годы мелькнувшей, как выстрел, славы. Клио - муза истории - отвернулась от Дмитрова, увенчав лаврами «третий Рим».

При независимом, гордом князе Юрии Дмитров пытается вновь, как три столетия назад, потягаться с Москвой, быть «столицей», пусть маленькой. «Можно предполагать, что автор дмитровского собора был столичным архитектором. Обращение к нему характеризует вкусы заказчика и его окружения - они столичны по своей природе», - отмечает Г. Попов, внимательный и вдумчивый исследователь дмитровских художественных памятников.

Юрий Иванович кончил жизнь в заточении: Московия, переламывая феодальную оппозицию, становилась Россией…

Дмитровский Успенский собор имеет три монументальные изразцовые вставки: одно изображение «Распятия» на северном фасаде, посредине центральной закомары; другое «Распятие» на южном фасаде - также в средней закомаре, и на южной же стене - изразцовый круг «Георгий Победоносец».

Эти многоцветные изразцы не имеют равных среди отечественных керамических украшений. Дело даже не в размерах полихромных картин, хотя диаметр керамического круга, например, достигает почти трех метров! Суть в живописных достоинствах работ, выполненных (увы!) неизвестным нам умельцем.

Из трехтысячелетней истории культуры мировой архитектурной керамики несколько столетий приходится на долю Древней Руси. Художники-керамисты были известны в Киеве уже при Владимире Святославиче. Мастерские монументальной керамики находились и в других городах: Чернигове, Смоленске, Полоцке, Владимире, Галиче (Прикарпатском), Старой Рязани, Ростове. Данные об этом добыла археология.

Неоценимое значение приобретает для нас дмитровский памятник - слабое эхо давно смолкшего хора древнерусской монументальной керамики. Ведь до конца XV века это отечественное искусство было погребено в пепле ханских нашествий. Зато на середину XVI столетия приходится ее поистине стремительный взлет.

Керамические рельефы могли быть установлены на фасаде собора между 1566 и 1569 годами… 1 Вспомним, в 1566 году Иван IV в обмен на Старицу дал Дмитров своему двоюродному брату - Владимиру Андреевичу. Тот покровительствовал керамистам, имел изразцовую мастерскую. Старица - небольшой верхневолжский город - поныне известна этим искусством. [1 Г. В. Попов относит изготовление изразцов к 1504 - 1533 гг. (См.: Художественная жизнь Дмитрова в XV - XVI вв. М., 1973, с. 139)].

Химический анализ показал, что глазурь старицких изразцов аналогична дмитровским. По-видимому, эти шедевры монументальной керамики не только вышли из одной мастерской, но изготовлялись под наблюдением одного мастера.

Из двух изразцовых «Распятий» Успенского собора интереснее то, что на южной стене. Собственно, интереснее не лепкой или колоритом, а своим обрамлением - в форме портала с характерным килевидным завершением. Этот резной перспективный портал - привычный для архитектурных приемов, и тут, на стене собора, форма его повторена в керамике. Портал этот схвачен «дыньками»: по две с каждой стороны (опять прием из архитектуры).

Поразителен, уникален третий образец работы безымянного мастера - монументальная круглая композиция «Георгий Победоносец». Первоначально изображение Георгия находилось непосредственно на южном фасаде, напротив Егорьевских (Георгиевских) ворот Дмитровского кремля. Когда к собору пристроили крытые галереи, керамическая картина оказалась спрятанной внутри южной галереи. Ныне она выглядит как экспонат местного музея - так органически входит в состав его экспозиции. Теперь вам нетрудно рассматривать ее вплотную, зато вы лишены возможности оценить изразцовый круг на расстоянии, как это задумал мастер XVI века. Вам остается вообразить, насколько внушительно и броско выглядела эта полихромная картина непосредственно на плоскости наружной стены.

Но грех роптать на «несчастливую судьбу» изразцовой композиции… Она сохранена, краски ее не поблекли, рельеф почти не поврежден. Все это позволяет считать памятник близким к изначальному, установленному четыреста лет назад. Отсюда его непреходящая ценность.

Георгий Победоносец, молодой военачальник при дворе римского императора, по преданию, убил страшного дракона. Вот почему иконографический тип святого представляет собой витязя на коне, с копьем в руках, которым он поражает змия. Образ смелого воина, неуклонного поборника добра, получил на Руси особое распространение. В этом витязе находили сходство с легендарными богатырями древнерусских былин. Имя Георгия Победоносца народ связывал с верой в освобождение от монголо-татарской дани, княжеских насильников, тиунов, опричников. Изображение героя недаром отличалось идеальным выражением храбрости, отваги, благородства, непреклонной воли. Высеченная из камня скульптура Георгия Победоносца с 1464 года сделалась символом Московского государства. Она была установлена над въездными воротами Спасской башни Московского Кремля (к слову, городской герб Дмитрова включал фигуру Победоносца).

Керамический «Георгий» Успенского собора состоит из набора довольно крупных глазурованных изразцов, на лицевую сторону которых нанесен рельеф. Мастер дмитровской композиции проделал титаническую работу: ему предстояло готовить каждую плитку отдельно (а они подчас очень сложной конфигурации), затем каждый участок рельефа он покрывал цветной глазурью, затем, как мозаику, соединял изразцы прямо на стене собора. От художника требовалось не только пластическое и живописное чутье, но и виртуозная техника ремесленника.

Дмитровский «Георгий» отчетливо выражает героическое начало. Образ воина трактован поэтически, и вместе с тем витязь сосредоточен, захвачен единоборством. Верный конь более сказочен - своим добродушием он сродни народным игрушечным резным лошадкам. Дракон решен полностью в духе народных представлений: он с красными крыльями, босыми человеческими ногами. Керамический круг охватывает изразцовый подзор плотного зеленого тона. Он как бы распространяет, расплескивает живописное сияние, рождаемое в центре композиции, одновременно отвечая всегдашней тяге народных мастеров к узорочью, щедрой декоративной разработке обрамления.

Однако мастер проявляет сдержанность, когда ему надо непосредственно передать суть действия, считая, что введение добавочной пластинки (к примеру, позади Георгия на живописных или резных иконах располагали горки, дворцы, зрителей, деревья) утяжелит композицию, отвлечет от постижения главного. И он отказался от фонового рельефа, оставляя свободным живописное пространство круга. Лишь ангел, венчающий воина короной, да благословляющая рука вместе с надписью «Сты гегоре» являются тут дополнительными мотивами. Но это скорее область обязательных иконографических правил.

Внимание художника сосредоточивается на ладной фигуре всадника. Победитель дракона представлен в одежде русского воина, он плотно влит в седло, стягивая левой рукой уздечку. Правая отведена вбок, вонзая копье в раскрытую пасть дракона (к сожалению, копье - оно было медное - утрачено в начале 30-х годов, когда галерею занимали очередные временные владельцы. Конечно, на очереди - изготовить новое копье и реставрировать попорченную правую кисть Георгия).

Мастер проявляет уверенное владение ритмом. Увеличивая динамику боя, он приподнимает коня и всадника. Вспомните известный памятник Петру в Ленинграде - там этот прием является доминантой. Автор дмитровской керамики лиричней, но ему удается достичь впечатления упругого скока, освободиться от статики, которую навязывает сама форма круга. Действенность изображения усугубляется развевающимся, как стяг, плащом Георгия. Ткань словно вторит лету коня.

Изразцовый рельеф Дмитрова стилистически близок манере мастеров русской деревянной скульптуры. Однако при этом он сохраняет оригинальность исполнения, отточенное воплощение замысла. Это позволяет считать его законченным, вполне самостоятельным произведением, достойным числиться главнейшей достопримечательностью древнего подмосковного города…

3

Внутри Успенского собора (был он кафедральным, на тысячу прихожан) развернута экспозиция районного краеведческого музея. Он переехал сюда из неудобного, тесного помещения в 1933 году, но работает с 1918-го; не исключено, что он явился первым краевым музеем в советском Подмосковье…

Музей, без преувеличения, превосходен. Он богат в первую очередь коллекцией отечественной живописи, начиная от первоклассных памятников XV - XVI веков и кончая работами известных мастеров: Ф. Рокотова, В. Боровиковского, П. Соколова, И. Айвазовского, К. Брюллова, А. Васнецова. Есть тут картины и западноевропейских художников.

Очень ценно собрание предметов крестьянского искусства, быта, иностранного и особенно русского фарфора. Ведь завод Ф. Гарднера, основанный в Вербил-ках (несколько севернее Дмитрова) в 1766 году, был крупнейшим в России частным предприятием по производству фарфора. Первое время у Гарднера, который широко разворачивал свое дело, работали мастера, приехавшие из Тюрингии. Но прошло время, и на заводе появились местные умельцы, привнесшие в искусство фарфора черты национального своеобразия. Особенно выразительной была серия бытовых фарфоровых скульптур, навеянная гравюрами периодического иллюстрированного издания «Волшебный фонарь». Все эти «Сбитенщики», «Торговки», «Дворники», «Будочники», «Почтальоны», «Крестьяне», выпущенные заводом Гарднера, были исполнены неподдельного юмора и острой наблюдательности. Характер пластики, нарядная пестрая роспись замечательно наглядно передавали главное в ремесле этих уморительных, простодушных персонажей.

В конце прошлого века гарднеровский завод перекупил знаменитый промышленник М. Кузнецов. Дмитровские мастера еще помнили традиции своих дедов, они сохраняли потомственный вкус, всю сумму навыков, но при внимательном рассмотрении можно увидеть, что из кузнецовского фарфора, при всем совершенстве техники, постепенно исчезало искусство - то искусство, каким восхищаемся мы при встрече с уникальными собраниями дмитровского фарфора рубежа XVIII - XIX столетий 1. [1 Особого разговора заслуживает история Дмитровского фарфорового завода советского периода. Выпуск фарфоровых изделий вырос здесь в несколько раз. Лучшие образцы дмитровских художников и умельцев показывались более чем на 100 международных выставках. Высокой оценки удостоились работы А. Шобанова, Ю. Ганрио, Е. Смирнова, Д. Горлова, М. Пермяк, С. Вайнштейн-Машуриной. В 1966 году, к 200-летию со дня основания, завод награжден орденом Трудового Красного Знамени].

Среди «музейных» дмитровских икон (часть которых, входя в состав резного пятиярусного иконостаса, еще ждет реставрации) несомненными достоинствами обладают «Параскева Пятница» (первая половина XVI в.) и в большей степени «Житийный Никола» (последняя четверть XV в.), раскрытые от потемневшей олифы в начале 60-х годов художниками Центральных реставрационных мастерских. Это незаурядные живописные памятники из исчезнувших церквей Дмитрова, построенных на рубеже XV - XVI веков, и, так же как Успенский собор в кремле, они говорят нам не только о художественной культуре русского народа, но и о его исторических судьбах.

Принадлежность этих двух икон к новгородскому искусству, доказанная исследователями, заставила сделать предположение: а не появились ли в Дмитрове в конце XV века новгородцы? Ведь после падения «вольницы» не одна семья бывшего Господина Великого Новгорода была отправлена в ссылку и на поселение…

Слово «краеведческий» не случайно применено в отношении Дмитровского музея. Ведь в экспозиции своей он воссоздает, «восстанавливает» все многообразие истории здешней земли.

Сколькими славными именами освящен Дмитровский край! С. Волконского, Е. Оболенского, М. Бестужева-Рюмина, В. Поджио, В. Норова - одними из многих «сенатских мучеников», тех, кто впервые направил штык на императорский трон… Архитектора Ф. Кампорези. Покорителя Берлина фельдмаршала П. Салтыкова. Великого А. Суворова. Крепостного зодчего Я. Бухвостова. Историка-демократа Т. Грановского. Бессмертного Льва Толстого. Художников Аполлинария н Виктора Васнецовых, С. Иванова. Писателя-большевика С. Подъячева… Каждый из этих людей был связан с Дмитровским краем, и о каждом из них нашлось что сказать музею.

Бесконечно отрадно, что Дмитров имеет такой краеведческий музей, нисколько не кустарный, далеко не провинциальный! Завидной чертой большинства старинных городов русских является создание, именно продуманное создание, краеведческих, историко-художественных музеев, назначение которых выходит за пределы собственно этих городов. Русский народ, русская история накопили такие уникальные сокровища искусства, культуры, что почти любой край, любой старинный город, любой так называемый местный художественный центр вполне обеспечены частью этих «кладов» национальной культуры. На память мне приходит - после дмитровского - музей Зарайска, основанный более полувека назад. А Серпухов? Кириллов на Белозерье? Сольвычегодск? Переславль-Залесский, Ростов Великий, Углич, Загорск…

Дмитровский музей организован инструктором по краеведению М. Тихомировым. Впоследствии М. Тихомиров стал одним из авторитетнейших советских историков, автором многочисленных трудов. Он посвятил родному Дмитрову обстоятельную книгу, изданную музеем в 1925 году. Вокруг музея группировались энтузиасты-краеведы, любители старины, истории. Примечательно, что некоторые экспонаты поступили от жителей края. Например, колхозник И. Безруков отыскал под дмитровским селом Дьяковом три чугунных орудия XVII века. Заманчиво было бы полагать, что пушки эти участвовали в столкновении русских с поляками зимой 1610 года…

«Вчера я выступал здесь на учительском съезде. Стремятся уничтожить наш… краевой музей, и я говорил о том, какую пользу молодые люди, сами добивающиеся образования, находят в таких музейных учреждениях, и рассказал о том, какую роль в моем развитии как естествоиспытателя сыграл Иркутский музей - сперва крошечный, как наш Дмитровский». Это письмо адресовал Вере Фигнер 18 сентября 1920 года видный русский революционер, бывший князь Петр Алексеевич Кропоткин.

