Пал Бекеш

ЗВЁЗДНЫЙ ЧАС ПРОФЕССОРА МИНОРКИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

— Нет-нет, немыслимо! Не-мыс-ли-мо!

Тётя Тереза выронила тетрадку из рук. Седенький пучок трясся на затылке, руки воздеты к небу, то бишь к потолку, ноги врозь, взгляд устремлён вдаль — ни дать ни взять застывшая статуя.

— Это просто немыслимо! Не-мыс-ли-мо! — твердила она.

Дорка мгновенно нагнулась, подняла тетрадку, повертела её так и сяк в надежде выяснить, что именно такого уж немыслимого обнаружила там тётушка. Но сколько ни разглядывала, ничего особенного не углядела.

Каждое утро начиналось с того, что тётя Тереза совала ей под нос ненавистную тетрадь, приговаривая при этом:

— Повторение — мать учения!

Или же:

— Ученье — души просвещенье!

Звучал иногда и такой вариант:

— Век живи — век учись!

Впрочем, что бы она ни говорила, смысл её слов сводился к одному: в разгар лета, вместо того чтобы наслаждаться каникулами, Дорка должна корпеть над тетрадкой, покуда не испишет целую страницу. Писать разрешалось что угодно, лишь бы выходило правильно и красиво. По части письма Дорка была не сильна. Да что там не сильна — просто-таки слаба. По правде говоря, хромало у неё не только чистописание, но и правописание, причём неизвестно, что больше. Конечно, не ахти какая беда — недостаток вполне исправимый, особенно если учесть, что Дорка одолела всего лишь пять классов и впереди у неё целая жизнь. Эту истину тоже не забывала повторять тётушка Тереза.

Вот и сегодня с утра Дорка старательно грызла ручку в смутной надежде, что, ежели наконец удастся прикончить полуобъеденную письменную принадлежность, к ней, глядишь, и перестанут приставать с опостылевшими упражнениями. При этом можно было незаметно расшатывать и пластинку для выправления зубов. Вот бы здорово одним махом расправиться с обеими: ручкой отколупать пластинку, пластинкой доломать ручку!.. Пиши, говорят, что хочешь. А если ни о чём писать не хочется? Сколько можно притворяться да кривляться, будто клоун какой! Да, кстати, о клоунах… До чего же классная вчера была передача по телику про цирк! Чего там только не было: и акробаты на трапециях, и медведи на велосипеде… Да, об этом стоит написать. Своё сочинение она завершила словами: «Но больше всего мне понравился цырковой наезник».

Даже не поставив точку в конце фразы (впрочем, она никогда их не ставила), Дорка отшвырнула ручку в сторону и торжествующе воскликнула:

— Готово! Написала!

В столовую вплыла тётушка Тереза и, плавно покачиваясь с бока на бок, причалила к обеденному столу.

— Ну-ка, посмотрим, — строго произнесла она. Голос у неё всегда был строгий. Купит Дорке, к примеру, глазированный сырок и скажет: «Надеюсь, тебе по вкусу придётся», — а кажется, будто ворчит: «Сколько можно объедаться сладостями, мало ей, что зубы и без того вкривь и вкось растут, так ещё и дырявые сделаются!»

Итак, сдвинув брови, тётушка Тереза принялась читать сочинение про циркачей, воздушных гимнастов и дрессированных зверей, как вдруг с воплем «Нет-нет, немыслимо!» выронила тетрадку из рук…

Она медленно опустила руки — должно быть, устала изображать статую.

— Скажи, Дорка… — начала она, и голос её от волнения дрогнул. — Тебе действительно больше всего понравился наездник?

Дорка облегчённо вздохнула. Она-то боялась, что опять наделала ошибок, хотя на сей раз очень старалась быть внимательной.

— Да! — восторженно подтвердила она. — Наездник из всех был самый красивый.

— Ужас! — тётя Тереза закрыла лицо руками. — Какой ужас! Значит, и тебя он завлёк в свои сети.

— Завлёк… в сети? — Дорка даже рот открыла от удивления.

Тётя Тереза помрачнела, хотя и до этого была мрачней некуда.

— Дорка, нам надо поговорить! — решительно заявила она. — Ну-ка, садись!

Теперь уже стало совершенно очевидно, что речь пойдёт об очень важных и серьёзных делах.

— Доротея! — повысила голос тётушка, как поступала обычно в тех случаях, когда хотела подчеркнуть смысл сказанного, например: «Ты убиваешь меня своим кошмарным правописанием!» Или: «Опять скатерть наизнанку постелила? Ты меня в могилу сведёшь!» Или: «Погибели моей хочешь, Доротея? Без конца дудишь в свою дудку!» На сей раз нотация свелась к следующему: — Не верь цирковым наездникам! Все они коварные изменники, все до единого!

Дорка снова разинула рот. Поколебалась секунду, не закрыть ли его, но этим утром на неё обрушилось такое множество неожиданностей, что девочка сочла за благо излишне не утруждать себя.

— Давным-давно, здесь, в конце нашей улицы и вблизи Народного парка разбила шатёр труппа Циммермана. До сих пор помню тот день. Я принарядилась. На мне была белая гипюровая шляпка с узкой бархатной ленточкой цвета лаванды, шляпа — с широкими полями, однако поля обзор не закрывали, сквозь ажурное кружево всё можно было разглядеть… Да что тут говорить, моим шляпам равных не сыскать. В общем, отправилась я к Циммерману. Насмотрелась всякого: тут тебе и клоуны, и силач с гирями пудовыми, воздушные гимнасты, и дрессированные звери, макаки, собаки — всё, чему положено быть в цирке. Сидела я, натурально, в первом ряду, почти что рядом с макаками и собаками, и получала удовольствие от представления. А затем вышел наездник с лошадьми, весь из себя красоты неописуемой. Ходит по манежу и хлыстом щёлк-щёлк-щёлк — глаз не отвести. Потом я заметила, что и он от меня глаз не отрывает, да и хлыстом-то лишь для меня пощёлкивает. В какой-то момент даже дерзнул подмигнуть мне! Я, разумеется, отвернулась, как приличной даме положено, только его это не остановило. Подошёл ко мне и представился. Оказалось, это и есть сам Циммерман. Похвалил мою шляпку. К чести его будь сказано, вкус у него оказался отменный. Ну, и чем дело кончилось, как ты думаешь? Хочешь верь, хочешь нет, а в результате он завлёк меня в свои сети!

— Завлёк в сети? — эхом отозвалась Дорка.

— Завлёк, — кивнула тётушка Тереза. — Начиная с того самого дня стал ошиваться у меня в лавке и соловьём разливаться да шляпы мои нахваливать. Только все слова его были неправдою. Знай внушал мне, будто бы моё место в цирке, потому как я, мол, прирождённая цирковая наездница. И я ему поверила! Циммерман, этот гнусный обольститель, кружил мне голову, покуда не вскружил окончательно…

— Ой, тётя, это ведь очень опасно, когда у человека голова кружится. Тогда обязательно нужно прилечь.

— Ложиться не обязательно, можно просто присесть… Ну так вот. Циммерман уговорил меня поступить в труппу. Мы с ним даже сценический псевдоним мне придумали: Зизи Канкан, храбрая амазонка. Да-да, я была Зизи Канкан. Вернее, могла бы стать…

— И что же? — Дорка до такой степени увлеклась повествованием, что даже забыла ковырять зубную пластинку, но тётушка Тереза не приняла в расчёт это обстоятельство и обрушилась на неё как обычно, когда сама она попадала в затруднительное положение.

— Не ковыряй пластину! — Тётя Тереза сердито выдохнула и продолжила свою печальную историю: — Никаких «и что же?» не последовало. К воскресному утру цирк Циммермана исчез, словно его и не бывало.

— А потом? — спросила Дорка, всё же надеясь на продолжение.

— Никакого «потом» не было. Коварный наездник бросил меня у старта, а сам ускакал прочь. Надул, провёл на мякине, посадил в лужу, оставил с носом — короче говоря, обманул. Ах, Доротея, Доротея, не верь цирковым наездникам! Это единственное напутствие, какое я хочу тебе дать: никогда в жизни не верь цирковым наездникам — завлекут, обманут и бросят. Обещаешь?

— Обещаю, — в растерянности кивнула Дорка и поспешно повторила: — Конечно, обещаю.

— Даёшь честное слово?

— Даю. Честное слово.

— Уф-ф! — выдохнула тётя Тереза и, похоже, вернулась в привычную колею. — Ладно, зато не велю тебе заново переписывать урок.

— А почему его пришлось бы переписывать?

— Да потому, что «цирк» пишется через «и», а не через «ы», как у тебя, в слове «наездник» ты «д» пропустила и нигде не ставила точки в конце предложения. Не ковыряй пластинку!

Пластинку-то Дорка как раз и не ковыряла. В порядке исключения.

Тётушка Тереза обвела племянницу взглядом.

— Худющая ты, прямо страх смотреть, — пришла она к заключению. — Воображаю, что скажут родители, если я в таком виде верну им тебя в конце лета. — Брови её мрачно сдвинулись. — Пора кончать с сухомяткой, никаких колбас-сарделек. К вечеру сварю тебе крепкий куриный бульон, завтра угощу отварной курятиной под соусом с майораном. Раскормлю как следует, ты у меня округлишься. Договорились?

— Договорились, — усердно закивала девочка, будто и впрямь самым заветным её желанием было, на радость тётушке, сей момент округлиться как колобок.

— Тогда, не откладывая в долгий ящик, прямо сейчас и отправимся на рынок за самой наилучшей, откормленной курочкой. Вот только шляпку подходящую выберу, не выходить же на люди в чём попало, — с этими словами она выдвинула один из ящиков комода, битком набитого шляпами.

Следует сказать, что тётушка Тереза держала шляпный салон и товар на продажу изготавливала сама. Фирменная вывеска над входом в лавку извещала о том, что «ШЛЯПНЫЙ САЛОН ТЁТУШКИ ТЕРЕЗЫ ОСНОВАН В 1900 ГОДУ». И мать, и бабушка её тоже были шляпницами, и звали обеих Терезами.

В годы лишений и тягот — а таковые, к сожалению, выдавались в истории улицы Гараи — у лавки тётушки Терезы собирался окрестный люд для увеселения, и минутами радости обитатели квартала были обязаны именно ей. Дело в том, что она каждый божий день — повторяем: даже в самые трудные годы — выгуливала вокруг рынка своё очередное творение. Даже дряхлые старики из числа исконных обитателей улицы не упомнят случая, чтоб мастерица два раза подряд появилась в одном и том же шедевре шляпного искусства. Шляпы составляли исключение. Что же касалось прочих деталей одежды, то они не отличались разнообразием. Тётушка Тереза из года в год — а по мнению некоторых очевидцев, и вовсе целыми десятилетиями — носила всё те же башмаки без каблука и со шнуровкой, прямую серую юбку и свободную блузку, поверх которой надевалась серая кофта на пуговицах. Если погода того требовала, наряд, естественно, дополнялся широченным старомодным зонтом в серую полоску. Зато шляпы её были незабываемы…

Чтоб не скучать, пока тётя перебирает шляпы, Дорка вышла на балкон: помнится, там она оставила свою флейту. Флейта действительно нашлась, и Дорка тотчас приникла к ней губами. Две вещи она любила больше всего на свете: глазированные сырки и свою флейту. Любви к последней не могли воспрепятствовать даже суровые одёргивания тётушки Терезы: «Флейта у тебя прямо к губам приросла!» Или: «Доротея, погибели моей добиваешься?..» Впрочем, об этом мы уже говорили, так что не стоит повторяться. Однако сейчас — может, в связи с воспоминаниями о предательском бегстве циркового наездника — тётушка ни слова не промолвила, и Дорка без помех сыграла от начала до конца мелодию песни, выученную на последнем уроке музыки.

Куку шечкапе сенкусво юзаводит,

Вопо ледеви цаодино кобродит.

Отстранив флейту от губ, она даже пропела: «Лето наступает, пташек созывает!» А затем низким, протяжным голосом вывела припев: «Кукушечка куковала, ку-ку, ку-ку, годики считала, ку-ку-ку». Вот такие слова в этой последней строчке-считалочке были.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Тётушка Тереза решительной походкой устремилась к рынку. На голове её красовалась приличествующая случаю шляпа — круглая, размером с мельничное колесо, поля мягко приспущены, цвет густо-лиловый, как у кардинальской мантии. Дорка едва поспевала за ней, одной рукой ухватясь за тётушкину руку, а другой крепко сжимая флейту.

Если бы тётушка не тащила её за собой столь стремительно, не разбирая дороги, Дорка наверняка задержалась бы поглазеть по сторонам.

А посмотреть на рынке было на что. Сразу же у входа расположилась со своим товаром торговка декоративными тыквами. Перед ней на колченогом столике высились горкой жёлтые, зелёные, полосатые, пятнистые, пёстрые дары природы. Гладкокожие и шершавые, круглые, как мячи, и вытянутые наподобие яйца. Торговка громогласно расхваливала свой товар:

— Тыква-бутылка, тыква-бочонок, хочешь — в рот клади, хочешь — так гляди! Тыква — лучшее украшение интерьера! Тыква на стенах — что голова на плечах!

Бабёнка в пышном наряде со множеством нижних юбок размахивала тыквой-бутылкой с длинным стеблем, отбивая такт и заманивая прохожих. Но кто в нынешнем безумном мире откликнется на призыв сумасбродной тётки, помешанной на своих тыквах!

Возле крохотного ларька переступала с ноги на ногу уморительная особа: вся круглая, как шар, и розовая, будто глаза пасхального зайца, рот расплылся в приторно-сладкой улыбочке, халат на ней белый, словно сахарная пудра на яблочном пироге, а на макушке малюсенькая шапочка бледно-зелёного цвета и в форме древесного листика — ни дать ни взять украшение с марципановой фигурки. Вывеска на киоске гласила: МЁД ОТ СЛАСТО БАСТЫ.

— Деточка, золотце! — пропел Сласто Баста медоточивым голосом. — Не желаешь ли отведать моих вкусностей? — он указал на тёмно-янтарную гору медовых тянучек, белеющую груду безе из белков, взбитых с прозрачным цветочным мёдом, и высящийся холмик мелкого медового печенья цвета спелого ореха. С верхней планки ларька свисали банки с сотовым мёдом, а вдоль прилавка были разложены фигурные медовые пряники. Каких пряников тут только не было! Сердечко в виде тёмно-коричневой рамки для взаправдашнего зеркальна — исстари заветный подарок для любимой девушки. Пряничные барышни были до того похожи на настоящих, что, казалось, вот-вот раскроют свои губки бантиком и заговорят. А роскошные гусары — точь-в-точь как живые, того гляди выхватят свои сабли да ринутся в бой.

— Как не желать, конечно, желаю! — воскликнула Дорка, сглатывая слюнки.

Тётушка Тереза застыла как вкопанная. Тот, кто был мало знаком с ней, мог бы подумать, будто она сей же момент откликнется с готовностью: что, мол, тебе купить, деточка? Однако знающие тётушку Терезу поближе легко могли вычислить её реакцию.

Для начала она откинула поля своей лиловой шляпы, затем воинственно упёрла руки в бока.

— Вот что я тебе скажу, Сласто Баста! Ты мне ребёнка не порти! Мало того что зубы ей выправлять приходится, и сладости она любит-обмирает…

— Да не обмираю я… — пискнула было Дорка.

— А ты молчи, когда тебя не спрашивают! В общем, от сладкого она без ума…

— С умом я, тётя Тереза, — опять вмешалась Дорка.

— Я кому сказала помалкивать? И вот, значит, мало нам всех этих бед, так ещё и ты её приманиваешь! Как я потом стану глядеть в глаза её матери? Мне доверяют ребёнка с пластинкой на зубах, а я закармливай девчонку тянучками да пряниками и возвращай её родителям вовсе без зубов, так, что ли?!

— Ах, полноте, тётушка Тереза, милая! — в голосе торговца прибавилось сладости. — От этакой малости никакого вреда ребёнку не сделается.

— Никакая я не милая, — отрезала тётушка Тереза и, надо сказать, не соврала. — И коли уж я велела оставить ребёнка в покое, то и нечего к нему приставать! У меня с такими, кто детишек сладостями заманивает да незнамо чему учит, разговор короткий. Ясно тебе, соблазнитель? — И, ухватив Дорку за руку, разгневанная матрона понеслась дальше.

Огурцы, паприка, помидоры, пёстрая фасоль… девочка едва успевала поворачивать голову из стороны в сторону, однако тётушка Тереза и взглядом не удостоила мелькавшие на прилавках сливочно-жёлтые, ярко-зелёные и карминно-красные пирамиды овощей. Дорка с завистью смотрела на мальчишку, который, пристроившись прямо на голой земле, лениво плевался вишнёвыми косточками, метя в постоянную обитательницу торговых рядов — кошку. Чёрненькая в белых пятнах кошка прекратила умываться и пыталась перехватить лапой летящие мимо цели косточки, пока наконец одна, метко пущенная, не угодила кошке прямо в лоб, отчего желтоватые глазищи её мигом запылали синими фонарями. Сердито шипя и затаив на мальчишку злобу, кошка вынуждена была спасаться бегством.