Летом 1918 года отважный исследователь Восточной Сибири, одиночный арестант Петропавловской крепости, политический эмигрант, более сорока лет оторванный от родины, Петр Алексеевич Кропоткин приезжает на жительство в подмосковный Дмитров и поселяется в доме Олсуфьева. Здесь 75-летний теоретик анархизма работает над своим монументальным трудом «Этика», ведет обширную переписку; трижды выезжает в Москву - для личных встреч с В. И. Лениным; трудится в Дмитровском союзе кооператоров. Сюда, в Дмитров, по поручению Совнаркома приезжал В. Д. Бонч-Бруевич к уже смертельно больному Кропоткину.

8 февраля 1921 года Петр Алексеевич Кропоткин скончался.

10 февраля спецпоезд доставил гроб с телом Кропоткина из Дмитрова в столицу. Два дня толпы людей приходили проститься со старейшим русским революционером в Колонный зал Дома союзов.

«Я очень люблю Толстого, - говорил Ромен Роллан, - но мне часто казалось, что Кропоткин был тем, о чем Толстой только писал. Он просто и естественно воплотил в своей личности тот идеал моральной чистоты, спокойного ясного самоотречения и совершенной любви к людям, которого мятущийся гений Толстого хотел достичь во всю свою жизнь и достигал только в искусстве».

В Дмитрове, на Кропоткинской улице, поныне стоит красивый деревянный дом, на торце которого укреплена мемориальная доска…

При осмотре краеведческого музея обратите особенное внимание на работу Аполлинария Васнецова «Дмитров в XVI веке». На картине художника вы увидите рубленые стены и въездную башню кремля, Успенский собор, знакомый вам, и другой, пока незнакомый, Борисоглебский. Отчетливо показана живописцем конструктивная, организующая роль этого второго собора для городского ансамбля, - роль, не потерянная до сих пор.

Собор стоит на горке, над всем старинным городом, и выглядит, как при тех безымянных зодчих, что выбирали для него удобное, «красное» место. Луковица однокупольного Борисоглебского храма господствует над улицами Дмитрова, над песчаными скатами его изрытых дождями обрывов, над ослепительной пеной майских яблонь позади уцелевших дмитровских двориков. Она видна далеко из-за города, ее ясно различаешь, находясь на заречной стороне, она всегда перед вами, когда вы подъезжаете в поезде к вокзалу.

Для русского народа было важно, чтобы среди городских строений выделялись своего рода ориентиры, чтобы силуэты каменных звонниц, ярко выкрашенных куполов придавали завершенность рассыпанным на большом пространстве домам и усадьбам, чтобы город этот обладал четкой панорамой, отличной от соседей. Сейчас крупные промышленные города мира растут, еcтественно, вверх; но вместе с тем и поныне различимо стремление к очень высоким ориентирам, к примеру, таким, как Останкинская телебашня.

Для малых же центров остаются характерными точками городского пейзажа здания прежних градостроителей.

Изящный, даже изысканный Борисоглебский собор бывшего Борисоглебского монастыря датируется обычно 1537 годом - эта дата читается на каменной закладной плите, вмурованной в соборную стену. Как это часто бывает в истории древнерусского искусства, имя зодчего нам неизвестно. Очевидно, был им столичный мастер, отлично знакомый с постройками своих предшественников и лучших современников. Проведенная за последние годы реставрация собора возродила почти не искаженные поздними переделками формы и детали незаурядного по своему архитектурному решению здания.

То была лебединая песнь «золотого века» Дмитрова.

…Поднимитесь наверх, к Борисоглебскому собору, пройдите по соседним с ним улицам, чтобы посмотреть на южную часть города, на извивы его переулков, где таятся любопытные памятники гражданского зодчества, похожие скорее на небогатые усадебные дома, чем на городские постройки. Деревянных старинных домов Дмитров сохранил более других подмосковных городов. Примечателен одноэтажный, подобранный особняк Вадбольского с выносными, очень красивыми портиками. Отрадно, что этот редкостный особнячок городом охраняется, за ним следят, и, кроме того, дом удачно используется: здесь работает музыкальная школа.

Ну вот, проворчит иной критик… Что за привычка у автора - по нескольку раз возвращаться к одному и тому же предмету; то он говорит о дороге, то о соборе, затем снова о дороге, и снова о соборе, или опять о музее.

Нельзя ли сказать сразу о первом, втором и третьем, чтобы избежать повторов?

Нельзя. Ведь у нас тема с вариациями. Литературное рондо, где тема - Дмитров, а вариации - его улицы, его воздух, его соборы, его люди, его история, его душа. Тема эта столь неохватна и глубока, что и сто страниц литературных вариаций не спасут: что-нибудь существенное да упустишь. Тем более в небольшом очерке…

Да наконец, и прием такой: по примеру старинных мастеров терпеливо складываем кусочки смальты, чтобы получилось нечто целое…

Я покидаю Дмитров, думая непременно вернуться сюда снова. Это голос крови, которая никогда не забывает, откуда ее источник. И вот снова откликаюсь на ее зов, н вновь перед глазами моими - дмитровская земля, ее воды и долы, могучий земляной вал подмосковной крепости, медные шхуны Колумба, белоснежные теплоходы, гроздь спелой рябины над гладью Яхромского шлюза. Вновь вижу я опаленные Перемиловские высоты, скорбь новосиньковского памятника павшим, вижу мудрый взгляд возвращенного из сибирской тьмы Е. Оболенского - постаревшего, но не сломленного декабриста, вновь встречаюсь с усадебным Ольговским парком, вижу цветение дмитровских яблонь, шлейф за хвостом работяги «Антоши» над Яхромской поймой; вижу - и это переполняет сердце восторгом и сладкой любовью.

И снова уношу с собой впечатление встречи, чтобы память моя пе давала покоя. Опять и опять «на круги своя»…

ПОКЛОН

ЗАВОЛЖСКОМУ КРАЮ

ПУТЕШЕСТВИЕ В СОЛИГАЛИЧ

Все золотые самородки найдены случайно. Их подобрали при самых различных обстоятельствах, в разное время, люди разных лет и профессий. Промысловики говорят: когда старатель уходит в золотоносный район, он не знает, на какой час ему выпадет «короткая спичка» - это дело удачи. То же при поисках старинных живописных шедевров. Тут не просто сравнение, тут родство по существу - вспомним хотя бы реставратора В. Тюлина, счастливо нашедшего икону XV века с изображением святых Фрола и Власия. В одной из северных деревень этой иконной доской было забито окно брошенного хозяевами дома.

Несколько лет назад издательство «Искусство» выпустило книгу Алексея Алексеевича Типа «На земле древнего Галича». Книга в характерной ярко-желтой обложке была напечатана в серии «Дороги к прекрасному», прекрасной серии небольших путеводителей по художественным памятникам некоторых, особенно интересных в этом отношении областей страны. Научная добросовестность и безупречный справочный раздел (в сочетании с теплотой и сердечностью тона) отличают, как правило, книги этой популярной среди читателей серии. У Тица, который, очевидно, использовал большую часть своей информации об истории культуры старинного русского края, есть откровенное (а для нас интересное) признание-вывод: «Районы древнего Галичского княжества слабо изучены, чему немало способствовало мнение о них как о страшном захолустье. Чухлома даже стала в дореволюционной литературе синонимом серости и беспросветного провинциализма. Конечно, бедным чухломским поместьям было далеко до роскошных подмосковных усадеб, но и в заволжских «дворянских гнездах» хранились значительные культурные и художественные ценности, о чем свидетельствуют экспонаты краеведческих музеев. А сколько было разбросано по затерявшимся в лесах поселкам и деревням сокровищ народного искусства, самобытных творений русских умельцев!»

Тогда Тиц не знал о живописных находках Солигалича, иначе он назвал бы имя солигаличского мастера в своей книге. Тогда он и не мог знать его. Но надо отдать должное его чутью исследователя: экспонаты краеведческих музеев Галичского края действительно засвидетельствовали значительные культурные и художественные ценности заволжских дворянских гнезд. Вернее, засвидетельствовали запасники одного музея - солигаличского.

Открытие нового имени в русском изобразительном искусстве состоялось недавно. Теперь этого художника знают многие - специалисты и любители живописи, а после того как прошла в Москве и Костроме выставка «Солигаличские находки», его знают больше, шире и глубже.

«Островский Григорий - автор хранящегося в ГИМ1 [1 ГИМ - Государственный Исторический музей] портрета Н. С. Черевиной, 1774 г.» - столь скупо говорит о художнике словарь «Живописных дел мастера», выпущенный издательством «Искусство» в 1965 году. Семь лет искусствоведам нечего было добавить к этим строчкам.

Ныне мы называем солигаличского живописца Григория Островского автором еще шестнадцати портретов.

Я был косвенным свидетелем этого, без сомнения, выдающегося, открытия для истории нашей культуры XVIII века. Весной того года, когда на полях начал сходить снег и горожане, наблюдая перелет птичьих стай, бредят наяву дорогой, мне поздно вечером позвонил реставратор Савелий Васильевич Ямщиков, с которым мы готовили альбом древнерусской живописи по собранию псковского музея. Альбом и публикации Ямщикова искусствоведа известны, но я должен ближе представить читателю этого непоседливого, вулканической энергии человека. Савелий Ямщиков - не только и не столько профессионал-реставратор, сколько первооткрыватель и убежденный пропагандист русского искусства. Главная творческая черта в нем - завидная последовательность в осуществлении замыслов, упорная сосредоточенность на том участке работы, который обещает волнующие результаты, самостоятельность выводов, независимость экспериментов. У него темперамент борца - первопроходцу в искусстве иначе и нельзя.

- Завтра я уезжаю в Кострому по вызову областного художественного музея. Вернусь через несколько дней, тогда позвоню. - Голос у Ямщикова звучал, пожалуй, взволнованно. Он вообще не умеет говорить рассудительно и неторопливо, будучи человеком конкретного, не терпящего отлагательств дела. Я знал, Ямщиков более десяти лет изучал фонды художественных музеев Суздаля и Ростова, Пскова и Петрозаводска, Рязани и Вологды. Настал черед Костромы.

Около месяца спустя Савелий Васильевич позвонил снова.

- Найден гениальный художник! - На этот раз он просто кричал, в голосе его был неподдельный восторг. - Мастер XVIII века из Солигалича. Он равен Рокотову, Вишнякову. Его имя - Островский!

Я запомнил это имя.

Картины Григория Островского Ямщиков вывез в Москву в Центральные реставрационные мастерские имени академика Й. Э. Грабаря. Когда авторская живопись была укреплена, расчищена лучшими специалистами, Ямщиков пригласил меня в мастерские посмотреть произведения из Солигалича. Шестнадцать неизвестных людей - современники Ломоносова и Пугачева - смотрели на меня с покрытых свежим лаком холстов, почерк зрелого, самобытного мастера читался в каждом мазке. Это было замечательное мгновение. Я уверен, его испытали многие, кто увидел впервые картины Островского.

Эти живописные холсты, едва не преданные полному забвению, как пришли они к нам спустя двести лет после своего рождения? Каким чудом спаслись они от погребения временем, которое навечно бы стерло имя их автора? Послушаем, как рассказывает об этом Ямщиков:

- Директор Костромского музея изобразительных искусств Виктор Яковлевич Игнатьев, энтузиаст краеведения, подлинный коллекционер, работал в фондах краеведческого музея старого русского города Солигалича. Его внимание привлекли многочисленные портреты, беспорядочно расставленные в хранилище. Среди них выделялось несколько холстов, явно принадлежащих одному автору. На обороте некоторых обветшавшая ткань хранила старые надписи, сообщающие имена и возраст изображенных людей, а чуть ниже, в правом углу, - подпись художника, сделанная славянской вязью. Почти непрозрачные пленки лака, прорывы холста и утрата красочного слоя полностью искажали авторскую живопись, и все же опыт, эрудиция и вкус подсказывали Игнатьеву, что перед ним произведения незаурядного мастера. Соблюдая все меры предосторожности, он вывез в Кострому три портрета, находившихся в наиболее тяжелом состоянии. Московские реставраторы пришли на помощь охотно, а главное - быстро. Все же один портрет из вновь найденной серии погиб еще в Солигаличе. На пропавшей от грязи и сырости картине был изображен, как гласила надпись, солигаличский дворянин Петр Иванович Черевин, заказчик Григория Островского. Есть портрет этого же человека (конечно, постаревшего), выполненный в начале XIX века другим местным художником. Когда я нашел этот портрет, темный, покрытый пылью, я опрометчиво думал, что передо мной очередная работа самого Островского. Холст, к великой досаде, принадлежал неизвестному эпигону, а не самому мастеру. Впрочем, я опередил события в своем рассказе.