Тётушка Тереза не останавливаясь мчала вперёд, мимо колченогих столиков и прилавков, затенённых оранжевыми тентами. Миновала грибников, палатки с жаровнями, где в раскалённом золотистом жиру шкворчали тугие сардельки и готовые лопнуть кровяные колбаски с блестящей кожицей, и слегка притормозила лишь там, где толпа жаждущих полакомиться вынудила её сбавить темп. На одной из палаток красовалась вывеска: ЛАНИ И КАТИ — СТЕЙКИ НА ПОДХВАТЕ. Тщедушная тётушка Кати длинной вилкой переворачивала жарящиеся на решётке аппетитные куски мяса, но вид у неё самой был довольно кислый. И не без причины. У прилавка возвышался сущий громила — нос красный, башка квадратная, величиной с котёл. Обеими ручищами заталкивая в рот куски кровяной колбасы, он при этом не переставал отпускать шуточки, делая вид, будто не может прочесть вывеску.

— Кати на ухвате, Лаци на подхвате? — переспрашивал он с набитым ртом и очень веселился собственной шутке. — Хо-хо!

— Нет, — морщила нос тётушка Кати.

— Жареная Кати от Лаци в отпаде? — изощрялся в остроумии громила, ещё пуще закатываясь смехом.

— Да нет же!

— Откати от Кати… Ха-ха-ха!

— Нет, нет и нет!

Торговка и обжора ещё долго пререкались, но Дорка этого уже не слышала, уныло плетясь вслед за тёткой Терезой через мясные ряды, где с крюков свисали окорока, бока, ножки, ляжки, корейки, грудинки, вдоль рыбных прилавков, где зазывно разевали рты карпы, серебрилась чешуёй молодая форель и плавали в аквариумах амуры… и тут Дорка уткнулась головой в вязаный жакет тётки. Тереза застыла у ларька в самом отдалённом уголке рынка.

Подвешенные к карнизу, колыхались белые, розовые и голубые подвенечные фаты, венки для невесты, искусственные цветы — мастерски сплетённые букетики белых кувшинок и гардений, а вывеска возвещала: «САЛОН ГАЛКИ СОРОКИ. АКСЕССУАРЫ СЧАСТЬЯ ДЛЯ БРАЧУЮЩИХСЯ, ШАФЕРОВ И ПОДРУЖЕК НЕВЕСТЫ. ВЫБОР НЕОГРАНИЧЕННЫЙ!»

Тётушка Тереза досадливым щелчком откинула со лба поля лиловой шляпы и в полной оторопи воззрилась на «аксессуары счастья». Затем, несколько придя в себя, откашлялась.

— Кхе… хм… эй!

В ответ послышались зевки, покряхтывание, и взору изумлённых покупательниц предстал тощий дылда, облачённый в полосатую майку и некое подобие шортов из холщовой ткани.

— Добро пожаловать, дражайшая госпожа! Вы за дружку или подружку невесты будете? Осмелюсь предложить фату, вуаль, лёгкую как облачко, венки для неве…

— Где у вас куры? — перебила его тётушка Тереза.

Долговязый парень недоумённо воззрился на неё, затем перевёл взгляд на Дорку. Снова глянул на тётушку Терезу и решил пропустить её бессмысленный вопрос мимо ушей. Скорей всего, ему послышалось.

— Желаете примерить — сей момент прикреплю вам к полям шляпы тончайшую вуальку, и хоть сейчас под венец… то бишь на церемонию…

Тётушка Тереза решительно подступила к нему.

— Ещё хоть одно замечание по поводу моей шляпы, и вы у меня узнаете, почём фунт лиха!

Насмерть перепуганный дылда опрокинул подставку с искусственными цветами.

— Помилуйте, да я тут вообще ни при чём! Я, если хотите знать, вовсе не Галка Сорока.

— Это мы и сами видим, — примирительным тоном вмешалась Дорка.

— Молчать! — обрушилась на неё тётушка Тереза.

— …Хотя тоже из Сорок. Матушка велела мне побыть здесь, покудова…

— Мне совершенно не интересно знать, что там велела ваша матушка. Я вас спрашиваю, где куры?

Сорокин сын бочком-бочком скрылся за прилавок.

— Какие куры? Поверьте на слово, про кур я ни сном ни духом не ведаю. Вот ужо вернётся матушка, она вам всё разобъяснит…

— Не выводите меня из терпения, бестолочь с птичьими мозгами! Ещё на прошлой неделе здесь торговали цыплятами-курами, а теперь какие-то дурацкие цветочки-вуалетки навязывают! Последний раз спрашиваю: куда подевались куры?!

— Что же вы с самого начала не сказали-то? — воспрял духом долговязый парень. — Они в соседний ряд переместились, вон туда, на правую сторону.

— Нет, чтобы так и объяснить по-человечески! — Тётушка Тереза обдала презрением незадачливого торговца свадебными аксессуарами и, подхватив Дорку, удалилась.

Сорока с облегчением вытер вспотевший лоб, а тётушка Тереза с племянницей обогнули посудный ларёк, торговца плетёными корзинами, прилавок с щётками-кистями-помазками и оказались у заветной цели.

Продавец восседал перед высоченной башней из клеток и, расстелив на коленях салфетку с узором «куриная лапка», закусывал ломтями сала с репчатым луком и свежим ржаным хлебом.

— Приятного аппетита! — приветливо обратилась к нему тётушка Тереза — она умела быть вежливой, когда её не злили. Даже племянницу подтолкнула: — Поздоровайся!

— Добрый день, — послушно отозвалась Дорка.

— Добрый… — буркнул в ответ торговец. Он явно был из породы тех, от кого лишнего слова не дождёшься.

— Нам бы курочку, нежирную, но упитанную, на крепкий бульон!

Не прекращая трапезы, торговец ткнул пальнем за спину, где громоздились клетки.

Тётушка Тереза и Дорка оглядели их и… глазам своим не поверили. Ни тебе курицы, ни цыплёночка — ни единого.

— Но ведь они все пустые, — удивлённо проговорила Дорка.

Продавец пожал плечами и развёл руками.

— Однако, я смотрю, вы не слишком-то разговорчивы, — попыталась тётушка Тереза перейти на доверительный тон.

Торговец скорбно кивнул головой. Да уж, мол, ничего не поделаешь, он и впрямь не шибко словоохотливый, и жизнь — ох-хо-хо, какая тяжёлая, тут, мол, не до разговоров. Он тщательно вытер складной нож, защёлкнул его, свернул клетчатую салфетку и поднялся на ноги. И тут выяснилось, что всё это время сидел он на птичьей клетке, а в клетке сидела… курица.

— Смотрите-ка, — обрадовалась тётушка Тереза. — Никак, курочка?

— Последняя, — подвела итог Дорка.

— Если уж она напоследок одна осталась, видать, никто на неё не польстился. За такую дорого не запросят, — тётушка ловко повернула разговор в коммерческое русло.

Продавец самозабвенно ковырял в зубах, Дорка с завистью следила за ним.

— Почём отдадите? — с деланым равнодушием поинтересовалась тётушка Тереза, внимательно разглядев щуплую, нахохленную курицу.

— Тыща форинтов, — небрежно бросил хозяин.

Тётушка прикинула, схватиться ли сперва за сердце, а потом за голову, или наоборот. Наконец прибегла к третьему варианту и разразилась гомерическим хохотом. Хозяин невозмутимо ковырял в зубах.

— Тысяча форинтов?! Ну вы и шутник! Курам на смех! Да за тысячу гуся можно купить, индейку, а то и страуса!

Продавец изучал небеса, словно гадая, ждать ли сегодня дождя.

— Уж не говоря о том, что́ это за курица. Тут и посмотреть-то не на что, ха-ха-ха, обхохочешься! Ни дать ни взять карликовая порода! Эй, что же вы молчите? Скажите хоть что-нибудь! — терпение её явно истощилось.

— И впрямь птичка-невеличка, — согласился хозяин.

— «Невеличка» — мягко сказано. Смурная какая-то, осоловелая, на ногах еле держится. Да она и стоять-то не может, сидит нахохлившись. И стара, как библейский петух; воображаю, до чего у неё жёсткое мясо, не угрызёшь! Короче, сколько?

— Тыща форинтов, — подумав, сообщил торговец.

— Идём отсюда! — Тётушка Тереза схватила племянницу за руку. — С ним не сговоришься, молчит, будто язык проглотил, а скажет — так лучше бы и не говорил! Всего доброго!

— Вам тоже, — скупо бросил хозяин.

Покупательницы подхватились прочь. Дорка набрала в грудь побольше воздуха, чтоб не задохнуться, и покрепче прижала к себе флейту. Однако тётушка Тереза вдруг пошла на попятную.

— Вот что, хозяин, давайте-ка договоримся! Я, так уж и быть, готова сжалиться над вами. Куплю эту жилистую, заморённую, полудохлую курицу, коль скоро она никому на всём базаре не приглянулась. Помогу вам от неё избавиться — исключительно из добрых побуждений. Нет-нет, не стоит благодарности! — запротестовала она, словно торговец намеревался поклониться ей в ноги. — Каждый должен по мере возможностей помогать ближнему. Итак, сколько?

Хозяин крякнул, взглянул на небо, посмотрел на землю, пошевелил губами, складывая в уме и вычитая, и наконец сообщил результат:

— Тыща.

Тётушка Тереза вскрикнула как подстреленная, раскрыла сумку, выхватила кошелёк, из кошелька — тысячефоринтовую банкноту и шлепком припечатала её к порожнему ящику.

— Живоглот, кровопийца, делай таким добро! Тут благодарности не дождёшься.

Живоглот спрятал деньги, вытащил курицу из клетки и вручил покупательнице.

— Верёвочки не найдётся — ноги связать?

— Была верёвочка, да вышла. Спокойная она, курица эта, не убежит.

Тётушка с досадой сунула под мышку курицу и помчала, одной рукой придерживая добычу, другой волоча за собой племянницу.

Дорка пыталась разглядеть чудом доставшуюся им курицу, но видны были лишь красновато-рыжие перья хвоста. Впрочем, курица не слишком занимала её мысли, поскольку они приближались к продавщице с белой наколкой на голове. Наряду с прочим товаром она торговала и глазированными сырками, а Дорка, как мы знаем, без этого лакомства жить не могла. Правда, тётушка сейчас была отнюдь не в покладистом настроении и, кроме того, наколки терпеть не могла. К тем, кто ходил с непокрытой головой, она относилась равнодушно — что с них взять. Незащищённая голова и без того вскорости облысеет, а там, глядишь, и в мозгах прояснится. Но вот половинчатые решения тётушка Тереза не признавала и наколку считала полушляпой, почти-шляпой, недошляпой. Дорке страшно не повезло, что продавщица сырков всегда нацепляла белую наколку. Девочка догадывалась, что сегодня ей ничего не перепадёт, и всё же решилась на заведомо безнадёжную попытку. Набрала полные лёгкие воздуха и заголосила как резаная:

— Вон там сырки! Сырок хочу!

— Где есть, там и останутся! — бросила на ходу тётушка, даже не обернувшись.

— Сырки вон там! — ещё отчаяннее возопила Дорка.

— Что ты нашла в этих сырках?

Вопрос девочку озадачил. Она призадумалась было, но тётушка Тереза вдруг остановилась, и девочка налетела на неё.

— Ой! — вскрикнула Дорка.

— Что там у тебя? — обернулась тётушка Тереза.

— Упала, — пожаловалась девочка. Она растянулась на земле, руки-ноги распластаны в стороны, огорчённый взгляд устремлён на тётку.

— Вставай немедленно! Мало того что курица эта ненормальная на голову свалилась, так ещё и ты фортели выкидываешь! Нет, вы только взгляните на неё — вся в пыли-грязи! А ну, марш к крану!

Дорка и пикнуть не успела, как тётушка вновь повлекла её за собой. Они проталкивались между прилавков с горшками сметаны и лоточков с творогом; золотисто-жёлтые сыры, сыры из козьего молока и овечьи, белоснежные брусочки брынзы окаймляли проход. А прямо посреди рынка, как раз там, где молочный павильон и овощные прилавки встречаются с мясными рядами, из булыжной мостовой торчал кран.

Самый обыкновенный медный кран, сильно подтекавший. Вода уходила в сток, забранный решёткой.

У крана стояли двое: здоровенный мясник в белом фартуке и торговка овощами в гороховой юбке. Оба в воинственной позе, они испепеляли друг друга грозными взглядами.

Тётушка Тереза пристально оглядела парочку, затем протолкнула племянницу меж ними.

— Вымой руки, Доротея, если, конечно, эти дама и господин позволят! — произнесла она тоном отнюдь не дружелюбным.

Доротея открыла кран. Мясник и торговка перенесли свой грозный взгляд на неё и на тётушку, а потом особа в гороховой юбке бросила:

— Сейчас же закрой воду! Кран — мой!

Дорка закрыла кран. Не потому, что испугалась окрика, — просто она уже вымыла руки.

— Сейчас же открой воду! — рявкнул мясник. — Кран — мой!

— Что я слышу? — возмутилась торговка. — Мясницкий топор да крюк для окорока ваши, а не кран!

— Доротея, иди сюда! — распорядилась тётушка и крепко схватила девочку за руку. — Вот так. А теперь, — обратилась она к мяснику и торговке, — честь имею кланяться. На прощанье дам совет: набрасывайтесь друг на друга, а не на чужого безвинного ребёнка. Приятной грызни, если вам больше нечем заняться.

Спорщики ответили ей испепеляющими взглядами.

Дорке любопытно было узнать, чем кончится перепалка, но вихрем движения её унесло прочь, и вновь остановились они лишь у выхода с рынка, перед убогим прилавком с метёлками из перьев.

Торговец — маленький тщедушный человечек — казалось, и сам был лёгкий, как пушинка; удивительно, что его не сдуло с места смерчем по имени «Тётушка Тереза». Человечек был облачён в голубой халат, под которым на спине топорщилась некая выпуклость вроде горба.

— Чем могу служить? Товару всякого, на любой вкус, извольте выбирать.

Из-под полей своей лиловой шляпы тётушка Тереза придирчивым взглядом окинула развешанные тут и там разноцветные метёлки из перьев. Были тут и рябенькие, и чёрные, коричневые и совсем пёстрые, отливающие сине-зелёно-жёлтыми цветами.

— Желаете, могу подобрать подходящую? — настаивал человечек. — Позвольте предложить вашему вниманию вот эту. — Он снял с крючка метёлку из разноцветных перьев и, кряхтя от усилия, согнул дугой её тростниковую рукоятку. — Не трескается, не лопается, не ломается, гибкая и прочная, не хуже хлыста.

Тётушка Тереза помалкивала, не сводя глаз с метёлки из одних белоснежных перьев. Прикреплённая сбоку прилавка тонкой медной проволокой, она колыхалась на ветру, точно плюмаж.

— Сколько просите за эту? — ткнула тётушка пальцем в белую красоту.

С лица человечка мигом сошла улыбка.

— Нисколько. Она не продаётся.

Лучше бы он этого не говорил! Противоречить тётушке Терезе, когда та в воинственном настроении… Отпустив Дорку, она упёрла одну руку в бок, другой поддерживала курицу.

— Шутить со мной вздумали? — прошипела она зловещим шёпотом.

— Я не шучу, — побледнел бедняга. — Белая метёлка не продаётся, поскольку это реклама фирмы.

— Считайте, что реклама подействовала. Я желаю купить метёлку, притом белую! И знаете, какая мне приглянулась? Именно эта! — она выхватила из проволочного кольца метёлку из белоснежных перьев и торжествующе воздела её над головой.

Где-то — не поймёшь где — послышался странный шум: то ли гул, то ли рокот.

— Немедленно верните! — подскочил человечек к тётушке Терезе, но она высоко вздымала ручку метёлки, и сколько малыш ни скакал вокруг неё, сколько ни подпрыгивал, дотянуться не мог.

— Я не собираюсь вас грабить, уважаемый. Назовите цену, сторгуемся, и вся недолга, — столь горячий протест застал тётушку врасплох.

— Не отдам я метёлку, не отдам! Немедленно верните, иначе беды не оберёшься! — вне себя заходился человечек и прыгал как безумный.

Тётушка Тереза изумлённо смотрела то на беснующегося торговца, то на белоснежную метёлку.

— Что в ней такого особенного, в метёлке этой, чтобы поднимать из-за неё крик? — задумчиво вопросила она, крутанув над головой метёлку. — Очень удобная, сама в руку ложится! — радовалась тётушка, не замечая при этом, что таинственный шум усиливается.

— Отдайте, отдайте! — заходился в крике продавец, но тётушка Тереза ещё разок крутанула над головой метёлку.

— Ах ты, будь оно неладно! Стоит из-за этого на стенку лезть?! — раздражённо вскричала она.

И в этот момент…

В этот исключительный момент…

В этот чрезвычайный момент, который поначалу казался точно таким же, как все прочие, хотя в действительности был совсем другим…

Так вот, в этот момент столько всего произошло, что описать невозможно. Вот я и не стану описывать. Нипочём. Ни за что. Ни за какие коврижки!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

отсутствует по вышеупомянутой причине.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

В момент, следующий за вышеупомянутым моментом, тётушка Тереза оказалась сидящей на земле, Дорка сидела у неё на коленях, а на коленях у Дорки расположилась курица. Вокруг в воздухе кружились разноцветные перья. Царила тишина. Зловещая тишина, как будто смолк весь окружающий мир. Тётушка Тереза осторожно выглянула из-под полей лиловой шляпы. Обычной воинственности её как не бывало.