«Портрет Анны Сергеевны Лермонтовой. От роду имеет пять лет. Писан в 1776 году». Небольшой холст с такой надписью Игнатьев показал мне в Костроме. В потемневшей живописи только угадывался незаурядный талант художника, но очарование его кисти, певучая гармония красок в полной мере не были видны. Только после расчистки я имел возможность как следует изучить этот изумительный портрет ребенка, по человеческой доброте, по вложенной в него чистой и нежной любви равный классическим образам девушек-смолянок Левицкого.

Через несколько дней после моего приезда в костромской музей мы с Игнатьевым вылетели на место - в Солигалич. Внизу, под крыльями неспешного Ан-2, разворачивались бесконечные заволжские леса. Обычно, когда летишь невысоко, ты занят тем, что беспечно разглядываешь пейзажи - при вынужденном бездействии это занимает глаза, а главное - ты расслаблен и блаженно коротаешь время в сладкой полудреме. Мы очень волновались, словно нас ожидала встреча с близким человеком. И волновались мы не зря: их оказалась целая дюжина - портретов, подписанных почти неизвестным до сих пор именем Григория Островского. Несколько картин не имели подписи, но, бесспорно, были выполнены тем же мастером. Позже нам удалось, в результате более кропотливого обследования солигаличского музея, отыскать два новых портрета. Один из них, как помним, погиб. Но я не осознал тогда невосполнимости потери в достаточной степени. Я вместе с Игнатьевым был в те счастливые дни на седьмом небе. Судьба одарила нас невероятной удачей - сразу шестнадцать полотен неизвестного, но незаурядного мастера. Имя его стало быстро покрываться позолотой славы.

Нам оказали при поисках огромную поддержку. И в Костроме, где нашей работой интересовались областное управление культуры, местное общество по охране памятников, и в самом Солигаличе. Сотрудники музея, краеведы, работники райкома предлагали любую форму помощи. Приятно сознавать, что наше дело встречало максимальное понимание. Никаких проволочек не было. Сердечную благодарность испытываем мы ко всем этим прекрасным, отзывчивым людям.

- Вот так, общими усилиями единомышленников была открыта новая страница в истории отечественной живописи, - заключает свою повесть московский реставратор.

Сейчас творчество Григория Островского представляет общенациональный интерес, а ведь был он художником всего одной, поглощенной заболоченными лесами округи, а точнее - художником одной семьи. Все вновь открытые портреты прежде находились в подгородной солигалнчской усадьбе Нероново, которой владел старинный и знатный дворянский род Черевиных. Родословная Черевиных восходит к XV веку. И в прошлом еще столетни - как это можно поныне прочесть на могильных плитах нероновского погоста - представители этого старинного рода занимали видные посты на военной и государственной службе.

Какая нужда заставила назвать глухое солигаличское поместье именем свирепого римского императора? Мы не знаем отношений и порядков, какие царили здесь во времена «Очакова и покоренья Крыма», да не о них теперь речь. Первостепенно и важно иное. Откуда появился в Неронове Григорий Островский, этот самородок, где научился он живописи, почему работал он для одних и тех же заказчиков? Не был ли Островский крепостным?

Большинство портретов изображают самих Черевиных, их соседей по солигаличскому поместью или родственников хозяев нероновского дома. В 1741 году созданы портреты Ивана Григорьевича Черевина, владельца усадьбы, и его жены. Новый портрет Натальи Степановны и другие произведения появились спустя целых тридцать лет - в 70-х годах. Островский создал законченную семейную галерею.

Иван Григорьевич Черевин, открывающий эту серию, обращен к зрителям в профиль, рука его привычно заложена за отстегнутый борт зеленого суконного мундира, взгляд несколько подпухших глаз властен и тверд. Художник великолепно передал характер человека решительного и сановитого. Подпись на портрете говорит, что заказчику в это время было всего-навсего тридцать девять лет. Возможно, Иван Григорьевич Черевин после воцарения в 1741 году императрицы Елизаветы Петровны удалился на покой, и тут, в солигаличской вотчине, у него поневоле родилась мысль о прочном деревенском быте. Черевин принялся приводить в порядок и обстраивать свое имение. Он имел перед глазами примеры загородной застройки столичных вельмож, подражавших в этом смысле двору. Русская усадьба приняла с начала XVIII века новый вид. От летних резиденций Петра протянулись нити к загородным Подмосковья, а отсюда к усадьбам губернских городов, к интимному складу не пышных, но уютных и обжитых дворянских гнезд. Черевин, очевидно, одним из первых на галичской земле начал строить именно такую, в новом вкусе усадьбу, заведя в ней - хоть не на широкую ногу - порядки столичного барина, не желавшего терять своего достоинства даже в провинции. Затраты не останавливали Черевина: он строил свое поместье, которое затем поновляли его сын, внук и другие наследники.

Нероново достаточно полно сохранилось до сих пор. Уцелели служебные постройки, пятиглавая, несколько архаичная по своим формам церковь с пристроенной к ней многоярусной колокольней, увенчанной заостренным шпилем; цел и разросся липовый парк. Хорошо сохранился барский многооконный дом. Это была, безусловно, богатая, особенно для далекой провинции, ухоженная усадьба, обстроенная не без вкуса и по-хозяйски добротно. Здесь-то и жил и работал Григорий Островский. Жил, наверное, подолгу, а это обстоятельство особенно надо учитывать.

Историческая жизнь давно покинула Галичский край. Некогда тут решались судьбы государства, Галич оспаривал престол у Москвы. В Галиче за насыпным валом городской крепости готовился к битве с московским князем блестящий полководец и строитель Юрий Звенигородский. Буйно играла здесь молодецкая кровь галичского вотчинника Дмитрия Шемяки, неугомонного преследователя Василия Темного. По реке Костроме плыли караваны барж, груженных товарами богатой Соли Галичской. Ветер времени все-таки засыпал столбовую дорогу в Галич: после исторических бурь наступило затишье. Зато на этой заволжской лесной стороне, пусть подспудно, но безостановочно текла жизнь созидательная, творческая, которая выдвигала порой из своей среды явления исключительных достоинств. Этот край дал России Катенина, Писемского, «русского Колумба» адмирала Невельского. Добавим теперь к этим славным именам Григория Островского, живописца.

Причудлив был усадебный барский быт. Опальные или престарелые государственные чины, становясь помещиками, делались по большей части ипохондриками и чудаками. Но один аршин для всех не годится. Иной барин оправдывал свою наследную праздность созданием в поместье по-настоящему культурного дворянского гнезда. Такие усадьбы являлись островами среди черноты и безнадежного провинциализма заштатной русской жизни. Они были этическим и эстетическим образцом для передовых умов поколения, они питали лучшие силы дворянской культуры. Ведь Писемский родился в усадьбе, сюда он приезжал работать над своими рукописями. Несколько лет, не бросая литературных занятий, провел в своем имении сосланный по велению Александра I поэт и переводчик Катенин. Отсюда он переписывался с Пушкиным, заинтересованно и пристрастно следил за журнальной периодикой, сохраняя желчь и независимость суждений. Тиц в упоминаемой мною книге называет несколько других галичан - людей, хорошо знавших цену подлинной культуре, не сломленных гонениями и немилостью двора. Участником заговора «верховников» против Бирона в 1730 году был Мусин-Пушкин. Высланный из столицы, Мусин-Пушкин обстроил свое село Бушнево, постройки которого славились еще долго в Чухломском крае. Отец Анны Сергеевны Лермонтовой (той самой девочки, что рисовал Островский) Сергей Михайлович Лермонтов 1 вел каменное строительство в селе Понпзье. [1 Предки и родственники поэта, в частности его прадед - Ю. Лермонтов, жили в Галичском крае].

В этом смысле не составляла исключения семья Черевиных. О них можно сказать стихами Пушкина:

Ступив за твой порог,

Я вдруг переношусь во дни Екатерины.

Книгохранилище, кумиры, и картины,

И стройные сады свидетельствуют мне…

Этими строками поэт мог бы передать свое впечатление о Неронове. У Черевиных было великолепное книгохранилище, без чего в XVIII веке не представлялась усадебная жизнь знатного дворянского рода. Черевины собрали превосходную домашнюю библиотеку, где главную гордость составляли книги на французском языке. В нероновском поместье отлично знали и свободно цитировали сочинения Вольтера. Чиновный Солигалич вряд ли знал, что знакомством с Вольтером, даже заочно, гордились монархи Европы. Для губернского общества колкости еврейского мудреца выглядели непозволительной гордостью ума. Много позже, свидетельствовал Писемский, желчный скептик Катенин «во всей губернии слыл за большого вольнодумца, насмешника и даже богоотступника». Это через столько лет после смеха французского писателя! Наконец, Черевины могли разделять взгляд Вольтера на преимущества уединенной деревенской жизни - взгляд, который Вольтер осуществлял на собственном примере. Возможно, Черевины не полностью восприняли проповедь Вольтера о добровольном затворничестве в поместье: они не имели нужды сочинять стихи или трактаты. Зато они твердо знали, что русская деревенская жизнь для них не скучна, не позорна, не дика, что поместье предназначено не только для хозяйских выгод, знали, что надо при любых обстоятельствах оставаться культурным и воспитанным человеком, что земля требует не только эксплуатации, но и украшения.

Остатки черевинского книгохранилища целы по сию пору. У этой семьи хранились книги французских энциклопедистов, труды по медицине, естествознанию, фортификации. Важный пункт для характеристики заказчиков Островского: Черевины поддерживали прочные связи с Францией - в Париже постоянно жили близкие родственники Черевиных, с которыми велась регулярная и откровенная переписка. Хотя тогдашнюю галломанию поощрял придворный свет, склонный, как флюгер, следовать за ветерком европейской моды, влияние передового крыла французской культуры было при тогдашнем педантизме и отсутствии творческой самостоятельности у петербургской и губернской бюрократии явлением в конечном счете бунтарским. Вот в каком доме творил Островский, вот что каждодневно окружало и, безусловно, нравственно воспитывало его.

Я не случайно столь долго подчеркиваю французские симпатии Черевиных. Семья эта могла приезжать в Париж, а вместе с Черевиными мог попасть во Францию Островский. Путешествия тогда длились долго, это легко сейчас представить. По дороге случались остановки на день, два, неделю. Островский вместе с Черевиным мог быть в Берлине, Дрездене, Мюнхене, Вене. Тогда русские путешественники, дожидаясь отправки, коротали время, осматривая европейские достопримечательности, в том числе знаменитые живописные коллекции прославленных городов.,

Три десятилетия разделяют первые портреты Григория Островского и последующие четырнадцать полотен 1. За это время умер первый заказчик - Иван Григорьевич Черевин. Постарела его вдова, Наталья Степановна Черевина. Выросли дети, появились внуки. Семья Черевиных надолго перебралась в поместье, оставив шумные, далекие Москву и Петербург. [1 «…В настоящее время вопрос о принадлежности Г. Островскому двух портретов 1741 года остается нерешенным. Мы не располагаем достаточным рентгенографическим материалом, чтобы твердо сказать, написаны они этим художником или нет. Нельзя безоговорочно утверждать, что они не могут принадлежать Островскому и подписаны другим автором: слишком много прошло времени (более 30 лет) от создания этих портретов до первого, дошедшего до нас подписного произведения Островского 1773 года. За это время техника живописца могла существенно измениться…» - так пишут в специальном издании «Новые открытия советских реставраторов. Солигаличские находки» рентгенолога В. Иванов и Л. Банникова. Раз так, литератор оставляет за собой право на «вольную» гипотезу, чем я и пользуюсь при рассказе о судьбе Григория Островского. Тынянов - строгий исследователь и одновременно исторический романист - не зря говорил: я начинаю там, где кончается документ].

Эти три десятка лет резко изменили живописную манеру мастера, довершили воспитание его художественного вкуса, да и сам он, Островский Григорий, решительно неизвестный нам как живой человек, сделался мудрее и, по-видимому, снисходительнее к людям - об этом говорят нам его поздние работы. Груз жизненного опыта разнообразил и обогатил его искусство.

Первые портреты Григория Островского стилистически близки русской парсуне. Вероятно, художник обучался живописному мастерству у безвестных изографов, в одном из иконографических центров, которых в Заволжье было достаточно даже после петровских нововведений.

Картины 70-х годов заметно разнятся с первыми произведениями художника. Элементы архаики сведены на этих полотнах почти на нет. Живопись Островского сделалась изысканней, звонче, стилистически богаче и гибче. Это, бесспорно, шедевры русского камерного искусства.

Все произведения Григория Островского выполнены в жанре портрета. Для русской живописи XVIII века этот жанр является главным, именно здесь русские художники добились наивысших результатов, доведя искусство портрета до совершенства. Своеобразие Островского в том, что солигаличский мастер создал особый род портрета: интимный портрет. Конечно, этот вид портрета был в творчестве ведущих живописцев того времени, но для Островского интимный портрет стал основным способом изображения. Черев и ныне обладали восточной пышностью петербургских вельмож, которые заказывали парадные, официозные полотна. Владельцы солигаличского поместья были проще в своих стремлениях и желаниях, что подсказывало художнику иной стиль живописи: на ней лежит печать большей откровенности и задушевности. По картинам Островского видно, как любит он некоторых из людей, которых изображает. Особенно заметно это, когда Островский рисует детей. Какое светлое чувство любви передает портрет пятилетней Анны Сергеевны Лермонтовой! Ребенок, показанный живописцем, - это сама чистота, сама неомраченная радость, это создание, жадно открытое всем впечатлениям, незнакомое пока ни со злом, ни с пороком. Виртуозна кисть мастера на этом портрете. Легкими, но уверенными мазками, точно соблюдая меру, Островский живописует красивое, обаятельное лицо ребенка, нежность кожи, выразительные, внимательные, чуть со смешинкой глаза в миндалевидном разрезе век, высокий, чистый лобик с убранной под легкий чепчик прической. Вместе с тем художник великолепно передает материальность предметов: воздушные кружева чепца, матовое, глубокое свечение грушевидной жемчужины-сережки, невесомость бисерного шнурка, повязанного на тонкой, хрупкой детской шее. Модели Островского раскрыты не только с человеческой стороны, они нарисованы великолепным колористом, прекрасно знакомым с законами современной живописной школы. Это умение с видимой легкостью соединять талант рассказчика, умного и глубокого повествователя с безупречным искусством живописи отличает действительно редких мастеров.

Творчество Григория Островского не имеет прямых аналогий среди известных сейчас произведений того времени. Но правомочно сравнивать манеру работы художника, его своеобразный и неповторимый стиль с искусством ведущих портретистов-современников: Вишнякова, Рокотова, Левицкого. Сходство в некоторых приемах, живописных принципах объясняется, пожалуй, знакомством Островского с лучшими работами русских художников. И в Париже, и в Петербурге, и в Москве Григорий Островский мог многому научиться. Увидеть общее направление европейской и русской живописи, познакомиться с новыми, безусловно жизнетворными, приемами наиболее талантливых современников, бесконечно обогатить свое знание живописных законов. Однако объяснить теперь искусство Островского только влиянием новых течений в столичном русском искусстве, очевидно, нельзя.

В основе творческого метода Григория Островского лежит следование традициям национального демократического искусства, полное понимание творческих принципов народной самобытности, народного мировоспитания. В творчестве Островского есть корень, который крепко связывает его живопись непосредственно с жизнью его родины, его народа, его края.

В отдельные моменты метод Григория Островского - даже позднего периода - восходит к парсунному письму русских мастеров.

Но не только определенным приемам научили его местные изографы. Они воспитали в нем доброту, внимание к человеческим нуждам, чуткость к внутреннему миру человека, к его нравственным идеалам, духовным порывам.

В Галиче, Чухломе, Солигаличе работали зодчие, резчики, изографы из народа, неимущие, обкраденные начальством, администрацией, темные, но удивительно талантливые люди с живым чувством прекрасного в сердце. Это были соратники, учителя и ученики Григория Островского. До нас дошли некоторые из их созданий. Вот что пишет в своей книге Тиц об архитектурном памятнике Галича - соборе Преображения:

«Освященный в 1774 году, собор собрал воедино веяния различных художественных эпох. Строили этот храм, несомненно, местные мастера. В соборную церковь они вложили все свое искусство, всю свою выдумку, все свое знание непонятных им заморских архитектурных деталей. - Тиц продолжает: -… блестящий пример местного мастерства… столь оригинального произведения, сочетающего необъяснимым путем (курсив мой. - Ю. Т.) элементы западноевропейского архитектурного языка с народным северным говором».

Можно было бы привести и другой пример - из романа Писемского «Люди сороковых годов», созданного автором буквально с натуры. Много лет минуло с тех пор, как умер Островский, как работали строители галичского архитектурного памятника. А в лесном краю не переводилась их традиция, ее несли другие чудотрудцы, хранители народного гения. «В местности, где находилось Воздвиженское, были всякого рода мастеровые», - свидетельствует Писемский. К герою книги, молодому барину Вихрову, жившему в поместье, приводят живописца поправить на потолке росписи.

«Мастеровой еще раным-ранехонько притащил на другой день леса, подмостил их и с маленькой кисточкой в руках и с черепком, в котором распущена была краска, влез туда и, легши вверх лицом, стал подправлять разных богов Олимпа… Живописец и сам, кажется, чувствовал удовольствие от своей работы: нарисует что-нибудь окончательно, отодвинется на спине по лесам как можно подальше, сожмет кулак в трубку и смотрит в него на то, что сделал…

- Что же ты не отдохнешь никогда? - спрашивал его Вихров.

- Так уж, я николи не отдыхаю, не надо мне этого! - отвечал живописец…

Недели в две он кончил весь потолок - и кончил отлично: манера рисовать у него была почти академическая».

Так кем все-таки был Григорий Островский? Таким вот мастеровым, даровитым учеником иконников, взятым в усадьбу помещиками? Или был он крепостным Черевиных подобно шереметевскому художнику Аргунову? Или был он бедным родственником богатых бар и прожил среди них приживальщиком? Ничего нельзя сказать точно - документальной биографии Островского нет. Остается вообразить ее, что я и старался сделать.

Этот безвестный человек открыл яркую, бывшую чистой, страницу русского искусства XVIII века. Он обессмертил свое имя для истории русской живописи. Удивительное дело: теперь благодаря дару Островского не канули в Лету и его герои. Сила искусства воскресила всех этих современников мастера. Три поколения Черевиных, их близкие и родные, сановный Михаил Иванович Ярославов, его сын Алексей Михайлович

Ярославов, одутловатый помещик Акулов, сосед Черевиных, неизвестные молодой человек и молодая светская дама, гостья из столицы, - все они, участники семейной живописной хроники, стали образами и характерами в творчестве художника. Спасибо вам, исчезнувшие люди, если вы чем-либо помогли своему домашнему живописцу. Краеведы еще, возможно, напишут о вас, а мне пора заканчивать свой очерк. Пусть заключат его слова Аксакова из романа «Семейная хроника». Слова эти подходят ко всем героям Григория Островского, каких мы увидели на его прекрасных портретах:

«Прощайте, мои светлые и темные образы, мои добрые и недобрые люди, или, лучше сказать, образы, в которых есть и светлые и темные стороны, люди, в которых есть и доброе и худое! Вы не великие герои, не громкие личности; в тишине и безвестности прошли вы свое земное поприще и давно, очень давно его оставили: но вы были люди, и ваша внешняя и внутренняя жизнь так же исполнена поэзии, так же любопытна и поучительна для нас, как мы и наша жизнь в свою очередь будем любопытны и поучительны для потомков. Вы были такие же действующие лица великого всемирного зрелища, с незапамятных времен представляемого человечеством, так же добросовестно разыгрывали свои роли, как и все люди, и так же стоите воспоминания. Могучею силою письма и печати познакомлено теперь с вами ваше потомство. Оно встретило вас с сочувствием и признало в вас братьев, когда и как бы вы ни жили, в каком бы платье ни ходили. Да не оскорбится же никогда память ваша никаким пристрастным судом, никаким легкомысленным словом!»

ЖИВОПИСЕЦ С РЕКИ ГЛУШИЦЫ

Не все имена художников русского прошлого дошли до нас. С тем большей любовью чтим мы память известных.

Ради знакомства с одним из них следует побывать на земле вологодской. Щедра она на таланты!

Дионисий (в миру Дмитрий) родился в 1363 году в Вологде, и с момента появления его на свет вся долгая, трудная жизнь его прошла в родном северном крае.

Приняв монашеский постриг, Дионисий побывал в нескольких вологодских монастырях, в том числе и в Кирилло-Белозерском. Затем основал собственную обитель, выбрав безлюдное место на лесной речке Глу-шице.

Плотник, ковач меди, портной (так говорили о нем после), Дионисий сам расчистил землю для поселения. Недаром лесной угол этот назывался глухим: непуганые звери бродили по лесной чаще; болота, облюбованные гадюками, к осени были красны от обилия клюквы, которую некому было обирать. По имени-то реки Дионисий и получил прозвище Глушицкого.

В 1407 году в устроенном Дионисием монастыре древоделы поставили бревенчатую церковь Покрова, которую сам игумен украсил иконами своего письма. Где учился он прекрасному искусству? Кто был его наставник, если мы знаем, что Рублев начинал труд изографа рядом с Прохором, опытным византийцем Феофаном Греком? Где видел он (может быть, в Ростове Великом, куда иногда приходил) живописные образцы, коими славились, хоть сто раз горели от неприятельского огня, Москва, или Суздаль, или Новгород? Все это неизвестно, только кисть его набирала силу. На родном севере почитался он как первый и лучший изограф, а манера его в значительной степени дала основание целому направлению, живописной школе, известной сейчас под именем северных писем.

Однако печальна была в истории живописи судьба Дионисия.

Церковь в Покровской обители, заново срубленная в XVII веке из дуба, с нависшими папертями и крыльцами, высокими, словно мачты, главами, которые, говорят, покачивались и скрипели от лесного ветра, церковь эта, устроенная наподобие парусного корабля, не уцелела. Участь церкви разделил ее иконостас.

В 1408 году недалеко от Покровского монастыря, всего в четырех верстах, Дионисий устроил другую обитель, Сосновецкую, с главным храмом во имя «ангела пустыни» Иоанна Предтечи. Церковь дважды горела, потом перестраивалась, последний раз в первой половине XVIII столетия. Куда исчезли из нее иконы Дионисия - нет ли их вовсе или они поновлены, закрашены или стерты, - вопрос, на который едва ли можно ответить. К слову, далекий Сосновец, надежно, казалось бы, схороненный в вологодских лесах, пылал в 1614 и 1616 годах, оба раза от руки поляков, домогавшихся ризницы (а там, в числе прочих богатств, хранились древние иконы; в частности, была резная Дионисиева икона богоматери Одигитрии).

Известно далее, что по просьбе жителей села Двиницы (что на одноименной полноводной реке, недалеко от Глушицы) Дионисий передал в деревенскую церковь несколько своих икон. Еще достоверно, что основателю Лопотова монастыря Григорию, которого он любил, также подарил он собственную свою икону Праздников Господних. Но велико ли нынче - коли ранее было оно велико - наследие глушицкого живописца?

В Вологодском областном краеведческом музее, в экспозиции старорусского искусства висит небольшая икона «Успение». Сине-красных тонов, правда плохо сохраненная временем, икона приписывается Дионисию Глушицкому и происходит из Семигородней пустыни бывшего Кадниковского уезда. Предназначалась она, видимо, для маленького, уютного храма, скорее всего, деревянной часовни, и не рассчитана на высокий иконостас. Главное достоинство ее - интимность, теплая задушевность, мягкость. Икона экспонировалась летом 1976 года в Москве, на обзорной выставке «Живопись вологодских земель XIV - XVIII веков», устроенной сотрудниками музеев Вологды, Устюжны, Кириллова, Тотьмы, Великого Устюга и Москвы. В каталоге выставки кандидат искусствоведения А. Рыбаков отмечал стилистические особенности «Успения», чьи «теплый колорит, светлый зеленоватый санкирь, розоватое вох-рение, обработка пробелов мелкими белильными точками, обводка нимбов киноварной каймой - указывают на то, что автор иконы учился на ростовских и ранних московских образцах. При всей упрощенности иконографии в некоторых ее особенностях (формы архитектуры, изображение возвышающейся над главой Христа «иерусалимской стены») проявляется знакомство мастера с современными ему ростовскими и московскими иконами «Успение» из расположенного неподалеку Кирилло-Белозерского монастыря. Очевидно, именно с этим монастырем, обязанным своим возникновением и ростом Москве, главный храм которого посвящен Успению богоматери, и следует связывать появление иконы «Успение» из Семигородней пустыни».

В замечательном музее бывшего Кирилло-Белозерского монастыря выставлено другое «Успение», также приписываемое, но менее уверенно, Дионисию. Сине-красные всплески многочисленных одежд и фона отличают вдохновение живописца, хотя эту древнюю доску не пощадило время.

В Вологде есть и прекрасная «моленная» икона «Иоанн Предтеча в пустыне», относимая специалистами к началу XV столетия. Сохранилось предание, что в Семигородную пустынь (это путь севернее Покровского монастыря) Дионисий посылал икону своего письма - «Иоанн Предтеча в пустыне». Именно это произведение, вероятно, и есть бесценная собственность областного музея. В связи с данной иконой А. Рыбаков замечает в статье к каталогу вологодской живописи: «Повышенный интерес к византийскому искусству на Руси в XIV - начале XV века нашел отражение как в письменных источниках, так и в памятниках искусства. В это время из Византии в русские земли поступало большое количество произведений искусства, в том числе и живописи, которые воспринимались и творчески осваивались русскими мастерами. Именно в эту эпоху пришел из Византии на Русь и сюжет «Иоанн Предтеча в пустыне»… Понятно, что образ первого христианского аскета-пустынника должен был приобрести популярность в среде бурно развивавшегося тогда русского монашества».