— Что стряслось? — слегка робея, поинтересовалась она.

Дорка тоже беспокойно елозила в поисках своей флейты, но затем, обнаружив, что держит её зажатой в руке, угомонилась.

— По-моему, тётя, вы что-то столкнули… стронули с места.

При других обстоятельствах тётушка Тереза тотчас одёрнула бы племянницу за непозволительную дерзость, однако необъяснимая странность положения сковывала язык, и она еле выдавила из себя вопрос:

— С чего ты взяла?

Дорка развела руками:

— Так мне кажется.

— Позволю себе заметить, что ребёнок со всей очевидностью прав, — прозвучал чей-то голос.

Тётушка Тереза оглянулась по сторонам.

— Это ты, что ли, сказала? — строго вопросила она.

— Нет, — потупилась девочка.

— Ребёнок употребил, пожалуй, слишком сильное выражение, ведь глагол «столкнуть» почерпнут из разговорной речи, а в данном случае более уместен высокий стиль. Однако это не меняет факта, что ситуация в значительной степени спровоцирована именно тётушкой Терезой, — голос невидимого собеседника звучал внушительно.

На сей раз тётушка огляделась вокруг повнимательней.

— Правда не ты разговариваешь? — ткнула она пальцем Дорку.

— Честное слово.

— Тогда кто же?

От столь прямого вопроса было не увернуться.

— Вы только не пугайтесь, тётя.

— Я не из пугливых.

— Курица.

— При чём здесь курица?

— Она заговорила.

Тётушка Тереза уставилась на курицу. Та по-прежнему сидела на коленях у Дорки, склонив голову набок и виновато помаргивая одним глазом.

— Это правда? — спросила тётушка напрямую. От растерянности ничего лучшего ей в голову не пришло.

— Не стану отрицать, — призналась курица.

— Какая чепуха! Говорящих кур не бывает! — к тётушке начала возвращаться свойственная ей непререкаемость суждений.

— Однако встречаются исключения, — заметила курица.

Тётушка призадумалась.

— Тогда другое дело, — изрекла она наконец. — Ведь исключения лишь подтверждают правила.

— Верно подмечено! — возликовала курица. — Отрадно слышать, что вы признали за мной право на существование. Стало быть, я являюсь исключением. И в качестве такового позвольте, милейшая тётушка, представиться. Надеюсь, у ребёнка нет возражений? — последовал церемонный поклон. — Итак, профессор Фёдор Минорка.

Тётушка Тереза разинула рот. А вот Дорка ничуть не удивилась, одобрительно поглядывая на диковинную птицу, отвешивающую поклоны у неё на коленях.

— С чего это вдруг ты именуешь себя профессором? — поинтересовалась тётушка.

Во всём облике курицы произошла разительная перемена. Осанка выпрямилась, взор затуманился, и голова отвернулась в сторону — так выглядит любое живое существо, которое подверглось тяжкому оскорблению.

— Милейшая тётушка, попрошу мне не тыкать! — голос профессора прозвучал достаточно резко. — Мы с вами люди взрослые, здравомыслящие, давайте же обращаться друг к другу с должным почтением. Я ведь тоже в зрелом возрасте…

— Пардон, — дала задний ход тётушка. Конечно, она заводилась с пол-оборота, однако была далека от намерения оскорблять кого бы то ни было беспричинно. — Тогда как же к вам обращаться?

— Как вам будет угодно, милая тётушка Тереза, только без фамильярности. Этого, знаете ли, я на дух не переношу.

— Будь по-вашему, почтеннейший Фёдор Минорка. Я ведь всего лишь удивилась, что вы назвали себя профессором. В наше время не каждый день приходится сталкиваться с учёными курами… Вы уж простите меня за откровенность, — добавила она. Подчёркнутая учтивость профессора Минорки вынудила и её взять соответствующий тон.

— Да, я профессор. Доктор философских наук, — скромно уточнил Фёдор Минорка. — Я мог бы подтвердить это дипломом, но специфические обстоятельства как-то не располагают к этому…

— Помилуйте, да у меня и в мыслях не было усомниться в правдивости ваших слов! — пустилась в оправдания тётушка Тереза, которая и понятия не имела, что это за титул такой «доктор философских наук» и с чем его едят, но ведь не она первая и не она последняя пребывает в сём мире в плачевном невежестве.

— А Фёдор откуда взялся? — полюбопытствовала Дорка. — Ведь это мужское имя, а курица — женского пола, разве не так?

— Ребёнок, позволю себе заметить, зрит в корень, — сдаваясь, склонил голову профессор Минорка и тяжко вздохнул. — Всё началось с того, что из яиц, какие несла моя дорогая матушка, одна за другой вылуплялись сплошь курочки, а родителям, с течением лет, всё больше и больше хотелось петушка. Желание их достигло такой степени, что когда подошёл мой черёд, родители в радостном предвкушении нарекли меня мужским именем, хотя я ещё не успел вылупиться из яйца. Каково же было их разочарование, когда я появился на свет! Опять не петушок. Отец мой, вседостойнейший Вальтер Минорка, и матушка, Матильда Минорка, даром что ростом не вышли, духа были на редкость возвышенного. Не в силах смириться с прискорбным фактом, они решили бросить вызов природе и дать мне мужское имя. Под ним я и значусь в метрической записи. — Взгляд профессора Минорки с тоской устремился вдаль.

— Ну что ж… Пожалуй, пора вставать, — скупо обронила тётушка Тереза и стала приподниматься. Племянница тотчас соскользнула с её колен.

— Пора так пора, — кивнула Дорка и тоже приподнялась, а профессор Минорка сполз с её колен.

— Согласен, — сказал он и тоже стал разминать ноги.

Словом, вся компания приподнялась, а когда встала на ноги, Дорка смахнула пыль с флейты, тётушка Тереза — со шляпы, а курица тоже встряхнулась и распушила перья. После чего все как по команде огляделись вокруг.

По-прежнему царила зловещая тишина. И картина складывалась такая, словно все впопыхах покинули рынок. Опрокинутые лотки, перевёрнутые ящики, раскатившиеся в стороны сиреневые кочаны капусты, алые помидоры, оранжевые морковки и… нигде ни души. Лишь несколько пушинок парили в воздухе, неспешно опускаясь на землю.

— Ну и ну! — обомлела тётушка Тереза.

— Вот это да! — добавила Дорка.

Фёдор Минорка помолчал и чуть погодя севшим голосом заметил:

— Понятия не имею, что тут могло стрястись, но чутьё подсказывает: самое время спрятаться.

— С какой стати нам прятаться? — повела плечом тётушка Тереза. — Отправимся домой, и все дела. Не знаю, что тут у них сегодня творится, но нас это не касается. Мы пришли за курицей к обеду, так ведь?

— Так, — взволнованно отмахнулась Дорка. — Но раз уж мы здесь, любопытно было бы узнать…

— Совершенно незачем, — тётушка ухватила её за руку, испытывая всё же некоторые угрызения совести в связи с создавшимся чрезвычайным положением. — Каждый должен заниматься своим делом. Моё дело — сварить наваристый куриный бульон, и баста.

— Весьма прискорбно, дражайшая тётушка Тереза, — заявил потрясённый профессор, — что в столь критический момент вы способны думать лишь о подобных вещах.

— Сожалею, дорогой Фёдор, — ледяным тоном парировала тётушка, — но жизнь есть жизнь, и о чём бы вы тут ни разглагольствовали, а я не могу себе позволить выбрасывать тысячу форинтов на ветер. К тому же не понимаю, чем нынешний критический момент отличается от всех прочих.

— Ой, смотрите-ка! — используя флейту вместо указки, Дорка ткнула перед собой.

Прямо посреди разгромленного и обезлюдевшего рынка по-прежнему стоял кран. Вот только сам кран изменился: вырос, потолстел, медь сверкала меднее медного, вода капала пуще прежнего, преломляя солнечные лучи голубыми молниями. Мясник и торговка точно так же поедали, вернее, грызли друг дружку взглядами.

— Кран — наш! — скрежетал зубами мясник.

— Нет, наш! — шипела сквозь зубы торговка.

Они ещё ближе склонились друг к другу, едва не соприкасаясь носами.

— О чём это они? — недоумевала Дорка.

— Откуда мне знать? — пожала плечами тётушка. — Пошли своей дорогой!

— Ну и рожа у тебя страхолюдная! — бросила торговка обвинение прямо в лицо своему недругу.

— Что-о?! — взревел тот. — В мои внутренние дела вздумала вмешиваться?

— Какое же это внутреннее дело, ежели каждый поневоле вынужден на тебя пялиться?! Общее это дело, всех нас касается!

— Думаешь, твоя рожа краше? И башка огурцом!

— Ах, тебе голова моя не нравится?!

— Пойдём отсюда! — рванула племянницу за руку тётя Тереза.

— Что ж, воевать так воевать! — взмахнула большущим огурцом торговка.

— Ты у меня ещё пощады запросишь! — стиснул кулачищи мясник.

— Зрелище не для детей, — решила тётушка и ладонью заслонила Дорке глаза. Однако, к превеликому её изумлению, противники, вместо того чтобы сцепиться врукопашную, развернулись спиной друг к другу и припустили во всю прыть в разные концы рынка.

— Камня на камне не останется! — сыпал угрозами один.

— Ни единой травинки не вырастет! — вторила ему другая.

— На мой взгляд… — пустился было в мудрствования профессор философии, но так и не успел договорить.

— Огонь! — грянул зычный голос.

— Огонь! — столь же воинственно откликнулся призыв с другой стороны.

И небо потемнело, а тётушка Тереза оглохла напрочь. И тысячи боевых снарядов взлетели ввысь. И мириады осколков посыпались на землю. И через считанные мгновенья рынок был обращён в руины.

Лишь посреди рыночной площади отливал золотом роскошный медный кран, и алмазными каплями капала вода.

— Бежим! — скомандовала Дорка.

— А? Что? — таращилась на неё тётушка.

— Устами младенца глаголет истина, — поддакнул профессор.

— Не слышу!

— Бе-жим! — надсаживалась Дорка.

— Языком болтать все горазды, а дело делать — так мне! — с упрёком отозвалась тётушка Тереза, подхватив курицу под мышку и протянув руку девочке.

— Смотрите, вон корзина! — всполошённо кудкудакнул профессор. — Лезем под неё, да поживее!

Тётушка Тереза даже сообразить не успела, что повинуется командам какой-то полудохлой курицы, как они все трое очутились под большущей плетёной корзиной, в каких перевозят картошку, со страхом взирая на хаос сквозь щёлки меж прутьями.

Снаружи творилось нечто неописуемое. С обеих сторон — со стороны мясных рядов и овощных прилавков — то и дело раздавались команды «огонь!», «пли!», в воздух взмывали зелёные огурцы, румяные яблоки, фиолетовые баклажаны и свистящими залпами летели в противника, который, в свою очередь, атаковал увесистыми мозговыми косточками, грудинками и рульками. Картофелины величиной с кулак и глянцевые пакеты с молоком сталкивались на лету с мелкими жареными судачками, раскормленными живыми карпами и толстыми батонами колбасы и падали наземь. Рынок нельзя было узнать.

— Кошмар! — качала головой тётушка Тереза.

— Извольте слезть с моего крыла, — раздался вдруг голос из глубины корзины.

— Прошу прошения, дражайший Фёдор, но я даже шевельнуться не могу.

— Да я и слова не сказал, — пожал плечами Фёдор Минорка, если, конечно, предположить, будто бы курица умеет пожимать плечами.

— Чего это они пуляют друг в друга? — спросила Дорка.

— Охотно объясню, только слезьте наконец с моего крыла! — произнёс тот же голос, но на сей раз с раздражением.

— Я же вам сказала, милейший Фёдор, что с места сдвинуться не могу! — повысила голос и тётушка Тереза.

— Да никто не сидит на моих крыльях! — запротестовал Фёдор.

— А на моём сидят! И я вам никакой не Фёдор! — взвизгнул кто-то столь пронзительно, что корзина едва не опрокинулась, а беглецам пришлось зажать уши. — Моё имя Эмилия, и если меня ещё хоть раз назовут Фёдором, я за себя не ручаюсь!

— Тысяча извинений…

— А если не слезете с моего крыла, я и подавно за себя не поручусь! — визжала безвестная Эмилия пуще прежнего. Дорка вертелась из стороны в сторону, покуда не углядела истеричку.

— Вон она! — воскликнула девочка.

Теперь и тётушка Тереза с курицей заметили некое странное маленькое существо, приткнувшееся в углу корзины. Из спины у него торчало крыло.

— Ну и диковинная птица! — заинтересовался профессор Минорка. — Таких мне ещё не доводилось встречать. У неё всего лишь одно крыло.

— Потому что на другом сидят! — взвизгнуло существо. — Добром прошу, слезьте с моего крыла!!! — Сирена «скорой помощи» была бы посрамлена силой этого звука.

Тут тётушка Тереза подскочила как ужаленная, стукнувшись лиловой шляпой о крышку, вернее, о дно корзины. Фёдор Минорка тоже вроде как вспорхнул, хотя куры слабоваты по этой части, а бедная Дорка зажала уши, в страхе причитая:

— Да что же она так кричит, барабанные перепонки того гляди лопнут!

Меж тем снаружи продолжалась перестрелка, ручьями текли простокваша, томатный сок и рыбья кровь.

В корзине же царило затишье перед бурей. Все с ужасом ждали, что вот-вот снова раздастся вой сирены. Однако этого не произошло.

— Премного благодарна, — послышался наконец приятный голосок, и когда присутствующие решили поднять глаза, то узрели перед собой хрупкую, на редкость бледненькую девчушку, расправлявшую два белоснежных крыла.

Первым пришёл в себя профессор Минорка.

— Помилуйте, за что же?

— За то, что тётушка Тереза слезла с моего крыла. Стоило ей чуть взлететь — что без крыльев совсем не просто, да и с крыльями-то не всегда легко, — она бросила взгляд на Минорку, который заколебался, уж не обидеться ли ему, — как я освободилась. И очень кстати, иначе крыло безнадёжно смялось бы. Чувствительность ещё восстановилась не полностью. Оно и понятно: ногу отсидишь — и то не сразу на неё ступить можно.

— Право же, я не нарочно… — принялась оправдываться тётушка Тереза.

— Не стоит извинений, — отмахнулась Эмилия. — Если уж извиняться, то, во всяком случае, не из-за таких пустяков.

— Любопытно узнать, из-за чего я должна оправдываться!

— Ах, не повышайте голос, пожалуйста, иначе я опять завизжу! Нервы мои вконец расшатаны.

— Смутные времена, — кивнул головой профессор. — Уж мне ли этого не знать! — он сделал знак в сторону рынка.

— Мы, пернатые, без слов понимаем друг друга, — вздохнула Эмилия, и её веко дернулось. Судя по всему, нервы у неё действительно были не в порядке. — Но прежде всего позвольте представиться. Зовут меня Эмилия…

— Это мы уже слышали, — не преминула язвительно вставить тётушка Тереза.

— …а по роду занятий я — добрая фея. — Эмилия сделала эффектную паузу.

Эффект не заставил себя ждать. У всех челюсть отвисла, включая профессора Минорку, если, конечно, предположить, что у кур имеются челюсти. Тётушка Тереза устремила на бледную слабонервную фею испытующий взгляд.

— Скажите, Эмилия, а прежде мы с вами нигде не встречались?

— Как не встречаться — к сожалению, встречались. Всего лишь несколькими минутами раньше. Это я торговала метёлками, а вы изволили выхватить у меня из рук метёлку из белоснежных перьев.

— Ну и что тут такого? — опять перешла на воинственный тон тётушка Тереза. — Почему было не отдать по-хорошему?!

— Метёлка была не простая, а волшебная! — голос Эмилии дрогнул. — И то, что сейчас творится снаружи… ваших рук дело!

Заваруха на рынке по-прежнему продолжалась.

— Ну уж нет! — взвилась на дыбы тётушка Тереза. — Оскорблений я отродясь не терпела и впредь не потерплю! Вставай, Дорка, мы немедленно уходим домой!

— Не получится. Ворота закрыты, стены непроходимы. Покуда длится заклятие, ни войти на рынок, ни выйти отсюда нельзя. И это тоже на вашей совести, тётушка!

— При чём здесь я? Пришла за покупками, и нате вам…

— Какое заклятие? — оживилась Дорка.

— Я читал о подобных вещах. Ни сном ни духом не ведая о заклятиях, ненароком нарушишь запрет, и готово — лавина стронулась… И не знаешь, куд-куда кривая вывезет, — глубокомысленно кудахтнул профессор.

— Прошу прошения, почтенный Фёдор, но в данный момент ваша начитанность никого не интересует.

— И напрасно! Просвещённость способна вывести из любого тупика.

— Корень зла в том, что тётушка Тереза умудрилась крутануть волшебную метёлку Великой Кудесницы.

— Что такое?!

— О-о, Великая Кудесница, — со знанием дела кивнул Фёдор Минорка.