И далее: «Ряд иконографических и стилистических особенностей иконы из Семигородней пустыни убеждает в том, что ее автор воспринял византийский образец сквозь призму ростовской художественной традиции. Об этом говорит, в частности, теплый коричневато-охристый колорит, оживленный введением лазори (милоть и сегмент неба), характер изображения древа с топором «у корени» и чаши с головой Предтечи, особая живописная свобода и пластичность в исполнении горок, светло-желтый фон. Являясь чрезвычайно интересным и редким примером византизирующего направления в русском искусстве конца XIV - начала XV века, икона «Иоанн Предтеча в пустыне» из Семигородней пустыни указывает, что оно, возможно не без воздействия творчества Феофана Грека, распространилось далеко за пределы Новгорода и Москвы, но уже очень скоро византийская иконография трансформировалась под влиянием местных художественных традиций».

В описании «Дионисиевой иерархии», то есть всех основанных Дионисием Глушицким обителей, значилась в свое время икона «Знамение Божией Матери». Икона такого названия, взятая в 1924 году из Сосновецкого монастыря, находится теперь в вологодском музее. Однако специалисты, например вологодский реставратор Н. Федышин, пометившие ее второй половиной XV века, не относят этот памятник к числу творений Дионисия. Икона между тем создана если не им, то другим замечательным художником. Богоматерь с младенцем вписана в темно-зеленый, со светлой опушкой квадрат, размещенный на огненно-алой плоскости, а по бокам - на охристом фоне - парят два серафима, дюжиной своих оперенных крыльев как бы производя восторженный, ликующий шум.

Наконец, в том же областном краеведческом музее висит «Покров», икона из Сосновца, относящаяся ко второй половине XV века, и «Деисус», двенадцать величественных икон деисусного чина из Покровской обители, которые, полагают, созданы в конце XV - начале XVI века. Эти живописные памятники (и они замечательны!) искусствоведы твердо не считают Дионисиевыми.

Но что безоговорочно установлено как творение художника с Глушицы, так это небольшая по размерам икона Кирилла Белозерского. Икона из экспозиции Третьяковской галереи столь мала, что ее можно спокойно удерживать на ладони.

Грибоедов, по службе - посланник в Персии, прославившийся единственно комедией «Горе от ума», стал (и у современников, и у потомков) великим поэтом. Автор «Слова о полку Игореве» вошел в века. Положим теперь, что и Дионисий Глушицкий, настоятель Покровской обители, переписчик книг, создал - во всяком случае, так полагают некоторые реставраторы - всего-навсего одну икону. Положим. Следует ли отсюда, что имя его со временем предастся забвению? Ответ тверд: да не будет!

«Кирилл Белозерский», эта маленькая дощечка, размером с обычную книгу (28 на 24 сантиметра) - одно из совершеннейших, на мой вкус, произведений отечественного искусства от истоков его вплоть до наших дней. Она хранилась в особом киоте, деревянном гнезде, - чаще всего в алтаре главного, Успенского собора Кирилло-Белозерского монастыря. На киоте была надпись, она говорила, что икона сия создана в 1424 году. Каково содержание дивного памятника?

9 июня 1427 года скончался девяностолетний Кирилл, основатель Успенского (впоследствии - его имени) монастыря, где, как помнит читатель, некоторое время жил Дионисий Глушицкий. За три года до смерти Кирилла художник и создает его икону, всецело полагаясь на личные свои впечатления. Дионисий не стал живописать клейма, эпизоды Кириллова жития, которые замкнутым квадратом располагались бы вокруг лика (таковы были канонические формы письма). Правда, это было бы преждевременно: ведь Кирилл был жив и рано было думать о причислении его к лику святых. Дионисий сосредоточился на главном, едином, передавая свое непосредственное воспоминание о человеке. Вышел портрет. Фон составила нежно светящаяся, словно медь, золотая краска, которая как бы направляет лучистое свое сияние в центр, на искусную живопись.

Дионисий, будучи сам немолодым человеком, увидел Кирилла уже стариком: ведь Кирилл пришел из Москвы в озерный Вологодский край, когда ему минуло шестьдесят. И вот перед нами сухонький, в полный рост, легкий старичок, словно появившийся прямо из травы и цветов, которые служат ему подножием. Старичок, чья борода заметно тронута сединой (Дионисий обозначает ее бело-воздушными мазками), с добрым, приветливым лицом, на котором бусинками блестят глаза; старичок, который сам, в этой лесной дебри, валил деревья, выжигал пни, разводил нехитрый огород, ловил озерную рыбу - короче, делал нелегкую, обычную, неостанавливаемую крестьянскую работу, от которой грубеют и пухнут руки и обжигается студеным ветром лицо. Редкий образец живописи. Едва ли не единственный - в подлинном значении - портрет в нашем искусстве XV века!

История донесла до нас описание самого Дионисия Глушицкого. Он был невысок, костист, продолговат лицом, имел крупную, не по росту, голову, на которой, как у совы, круглились брови; русая, негустая борода его наполовину была седа. Скончался он в Сосновце 1 июня 1437 года, 74 лет от роду.

КАРГОПОЛЬЕ

Каргополье - незабываемо красивый, зачарованный русский Север, какой-то успокаивающий, мягкий.

Летом, в начале июля, такие здесь светлые ночи, что без электрической лампочки нельзя читать всего два-три часа в сутки. Нежнейшие переходы красок, почерневшее дерево домов, закаты на всю ночь и рассветы чуть ли не с полуночи.

Хорошо отдыхать на Севере. Здесь и народ рассудительный, неторопливый, благожелательный. Когда на лодке проплывете вы мимо сел и деревень, можете быть уверены: встретят вас приветливо, все - от мала до велика.

И это вдвойне приятно.

Водой пришли в эти места русские люди, по воде в основном путешествует здесь и заезжий народ. В Белозерск и Ферапонтово, в Тотьму и Сольвычегодск обычно добираются по воде, повторяя тот путь, который проделывали в старину наши предки.

Впрочем, не совсем тот путь. Водные маршруты стали разветвленнее, шире. По голубым дорогам Волго-Балтийской системы поплыли москвичи и ленинградцы к обетованным северным местам.

А стремясь на Север, как обойти старинный город на Онеге-реке! Имя его какое-то загадочное, с южным «привкусом», - Каргополь… Хоть по ладу своему, сосредоточенности облика, из которого изгнано пиршество жарких красок, город-то сугубо северный. В старину город был знатен. Посылал дружину свою на Куликово поле, в помощь князю Дмитрию Ивановичу, а при Грозном соборы многоглавые, грузные, вековой прочности возводил. Да и вокруг самого Каргополя кипела жизнь. Звонили по хвойным лесам монастырские умельцы, дружно ошкуривали бревна, варили смолу, солили рыбу, промышляли зверя… Округа была наполнена деятельным трудом, сами себя кормили и одевали, да еще о красоте не забывали.

Заповедны теперь места вокруг Каргополя. Взять хоть путь из города до Лядин, тридцать пять километров чудес. Помнится, почти все эти версты прошли мы пешком, делая привалы по собственному усмотрению, - не торопились. Так-то вот удалось кое-что посмотреть. Но по порядку…

Вот хотя бы деревня Гринево. Деревня как деревня, каких на Севере сотни, но известна она, пожалуй, всем любителям народного творчества. Причиной тому - знаменитые игрушки Ульяны Ивановны Бабкиной. О них говорили и говорят, каргопольские игрушки заняли свое место в музейных стендах. На наш взгляд, есть в них та наивность и интуитивная сила обобщения, которая столь тянет, привлекает и обычного крестьянина, и эстетствующего столичного интеллектуала.

На каргопольские ярмарки и базары - вплоть до начала XX века - из Гринева возили различную глиняную посуду и веселые игрушки. Грубоватые, но забавные, они изображали лесных зверей и домашних животных, лихие тройки, танцующие парочки, посиделки - словом, несложное каргопольское житье-бытье. В Гриневе большинство мужчин лепило посуду, но игрушки делали всего несколько человек. Ведь для такого ремесла недостаточно одного опыта. Нужен талант, чувство юмора, живое ощущение реальности.

Гончарный промысел в деревне прекратился еще до Великой Отечественной войны. Исчезла бы и гриневская игрушка. Но ведь счастье: одна чудесная старушка, Ульяна Ивановна Бабкина, сохранила память о старинном ремесле. Жила она одиноко, замуж, как говорят в деревне, «не выхаживала», кормилась, собирая на продажу ягоды и рыжики (бегала «по рыжицки»), а зимой, тоже на продажу, лепила игрушки, обжигала их по дедовскому способу в обычной русской печи.

Писатель Юрий Арбат, пропагандист народного искусства, посетил старую игрушечницу, сделал ей заказ для музеев, опубликовал о ней несколько статей и очерк в своей книге «Путешествие за красотой». С тех пор об Ульяне Ивановне заговорили. Ее игрушки получили немало наград на международных выставках, а теперь старая женщина из Каргополья осталась в истории промыслов как одна из лучших игрушечниц.

Воодушевившись успехом Бабкиной, в конце 50-х годов начал делать игрушки ее сосед по деревне И. С. Дружинин. А в 1967 году в Каргополье организована была мастерская керамической игрушки. Возглавил ее А. П. Шевелев - потомственный гончар, человек энергичный, деятельный. Он прожил трудную жизнь, переменил немало профессий. Мастер на все руки, Александр Петрович еще в молодости, до войны, ходил на отхожие промыслы в Ленинград и другие города. Работал плотником, столяром, каменщиком на строительствах. Был директором каргопольского хлебозавода. На предложение организовать в Каргополье мастерскую игрушки откликнулся сразу, несмотря на насмешки знакомых. Действительно, не каждый в солидном возрасте - ему было за пятьдесят - сменит степенную, уважаемую должность директора на профессию, как многим представлялось, несерьезную - мастера-игрушечника. Однако Шевелев взялся за дело, а теперь наши художественные салоны, магазины сувениров регулярно получают расписные каргопольские игрушки.

Эти игрушки гораздо архаичнее знаменитых вятских, дымковских, отмеченных влиянием большого города, его вкусов и быта. Каргопольские изделия - чисто крестьянские наивные фигурки и по содержанию, и в пластическом отношении.

Для мастерской кроме Шевелева работали умельцы-надомники: его сестра, Клавдия Петровна, живущая в городе, и Дружинин. Он жил в нескольких километрах от деревни Гринево в селе Печникове. Клавдии Петровне успешно помогал лепить игрушки муж. Обжигали они игрушки, как и Бабкина, в печке.

Выучиться лепить рядовые игрушки несложно. Это доступно, вероятно, каждому желающему, но стать подлинным мастером, умельцем сложнее. Для настоящего творчества в глиняной мелкой пластике нужен артистизм, живое и непосредственное ощущение жизни, фантазия. Всеми этими качествами в полной мере была наделена Ульяна Ивановна Бабкина. К сожалению, преклонный возраст помешал ей вступить в мастерскую, да и не хотела она покидать насиженное место, родную деревню, хоть предлагали ей квартиру в Каргополе. Работала она неспешно, синими зимними вечерами, когда почти не отвлекали ее хозяйственные хлопоты. У нее выработалась сочная манера лепки, роспись выглядела очень живописно, хотя и была порой из-за слабых глаз небрежна. Лепила она и старые, пришедшие из глубины веков образы коней и птиц, оленей, женские фигурки и сочиняла свои, новые образы, навеянные личными впечатлениями. Несмотря на всю условность глиняной народной пластики игрушки Бабкиной замечательно реалистичны, натуральны. Животные, бытовые сценки удивительно точно переданы, схвачено самое характерное. Слава лучшей каргопольской мастерицы заслужена Ульяной Ивановной. Особенно привлекательны теперь ее кентавры, или, как она их называла, полканы. Полуконь, получеловек - сказочный богатырь, перешедший в глиняную игрушку со старинных лубков, картинок, некогда популярных в народе. Их разносили коробейники, скупавшие у крестьян местные товары.

Игрушки умельцев, работавших в мастерской, современней бабкинских. На их пластику повлияли нынешняя городская культура, изменившаяся специфика народной игрушки. Если раньше мастера, делая игрушку для ребенка, для игры, стремились к наибольшей лаконичности и простоте, хотели, чтобы игрушка была прочнее, то нынче игрушка - сувенир, статуэтка. Мастера, не стесняя своей фантазии, начали лепить вычурные многофигурные композиции, увеличили размеры игрушек. Наибольшим воображением обладала Клавдия Петровна Шевелева. Она иллюстрировала сказки, сооружая из глины печь с пирогами, детишками на лежанке и хозяйкой, орудующей у пода ухватом. Клавдия Петровна сочинила глиняную картинку на слова недавно популярной в Каргополе песни «Каргополочка», мотив которой насвистывал весь город.