— Кто она такая? — в один голос поинтересовались тётушка Тереза и Дорка.

— Старшая над нами, феями. Она нам, можно сказать, как мать родная. Она примирила мясников и торговок во время их последнего побоища. Ведь испокон веку, сколько себя помнят люди, да и феи тоже, мясники и торговки всегда были на ножах. Ну, а последний раз Великая Кудесница разгневалась и заявила: чаша терпения моего переполнилась. А от родимой матушки всех фей-волшебниц такое нечасто услышишь. Разве что раз в тысячелетие. И тогда она встала посреди поля сражений, крутанула над головой волшебную метёлку из белоснежных перьев и воскликнула: «Ах ты, будь оно неладно! Стоит ли из-за этого на стенку лезть?!»

— Это и есть заклинание? Может ли такое быть?

— Может, может, отчего бы нет?

— Не сказать, чтоб формулировка была изящной, — заметил профессор.

— Дорогой Фёдор, — веко Эмилии предательски дёрнулось, — не мешало бы нам, крылатым, проявить единомыслие. Вы как образованная курица должны понимать: заклинанием может быть всё что угодно. Любые слова. Весь секрет в том, кто, где и для чего их произносит.

— Ясно, — серьёзным тоном ответил профессор Минорка, и чувствовалось, что всё ему действительно ясно.

— А дальше что? — нетерпеливо поинтересовалась Дорка.

— Стоило только ей произнести заклинание, и торговки с мясниками враз примирились. А мне Великая Кудесница доверила охранять заветную метёлку. Вот я и переоделась продавцом, чтобы всегда над моей головой колыхалась белая метёлка, напоминая торговкам и мясникам о случившемся. Я следила за ней, берегла её пуще глаза, и всё шло тихо-мирно, покуда тётушка Тереза не схватила её, не крутанула над головой и не выкликнула заклятие.

— Вы так визжали и скакали, милейшая Эмилия, что прямо-таки вывели меня из себя. Ну, я и одёрнула вас — чего, мол, из-за пустяка на стенку лезть.

Эмилия чуть не разрыдалась.

— Неужели вы не понимаете, что выпустили на свободу зло?!

— Вот ведь беда… — пробормотала тётушка Тереза, лишь теперь смекнув, что натворила. — Да разве ж я могла предположить, что такая ерунда в заклинание годится?

— А между тем так оно и есть. Именно это я и пытаюсь довести до вашего сознания, хотя коллега вон с полуслова меня понял. — Она махнула ручкой в сторону профессора Минорки, который с достоинством выпрямился, растроганно подумав про себя: редкая курица может похвалиться тем, что добрая фея, пусть даже с расстроенными нервами, величает вас коллегой. «Вот что значит иметь крылья», — с удовлетворением констатировал он.

— Стоило только вам произнести эти слова, — ротик Эмилии скривился, — и разверзся ад. — Не в силах сдержать отчаяние, фея разрыдалась.

Тётушка Тереза поспешила прикрыться лиловыми полями шляпы, без всяких сомнений, испытывая стыд. Лишь сейчас она окончательно прочувствовала, какое неслыханное бедствие обрушила на рынок.

— Я ведь говорила, что вы вроде бы что-то столкнули, — заметила Дорка, а тётушка — невероятный случай! — смолчала.

— П-прошу п-прощения, — наконец тихонько пролепетала она. — П-право же, я не на-нарочно… Мне и в г-голову прийти не могло, что этакая безделица…

Дорка не сводила с тётки восхищённых глаз.

— Заклинанием могут послужить любые слова, — покровительственным тоном изрекла она. — Какие угодно. Всё зависит от того, где, когда и для чего их произнести…

— Какой переимчивый ребёнок! — одобрительно констатировал профессор.

— Я бы и рада простить, — сказала Эмилия, — в конце концов, на то я и добрая фея; только в данный момент это нам не поможет. Всё, всё перевёрнуто вверх тормашками! — безутешно рыдала она.

— Полно расстраиваться, полно, — попытался утешить её профессор. — Нет худа без добра.

— Любопытно узнать, что хорошего вы углядели.

— Ну, например, то, что я вдруг научился говорить. Ведь до сих пор я, как бы это выразиться точнее… изъяснялся лишь на курином языке…

— Скажите, Фёдор, — вновь обрела голос почтенная дама, — вы действительно способны радоваться тому, что научились говорить… радоваться именно в такой момент, когда… — голос её сорвался.

— Извините, извините, — обиженно пошёл на попятную профессор, — я всего лишь попытался влить каплю радости в нашу горькую чашу, но если вам не угодно… Я ведь и сам по натуре склонен к пессимизму…

Снаружи настала тишина. Перестрелка как по команде прекратилась.

Беглецы приникли к прутьям корзины. Глазам их предстал лунный пейзаж. Всё, чем можно было пулять, расстреляно; всё, что можно разбить, — разбито, что можно опрокинуть, — опрокинуто, развалено, рассыпано, разбросано.

— Конец! — встрепенулась тётушка Тереза. — Отвоевались! Тогда пошли по домам.

— Какой там конец! — простонала Эмилия. — И не мечтайте. Это была всего лишь артподготовка. Вояки устроили себе передышку — надо же зализать раны, потолковать, посовещаться, а уж потом приступать к настоящим разборкам. Не вздумайте никуда выходить. Я же вам объяснила: пока заклятие в силе, ни на рынок, ни с рынка, все пути перекрыты.

— А из-за чего, собственно, они воюют? — спросила Дорка.

— Подумать только! — восхитился профессор Минорка. — Ещё ребёнок, а до чего мудра! Да, кстати, из-за чего сыр-бор?

— Из-за рынка, — коротко ответила Эмилия.

— Вот это да! — просиял Минорка. — В литературе нередко встречается упоминание о том, что войны ведутся из-за рынков сбыта.

— Точнее говоря, из-за крана, — мрачно продолжила фея.

— Воевать, сражаться ради какого-то крана?

— Давным-давно, в незапамятные времена, там, где сейчас торчит кран, из-под земли бил источник с прохладной, кристально чистой водой. Не было тогда здесь ни улицы, ни рынка, ни Восточного вокзала поблизости, не было ничего, кроме восхитительного источника. Каких только чудес ему не приписывали! Но, если верить легенде, стоило испить водицы из этого источника и произнести при этом заветные слова — самые простые, их и младенцу впору пролепетать, — и становился человек богатым, богаче некуда: источник одаривал его серебром да золотом, алмазами-топазами, сапфирами-зефирами, словом, всякими драгоценностями. Поговаривали, будто бы многие обогатились таким образом. Шло время. Появились новые люди, выросли высокие дома, был построен Восточный вокзал и основан рынок. Ключевую воду запрятали в трубу, сверху водрузили кран. Волшебные истории мало-помалу поглотило забвение, и люди выбросили из памяти заклинания, не помнили даже самые что ни на есть простейшие, из тех, что и младенцу впору освоить. Но однажды кому-то вдруг вновь взбрело на ум обогатиться за счёт источника. То ли этот умник наткнулся на старинную рукопись и там вычитал легенду, то ли некий злокозненный гном внушил ему эту пагубную мысль — кто знает…

А только с той поры торговки с мясниками непрерывно враждуют, за обладание краном готовы головы друг дружке поотрывать. Война за войной, месть за местью — и так без конца и края. Но главное, что борьба эта начисто лишена смысла, ведь волшебных слов заклинания теперь уже не знает никто. А если бы и знали — что толку? Родник давно заглох, и из крана течёт не та кристально чистая вода, как бывало, а обыкновенная, из городского водопровода. Оттого она и хлоркой воняет.

— Надо сообщить им об этом, тогда они перестанут сражаться, — вмешалась Дорка.

— Да знают они, знают! — горестно махнула рукой Эмилия. — Великая Кудесница самолично явилась к ним. Сперва пыталась добром урезонить их и установить мир. Обратилась с проникновенной речью, втолковывала, что враждовать нет смысла, из крана не польются золотые и серебряные струи, не посыплются рубины-изумруды, а потечёт обычная водопроводная вода. «Простая, НЕ волшебная вода!» — внушала им Великая из величайших фей и волшебниц, но мясники и торговки слышали одно. «Ах, вода?! Тогда — огонь!» И знай себе палить друг в дружку с новой силой. Теперь уже и воюют-то не ради серебра-злата, и даже не из-за воды, а из-за крана, потому как он на рынке один-единственный. Чаша терпения Великой Кудесницы переполнилась. Схватила она волшебную метёлку из белоснежных перьев и… Остальное вы знаете. Конечно, и после этого вражда не прекратилась, только не в открытую, а исподтишка. Ворчали-бурчали, скрипели зубами, ан поделать-то ничего не могли, покуда над головами у них колыхались белоснежные перья. Затаив дыхание, ждали: вдруг да кто-то разрушит заклятие, и тогда можно будет начать заварушку по новой. Ну, тут тётушка Тереза и подоспела… Теперь война в полном разгаре.

— Придумала! — воскликнула Дорка.

— Что именно?

— Выход из положения. Пусть будет на рынке два крана — у каждой из враждующих сторон по собственному крану. Вызвать водопроводчика, да и все дела! — девочка обвела присутствующих торжествующим взглядом.

— У ребёнка ума палата! — восхитился профессор Минорка.

— Да полно вам! — отмахнулась Эмилия. — Думаете, речь идёт о кране?

— А разве нет?

— Именно, что нет! При вражде речь всегда идёт не о том, о чём вроде бы идёт. Не будь крана, нашлась бы какая-нибудь другая причина. Ссорились бы не из-за воды, не из-за воздуха, так из-за Луны на небе или какой-нибудь крохотусенькой звёздочки, которую и ясной ночью-то едва разглядишь.

Воцарилось гнетущее молчание.

— С ума, что ли, они посходили? — хорошенько подумав, предположила тётушка Тереза.

— Похоже на то.

— Нельзя ли их хоть как-то примирить? — размышлял вслух профессор Минорка.

— Даже Великой Кудеснице это не удалось.

— Тогда как же нам быть? — тётушка Тереза вдруг сникла, даже широкие поля лиловой шляпы уныло обвисли. — Не сидеть же до скончания века под корзиной! Нам домой пора! — но как ни старалась она выговаривать слова с присущим ей апломбом, к концу тирады голос её сорвался.

— К сожалению, курам не пристало слёзы лить, — тихо вздохнул профессор Минорка, — однако поверьте, я чувствую себя как побитый пёс. Если, конечно, сравнение уместно в моём случае.

— Вполне уместно, — заверила его добрая фея. Какое-то время все молчали. Эмилия нервно шевельнула крылышками и наконец решилась. — Есть один-единственный выход, — чуть слышно вымолвила она. — Все дружно повернулись к ней, враз преисполнясь надеждой. — Необходимо отыскать метёлку, крутануть её и произнести волшебное заклинание.

— Только и всего-то? — оживилась тётушка Тереза. — Тогда, можно сказать, дело в шляпе! Дорка, не ковыряй пластинку, сколько раз говорить! Ну и где она, эта ваша метёлка?

— Откуда мне знать? Вы же сами, тётушка Тереза, выхватили её у меня из рук, так что это вас надо спрашивать, куда вы её подевали!

— Дайте вспомнить. Когда я её поворачивала, метёлка ещё была у меня в руках, когда я плюхнулась наземь, её уже не было… — тётушка вновь сникла. — Значит, в этот промежуточный момент она и пропала…

— В таком случае надо её отыскать! — практичности Дорке было не занимать.

— Что нам стоит?! Конечно, отыщем!

— Эмилия нам поможет, — подбадривали они друг друга.

Но у феи опять задёргались веки, дрогнули нос, ушки и — что самое ужасное — затрепыхались оба крыла.

— Я н-не п-пойду н-никуда. Н-ни-п-почём, н-ни за что н-на с-свете.

— В чём дело, что случилось? — сочувственно склонилась к ней Дорка.

— Н-нич-чего н-не с-случилось. П-просто я б-боюсь.

— Чего именно?

— В-всего… — у несчастной феи дрожали губки. — Э-эта в-война с-совсем м-меня д-доконала. Н-никуд-да я отсюда н-не п-пойду!

— В жизни своей не встречала такой пугливой феи, — заметила тётушка Тереза.

— Запросто сдрейфишь при таком шухере!

— Фи, Доротея, что за выражения!

— Ничего удивительного, что уважаемая коллега дошла до нервного срыва, — вступился за крылатого сородича профессор Минорка.

— Я уж лу-лучше тут пережду и ф-ф…

Что намеревалась выговорить бедняжка Эмилия, так и осталось невыясненным, поскольку, едва фею заело на звуке «ф-ф», Дорка вдруг отчаянно вскрикнула:

— Флейта! Флейта моя пропала! — Она ощупывала землю вокруг. — Наверное, так и осталась на том месте. Пойду поищу!

— Никуда ты не пойдёшь! — непререкаемым тоном заявила тётушка Тереза. — Сиди здесь!

Но Дорку было не удержать.

— Вы и охнуть не успеете, как я вернусь! — на ходу бросила она, выбралась из-под корзины и припустила бежать со всех ног.

— Стой! — взвизгнула тётушка Тереза. — Доротея, погоди!

Тётушка мигом вскочила, вернее, вскочила бы, но… от долгого сидения в неудобной позе отсидела ноги. По икрам словно забегали мириады муравьёв, и почтеннейшая матрона вновь шлёпнулась наземь.

— Ох, ноги подвели некстати! Доротея, стой, кому я говорю!

— Отсидели? — сочувственно поинтересовался профессор.

— Отсидела, чтоб им ни дна ни покрышки!

— Право же, воспитанной даме не пристало выражаться столь вульгарно.

— Ещё не хватало, чтоб какая-то курица с навозной кучи меня хорошим манерам учила!

— П-позвольте, я в-вам п-помассирую н-ноги, — вызвалась Эмилия. — Всё-таки, ч-что н-ни г-говорите, а я ж-же д-доброй ф-феей з-зовусь.

Она принялась разминать затёкшие мышцы, а тётушка Тереза то хихикала от щекотки, то принималась истошным голосом призывать Дорку остановиться. Наконец она вновь обрела способность стоять на ногах.

— Сердечно благодарю, — сказала она Эмилии и выбралась из-под корзины.

— Д-до с-свидания. В-вы уж н-не обессудьте, а я п-пока з-здесь п-посижу.

Тётушка Тереза на прощание одарила фею презрительным взглядом и отбыла.

— Желаю скорейшего выздоровления, дорогая коллега, — учтиво раскланялся профессор Минорка.

— Д-до с-свид… — пролепетала вконец истерзанная страхом Эмилия.

Фёдор Минорка тоже выбрался из убежища. Впереди колыхались поля лиловой шляпы и раздавались вопли:

— Дорка, деточка, постой! Доротея, куда ты сбежала?

Позади во всю свою куриную прыть мчал профессор Минорка и всполошённо кудахтал:

— Детка, куд-куда же ты! Куд-куда ты запропастилась?!

ГЛАВА ПЯТАЯ

— Попалась, Котлетка! А ну, выкладывай, каким ветром тебя сюда занесло? — приступил к допросу не кто иной, как господин Мясной Соус, фарш крупной провёртки, награждённый за отвагу орденом Крестцовой Кости первой степени. Фарш крупной провёртки, к вашему сведению, — это нечто вроде старшего воинского звания в табели о рангах среди мясников и торговцев рыбой.

— Прикончить её, и дело с концом! — с кровожадной ухмылкой потребовал Филе Сома. Меж рыбных торговцев он считался старшим, однако в объединённой мясницкой армии играл при Соусе роль второй скрипки, то есть был заместителем мясного фарша по рыбе. Этот не мог похвастаться боевыми наградами, не было у него ордена Крестцовой Кости ни первой, ни второй степени, зато он имел оружие — грозно сверкающую, обоюдоострую рыбу-саблю — и лишь искал повода пустить её в ход. Вот и сейчас он с готовностью выхватил саблю из ножен.

— Караул, на помощь, убивают!.. — в ужасе запричитала Дорка, мысленно проклиная тот момент, когда ей втемяшилось в голову выскользнуть из-под корзины и, покинув общество родной тётушки, профессора Минорки и феи Эмилии, отправиться на поиски флейты. Ведь едва она одним глазком заглянула под доски разломанных ящиков, как её тотчас же схватили и связали по рукам по ногам. Она и пикнуть не успела, как очутилась в мясницком стане, разбитом в дальнем конце рынка, и предстала перед судом двух отпетых головорезов.

— Сомнамбула, хромосома ты дефективная! Сомкну свои пальцы на твоей шее, и сомлеешь ничтоже сумняшеся! — заходился в крике Филе Сома, который находил особую радость в каждом слове, созвучном с собственным рыбным наименованием «сом», а потому иной раз прибегал даже к архаическим языковым оборотам.

— У дешёвого мяса и навар жидковат! — рявкнул на него Мясной Соус. Неясно было, как понимать его слова и к чему они относятся, однако заместитель по рыбе призадумался, нет ли в выпаде фарша скрытого оскорбления в его адрес. — Сперва послушаем, что она скажет, — добавил Соус, желая произвести впечатление предводителя сурового, но справедливого.

— Я… я прошто флейту швою ишкала… а тут меня как раж и шхватили, — шепелявя со страха, вымолвила Дорка.

— Чуднó ты говоришь, котлетка ты моя отбивная!

— Речь-то зашифрованная! Ежу морскому и то понятно — шпионка она! — с довольным видом возопил заместитель. — Теперь ей капец-рыбец.

— Да я ж флейту ишкала… — завела своё Дорка.

В этот момент раздались звуки флейты. Чья-то неопытная рука пыталась извлечь из инструмента мелодию, однако без конца спотыкалась, начиная по новой.

— Моя флейта! — На радостях Дорка даже позабыла про страх. — Её-то я и ищу! Отдайте мне флейту, и… только вы меня и видели.

Военачальник и его заместитель, заходясь хохотом, аж колотили себя по коленкам.

— Слыхал?

— Я-то слыхал. А вот ты слышал ли?

— Я? А то!

Когда приятелям становилось весело, их беседы неизменно протекали в подобной манере.

— Уйти она, вишь ты, хочет.

— Небось думает, это так-то просто.

— Слушай сюда, котлетка. Слушай и запоминай! — вновь посуровел Мясной Соус и поправил на груди свой боевой орден. — Когда тебе уйти и куда катиться — это мне решать.

— Верно сказано! Мы сами решим, когда тебе пора убираться.

— А флейта твоя останется здесь. У нашей армии нет марша, и маэстро Мордабелла аккурат разучивает его.

— На моей флейте?! — возмутилась Дорка.

— Вот именно, — кивнул Филе Сома. — Флейта — наш боевой трофей.

— Но ведь он играть совсем не умеет! От этого мяуканья скулы сводит.

— Пора эту наглую котлетку превратить в отбивную! — прорычал Мясной Соус. — В жилах маэстро Мордабеллы течёт итальянская кровь, а ведь всем известно, что у итальянцев музыка в крови.

— Всё равно ваш маэстро не способен отличить ноту «до» от ноты «фа». Ему явно медведь на ухо наступил.

— Ну, это уж чересчур! — грозно взревел зам по рыбе, но тут перед Мясным Соусом с унылым видом предстал какой-то мясник в белом фартуке.

— О, великий фарш крупной провёртки! — взмолился он. — Избавь меня от этой муки! Ведь я отродясь не брал флейту в руки, даже петь — и то не пел. Детство моё прошло вблизи аэродрома, а там у нас из-за рёва моторов все сплошь глухие. У меня и слуха-то нет.

— Придуривается! Отговорку ищет! — визжал Филе Сома.

— О-о, горячая рыбья кровь… — упавшим голосом взмолился Мордабелла.

— Велю провернуть тебя на фарш!

— Прошу о милости, великий предводитель…

— У меня есть дельное предложение, — вмешалась Дорка. Военачальники с подозрением уставились на дерзкую девчонку, а Мордабелла слегка воспрял духом. — Если пообещаете отдать мою флейту и отпустить меня, я разучу с вами замечательный военный марш.

Вожак и его заместитель переглянулись.

— Всем будет лучше: у вашей армии появится свой марш, я заполучу обратно свою флейту, и синьор Мордабелла избавится от страданий.

— Развяжи эту пигалицу и верни ей пищалку! — распорядился Мясной Соус.

Осмотрев флейту, Дорка с радостью убедилась, что инструмент благополучно перенёс вихри баталий.

— Что я должна разучить с вашими солдатами?

Предводители вновь переглянулись.

— Ты знаешь?

— Нет, не знаю. А ты?

— Я тоже не знаю.

Если вожаки сходились во мнениях, их беседы всегда протекали таким образом.

— Нам без разницы, — наконец принял решение главный вожак. — Лишь бы под твой марш ноги сами просились маршировать. Даёшь марш, а уж маршрут нам известен! Ясно? Тогда марш, за дело! — подтолкнул он Дорку.

В конце рынка тянулся длинный широкий проход. Там и расположилась лагерем армия мясников и рыбников.

— Всем в строй! — скомандовал Филе Сома.

Лагерь зашевелился, как потревоженный муравейник. Из палаток повылезали все специалисты по мясу-рыбе, на бегу прилаживая боевое снаряжение и занимая своё место в строю.

— Вот вам захваченный в плен музыкант! — зычным голосом начал Мясной Соус и выставил перед собой Дорку. Все дружно уставились на неё, и девочка почувствовала себя крайне неуютно. — Она разучит с вами боевой марш. Знаете, зачем нужен войску боевой марш? — продолжил он свою зажигательную речь. — Чтобы смело маршировать на войну. Без марша и война не война, как фарш без мяса не фарш. Ясно вам?

— Я-ясно! — наперебой загалдели мясники и рыбники.

— Что музыкант велит — выполнять беспрекословно. Чтоб у меня ни гу-гу! — Он сделал знак Дорке приступать к делу.

Мясницко-рыбное воинство уставилось на Дорку, а та нерешительно переминалась с ноги на ногу.

Минуточку, дайте-ка вспомнить, с чего начинался у них в классе урок пения?

Дорка прокашлялась — учительница пения всегда так делала. Затем постучала флейтой по шесту, поддерживавшему скат палатки. Помнится, учительница всегда стучала дирижёрской палочкой. И властно скомандовала:

— Прошу тишины! — В просьбе этой не было никакой нужды, поскольку все певцы молчали как рыба, но руководителю хора именно с этого и положено начинать. Хм… что же дальше? Ах, да! — Тем, у кого низкий голос, занять задние ряды, тем, у кого голос высокий, выйти вперёд!

Поднялась толкотня и неразбериха, а Мордабелла робко поинтересовался:

— Как по-вашему, высокий у меня голос или же низкий?

— В твоём случае это безразлично, ведь сам же признался, что детство провёл поблизости от аэродрома, а значит, глухой как пень. Так что отойди-ка, сынок, в сторонку, — рассудила Дорка. Согласитесь, любой руководитель хора на её месте поступил бы точно так же.

Мордабелла облегчённо вздохнул и ретировался, а в рядах бойцов произошла перестройка. Разбившись по голосовым партиям, они образовали прямоугольник. Только Филе Сома метался взад-вперёд, не находя себе места.

— А у меня какой голос? — наконец обратился он с вопросом.

— В таком шуме даже собственного голоса не слышно, — сердито заметила Дорка, сообразив, что и самой учительнице лучше не сказать. — А вообще-то у тебя бас, так что становись в последний ряд.

Филе Сома, покраснев от смущения, поплёлся в задний ряд.

— Ну, что ж, тогда приступим к заучиванию первых строк марша. Сперва я сыграю вам на флейте, потом пропою, а после того как запомните мелодию, будем петь вместе, строку за строкой.

И она начала. Проиграла мотив на флейте, спела со словами, а скопище мясников-рыбников с большим вниманием слушало.

Текст боевого марша звучал так:

Ле толе тона сту пает

Куку шечкапе снюза пева ет!

Песнюза пева етго дикисчи тает

Ку-ку, ку-ку, го дикисчи тает!

«Все идёт как по маслу, — думала Дорка, разучивая с учениками песню. — Кто теперь осмелится сказать, будто бы каникулы мои прошли впустую?»

Вскоре хор исполнял песню более-менее слаженно:

Цвети кирас цветают, пта шечкипор хают.

Ку кушечки ку ку ют, го лубкивор куют.

— Молодцы! — одобрила Дорка. — Получается совсем неплохо. Только не зазнавайтесь! — она снова прокашлялась. — Теперь разучим вторую партию.

— Какую ещё вторую партию?! — взревел Мясной Соус.

— Какую такую вторую? — в тон ему отозвался Филе Сома. — Ни рыба ни мясо.

— Не нужна нам вторая партия!

— Мы во всём первые из первых!

— Наша партия первая, и мы никому первенства не уступим! Ясно?

— Ясно! — грянул хор.

— Хорошо-хорошо, тогда повторим первую партию. Кто позволил выйти из строя? — гневно обрушилась она на непослушных предводителей, справедливо полагая, что и учительница на уроке призвала бы нарушителей дисциплины к порядку. — А ну, марш на место! Во время спевки не разрешается расходиться!

Оба вожака побрели к своим местам.

— Кхе-кхе… Памятуя, что повторенье — мать ученья, споём ещё раз то, что успели выучить. Нет, нет, не вздумайте возражать! Первая и вторая партии, поём вместе! Раз, два, три, — продирижировала она флейтой, и хор дружно затянул песню.

Дорка мигом огляделась вокруг и, убедившись, что бравые вояки проникновенно поют, ускользнула. Никто не заметил её исчезновения, а девочка осторожно перелезла через забор, ограждавший лагерь, и вот уже она пробиралась по ничейной земле посреди рынка, хранящей следы недавней разрушительной битвы. С флейтой в зубах она уползала прочь, а вдогонку ей гремел боевой марш:

Цвети кирас цветают, пта шечкипор хают,

Ку кушечки ку ку ют, го лубкивор куют.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

— Не парочка, а загляденье! — издевательски произнесла Ильза Кочерыжка, старшая торговка овощных рядов и обладательница ордена Почётной Мухобойки. — Одна другой краше, что эта квочка, что та наседка.

У тётушки Терезы аж дыхание перехватило, чему были свои причины. Во-первых, вышеприведённое неслыханное оскорбление — сравнить её с профессором философии, мирно роющимся у её ног в поисках червячков! Вторая причина была куда существенней: попробуй вздохнуть, когда тебя туго-натуго связали верёвками. Путы полагались и профессору, но так как курицу-то не свяжешь по рукам по ногам, Фёдор Минорка чувствовал себя вольготнее, а потому ответил за них обоих.

— На мой взгляд, мы ничем не заслужили столь грубого обращения, — с достоинством произнёс он. — Идём себе, никому не мешаем, и вдруг почтенные дамы торговки ни с того ни с сего набрасываются на нас, связывают, оскорбляют…

Профессор Минорка правильно охарактеризовал положение. Разыскивая Дорку, они с тётушкой Терезой имели несчастье наткнуться на мародёров.

— Ишь ты, шпионская морда, как клюв раззявила! — ахнула Ильза Кочерыжка, предводительница объединённых сил торговцев овощными и молочными продуктами.

— Помилуйте, почтенная Кочерыжка, да у нас и в мыслях не было шпионить… — начал было профессор Минорка, но Ильза грубо оборвала его.

— Что ты мелешь, курица слепая? Вздумала обращаться со мной запанибрата? Какая я тебе Кочерыжка? — она чуть ли не вплотную прижала к испуганной курице свой украшенный бородавками нос. — Иль тебе моя физиономия не по душе пришлась?

Профессор Минорка с трудом преодолел искушение сознаться: да, мол, не нравится мне ваша физиономия, более страхолюдной рожи отродясь не видывал, но… Прирождённая мудрость одержала верх, и Фёдор Минорка уклонился от прямого ответа:

— Как вы могли такое подумать, почтеннейшая госпожа Кочерыжка…

— Ближе к делу! — пресекла поток его красноречия торговка. — Чего вы тут рыщете-ищете?

— Племянницу мою ищем, — задыхаясь, вымолвила тётушка Тереза.

— И белую перьевую метёлку, — напомнил ей профессор Минорка.

— Точнее: племянницу или метёлку?

— И ту и другую, — прозвучал дружный ответ.

— Для чего вам нужна та и на кой другая?

— Одна — потому что её вверили моему попечению, — тётушка Тереза глотала воздух короткими жадными вдохами, — а другая… потому как тоже, выходит, вверена моим заботам.

Торговка сморщила бородавчатый нос и прибегла к простейшему выходу:

— В каталажку их!

Пленники и пикнуть не успели, как очутились в темнице, то бишь в лавчонке, где Сласто Баста торговал мёдом, а в данный момент нёс у входа караульную службу.

Профессор Минорка, подпрыгивая на связанных лапках, доковылял до двери.

— Милейший Сласто!

— Заключённым разговаривать запрещено.

— Вы ведь знаете тётушку Терезу…

— Знаю, как не знать.

— Так помогите ей, она задохнётся в путах!

— Какая жалость! — медовым голоском пропел Сласто Баста. — Задохнётся… Что ж поделаешь?

— Можно ослабить путы, — предложил профессор.

— Нельзя протягивать заключённым руку помощи.

— Поймите, милейший Сласто, если тётушка Тереза задохнётся, вам же будет хуже. Кочерыжка, гроза торговок, обвинит вас в том, что вы недосмотрели.

По кратком размышлении Сласто Баста был вынужден признать, что куриные мозги тоже кой-чего стоят, и ослабил путы несчастной.

В лёгкие тётушки Терезы хлынул воздух, она вдохнула полной грудью и… выдохнула:

— Ах ты, мерзавец ты этакий!

Сласто Баста испуганно отпрянул.

— Такие вот негодяи и заманивают малых детей сладостями.

— Какая чёрная неблагодарность!

— Переметнулся на их сторону?

— Что мне оставалось делать? — промямлил торговец сладостями.

— Действительно, милейший Сласто, — вмешался профессор, — с какой стати вы затесались в их ряды? Вы не мясник, не овощами торгуете и даже не молоком, а мёд — совсем другое дело.

— На чью-то сторону ведь надо встать, — коротко парировал Сласто Баста. — Нельзя же оставаться одному аккурат посередь многолюдного поля битвы.

— Но почему именно на эту сторону? — допытывался профессор. — С таким же успехом можно было податься и к мясникам.

— Верно. Только торговки посулили, что ежели, мол, кран достанется им, то тут потекут молочные реки в медовых берегах. Я хоть и не очень-то верю в это, но всё же как знать… И вообще, если уж обязательно надо к кому-то примкнуть, то лучше к тем, кто что-нибудь да обещает…

— За обещаниями дело не станет, — многозначительно произнесла тётушка Тереза. — Если раздобудете нам метёлку из белых перьев, обязуюсь каждый божий день покупать у вас кулёк тянучек.

Профессор Минорка быстро-быстро закивал головой, смекнув, что тётушка Тереза на верном пути.

— Нет здесь никакой метёлки из перьев.

— Не здесь, а где-то на рынке. Скорее всего, у торговок в лагере.

— В лагере тоже нет. Нигде её нет, да и не было! Знаю я, на какую метёлку вы намекаете, — он понизил голос до шёпота. — На метёлку Великой Кудесницы. Но об этом и толковать не стоит, ведь каждому известно, что это всего лишь сказка.

— Сказка?!

— Ну да, выдумка, небылица. Не было никогда метёлки этой! Сама Ильза Кочерыжка сказала.

— Эка невидаль, сказала! — взорвалась тётушка Тереза. — Да она соврёт — недорого возьмёт, Кочерыжка ваша!

— Я бы попросил… — Сласто Баста опасливо огляделся по сторонам. — Ильза Кочерыжка никогда не врёт.

— Послушайте, милейший Сласто, — вмешался Фёдор Минорка. — У меня другое предложение. Метёлку мы и сами отыщем, будь то сказка или нет. Только выпустите нас отсюда…

— Что вы, заключённых категорически запрещается выпускать на свободу! Это первая заповедь каждого тюремщика. Не говоря уже о том, что метёлки нет и не бывало! Счастливо оставаться! — сладким голоском попрощался стражник и запер за собой дверь.

Тётушка Тереза впала в ярость, профессор Минорка — в отчаяние, затем профессор Минорка взъярился, а тётушка Тереза предалась отчаянию. Они ещё несколько раз менялись чувствами, покуда не умаялись. Погружённые в уныние, арестанты сидели в тесной лавчонке.

— Знаете ли, милейшая тётушка Тереза, — наконец нарушил молчание Фёдор Минорка. — Вся моя жизнь — сплошная трагедия. Никогда мне не удавалось стать тем, кем хотелось бы.

— Вы и так добились высокого положения, дорогой Минорка. Шутка сказать — профессор… чего бишь?

— Доктор философских наук. Университетские годы мои, безусловно, протекали счастливо, грех жаловаться. Но и в ту пору я убивался: если уж не уродился петухом, то отчего бы мне в своё время не вылупиться цесаркой?

— Цесаркой?!

— Да. Для меня это было мечтой жизни. Цесарка, знаете ли, — это не какая-то там заурядная курица. А моё место всегда было среди самых мелких и невзрачных… При построении в гимнастическом зале изволь встать с самого края… Не курочка ряба, не хохлатка… и даже не… Ах, к чему жаловаться? — горестно вздохнул профессор. — Но стоит только вспомнить об этом, и… слёзы душить начинают… Вот откуда берётся комплекс неполноценности! Даже в выводке нашем я вылупился позже всех. Быть последней курицей, поверьте, — удел весьма незавидный. Вот ведь даже вы, тётушка Тереза, назвали меня худосочной… Впрочем, как только вы меня не обзывали!..

— Но я никоим образом не хотела вас обидеть.

— Знаю, знаю.

Тётушка Тереза совсем расчувствовалась.

— Стоит ли так горевать, дорогой Фёдор… если позволите вас так называть.

— Пожалуйста, за честь почту.

— Даже… Федорка — само на язык просится, — увеличила она своё благорасположение до степени почти родственной близости.

— Ну уж нет! Вслушайтесь сами: «профессор Федорка Минорка» — бред какой-то, курам на смех, да и только.