Игрушки Александра Петровича, брата, попроще и лаконичнее. Любил лепить он мастеровых: плетельщика лаптей, дровосека или пильщиков. Встречались у мастера фигурки забавные, вроде «белый гриб по грибы пошел» или медведь, торгующий медом.

Игрушки Дружинина более традиционны, но и у него были свои излюбленные фигурки. Более всего жаловал он лихие разудалые тройки различных размеров. Небольшие, в ладонь величиной, и крупные, раза в три превышавшие обычный размер игрушек. Морды коней в сторону смотрят, из ноздрей как бы дым валит, гривы на ветру разметало. Это уже не просто игрушки-статуэтки, это скульптуры, вещи выставочные, или, как их называют, «уникальные». Обжигать их трудно, и потому такие фигуры Дружинин делал редко.

Все эти мастера были приблизительно одного возраста, за пятьдесят лет. Кроме них в мастерской работала молодая девушка, ученица Александра Петровича Шевелева, - Галина Пригодипа. Теперь это зрелый мастер. Работает она не хуже учителя, хотя подчас и подражает ему.

По инициативе Шевелева в мастерской начали делать гончарную посуду: горшки, блинницы, сметанники, рукомойники с затейливыми ушками для подвешивания и прочую утварь, даже в наши дни необходимую в крестьянском хозяйстве. Шевелев собирался взять в мастерскую искусного плетельщика, чтобы наладить выпуск корзин, лукошек, в которых нуждаются местные жители. Да и многим посетителям старинного Каргополя, превратившегося в своеобразный музей-заповедник, приятно будет вместе с безделкой-игрушкой увезти вещь «практическую». Производство изделий чисто местного характера внесет черту своеобразия в повседневный быт, почти обезличенный фабричной продукцией.

Цель усилий краеведов, любителей-коллекционеров, многочисленных экспедиций фольклористов, искусствоведов, этнографов, историков - не только собирание и фиксирование памятников старины, но и попытка возрождения угасших художественных ремесел…

ПАМЯТЬ РОССИИ

(Вместо заключения)

О, Русь моя!

Жена моя!…

А. А. Блок

Лет четырнадцать назад был я в большом приволжском поселке Красное. Приехал туда вместе с корреспондентом областного радио Вячеславом Шапошниковым, Шапкой-поэтом; нынче Шапошников - профессиональный писатель, известный на костромской земле, печатают его видные центральные журналы. Хотел он познакомить меня с местным промыслом - сканью. Поселок, растягиваясь вдоль излучины Волги, был очень красив тем зимним полднем. Снег был глубок, морозно рассыпчат, чистота его слепила глаза, и отрадно были смотреть после белого этого великолепия на черный затихший лес, что виднелся далеко позади поселка.

Шапошников подробно, с затаенной даже какой-то гордостью показал мне скапную фабрику, после чего перестал вдруг рассказывать и молча повел меня, как я заметил, к замерзшему пруду. Поодаль от пруда белела необыкновенная шатровая церковь. Мой друг предусмотрел эффект: памятник ошеломлял. Упругий купол вздымался вверх - к стеклянной синеве неба. От церкви, по заснеженному скату, весело съезжали на санках ребятишки. Хлопотливые галки, как это заведено испокон веку, кружили у вознесенного над селом креста.

Шатровая церковь под Костромой была чрезвычайно нарядной, чересчур даже праздничной для обычной сельской церкви. Она украсила бы любой стольный город Руси, так она была хороша, напоминала шатровые храмы над Москвой-рекой - в Беседах и Острове. Я был благодарен Шапке, что привез меня в Красное, показал белостенную эту, ликующую церковь.

Но тут я услышал иное мнение.

К нам подошел аптекарь (аптека была на другой стороне пруда). Не помню, зачем он заговорил с нами, но только аптекарь между прочим сказал:

- И не жалко денег народных! Церковь ремонтировали, красили, сколько средств перевели! А что проку? На ветер! А то лучше-то было, если на деньги эти дом новый поставить или нам крыши починить. От этого - польза. А тут - никакой!…

По-своему аптекарь был прав. Но только по-своему, ибо его мнение возникало из практических нужд хозяина, которому нужна хорошая крыша. Легче всего было бы возразить ему тем, что дом все равно когда-нибудь упадет, а церковь останется. Но по сути, мнение аптекаря нуждалось в широком опровержении: следовало противопоставить ему мнение продуманное и убедительное. Тогда же мы с Шапошниковым не стали спорить, ибо доказать неправоту аптекаря - для него самого - тогда нельзя было.

Шатровых церквей XVI века на Руси не так много. Церковь в селе Красном - одна из них, и значение этого памятника выходит за границы волжского села, выходит за границы Костромской области, ибо является он образцом самобытного строительного искусства не одних местных мастеров, но всей страны, всей русской культуры.

Шатер применялся древними зодчими при возведении деревянных церквей, что было отличительной чертой отечественного архитектурного мастерства, нашего строительного гения. Шатров не знала Византия, первоучитель славян в области церковной архитектуры. Многолетние плотничьи навыки подсказали «древоде-лам» форму шатра. Из деревянного зодчества шатер перекочевал в каменное. Таким образом, шатровое завершение храмов отвечало народному вкусу, народным привычкам, установленным веками развития отечественного зодчества. Венцом подобного рода построек явилась коломенская церковь Вознесения.

«Каменный шатер XVI века сыграл в древнерусском зодчестве не меньшую роль, чем смелая конструкция купола Флорентийского собора в архитектуре итальянского Возрождения», - пишут М. Ильин, П. Максимов и В. Косточкин в многотомной «Истории русского искусства».

Церковь в селе Красном надо поэтому рассматривать в ряду всего русского строительного дела.

И если мы патриоты национальной культуры, если мы наследники духовных ценностей, то обязаны сохранять каждое значительное, более того, вообще каждое свидетельство этой культуры.

Интереснейший памятник поселка Красное, конечно, следовало не только сохранять (консервировать), но обязательно реставрировать, придать ему - на основе научного изучения - первоначальные формы, выявить с возможной полнотой своеобразие его архитектуры. Мало было одной консервации, церковь заслуживала кропотливых восстановительных работ, пусть достаточно дорогих, но вполне оправданных, окупаемых той ценностью, что не поддается денежному измерению. Вот что следовало понять аптекарю, тем людям, кто разделяет его узкое мнение.

Разве не горько было видеть запустение храма в подмосковном селе Прусы? Эта шатровая церковь, расположенная недалеко от Воскресенска, сколько лет стояла без помощи, разрушалась, тогда как заслуживала она лучшей участи. Недалеко от села Прусы находится церковь села Городни. Оба памятника шатрового зодчества XVI века составили бы своеобразный музей под открытым небом, тем более необходимый, что рядом проходит железная дорога и к памятникам попасть несложно.

Кому хранить древности? Всем нам, русским людям. Всем без исключения, независимо от того, кто мы. Профессия, уровень образованности не имеют значения, важно другое: чувство Родины, память о ее сердце, тысячелетней истории, о десятках поколений, бывших до нас на Русской земле.

1

С великим почтением отношусь я к реставраторам, умнейшим хранителям древности. Более того, с любовью, хотя близко знаком лишь с несколькими из них.

Я с уважением думаю об их непрестанном, напряженном труде, для которого немыслим перерыв, остановка. Труд этот походит на работу романиста, каждый день садящегося за рабочий стол, чтобы через два-три года родился на свет выношенный плод его сознания и сердца. Сравнение не надуманное: на самом деле, некоторые, особо сложные для расчистки иконы реставрируются по нескольку лет (помните, «Никола Зарайский»?), и все это время реставратора не оставляют мысли о результате его работы. Специфические трудности, техника ведения раскрытия и закрепления красочного слоя требуют столь долгого времени для благополучного исхода этой работы.

Когда я бываю в художественном научно-реставрационном центре (это в Москве, на Большой Ордынке), я с почтением и робостью смотрю на «колдовство» ученых-художников, на потемневшие краски икон около их внимательных лиц, на «волшебные» инструменты, с помощью которых «оперируют» специалисты. Тишина, чужая сосредоточенность определенно действуют на меня: хожу на цыпочках, разговариваю вполголоса. И люблю молчаливых этих людей. Вот некоторые из них опять облазили глухомань, обошли десятки деревень, опять пропадали четыре месяца ради своих не всякий раз удачных поисков. А с наступлением тепла вновь уйдут они с поисковыми группами.

Такое повторяется из года в год. Найденные иконы, медные складни, ладанки, деревянные скульптуры вывозятся в мастерские, где лучшим из находок предстоит обрести первозданный вид, где они классифицируются, изучаются, тем самым занимая свое место в ряду великой древнерусской культуры.

Кажется, реставрационная наша наука достигла сейчас чрезвычайно высокой ступени мастерства. Специалисты (конечно, с несомненной помощью рядовых энтузиастов) сумели прочитать не одну стертую страницу в истории отечественного искусства. Они проявили удивительную настойчивость и мужество в расследовании загадок нашей культуры. Наконец, они показали образцы научной добросовестности и художественного вкуса. Мы, зрители, могли узнавать это из периодически устраиваемых выставок-отчетов.

Первые три выставки могли видеть люди старшего поколения: они, выставки эти, были развернуты полвека назад. Первые итоги убедили бы любого скептика.

Всероссийская комиссия по сохранению и раскрытию памятников живописи экспонировала «Троицу» и Звенигородский чин Рублева, древнейшие русские иконы - «Спас Златые власы», ярославскую «Оранту», - высокие по качеству исполнения иконы Благовещенского собора Московского Кремля. «Вновь открытые памятники могли прославить любую художественную галерею мира», - справедливо считает реставратор Савелий Ямщиков, один из нынешних продолжателей реставрационной науки, у истоков которой стояли такие благородные и бескорыстные ученые, как профессора Н. Лихачев и В. Сычев, реставраторы С. Чураков и Н. Мнева. Однако впереди предстояли новые радости.

«Для истории русского искусства 50 - 60-е годы нашего столетия явились временем открытий… - считает ленинградский искусствовед Э. Смирнова. - Ни одна область истории русского искусства не обогатилась в последние годы таким количеством новых памятников, как древнерусская иконопись… Сейчас наступил новый этап поисков. Они ведутся уже не в отдельных древних центрах, а на всей огромной территории старых русских земель, не столько в больших городах, сколько в их окрестностях и в дальних деревнях и селах».

Значение эпохальной для национального искусства приобрела «Выставка русской деревянной скульптуры и декоративной резьбы» 1964 года. Каталог подчеркивал важнейший момент для понимания роли экспозиции: «До последнего времени даже крупные специалисты считали, что в прошлом пластика не была особенно свойственна духу русского народа, что она являлась как бы редким исключением или прихотью заказчика, а вообще не была широко распространена на Руси».

Старые, частью изученные, и новые, в большинстве случаев неизвестные широкой публике скульптуры, выявление которых велось и ведется более полувека, - все это наследие древнерусского пластического искусства показало, какими бесценными сокровищами мы владеем.

С исхода 50-х годов реставраторы, главным образом молодые энтузиасты, вели неутомимую борьбу за возрождение памятников отечественной скульптуры. Наконец наступил момент, когда реально встал вопрос об организации крупной специальной выставки. Итоги упорного многолетнего труда сразу показали, как важна была для всех нас эта работа в тиши мастерских…

Деревянные скульптуры (в разных вариантах и разных мастеров) Георгия Победоносца, Параскевы Пятницы, Николы Можайского, резные царские врата, памятные и поклонные кресты, рельефы, не говоря о распространеннейших прялках, забавных резных зверях, ковшах, швейках, - сделаем здесь передышку, чтобы не перечислять всех произведений этой богатейшей экспозиции, - доказали ошибочность недооценки русской народной пластики. Были представлены памятники, начиная от XIII столетия и кончая XIX и XX.

В 1964 году в Москве устроена была выставка «Северные письма». Затем Русский музей показал экспозицию «Итоги экспедиций России по выявлению и собиранию произведений древнерусского искусства». Новые раскрытия дали возможность Музею имени Андрея Рублева развернуть выставку «Тверская школа иконописи».

70-е годы были отмечены выставками (берем только Москву): псковской, ростовской, вологодской древнерусской живописи, «Новые открытия» (из частных собраний). Ныне работы с этих и других выставок заняли прочное место среди прославленных экспонатов лучших отечественных коллекций. Сейчас мы имеем счастливую возможность видеть их в Третьяковке, Владимиро-суздальском музее-заповеднике, Новгороде, Пскове, Вологде, Кижах, Ярославле, Костроме, Загорске, Перми, Серпухове…

Международный резонанс приобрела фундаментальнейшая, представительная выставка с характерным для данного случая названием: «Реставрация музейных ценностей в СССР». В ней участвовали двадцать восемь музеев и организаций нашей страны (1977).

Огромный успех выпал на долю показанной сначала в Париже, а затем в Москве и Ленинграде выставки «Новые открытия советских реставраторов». Она состояла из четырех разделов: «Шедевры древнерусской живописи из Музея имени Андрея Рублева», «Григорий Островский - новое имя в истории русского искусства», «Портреты пушкинской поры», «Ефим Честняков - художник сказочных чудес».