— Понятно… больше не буду. Кстати, должна признаться, что моя жизнь тоже не сахар. Представьте себе, я могла бы стать цирковой наездницей…

— О-о, цирк… этот блестящий мир…

— Вот-вот, и я могла бы там блеснуть, под сценическим псевдонимом Зизи Канкан обскакать все мировые арены, но… не судьба. Наездник в том цирке оказался коварный мошенник.

— Помилуйте, но ведь ни для кого не секрет, что все цирковые наездники сплошь обманщики и аферисты!

— Даже курам это известно?

— Разумеется. Хотя… и среди цирковых наездников встречаются исключения. Во всяком случае, мне понятна ваша боль.

— А теперь сидим в темнице, связанные по рукам-ногам!

— Метёлку нам не отыскать…

— И Дорку тоже…

— Мудрейшую из всех детей.

— Бог весть, какая участь нас ожидает…

— Нам не дано знать…

Связанные по рукам-ногам тётушка и курица зарыдали на плече друг у друга — если, конечно, предположить, будто бы человек может припасть к плечу курицы.

Профессор Минорка, как мы знаем, по натуре был склонен к пессимизму, однако то, что произошло с пленниками в следующий момент, право же, даже в кошмарном сне не привидится.

Натренированные руки торговок крепко схватили арестованных, и минутой позже они уже стояли перед расстрельным взводом. Путы с них сняли, и оба в полной оторопи слушали приговор, вынесенный Ильзой Кочерыжкой. Старшая торговка, задорно позвякивая сверкающим орденом Мухобойки, не без злорадства перечислила длинный список преступлений тётушки и профессора. В чём только они не были повинны: в незаконном проникновении на чужую территорию, шпионаже в пользу противника, в тайном сговоре с мясниками, в возрождении «дурацкой байки» о волшебной метёлке, то бишь во вредоносной пропаганде. Последний пункт обвинения явно не давал ей покоя.

— Волшебная сила некой мифической метёлки есть не что иное, как злостное измышление, — громогласно ораторствовала Кочерыжка, расхаживая вдоль строя, — с целью подорвать боевой дух наших воинов и отвлечь их внимание от борьбы с врагом. Более тяжкого преступления и вообразить невозможно. В общем, приступаем! — Атаманша довольно потирала руки.

— Желаете чёрную повязку на глаза? — сладким голоском поинтересовался выступивший вперёд Сласто Баста.

— Повязку?..

— Ну да, — доверительно усмехнулся Баста. — Таков обычай.

— Даже не знаю, — неуверенно произнёс профессор Минорка. — В подобных делах у меня опыта маловато. — Он поднял вопрошающий взгляд на свою подельницу.

— Не нужна нам никакая повязка! — отрезала тётушка Тереза, сердито вскинув голову.

— Не хотите — как хотите.

— Есть у вас последнее желание? — для проформы спросила Кочерыжка, удовлетворённым взором обведя выстроившийся взвод.

— Есть, — ответила тётушка Тереза.

— А жаль, — опечалилась торговка. Однако отказывать в последнем желании не принято, поэтому она сделала исполнителям знак обождать, и те замерли, опустив к ноге пакеты молока. А тётушка Тереза сделала шаг вперёд.

— Выкладывай, да поживее! — поторопила её Кочерыжка.

— По праву подсудимого желаю сказать последнее слово.

— Хватит тянуть резину, не стоять же здесь стрелкам до Судного дня!

— Для нас лично Судный день уже наступил, — попытался сострить профессор.

Тётушка Тереза сделала ему знак помолчать, поправила на голове лиловую шляпу и разразилась весьма примечательной речью.

— Грязное отребье! — гневный голос её разнёсся по всему рынку. — Безголовые, безмозглые, безбашенные бездари! — Вершители казни крепко стиснули пакеты с молоком. — Подлецы, подлизы, паразиты! Злыдни, занозы, зануды, зверюги! Чучела, чудища, чурки с глазами, чума болотная! Исчадья ада, позор базара, как вас только земля носит! Уф-ф, больше мне сказать нечего, — завершила она свою речь.

Разнесённые в пух и прах подонки, скрежеща зубами, ждали сигнала прикончить дерзкую преступницу, но пауза затянулась.

— Ну, что ж, с последним словом мы управились, — облегчённо вздохнула Кочерыжка. — Ответ мой короток и прост, — она злобно ухмыльнулась. — Оружие — к плечу!

Десяток белых пакетов с молоком взметнулся вверх, сверкнули ножницы, которым надлежало по очередной команде отстричь уголок пакета, а там… приговорённых к казни захлестнёт молочный поток.

— Постойте-постойте! — вскричал тут профессор Минорка. — А я? У меня ведь тоже есть последнее желание.

— Ну, вот вам здрасьте! — разозлилась главная базарная торговка. — Этак нам с вами никогда не покончить. Чего тебе надо?

— Я тоже хочу сказать последнее слово.

— Валяй, говори! Да покороче! — Ильза сморщила бородавчатый нос. — К ноге! — скомандовала она, и волонтёры расстрельного взвода с недовольным ворчанием шлёпнули пакеты к ногам.

— Уважаемые слушатели! — выступил вперёд профессор Минорка. — Поскольку вскорости мне предстоит пасть вашей жертвой, вряд ли у меня будет возможность когда-либо представить широкой общественности результаты своей научной деятельности. И дабы они не пропали втуне, я вынужден ознакомить со своими исключительной ценности трудами — вас. Прошу выслушать с вниманием.

В некоторых горячих головах мелькнула мысль, не хлестнуть ли наглую курицу молоком прямо сейчас, не дожидаясь команды, равно как и научного доклада, ан… торопыги опоздали. Профессор Минорка, выхватив из-под крыла пачку листов бумаги, аккуратно расправил их, прочистил горло и обратился к недругам.

— Уважаемые слушатели! Уважаемая мадам председатель! — Он отвесил Кочерыжке галантный поклон. — Позвольте представить вашему вниманию мой эпохальный труд, в котором мне удалось разрешить вопрос, с незапамятных времён волновавший умы человечества, вопрос спорный и — подчёркиваю — доселе неразрешимый. Работа моя носит название: «К истории взаимоотношений курицы и яйца».

Профессор вскинул взгляд и увидел, что бойцы расстрельного взвода переминаются с ноги на ногу, а некоторые и вовсе откровенно зевают. Фёдор Минорка приступил к чтению доклада.

— Глава первая. Вопрос: что было раньше, курица или яйцо? Глава вторая. Ответ: это как посмотреть. Глава третья. Подробное толкование. Ещё древние греки ломали голову над этой проблемой — разумеется, на досуге. Но ломали свои умные головы не зря. Иные авторитетные учёные курологи утверждают, будто бы причина троянской войны коренилась в застарелом споре: греки отстаивали куриное первородство, троянцы ратовали за первенство яйца, именно из-за этого и ломались копья на ратных полях. Однако споры не утихали и в позднейшие времена. К примеру, знаменитый Христофор Колумб был ярым приверженцем идеи изначальности яйца, в то время как великий Наполеон готов был голову прозакладывать в пользу первородности курицы и оставался верен своим убеждениям всегда и везде. По свидетельству достоверных источников, первооткрыватель Америки всегда имел при себе (в кармане) свежее яйцо, а грозный император-завоеватель никогда не расставался со своей придворной курицей и даже на роковую битву при Ватерлоо прихватил её с собой. Поэтому в языке до сих пор сохранились выражения «колумбово яйцо» и «наполеонова курица».

Метатели молочных пакетов с трудом боролись с зевотой, зрители и вовсе спали стоя, Ильза Кочерыжка часто-часто моргала глазами — веки совсем слипались.

— Конец? — на миг встрепенулась она.

— Какое там, просто пытаюсь разобрать текст, — вглядывался в строчки профессор. — Почерк у меня ужасный, вот уж поистине курица лапой…

— Давай поторапливайся. — Ильза зевнула во весь рот, едва не заглотив малорослого докладчика.

— Поспешность в вопросах науки неуместна, — раздражённо парировал профессор и продолжал своё: — Прежде чем окончательно решить судьбоносный вопрос о том, что было раньше, курица или яйцо, необходимо проанализировать суждения прославленных учёных. Прежде всего хотелось бы процитировать К. Б. Курошвили, крупнейшего грузинского куролога, который в одном из своих трудов упоминает…

В этот момент тётушка Тереза толкнула профессора в бок. Фёдор Минорка оторвал взгляд от бумаг и увидел, что торговцы овощами и молочными продуктами сладко посапывают, привалясь друг к другу. Кочерыжку тоже сморил сон, и торговка так громко втягивала в себя воздух, что можно было опасаться, как бы она не перебудила остальных.

— Поздравляю, — прошептала тётушка Тереза. — Пора уносить ноги.

Профессор Минорка отложил рукопись, внимательно оглядел слушателей и мигом смекнул, что час освобождения пробил. И всё-таки ему сделалось грустно.

— Жа-аль, — протянул он. — Так хотелось бы дочитать всё до конца. Но коль скоро обстоятельства сложились иначе… бежим. Кстати, как вам понравился мой доклад, тётушка Тереза?

— Он был просто великолепен! Никогда бы не подумала, что философия — такая полезная наука.

— Бесконечно рад, что мне удалось снискать этой науке ещё одного поклонника, — заскромничал профессор.

Беглецы поползли по полю сражения. Они успели улизнуть довольно далеко, когда их настигли вопли проснувшихся торговок.

— Сбежали! — истошно визжала одна.

— В погоню! Прочесать всё вокруг! — вторила ей другая.

Тётушка Тереза и профессор Минорка поползли быстрее — насколько курица вообще способна ползать.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

— Но ведь это не они! — вскричала Ильза Кочерыжка. — Тех было двое, а здесь одна!

Дорка испуганно сжалась, стиснутая двумя торговками. Кочерыжка обошла девочку со всех сторон, щёлкая зубами и размахивая боевым огурцом.

— Пожалуй, ты тоже сгодишься, вот только сперва подниму в массах боевой дух.

У Дорки от страха зуб на зуб не попадал. Ильза созвала своих вояк, а сама взгромоздилась на ящик с фруктами и начала толкать речь:

— Верные мои соратники! Настал час поквитаться с гнусными врагами, посягающими на нашу исконную собственность — кран, который, как известно, ценится на вес золота. Чаша нашего терпения переполнилась. Бойцы овощного фронта, молочники, сырники-творожники, заявляю от вашего имени: если враг не сдаётся, его уничтожают! Пустим в ход наше чудо-оружие — молоконасос.

Толпа угрожающе загудела.

— Непобедимое сверхоружие! Затопим весь рынок, пусть враги захлебнутся молоком!

— Сла-ва Иль-зе! Сла-ва Иль-зе! Сла-ва Иль-зе!

Один из торговцев молоком озабоченно почесал лысину.

— Как бы нам самим в этом море разливанном не захлебнуться!

— А если кому взбредёт в голову дурацкая мысль, как бы, дескать, нам самим молоком не захлебнуться, пусть вспомнит старую истину: «Всякая молочница вершки, то бишь сливки снимает и на том своё добро наживает». Верно я говорю?

— Ве-ерно! — ликующе взревело войско.

— То-то же! — на этом главная торговка сочла дискуссию завершённой. — А теперь покончим с тобой, — распорядилась она судьбой Дорки.

— Прошу прошения, — съёжилась девочка, стараясь казаться как можно меньше и незаметней. Кошмар какой-то: попасть из огня да в полымя! — Почему вы решили меня прикончить?

— А по кочану! Во-первых, мы тебя захватили в плен, а пленников положено пускать в расход. Порядок есть порядок. А во-вторых, нет лучшего способа поднять в массах боевой дух, кроме как потешить их казнью врага.

— Я могла бы предложить кое-что получше…

— Что может быть лучше образцово-показательной казни?

— Например, бодрый боевой марш, под который ноги прямо-таки сами идут к полю битвы. Берусь разучить с вашими бойцами такой марш.

— Недурная мысль, — размышляла вслух торговка. — Я не против. Сперва обучи их…

— Слушаюсь, — Дорка облегчённо вздохнула.

— …а потом мы с тобой расправимся.

— Ну и ужасные у вас порядки!..

— Внимание! Сейчас пленница разучит с нами боевой марш! — оповестила соратников Ильза.

— На кой нам сдался этот марш? — некстати вылез плешивый молочник.

— Не люблю, когда невпопад суются с вопросами! — в голосе командирши прозвучала угроза. — Надеюсь, вы с охотой возьмётесь за дело?

— С у-до-воль-стви-ем! — дружно проскандировали вояки.

— Молодцы! — Ильза одобрительно тряхнула орденом Мухобойки. — Приказываю слушаться пленницу так, как слушаетесь меня!

Итак, Дорка вновь осталась один на один с кровожадным хором, но на сей раз она знала, как себя вести.

— Нам с вами предстоит разучить прекрасный боевой марш, — начала она. — Сперва партию для низких голосов, затем — для высоких.

— Не нужна нам эта высокая партия! — взвизгнула Ильза. — Низкие голоса звучат грозно, а наша армия — самая грозная в мире!

— Са-ма-я! Са-ма-я! Са-ма-я… в ми-ре!

— Ладно, как скажете. Пусть будет только вторая партия, для низких голосов.

— Для самых низких!

Дорке надоело выслушивать Кочерыжкины указки. Как повела бы себя на её месте учительница пения?

— А ну, марш к хористам! — огрызнулась она на атаманшу. — Чтоб я твоего голоса больше не слышала, только в общем хоре!

Посрамлённая Ильза спряталась в заднем ряду, затаив жажду мести. Делай своё дело, девочка, всё равно твоя песенка спета. Разучишь марш, а потом — марш к покойникам!

— Прошу внимания, — постучала Дорка флейтой о деревяшку, после чего сыграла мелодию и пропела. Через считанные минуты объединённые силы торгашей и торговок самозабвенно тянули вторую партию славной народной песенки. Всё-таки иной раз и от домашних заданий на каникулы бывает прок:

Ле толе тона сту пает

Куку шечкапе снюза пева ет!

А пока бравые молочники и склочные торговки овощами воинственно ревели песню, переиначенную в боевой марш, Дорка вновь ползла по ничейной земле, зажав флейту в зубах. Ей удалось пробраться довольно далеко, когда сзади послышались крики:

— Сбежала! Стража, в погоню! Живей!

Куда бежать, где спрятаться? И тут где-то далеко-далеко Дорка углядела опрокинутую вверх дном корзину, из-под которой бог весть когда она отправилась на поиски флейты. Девочка из последних сил кинулась туда, а позади раздавались вопли торговок, топали сапоги стражников, и хор воинственно завывал:

Ле толе тона сту пает

Куку шечкапе снюза пева ет!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

— Вас посылали за малявкой-шмакодявкой, а вы приволокли какую-то лиловую коровищу! — обрушился Мясной Соус на своих подручных, которые захватили отправившуюся на поиски Дорки тётушку Терезу и доставили её к главарю.

Тётушка только было подбоченилась, чтобы как следует прочистить мозги нахалу и научить его уму-разуму, как к фаршу крупной провёртки присоединился его заместитель по рыбной части.

— Да это же вражеские лазутчики! И не один, а двое! Вон к её ногам жмётся мокрая курица!

— Прошу прошения, — осторожно вмешался профессор Минорка, — хоть на вид я, возможно, субтильной конституции, но нельзя же выносить суждение лишь по внешности.

— Что за бред, при чём тут внешность?! — обратился за разъяснением к начальству Филе Сома.

— Почём мне знать, я только в нутре, то бишь в потрохах разбираюсь. А ну, допросить их!

— Говори, зачем припёрлась сюда со своей курицей? — зарычал на пленную рыбных дел мастер.

— Если ещё раз посмеете мне тыкать, костей не соберёте! — взъярилась тётушка Тереза.

Филе Сома — даром что был без костей — на всякий случай попятился. Ведение допроса взял на себя Мясной Соус:

— Кто вы такая и что вам здесь нужно?

— Я тётушка Тереза. — Она поправила широченные поля своей лиловой шляпы. — А это профессор Фёдор Минорка. Сюда нас привела действительно нужда: нам надобно отыскать мою племянницу и метёлку из перьев.

— Пигалицу с косичками, что ли, ищете?

— Свои оскорбления держите при себе! Моя племянница никакая не пигалица, и курица вовсе не мокрая, зато сам вы — дромадер!

Замглаваря по рыбной части, конечно, и слыхом не слыхивал про одногорбых и двугорбых верблюдов, однако, заподозрив неладное, выхватил свою обоюдоострую рыбу-саблю.

— Была у вашей племянницы флейта? — поинтересовался Мясной Соус.

— Вот именно что была! Дорка ищет свою флейту, а мы ищем её.

— Нам удалось захватить…

— Ребёнка или флейту? — уточнил профессор Минорка.

— Обоих, — буркнул грубый фарш.

— Значит, Дорка нашлась?! — радостно оживилась тётушка Тереза. — Наконец-то! Ну, и всыплю я ей по первое число! И где же она?

— Это нам и самим хотелось бы знать. Куда вы подевали эту малявку с косичками? Начинающую шпионку?

— Я подевала?! Какую шпионку? О чём вы говорите?

— За дураков нас держите? — выпрямился со всем своим фаршированным достоинством Мясной Соус. — Сперва подсылаете к нам лазутчицу под видом несмышлёной малявки, потом организуете ей побег! Думаете, нам невдомёк, что вы переодетая торговка и главный шпионский резидент?