2

Помимо «цеховых», специальных интересов, что преследуют - в силу особенностей своего ремесла - художники-реставраторы, труд их приобретает общественное звучание, живой струей вливается в развитие современной национальной культуры.

Хорошая работа два века живет, говорит пословица. Благодаря усилиям реставрационной науки «хорошая работа» (деревянная скульптура, икона) удлиняет свой век. Не подверженная ни капризам моды, ни переменам времени, она переходит от поколения к поколению, вызывая всякий раз бесконечное чувство поклонения.

Поэтому реставрация - не только «подсобная» отрасль для полноты антологии русского искусства. От порога реставрационной мастерской «хорошая работа» начинает свою вторую жизнь. Вспомним судьбу наследия Андрея Рублева.

Слава его была велика, но подлинно установленных работ художника не знал никто. Рублеву приписывались самые различные произведения, разбросанные по частным коллекциям, знатным и малым монастырям, когда раздался голос Н. Лихачева, талантливейшего ученого, историка русского искусства. Голос звучал отрезвляюще: единственно, о чем можно сказать, что это работа Рублева, так это храмовая икона «Троица» из Троицкого собора Сергиевой лавры. Вывод звучал парадоксально - на всю матушку-Русь одно произведение всенародно известного изографа?

Тем не менее Лихачев был прав.

Вот так, с 1904 года, всего семь с половиной десятилетий назад, началось «восстановление» творчества Рублева. От особенностей стиля, колорита, композиции «Троицы» протянуты были нити к другим произведениям. 19 июля 1918 года комиссия по культурному изучению Троице-Сергиевой лавры высказала предположение, что в праздничном ряду иконостаса монастырского Троицкого собора есть иконы Рублева, предложив пробную расчистку. Далее поиски велись под Владимиром, в Звенигороде, Кириллове, под старинным Дмитровой - в Николо-Пешношском монастыре. И теперь мы располагаем достаточно значительным собранием работ гениального мастера (здесь следует вспомнить и фрески, и книжные миниатюры, и роспись царских врат). Поколения реставраторов, искусствоведов, историков трудились над возрождением Рублева. И что же?

Рублев стал «Пушкиным» русской живописи.

Подивились бы давно умершие изографы да зодчие, когда могли бы видеть труд свой сохраненным поныне, достаточно полно защищенным от тлена времени. Думается, исполнились бы они радостью (говорю на их языке) «паче не за работу свою - за всех потомков своих, наследных владельцев рукотворной их красоты».

Они увидели бы сотни превосходно расчищенных, заботливо оберегаемых икон, поновленные, нарядные монастырские ансамбли, перед ними поднялись бы, как встарь, каменные твердыни крепостей. Полагаю, сейчас они увидели бы более приведенных в порядок памятников, чем в любую (любую? а пожалуй) эпоху нашей истории. Конечно, части памятников мы теперь недосчитываемся, и произошло это по разным причинам. Но хочу сказать, что с точки зрения художественной сохранности не знает наша культура более удачного времени, чем сейчас.

С невелика ключика начинаются реки. С малого начиналась отечественная реставрационная наука, зато корни ее ныне глубоки. Просматривая как-то кинохронику осени 1918 года - Ленин после ранения на прогулке с В. Д. Бонч-Бруевичем в Кремле, - я заметил, в глубине кадра: Никольская башня одета лесами. Документальное свидетельство о тех реставрационных работах, что велись в Московском Кремле на первом году Советской власти! Том самом году, когда Совнаркомом было издано более двадцати декретов и распоряжений, направленных на сохранение культурного и исторического наследия.

Сейчас реставрируемые архитектурные памятники не редкость. Это плоды того древа, которое было посажено несколько десятилетий назад. Золотые плоды…

Я понял это лишний раз в Боровске, старинном городе на калужской земле. Не один год ждал я встречи с ним, вернее, с Боровским Пафнутьевым монастырем-крепостью, куда во время оно запрятан был вероучитель раскола - непримиримый протопоп Аввакум.

Мы добирались до Боровска через Верею; эти города, расположенные на лесной реке Протве, разделяет граница Калужской области и Подмосковья. Сначала мы попробовали пересечь эту границу (а от Вереи до Боровска километров тридцать) напрямик по проселку. На карте автомобильная дорога была указана, и мы поверили, что скоро и без труда доберемся до цели. Однако мы забыли уточнить, что же за дорога, обозначенная на карте, вела до Боровска. Составители карт называют два вида «безрельсовых» дорог: главные и прочие. Дорога от Вереи до Боровска относилась к разделу «прочих». Мы тем не менее сумели одолеть километров пятнадцать, пока не застряли посреди неширокой, но быстрой речушки. Ясно было, что далее путь заказан, и мы воротились в знакомую уже Верею, чтобы оттуда, сделав крюк, без хлопот добраться до Боровска.

В пути нас застал проливной дождь. Мы остановили машину на обочине, решив переждать ливень. Небо обезумело. Из черных, обложных туч выливались разъяренные потоки воды. Нет, это не был «громокипящий кубок», это был потоп. Частые, крупные, как смородина, капли пулями стучали в закрытые стекла, ничего не было видно за пять шагов от машины. Слава богу, получаса хватило, чтобы выплеснуть на землю всю припасенную воду, после чего солнце азартно взялось за обсушку. От настила шоссе клубами поднимался пар, было очень тепло.

Стояла последняя неделя мая, тогда очень погожего. После короткого теплого дождя наступила райская свежесть, неземная легкость, когда дышишь и не устаешь от сладости запахов, счастливо щуришь глаза от блаженства радости.

И в этом состоянии упоения природой предстал Боровск.

Город - он виделся за монастырем, километром или двумя дальше, - дымился вместе с ярко-зелеными, свежими после дождя перелесками и салатового цвета полями. Но главное - Пафнутьев монастырь.

Дождь словно вымыл его, и побелка крепостных его стен, керамические изразцы на аркадах монастырской колокольни, кладка древнего собора и трапезной будто помолодели после весеннего ливня, свободно и глубоко вздохнули. И настолько сильным было для меня это качество обновления монастыря, что в первую минуту я целиком отнес возникшее свое впечатление на счет гипнотического дурмана расшалившейся весны. Но затем-то я понял, в чем дело.

Боровский ансамбль был частью реставрирован, и, конечно, теплый весенний дождь «воспользовался» этим. Ливень приписал все на свой счет.

Реставрационные работы не были закончены, они велись в Боровске несколько лет. Однако уровень оконченной части труда показался очень высоким, тем более что я сразу мог сравнить завершенные фрагменты с другими, еще не реставрировавшимися постройками. Особенно хорош был Рождественский собор, формы которого выделялись древностью стиля. Двести лет назад барабаны храма надстроили, а поверх установили типичные для вкуса тех времен дробные главки. Реставраторы удалили покрытия, придав собору первоначальное шлемовидное завершение; оно наряду с ритмической стройностью, ладностью вернуло памятнику спартанскую сдержанность, столь отчетливо свойственную «сторожу» Боровскаграда.

Пока я про мед, а вот и ложка дегтя. У Е. В. Николаева, безвременно умершего певца калужской земли, я прочел: «Тот, кто бывал в Пафнутьевом монастыре лет пять назад, видел чудовищную картину: на месте центральной главы (Рождественского собора. - Ю. Т.) зияла пустота. Равнодушие оказалось не менее страшным врагом, чем литовские и французские захватчики… Сейчас глава уже восстановлена, - продолжает рассказчик, - это стоило и трудов и денег. Работа была временами столь опасной, что впору назвать ее подвигом (курсив мой. - Ю. Т.) реставраторов» 1. [1 Николаев Е. В. По Калужской земле. М., Искусство, 1970, с. 20-21].

Много бед принесла нам война, и вечный позор на головы оккупантов, разрушивших Петродворец, Павловск, Новгород, Новый Иерусалим, Гатчину, разграбивших ризницы и музеи. Но то враги, разбойники, которых мы изгнали с нашей земли.

Но как быть с «воинствующими невеждами», как их называл уже цитировавшийся нами Николаев? С теми, кто набезобразничал в Пафнутьевом монастыре, кто в преступном рвении разрушил собор XVI века на Спасо-каменном острове на Кубенском озере, как быть с теми, кто позорит честь нации - ведь из-за подобных «инициаторов» на весь народ ложится пятно нерачителя национальных сокровищ. Как быть с ними?

«Гордиться славой своих предков не только можно, но и должно; не уважать оной есть постыдное малодушие», - говорил полтора столетия назад Пушкин. Да, да - постыдное малодушие, этот первый признак варварства.

Несколько лет назад на Вологодчине варварство это привело к драматическим последствиям: от случайной искры сгорела многоглавая деревянная церковь села Анхимова. Об этом памятнике мой друг, Владимир Аринин, вологодский журналист, сообщал в газете «Вологодский комсомолец»: «Стояла она (церковь. - Ю. Т.) на самом берегу реки - в семи километрах от города Вытегры. Ее называли «дивом» - настолько поражала всех ее красота. Она была рублена одними топорами без какого-либо крепежного материала, в том числе без единого гвоздя. Вознесенная более чем на 40 метров ввысь, она венчалась ярусной композицией глав - подлинным деревянным кружевом… До нас дошли имена Петра Невзорова из деревни Низорево и Буняка из деревни Зеленино. Их считают главными на работах, создателями церкви. Древняя надпись перечисляла имена семидесяти плотников, строивших церковь, в том числе и двенадцати женщин. Сведений дошло немного - больше осталось легенд. Кто они -.мастера прошлого, мы не можем сказать это с полной определенностью. Но несомненно - это были люди большого таланта. Простые крестьяне, едва умевшие читать по складам или совсем неграмотные, они были замечательными архитекторами и художниками. Каким изумительным художественным чутьем нужно обладать, чтобы топорами, на глазок создать такое строение, такую деревянную вязь! Несомненно, это были люди гордой и богатой души. Только гордые, исполненные внутреннего достоинства люди могли создать столь красочное творение. И как ни была забита, затравлена заботами и нуждой их жизнь, они строили храм своей мечте, своей надежде…»

В статье 67 Конституции СССР читаем: «Забота о сохранении исторических памятников и других культурных ценностей - долг граждан СССР». Статья новая и существенная, она расширяет понятие гражданского долга, подчеркивает неоценимую роль исторической памяти для современного человека, современного общества.

Потери идут с «плацдарма равнодушия»…

Весной 1971 года в Медвежьегорье сгорела замечательная часовня начала XVII столетия, памятник архитектуры всесоюзного значения. Пожарный надзор простодушно заключил: часовня зажглась от удара молнии. Районное отделение внутренних дел даже не заинтересовалось обстоятельствами трагедии, а ведь оно прекрасно знало, что часовня была окружена громадными елями - прекрасными громоотводами самой природы. Райисполком тоже поддержал версию пожарных…

Лиха беда - начало, говорили раньше. Весной же 1975 года пожар истребил шатровый храм Вознесения в деревне Типиницы. На сей раз «поджигатель» был пойман за руку: им на самом деле оказалась молния. Только вот «пустячок»: высотные столпы церкви и сблокированной с ней колокольни не имели простейшей грозозащиты.

А затем уж исчезла Введенская церковь XVIII века в деревне Сибово. Тут уж «постарались» ленинградские туристы. Местные власти вынесли «гуттаперчивое» решение: пожар имел место, но виновные ответу не подлежат. Лишь после письма Министерства культуры Карелии в республиканскую прокуратуру «любители огненных действ» понесли наказание…

И насколько своевременно и обнадеживающе звучат слова из принятого недавно Закона СССР «Об охране и использовании памятников истории и культуры»: «Памятники истории и культуры, независимо от того, в чьей собственности они находятся, подлежат государственному учету». А раздел IV статьи 31 закона гласит: «Лица, виновные в невыполнении правил охраны, использования, учета и реставрации памятников истории и культуры, нарушении режима зон их охраны, а также в других нарушениях законодательства об охране и использовании памятников, несут уголовную, административную или иную ответственность в соответствии с законодательством Союза ССР и союзных республик».

С удовольствием вспоминаю давнюю встречу, случайную, с председателем одного из рязанских колхозов, подлинным рачителем земли - для него земля составляла нечто неотъемлемое от его собственного бытия и как хозяина, и как русского человека. Дело было под Михайловой, городком на северо-западной, степной окраине Рязанской области. Мы встретились у крыльца горкома. Я дождался председателя (сейчас, к огорчению, не помню его имени); он долго выговаривал себе «газик» и вышел ко мне довольный: машину ему обещали. А пока сели в повозку, запряженную сильной, откормленной лошадью, и по степной дороге, вдоль неисчислимых ровных полей отправились в колхозные угодья.

Ехали неблизко, солнце напекло нам головы, едкая пыль кольцами завивалась вокруг повозки. Перед глазами, словно маятник, мотался из стороны в сторону, отгоняя слепней, конский хвост. По дороге шел разговор, председатель говорил о деле, о себе, показывал дорогой хлеба, как вдруг он свернул, когда до села оставалось недалеко, и пустил лошадь к перекату, за которым начинались скошенные многоверстые луга.