Тётушка Тереза от удивления лишилась дара речи. Профессор Минорка попытался утихомирить предводителя мясников, который явно был вне себя от ярости.

— Я считаю…

— Нечего тут считать, шпионское отродье! — оборвал Минорку Филе Сома. — Поклёвывает зёрнышки и зёрнышко по зёрнышку выведывает секреты.

— Шпионаж у них — навязчивая идея, — прошептал Фёдор. — С позволения сказать, — сделал он очередную попытку, — мы разыскиваем метёлку из белых перьев, которой…

— Которой нет! — взревел Филе Сома.

— Как это — нет?

— И никогда не было! — рявкнул Мясной Соус.

— Интересно, что в одном они сходятся, — прошептал профессор. — Насчёт метёлки из белых перьев они того же мнения, что и эта мерзкая Кочерыжка…

— Тот, кто стремится снизить наш боевой дух с помощью дешёвой небылицы про волшебную метёлку, вредней и опаснее целой своры молочников и торговок овощами! — не унимался фаршированный военачальник.

— Тот, кто своими байками подрывает нашу боеготовность, опаснее всякого внешнего врага, потому как является врагом внутренним, глубоко внедрившимся! — не отставал от главаря Филе Сома.

— Помилуйте, да как же мы можем быть глубоко внедрившимися, — ратовал за справедливость профессор, — когда мы только что, впервые…

— Связать обоих!

И тотчас откуда ни возьмись появились Мордабелла с каким-то босоногим малым в холщовых шортах и принялись связывать тётушку Терезу и курицу.

Тётушка отбивалась руками-ногами, но вынуждена была сдаться. Она пристально вглядывалась в малого, который обвязывал её толстыми верёвками.

— Мы с вами, случаем, не встречались?

— Как не встречаться, почтенная госпожа! — откликнулся малый. — Я же Сорокин сын. Может, вы меня помните?

— Помню, — недовольно поморщилась тётушка Тереза. — Как вы сюда попали? Уж вам-то среди этих мясников-рыбников точно не место. У матушки вашей торговые дела идут успешно, «аксессуары радости» всегда спросом пользуются.

— Виноват, не могу ответить на ваш вопрос. Матушка ушла, а меня поставила за прилавок, скоро, говорит, вернусь. Тут как раз и начался переполох. Но матушка мне всегда внушала: поступай, мол, как все остальные.

— И вам не совестно?

— Нет, уважаемая госпожа, нисколечки не совестно, ведь я вёл себя в точности как все остальные.

— Верёвки-то хотя бы не стягивайте так туго, — задыхаясь, вымолвила тётушка Тереза.

— Ах, уважаемая, матушка мне завсегда наказывала слушаться начальства, — парировал сын Галки Сороки и с такой силой стянул путы, что у тётушки Терезы и вовсе дух захватило.

— Точь-в-точь как те торговки, — накрепко связанный профессор с укором глянул на парочку бравых предводителей.

— Что ты сказал?! — выхватил Филе Сома свою обоюдоострую рыбу-саблю.

— Едва унесли ноги из противного лагеря, и вот вам, пожалуйста… — Фёдор закрыл глаза, так как зрелище обнажённой сабли поистине вызывало ужас.

— Из противного лагеря? — опешил Мясной Соус.

Не открывая глаз, Фёдор кивнул.

— В нас уже были нацелены молочные пакеты, когда я стал зачитывать свой научный труд, и…

— Но ведь в таком случае вы — наши герои! Тот, кого враг намеревается утопить в молоке, — наш друг, кто бы он ни был! Выходит, мы — братья по крови! — с этими словами предводитель мясников прижал к груди связанную тётушку Терезу, у которой едва хватило духу ответить ему стоном.

— Собрат по оружию! — Филе Сома крепко стиснул хрупкие косточки профессора, и в этот миг Фёдор Минорка дал священную клятву отныне каждый раз начинать день с дыхательной гимнастики, способствующей расширению лёгких.

— Мордабелла, Сорокин сын! Как вы посмели связать наших друзей и боевых товарищей? Немедленно снять верёвки!

Подручные главарей трясущимися от страха руками развязали узлы. Едва правая рука тётушки Терезы оказалась на свободе, возмущённая матрона влепила малому в холщовых штанах звонкую оплеуху.

— Не извольте гневаться, почтеннейшая госпожа, — жалобно заскулил сын Галки Сороки, — ведь матушка мне говорила…

— Знать не желаю, что там говорила тебе твоя матушка, но я ей при встрече скажу кое-что такое — век помнить будет…

Вконец запуганный малый поспешил убраться прочь, а вслед за ним и Мордабелла, вознося хвалу небесам за то, что счастливо отделался от кары за стратегический просчёт командования.

«Так-то оно гораздо лучше», — думала тётушка Тереза, тщательно приводя в порядок слегка помятую шляпку. Затем с достоинством смерила взглядом незадачливых вожаков и коротко вопросила:

— Где моя племянница?

— Ни про девчонку, ни про метёлку больше не упоминать, есть у нас дела поважнее. Вначале выступлю я, после меня — вы оба. Подробно расскажете обо всех своих злоключениях во вражеском лагере, особо подчеркнёте детали, способные наполнить сердца наших героических воинов справедливой ненавистью к врагу. Ясно?

Тётушка Тереза упрямо мотнула головой, но никто не обратил внимания на её протест.

— По моему мнению… — начал было Фёдор, но его мнение также никого не интересовало.

Филе Сома зычным голосом объявил построение, а Мясной Соус, не теряя времени, вскочил на бочку.

— Мясники! Рыбники! — возопил он, выпятив грудь, чтоб каждому был виден его Орден Крестцовой Кости. — Сегодня для нас великий день! А если вы спросите почему… — он сделал выжидательную паузу, однако никто и не подумал поинтересоваться, так что главарь продолжил: — Я отвечу. Я, облечённый вашим доверием верховный предводитель, принял архиважное решение. Если враг не пойдёт на уступки, мы вынуждены будем применить наше сверхоружие — костемёт. Вы наверняка спросите, что это такое… — Последовала очередная пауза, однако опять-таки никто не вылез с вопросом. — Я не стану от вас скрывать. Костемёт — оружие поистине чудодейственное: электрифицированное, магнетизированное, гальванизированное. Это электрический скат, ясно вам? Одно нажатие кнопки, и он исторгает из себя все косточки, которые залпом устремляются в сторону неприятеля. Стоит торговкам сделать глоток воздуха, и косточки встают им поперёк горла — спасу нет. Если понадобится, завалим рыбными косточками весь рынок. Словом, костемёт — залог нашей победы!

— Ура! Ур-ра! Ур-ра-а! — разразилась ликующими воплями толпа. Нашлись, правда, сомневающиеся — это можно было понять по недоверчиво-тревожному выражению физиономий, однако капитулянты предпочли помалкивать.

— Мы им покажем, почём фунт лиха! Ишь, раскатали губы на наш кран! Теперь им самим — кранты!

— Ура! Ур-ра! Ур-ра-а!

— Трудно представить себе масштаб коварства и жестокости противостоящего нам врага. Поэтому даю слово нашим товарищам по борьбе, которые проявили неслыханную смелость, сбежав из застенков базарных торговок! — Он сделал приглашающий жест в сторону тётушки и курицы.

Бравые солдаты рыбно-мясного фронта выжидательно уставились на них. Тётушка Тереза растерянно переминалась с ноги на ногу.

— Благодарю за оказанное доверие, — наконец начала она, — однако профессор Минорка владеет словом куда лучше меня.

— Нет-нет, почтеннейшая тётушка Тереза, не хочу отбивать у вас хлеб, — учтиво расшаркался профессор.

— Полно скромничать, дорогой Фёдор! Уж до чего вы хорошо говорите — прямо заслушаешься! — С этими словами она водрузила профессора Минорку на бочку.

При одной мысли о том, что именно ему предстоит подстрекать к бесчинствам эту и без того оголтелую ораву мясников, все перья Минорки встопорщились дыбом.

— Храбрые мясники и рыбники, славные бойцы-герои! Как верно заметил предыдущий оратор, мы и впрямь едва не откинули копыта, то бишь едва не попали в ощип в лагере злобных торговок! Плакали бы тогда наши лиловые шляпы!

Слова его сопровождались сочувственным рокотом толпы.

— И всё же… я не стану призывать вас к разжиганию вражды. Должен заявить, что я принадлежу к числу сторонников мира.

Рокот усилился, переходя в возмущённый рык.

— Курица мира, что ли?! — послышался чей-то язвительный оклик, встреченный взрывом недоброго хохота.

— Не нахожу в вашем остроумии ничего смешного! — рассердился Фёдор Минорка. — Мы, куры мира, в такой же степени являемся символом мирных устремлений планеты, как и наши небезызвестные родственники голуби. А посему призываю вас положить конец распрям, или — следуя вашему выражению — кранты вековым раздорам из-за крана. Пора замиряться!

— Долой с трибуны! Пшёл вон! — загалдели мясники и угрожающе придвинулись к бочке.

— Не за тем тебе позволили клюв разевать! — взъярился Мясной Соус.

— Неслыханная дерзость! — угрожал саблей Филе Сома. — Всякие мальки нас учить будут! Тут даже рыбья кровь вскипит в жилах!

Фёдор Минорка распростёр крылья и героическим жестом взмахнул ими.

— Я, профессор Фёдор Минорка, был и остаюсь курицей мира! — воскликнул он. — Всегда был верен своим принципам и…

— Был, да сплыл! — перебил его подручный главаря, целясь в курицу своей обоюдоострой рыбой-саблей. — Мигом изрублю тебя на куриное рагу! — Он рванулся к трибуне. Первые ряды сомкнулись вокруг бочки плотным кольцом.

Тётушка Тереза загородила собой профессора.

— Руки прочь! Курица — моя, не сметь к ней прикасаться!

— Сама пошла прочь! — грозно надвинулся на тётушку Филе Сома. — Твой лиловый гриб солнце застит, ничего вокруг не видно!

Тётушка Тереза отогнула поля шляпы и ледяным тоном уточнила:

— Уж не на шляпу ли мою вы намекаете?

И тут рыбный главарь совершил роковую ошибку, едва не стоившую ему жизни.

— Не на опорки же, которыми и последний босяк погнушается! — слова его прямо-таки источали яд.

— Стало быть, вам не нравится моя шляпа, — сделала тётушка, по сути, правильный вывод.

— Воронье гнездо, а не шляпа! — не унимался Филе Сома, не ведая, что творит.

Больше ему не удалось произнести ни слова. Одной рукой ухватив обидчика за шею, другой тётушка Тереза принялась колотить его башкой о булыжную мостовую. Удары сыпались один за другим, сноровисто и точно, как заколачивают большущий гвоздь. Ошеломлённые свидетели молча наблюдали за этой жуткой сценой, а тётушка Тереза, расплющив безмозглую рыбью башку о булыжники, прошипела:

— Нечего было проезжаться насчёт моей шляпы! — с этими словами она сгребла Фёдора Минорку в охапку и была такова.

Пленники успели отбежать довольно далеко, когда бандиты, отлепив своего рыбного главаря от мостовой, пустились вдогонку.

— Куда бы податься? — обратилась тётушка за советом к курице.

Фёдор взвесил предполагаемые преимущества и недостатки обоих лагерей. Преимуществ нигде не увидел, а посему, по трезвом размышлении, посоветовал следующее:

— Ни вперёд, ни назад.

— Так куда же?

— В сторону! — решительно изрёк Фёдор. — Надо отыскать картофельную корзину. Что ни говорите, а более надёжного убежища не сыскать.

— Корзину так корзину, — вздохнула тётушка Тереза и припустила бежать, так как голоса преследователей угрожающе приближались.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Картофельная корзина приподнялась, и с одной стороны под неё вползла Дорка с флейтой в зубах, а с другой — тётушка Тереза с Фёдором под мышкой. Обе обнялись. Тётушка на радостях позабыла, что собиралась всыпать непослушной девчонке по первое число: гнев её попросту испарился, стоило ей увидеть перед собой племянницу, которая уже считалась пропавшей. Они молча пытались отдышаться, а снаружи тем временем угрозы преследующих Дорку торговок всё громче смешивались с проклятиями мясников и рыбников в адрес тётушки Терезы и Фёдора.

— Теперь, когда все мы нарадовались всласть, может, и на мою долю достанется хоть капля радости, — произнёс чей-то тихий голосок.

Догадались? Правильно: кроме Эмилии, больше некому.

— Как себя чувствуете? — тепло откликнулась тётушка.

— Вы опять уселись на меня, тётушка Тереза. Буду весьма обязана, если изволите на секундочку приподняться.

Тётушка тотчас исполнила её просьбу, после чего все трое с жалостью уставились на основательно помятую фею, расправлявшую крылышки.

Шум снаружи всё нарастал. Два передовых отряда врагов сшиблись на поле брани и самозабвенно лупили друг дружку.

— Кошмар и ужас! — дёрнулась Эмилия. — С ума сойти, нервы не выдерживают.

— Тебе бы пережить хоть половину того, что мне досталось, — одёрнула её Дорка.

— Или тех злоключений, что мы натерпелись, — добавила тётушка Тереза. — Не так ли?

— Вот именно, — скупо обронил профессор Минорка.

— Кто из нас что пережил — это личное дело каждого, — отрезала фея. — Я, например, всё это время просидела под корзиной, трясясь от страха. Тоже, я вам скажу, не мечта для девушки. И положение моё с каждой минутой всё ухудшается.

— С чего бы это?

— Ах, с чего?! Может, кто-нибудь из вас отыскал волшебную метёлку Великой Кудесницы?

— Я — нет, — сокрушённо мотнула головой Дорка.

— Мы тоже не нашли, — призналась тётушка Тереза.

— Вообще искал ли её хоть кто-нибудь из вас по-настоящему?

— Конечно! — хором откликнулись все трое.

— Конечно же, нет! Дорка по-настоящему искала свою флейту, а тётушка Тереза и профессор Минорка старались отыскать Дорку. Волшебная метёлка нужна вам была, как рыбке зонтик. А между тем, будь у нас метёлка, и ничего не стоило бы отыскать любую флейту и чью хочешь племянницу.

— Мы сделали всё от нас зависящее, — пыталась оправдаться тётушка. — Выспрашивали-выведывали у всех и каждого. Это и вовлекло нас в беду.

— Я даже произнёс речь в защиту мира, — поддержал тётушку Фёдор. — Чего другого, а уж старания и благих намерений нам не занимать.

— Ох уж эти благие намерения! — пренебрежительно отмахнулась фея.

— И я тоже выведала и песню с торговцами разучила, — похвасталась Дорка. — С одними — первую партию, с другими — вторую. И благих намерений у меня тоже хватало.

— Помните, куда ведут благие намерения? — сморщила носик фея.

— Вы не совсем правы, дорогая Эмилия, — вступил с ней в спор профессор Минорка. — То, что совершил ребёнок, нельзя списать всего лишь за счёт благих намерений. Ведь она приобщила воюющие стороны к искусству.

— Я научила их боевому маршу.

— Вот видите, — унылым тоном заметила Эмилия.

— Это не имеет значения, — отстаивал свою позицию Минорка. — Суть в том, что девочка обучала их музыке. А музыка и есть искусство. Что же касается двух партий, то это означает серьёзный подход к искусству. Пойдём дальше. Искусство как таковое всегда оказывало умиротворяющее воздействие…

— Это имеет отношение к вашей научной деятельности, дорогой Фёдор? — тётушка Тереза подавила зевок. — Если я не ошиблась в своём предположении, то соблаговолите приберечь своё красноречие для наших недругов.

— Власть искусства — истина общеизвестная и неоспоримая! Вот увидите, примирение произойдёт именно благодаря песне, которой научил противников ребёнок. Сражающиеся выстроятся на поле брани друг против дружки и запоют вместе, сливаясь в гармоническом звучании. Подпадут под неодолимую власть искусства, и двуединым партиям даже в голову не придёт колошматить и убивать друг друга, — проникновенно вешал профессор Минорка, захватывая слушателей своим энтузиазмом.

— Так и должно быть! — ликовала девочка. — Голосовые партии не смогут уничтожить друг друга, ведь они должны петь в унисон.

— Господин профессор — завзятый оратор, — констатировала тётушка Тереза, и Фёдор зарделся от похвалы, ведь тётушка впервые назвала его «господином профессором».

— Возможно, отчасти вы правы, — осторожно согласилась с их мнением фея. — Вдруг да… — и нервный тик её вроде бы чуть поутих.

Затем все четверо приникли к щелям корзины, вглядываясь в происходящее. Открывшееся их взорам зрелище превосходило всякое воображение.

Схватка на рынке была в самом разгаре. Сцепившиеся передовые отряды вызвали на помощь подкрепление, и теперь торговки и торговцы лупцевали друг дружку почём зря.

Мясники грозно размахивали гирляндами сосисок, молочники, держа на манер дискоболов твёрдые как камень, увесистые сыры, стеной пёрли на врага. Рыботорговцы извлекли несколько здоровенных рыбин, которые, заглотив рыбную мелочь, готовы были её изрыгнуть. Бойцы противной стороны ринулись в атаку, вооружённые огромными пучками крупной редиски.