- Вечерять не опоздаем, - сказал председатель, - а то без того, куда едем, земли моей представить нельзя.

- А куда это - куда едем?

- Вон курган обогнем, а за ним - сами увидите. Ехали на самом деле не зря. Мы увидели городище - печальные остатки древнего укрепления.

День клонился к вечеру. Солнце опускалось к полям, и прогретый недвижимый воздух полнился особым скользящим розоватым сиянием. Малиново светились, очерченные глубокими тенями, головки на кустах репейника. Траву здесь не косили, но, подпаленная сухими ветрами степи, она не росла высоко, хотя стояла плотно. Вокруг, сколько хватал глаз, расстилались поля, ни единого деревца. Село укрывалось за пологим скатом кургана, и оттого казалась безлюдной бесконечная степь, загадочно дикой. Тонко пел случайный ветерок среди молчания седых насыпных валов.

Более семи веков, как отсюда ушла жизнь. Пограничное поселение было сметено лавиной кочевников, славянский городок сгорел, а руины домов похоронил чернозем. Все…

Вот куда привез меня председатель.

Городище занимало верхнюю, срытую часть холма. Высокие, отчетливо сохранившиеся земляные валы, поросшие буйно травой, создавали неправильный круг, обнесенный выкопанным рвом. Второй круг создавали внутренние валы, они были ниже внешнего оборонительного кольца, и так же, как все городище, их скрывала трава, среди которой огненными зрачками горели красноверхие шапки репейников. Все свидетельствовало о жизни - и ничто не напоминало жизнь.

Бескрайняя степь, неоглядная Русь…

Каков председатель, подумал я. Он выпряг лошадь - значит, не собирался моментом вернуться - и был со мной на городище. Молча ходил он вдоль рва, курил папиросу, захлебываясь табачным дымом, и вдруг долго, вдумчиво вглядывался в край равнины, откуда семь веков назад накатили эти жуткие орды кочевников. Тихо было сейчас на краю степи, никого не видать, тишь. Помню запыленные скулы председателя, черную полоску дорожной пыли на вороте его рубашки, помню хриплый прокуренный голос, прокопченные от дыма пальцы у обветренных губ, когда зажигал он папиросу. Вот хозяин, как я понимаю это слово; на его земле разве что пропадет?

3

«В этих книгах самое мое задушевное, из них мне открылась моя судьба», - говорил о древних литературных памятниках писатель Л. Ремизов. Мне судьба или, скромнее, мои увлечения открылись из древнерусской архитектуры, из однокупольной белокаменной церкви Звенигорода, из свиданий с музейными коллекциями.

От любви, сердечной привязанности к России, отчизне прямая нить - неизбежная, неодолимая - к осознанию ценностей ее прошлого, ее духовной и материальной культуры, где видишь не просто пласт, наследие времени, а родник - в частности, и современного творчества, живое наследие. Отсюда недалеко до служения этому наследию, тем вернее, чем яснее уразумеваешь назначение, степень этого наследия великого…

Как иначе назвать, если не высоким словом «служение», работу владимирских и суздальских мастеров-каменщиков, потомственных строителей, что трудились над восстановлением выдающегося архитектурного комплекса XV - XVIII веков - Троице-Сергиевой лавры? Эти реставрационные работы после исследований ученых приняли планомерный, практический характер с 1938 года. Война ограничила размах начатого дела. Ограничила, но не приостановила. Мужчин, призванных на фронт, сменили женщины, а когда окончилась война, вновь вернулись прежние мастера, и к этим мастерам пришли на выучку юные.

Подъем национального самосознания народа, вызванный исполинской борьбой с фашизмом, выразился, в частности, и в усилении внимания к прошлому Родины, к традициям, к национальному нашему достоянию. Троице-Сергиева лавра относилась к числу замечательнейших отечественных сокровищ, так что восстановительные работы велись здесь вдвойне интенсивно. Результаты этой реставрации поразительны. Теперь Загорск - знаменитый туристский центр, «ворота» Золотого кольца - россыпи городов-памятников вокруг Москвы.

Я пишу о том, что видел воочию, о тех рядовых или известных (это неважно) хранителях древностей, кого знал или знаю. Не пугали этих людей порой неблагоприятные для их деятельности обстоятельства, нехватка средств, непонимание педантов или ворчание скептиков. Не обязательно же им было заниматься реставрацией, краеведением, популяризацией народных промыслов, историческими изысканиями, могли они работать в других областях, но вел их зов совести, зов души.

Таким человеком являлся житель калужской земли Василий Яковлевич Синельщиков, организатор тарутинского музея. Долгое время он учительствовал в Тарутине, затем увлекся непосредственно историей Тарутинского военного лагеря. Предмет его увлечения был самый достойный.

Кто со школьных лет не знает патриотического стихотворения Жуковского «Певец во стане русских воинов»? Эти пламенные, вдохновенные строки: «О родина святая, какое сердце не дрожит, тебя благословляя»? Жуковский сочинил свою знаменитую песнь в Тарутине после того, как армия, осуществив скрытый, не разгаданный французами фланговый марш-маневр, оторвалась от Наполеона. Она разбилась лагерем на границе Московской и Калужской губерний - в селе Тарутине, на речке Наре. Здесь Кутузов терпеливо ждал, пока французы оставят опустевшую Москву и, страдая от голода, не начнут искать путей в хлебные южные губернии. Здесь же, под Тарутином, русские солдаты разгромили авангардный корпус любимца Наполеона - маршала Мюрата, начав решительные действия против захватчиков. Первый раз французы бежали, как зайцы, отмечал Кутузов.

Тарутинский лагерь являлся местопребыванием армии почти месяц. За это время (сентябрь - начало октября) русские части отдохнули, провели переформировку, подготовились к новым сражениям. То был переломный момент Отечественной войны 1812 года. Наполеон упустил стратегическую инициативу и оказался перед необходимостью отводить войска на зимние квартиры из сожженной, почти покинутой русскими Москвы. Он присылал парламентера в Тарутинскую ставку, но старый фельдмаршал не принял условий о мире французского императора.

О Тарутине известно письмо Кутузова местной помещице Нарышкиной. Письмо соединяет человеческую мудрость с исключительной выразительностью слога: «Село Тарутино ознаменовано было славною победою русского оружия над врагом. Оно будет написано в летописях наряду с Полтавой, а река Нара будет для нас так же знаменита, как Непрядва, на берегах которой погибли бесчисленные ополчения Мамая. Покорнейше прошу вас, чтобы укрепления, сделанные нами близ села Тарутина, укрепления, которые устрашили полки неприятельские и были твердою преградою, близ коей остановился быстрый поток разорителей, грозивший наводнить всю Россию, чтобы сии укрепления остались неприкосновенными. Пускай… будут они для россиян священными памятниками их мужества; пускай наши потомки, смотря на них, будут воспламеняться огнем соревнования и с восхищением говорить - вот место, на котором гордость хищника пала перед неустрашимостью сынов отечества».

Эти укрепления целы до сих пор. А с вершины тарутинского холма смотрит на них триумфальная колонна памятника, установленного 24 июня 1834 года. На бронзовой плите у подножия памятника - текст письма Кутузова. На другой плите читаем: «Сей памятник воздвигнут на иждивение крестьян села Тарутина, получивших от графа С. П. Румянцова безмездную свободу». Колонну венчает орел, сжавший когтями вызолоченную молнию. Орел сидит на черном каменном шаре с поясом из золоченых фигур - знаков Зодиака. Кругом необозримая панорама лесов, не хвойных, а лиственных, кудрявых и свежих, с мягкими оттенками красок.

После же осмотра памятника все гости Тарутина непременно заглядывают в ближний одноэтажный кирпичный дом - местный музей. Здесь подробно рассказана история Тарутинской битвы и памятника. В музее-то я и познакомился с его директором и единственным тогда научным сотрудником - Василием Яковлевичем Синельщиковым.

Музей Василий Яковлевич организовал в 1962 году, несколько лет до этого прилагая все свои усилия для собирания экспонатов. Сначала работал на общественных началах; затем, когда туристический народ стал прибывать, оставил школу, сосредоточившись на краеведении. Добился, чтобы тарутинский музей считался филиалом Обнинского государственного краеведческого музея.

В небольшой своей экспозиции сумел он отразить весь ход Отечественной войны 1812 года, собрал коллекцию оружия, редкую литературу, посвященную тарутинскому памятнику, и с исключительной обстоятельностью, вплоть до характерных мелочей, повествовал о Тарутинском лагере Кутузова.

Раздел музея Синельщиков отвел показу Великой Отечественной войны. Ведь Тарутино два месяца занимали гитлеровцы, здесь велись бои, памятью чего является братская могила советских солдат, расположенная против тарутинского памятника. Обращает на себя внимание в музее фотография маршала Г. К. Жукова с дарственной надписью и его китель военных лет. Жуков не случайно подарил эти вещи музею: прославленный военачальник - уроженец калужской земли. В Обнинске, соседнем Тарутину городе, находился одно время штаб Жукова.

Синелыциков, когда курили вдвоем, говорил мне, что собирается вот-вот на пенсию, что устал, годы берут свое. Но дело, которое он сделал, будет, несомненно, продолжено. Найдутся люди, которые сменят Василия Яковлевича, и что такие люди найдутся - нет сомнений. Нет сомнений, что музей будет жить. «Где будят, там разбудят», - повторял убежденно Гоголь. Непременно, горячее сердце привлекает. К энтузиастам примыкают последователи, ученики. От круга соратников расходятся дороги к новым последователям, образуя вечную шеренгу единомышленников.

Так сообща, усилиями многих заинтересованных людей, были организованы весьма и весьма привлекательные музеи в Борисоглебске (под Ростовом Великим), в подмосковном Клину. Эти музеи - на общественных началах, пока не государственные, но значение приобрели уже большое, их знают и любят, сами они проводят необходимую нам работу по дотошному изучению своего края.

Интересную инициативу проявили жители села Тимаковка Тульчинского района Винницкой области. Сельчане постановили: «Каждому селу - музей!» Результат необыкновенный - многие села откликнулись на этот призыв, организовав у себя народные музеи или уголки революционной, боевой и трудовой славы. В них собраны документы по истории тех или иных поселков и деревень, подробно рассказывается о боевых и трудовых свершениях односельчан. Такие музеи позволяют, пожалуй, лучше всего систематизировать краеведческую работу, объединить усилия отдельных энтузиастов. Кроме того, экспозиции музеев позволяют другим (всем нам) видеть результаты этой, не на год, работы.

Но предложенное здесь - лишь одна из форм конкретного приближения к истинному познанию Родины, исторического ее портрета. Ибо неисчислимы пути любви к России, как неисчерпаема глубина сего священнейшего из гражданских чувств…

СОДЕРЖАНИЕ

От автора

ДОРОГАМИ ПОДМОСКОВЬЯ - БЛИЖНЕГО И ДАЛЬНЕГО

Звени, городок!

На поле Куликовом

Зарайск

Второй Китеж

Опричная слобода

Вокруг древнего Дмитрова

ПОКЛОН ЗАВОЛЖСКОМУ КРАЮ

Путешествие в Солигалич

Живописец с реки Глушицы

Каргополье

Память России (Вместо заключения)

ИБ № 1744

Юрий Петрович Тюрин

ВЫБОР СТРАНСТВИЙ

Заведующая редакцией Л. Сурона.

Редактор Н. Буденная.

Художник А. Корсаков.

Художественный редактор Г. Иомэолова.

Технический редактор В. Дубатова.

Корректоры М. Калязина, В. Чеснокова

Сдано в набор 26.11.80. Подписано к печати 02.03.81. Л94834. Формат 70х108 1/32. Бумага типографская № 3. Гарнитура «Обыкновенная новая». Печать высокая. Усл. печ. л. 8,4. Уч.-изд. л. 8,01. Тираж 50 000. Заказ 724. Цена 30 коп. Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Московский рабочий». 101854, ГСП, Москва, Центр, Чистопрудный бульвар, 8. Ордена Ленина типография «Красный пролетарий». 103473, Москва, И-473, Краснопролетарская, 16.

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

27.06.2022

Content

Юрий Петрович Тюрин
Выбор странствий

ОТ АВТОРА

ДОРОГАМИ ПОДМОСКОВЬЯ-БЛИЖНЕГО И ДАЛЬНЕГО

ЗВЕНИ, ГОРОДОК!

НА ПОЛЕ КУЛИКОВОМ

ЗАРАЙСК

ВТОРОЙ КИТЕЖ

ОПРИЧНАЯ СЛОБОДА

ВОКРУГ ДРЕВНЕГО ДМИТРОВА

ПОКЛОН ЗАВОЛЖСКОМУ КРАЮ

ПУТЕШЕСТВИЕ В СОЛИГАЛИЧ

ЖИВОПИСЕЦ С РЕКИ ГЛУШИЦЫ

КАРГОПОЛЬЕ

ПАМЯТЬ РОССИИ