Уж как они метелили, валтузили, колошматили, лупили друг дружку — любо-дорого глядеть!

Вскоре площадь, ставшая полем боя, была сплошь усеяна разломанными кругами сыра, раздавленными коробочками йогурта, карпами, в беззвучной жалобе разевающими рты… Боевой дух сражающихся, похоже, ослабел.

— Марш! Запе-вай! — вскричал Мясной Соус, желая разжечь в мясниках гаснущий огонь.

— Марш! — откликнулась в ответ Ильза Кочерыжка.

И мясники грянули боевую песню.

А торговки затянули свою.

— Ну, что я вам говорил? — просиял Фёдор Минорка. — Внимание! Сейчас увидите, как восторжествует власть искусства!

Мелодия обоих маршей, сорвавшись с уст певцов, взлетела ввысь, воспарила над площадью и, слившись в стройной гармонии, образовала двухголосый канон:

Лето, лето наступает,

Кукушечка песню запевает. —

пели мясники.

Песню запевает,

Годики считает.

Ку-ку, ку-ку-ку!

Годики считает. —

подтягивали торговки.

Цветики расцветают,

Пташечки порхают.

Кукушечки кукуют,

Голубки воркуют. —

выводили высокие голоса первой партии.

Лето, лето наступает,

Кукушечка песню запевает. —

рокочущими басами повторяли свой припев вторые голоса.

И тут…

И тут, воспрянув духом, с новой силой оба лагеря схватились ещё ожесточённее. В воздух взметнулось облако пыли.

— …нюза певает! — оглушительно ревел Мясной Соус, вращая над головой связку сосисок и поливая молочниц ворчестерским соусом.

— Го дикисчи тает! — взвизгнула Кочерыжка и на разделочной доске, используемой ею в качестве щита, проворно нарезала намелко с полдесятка луковиц. — Го дикисчи тает! — задиристо повторила она и швырнула в глаза наступающих врагов накрошенный лук. Целый взвод работорговцев враз был выведен из строя: обливаясь слезами, они вслепую тыкались туда-сюда.

— Пта шечкипор хают… — с кровожадным видом надсаживался Филе Сома, и обоюдоострая сабля его зловеще сверкала.

— Вот вам и власть искусства, — упавшим голосом произнесла Эмилия.

— Курица тоже имеет право на ошибку, — прошептал Фёдор, совершенно раздавленный произошедшим.

— Подумать только — из-за сущего пустяка экие баталии разгорелись! — сокрушалась тётушка Тереза. — Дёрнула меня нелёгкая метёлку крутануть!

— Не зря я на дух не переносила покупателей вроде вас, — плачущим голосом произнесла Эмилия. — Оглянуться не успеешь, а они уже схватили товар и давай крутить-вертеть, а ты потом расхлёбывай. Разве можно с нежными метёлками так неделикатно обращаться?

— Нельзя, — покорно согласилась тётушка Тереза и в знак раскаяния опустила голову низко-низко, едва не касаясь земли полями шляпы.

— Я ведь во многих местах служила доброй феей. Осмелюсь заметить, Великая Кудесница — она для всех нас вместо матери родной — меня высоко ценит. И я в своей работе привыкла к тому, что есть существа добрые и злые, что одни правы, а другие — нет. Потому тебе всегда сразу ясно, как поступить. А в данном случае — кто плохой, кто хороший? Кто прав, кто виноват? Уму непостижимо, что здесь происходит: бум-бам, стук-бряк, пиф-паф! Если невозможно отличить добро от зла, то что прикажете делать доброй фее? Я должна вмешаться, но каким образом? Кто мне объяснит? С у-ума с-спятить м-можно… — у Эмилии вновь потекли из глаз слёзы, и всё тело заколотила дрожь.

Пение снаружи вдруг смолкло, шум боя стих.

— Объявили временное прекращение огня, — всхлипывая, пояснила Эмилия, — затем проведут переговоры, взбодрятся и начнут по новой. Чего ради? Где тот ч-чудо-источник, где груды серебра и злата, где алмазные россыпи? Ничего этого и в помине не осталось: торчит посреди площади убогий водопроводный кран с хлорированной водой. И ведь все прекрасно знают, но тем не менее… К ч-чему об эт-том г-говорить, т-только попусту расстраиваться. Без метёлки сидеть нам тут под корзиной до скончания века, а я окончательно выйду из доверия у Великой Кудесницы.

Воюющие стороны отступили каждая в свой лагерь и затаились. Затем одна торговка и один мясник водрузили стол в центре площади, рядом с медным краном, притащили два стула и натянули тент. На спинку одного стула повесили редиску, тем самым обозначив место для представителя торговок, на спинку другого — сосиску, специально для мясников.

— Там состоятся переговоры?

Эмилия выглянула в щёлочку.

— Да.

— О чём? — поинтересовалась тётушка Тереза. Фея безнадёжно махнула рукой.

— У Ильзы Кочерыжки припасено чудо-оружие, — заметила Дорка. — Молоконасос называется.

Эмилия побледнела.

— Тот гнусный тип из другого лагеря тоже стращал нас каким-то чудо-оружием, — вспомнила тётушка Тереза.

— Костемётом, — тотчас подсказал ей Минорка.

— T-тогда нам к-конец, — захлюпала Эмилия.

— Скоро сказка сказывается, не скоро дело делается.

— Станем барахтаться в молоке, а вынырнешь, чтоб воздуха глотнуть, — рыбных косточек наглотаешься. Отличная перспектива, нечего сказать.

На сей раз даже тётушка Тереза впала в уныние, а Дорка так и вовсе расплакалась.

— Терпеть не могу молоко, — ревела она.

— Тише! — цыкнула на неё тётушка. — Пей без разговоров, молоко очень полезно для здоровья!.. Правда, всё хорошо в меру, — добавила она, сообразив, что они не у себя дома на кухне.

— Послушайте, — профессор Минорка постарался прибавить своему тону решительности, — хоть я по складу характера и склонен к пессимизму, к тому же на принципиальной основе, всё же должен заметить, что картина, пожалуй, не столь уж мрачная. К примеру, что, если попытаться повлиять на ход переговоров?

— Ничего не выйдет, — вздохнула помрачневшая Эмилия.

— А вдруг? Хотя бы выиграем время, чтобы отыскать метёлку. В конце концов, попытка не пытка. Смелость города берёт! Кто смел, тот съел, и так далее!

— Даже слепая курица подчас зёрнышко сыщет, — невпопад ляпнула Дорка и поняла неуместность своего замечания, лишь когда профессор Минорка отвернулся и холодно уставился в пустоту. — Прошу прошения, — смутилась девочка, — я правда не хотела…

— Так уж и быть, — резким тоном ответил Фёдор, — на сей раз прощаю. Но если нам удастся выбраться из этой передряги живыми, я так разобижусь, как вам, милый ребёнок, и во сне не снилось.

— Выходим! — тётушка Тереза приподняла край корзины.

— Благодарю, но я вновь предпочту отсидеться, — отказалась Эмилия.

— Об этом не может быть и речи! — решительность профессора Минорки не была напускной. — Вы должны присоединиться к нам, коллега. Соберите всё своё мужество. Фея Львиное Сердце — согласитесь, это звучит гордо.

— Совладайте со своим характером, золотце моё, иначе мне придётся совладать с вами, — угрожающе произнесла тётушка Тереза.

Угроза подействовала. Эмилия расправила крылышки и под одобрительные возгласы Дорки первой выбралась из-под корзины. Готовая на всё кучка смельчаков крадучись стала подбираться к столу.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Ильза Кочерыжка и Мясной Соус прибыли к столу переговоров одновременно. Сверкал на солнце Орден Мухобойки — гордость главной торговки; фарш крупной провёртки выпячивал грудь, дабы была видна Крестцовая Кость первой степени. Заняв место по обе стороны стола, противники молча воззрились друг на дружку. Наконец Кочерыжке надоело играть в молчанку, и она решила приступить к переговорам. Пренебрегая какими бы то ни было вступлениями, она сразу взяла быка за рога.

— Эй! — рявкнула она на мясника.

Мясной Соус долго обдумывал достойный ответ, после чего изрёк:

— Охо-хо-хо-хо-хоо! — он скроил таинственную мину.

Однако главная торговка не поддалась на удочку. Опираясь на край стола, она поднялась — медленно, с угрожающим видом, — выдвинула подбородок чуть ли не вплотную к физиономии мясника и, набрав полную грудь воздуха, заухала под стать ночному филину:

— Ух-ху! Ух-ху!!!

Мясной Соус мгновенно оценил тяжесть угрозы и не задержался с ответом.

— Ха-ха-хааа! Ха-ха-хаа! — издевательски парировал он, смерив торговку презрительным взглядом. Но этого ему показалось мало. — Це-це-це! Уй-ю-юй! — уничижительности в его голосе прибавилось, и он ещё раз повторил свою реплику: — Це-це-це, уй-ю-юй! — Затем, резко изменив характер беседы, вскочил на ноги, притиснул нос к украшенному бородавками носу Ильзы Кочерыжки и прошипел: — Фф-ш-ш-ш!

Настал черёд торговки разразиться язвительным смехом.

— Хе-хе-хе! Хи-хи-хи! — взвизгнула она, схватясь за бока, чтобы яснее дать понять, сколь смешна позиция мясника. Сложив губы дудочкой, Кочерыжка несколько раз повторила: — Фи, фе, пфуй…

Похоже, первый раунд переговоров на этом был завершён, и стороны сделали короткую передышку, чтоб собраться с силами ко второму.

Второй этап протекал в тёплой, дружеской обстановке. С каждой стороны подоспело подкрепление в лице официантов с большими блюдами в руках. Кочерыжка выставила на стол изысканно сервированное блюдо с вишней, на предмет угощения партнёра. Мясной Соус брезгливо поморщился и предложил вниманию Ильзы пирожки с мясом. Кочерыжка едва сдержала отвращение, однако оба принялись вкушать яства. У мясника был выбит передний зуб, поэтому он с чавканьем объедал вишнёвую мякоть, а косточки ухитрялся выплёвывать невероятно далеко и с безошибочной точностью попадания. Целью обстрела служила всё та же приблудная кошка, чёрная с белыми пятнами.

Ильза не удостоила вниманием его цирковое искусство. С каменным лицом не жуя заглатывала пирожки, стремясь поскорей расправиться с ненавистным угощением.

Подчёркиваю: трапеза проходила в тёплой, дружеской обстановке.

— Давай приступать к переговорам, — опять первой начала торговка.

— Валяй, — дёрнул плечом мясник, — ежели тебе так приспичило.

— Исходный — и он же заключительный — пункт переговоров — один-единственный: кран — наш.

Мясник уставился в пространство, словно про себя взвешивая услышанное, а затем принял решение:

— По-моему, основой переговоров может служить один-единственный принцип: кран остаётся за нами.

— Значит, мы зашли в тупик.

— Верно. Куда зашли, там и находимся. В тупике.

Договаривающиеся стороны умолкли, готовясь к третьему раунду, каковой и начался вскоре, причём на самом высоком уровне.

— Если вы не пойдёте на уступки, мы пустим в ход молоконасос.

— Если вы не уступите, мы применим костемёт.

— Тогда всем нам крышка.

— Крышка, да ещё и закрытая наглухо.

— Похоже, этого не избежать… если мясники не опомнятся.

— Если в торговках не возобладает здравый смысл.

С мудрой прозорливостью, в полном согласии оба кивали головой, тем самым принимая — и даже одобряя — факт неизбежной гибели.

— Лично я сделала всё, что могла, — подвела итог Кочерыжка.

— Я тоже сделал всё от меня зависящее, — поддакнул мясник.

Взаимопонимание было достигнуто. Завершился третий этап переговоров.

— Вынуждена распрощаться, — сказала торговка, — надо проследить за бригадой, что будет обслуживать молоконасос.

— А я должен заняться костемётом.

— Ох-хо-хо, — вздохнула Кочерыжка, — снизу молоко, сверху кости…

— Что поделаешь? — сокрушённо покачал головой Мясной Соус.

С тем оба повернулись друг к другу спинами. Жребий брошен, участь рынка решена.

— У меня есть предложение, — раздался чей-то голос.

Договаривающиеся стороны вздрогнули и обернулись.

На столе стоял профессор Минорка, позади него тётушка Тереза в лиловой, как аббатская мантия, шляпе, Дорка с флейтой и добрая фея с нервным тиком на глазу.

— Это чучело сбежало из-под прицела моего расстрельного взвода! — рванулась Кочерыжка к профессору.

— Этот подрывной элемент пытался подорвать боевой дух моих мясников! — замахнулся для удара Мясной Соус.

— Стойте! — собрал всё своё мужество профессор Минорка, стараясь скрыть предательскую дрожь в голосе. — Я прибыл к вам в качестве посланца мира, и моя персона неприкосновенна. — Он строго стукнул когтями по столу. — Прошу внимания! Смысл моего предложения вкратце сводится к следующему. — Он сделал глубокий вдох, вскинул голову и с трогательной радостью продолжил: — Надо поделить кран между обоими лагерями. Один день краном пользуются мясники, другой день — торговки. А молоконасос и костемёт зарыть поглубже, как топор войны. Что скажете? — Фёдор торжествующе огляделся вокруг с гордостью изобретателя пороха.

— Вздор, — отмахнулась торговка, — дохлый номер.

— Этот номер не пройдёт, — поддержал её мясник. — И вообще, чего ты лезешь не в своё дело, которое мы к тому же детально обсудили и пришли к обоюдному согласию.

Ильза Кочерыжка и Мясной Соус обменялись дружескими улыбками.

— Как это… как это… — захлёбывался в отчаянии профессор. — Прошу, умоляю зарыть оружие массового уничтожения.

— Слишком хлопотно, — не соглашался мясник.

— Да и времени отняло бы немало, — поддержала его Ильза.

Они вновь развернулись спиной друг к другу.

— Прикажете понять вас так, что моё предложение провалилось? — профессор готов был расплакаться.

— Так, именно так, — главари даже не обернулись.

— Всё погибло, — простонал вконец сражённый Минорка.

А заклятые недруги, совместными усилиями отведя неожиданную напасть, с чистой совестью и в полном взаимопонимании отправились к своим молоконасосам и костемётам. Вернее, хотели отправиться, однако не сделали ни шагу. Некая сверхъестественная сила удержала их. Силу воплощала в себе тётушка Тереза: схватив за шею правой рукой Ильзу, а левой — мясника, она принялась безжалостно трясти их. Главарям и пикнуть не удавалось. На груди Мясного Соуса колыхалась Крестцовая Кость, позвякивал кочерыжкин Орден Мухобойки, но сами обладатели высших наград молчали как жареные караси. Чего нельзя было сказать о тётушке Терезе.

— Значит, отказываетесь зарыть молокомёт и костенасос, или как там они называются, эти ваши игрушки? В таком случае я вас самих урою! Связывать ни в чём не повинных людей, топить в молоке, расстреливать — это пожалуйста? Душить, резать, убивать — можно, а вот зарыть насос — не смей! Ну, погодите, научу я вас по струнке ходить. Будете у меня как шёлковые!

— Давай, тётя Тереза! — восторженно кричала Дорка. — Всыпь им по первое число! — Девочка не переставая и что есть силы колотила флейтой по торговкиной руке, тянущейся к метательному огурцу устрашающих размеров. Тем часом физиономия полузадушенной Ильзы приятно синела.

Эмилия взяла в работу мясника, с задорным смехом выкручивая нос бравого военачальника. Давно у феи не было столь безоблачного светлого настроения.

— Это тебе за моё дёргающееся веко! Это — за помятое крыло! — последовал очередной выворот. — А это получай за мои вконец расшатанные нервы! — заливалась она смехом. Поведение, конечно, недостойное доброй феи, но ведь настрадавшуюся Эмилию можно было понять. Мясник даже не пытался возражать, лишь скромно, молча лиловел на глазах. А молчание, как известно, знак согласия.

Профессор Минорка в растерянности топтался по столу переговоров.

— Будучи приверженцем мира, я в принципе возражаю против всяких норм насилия, — рассуждал он вполголоса, — но всё же… — и вдруг с хриплым квохтаньем принялся подпрыгивать и скандировать, как болельщик на стадионе: — Бей, бей, не жалей! Всыпь ему перца на хвост! Шай-бу, тё-тя! Шай-бу, Те-ре-за!

Тётушке не надо было говорить дважды. Решив повторить удачно испытанный приём, она вознамерилась расплющить Кочерыжку и мясника об рыночную булыжную мостовую. Сказано — сделано, и, как положено в предвкушении большой и трудной работы, тётушка закатала рукава и потёрла руки.

Лучше бы ей этого не делать! Ведь перед тем пришлось выпустить шеи недругов. Торговка и мясник, почувствовав, что хватка ослабла, тотчас подняли крик:

— Караул, помогите!

— Мясники! Торговки! Все сюда!

По тревоге поднялись вояки из обоих лагерей. Сперва они набросились было друг на дружку, но вожаки выразительными жестами указывали на тётушку Терезу, всё ещё потирающую руки.

Постепенно даже тугодумы сообразили, в чём заключается их боевая задача, но это смекнул и профессор Минорка.

— Бежим! — вскричал он. — Спасай кто что может: кто — шкуру, кто — пух, кто — перья!

Тётушка Тереза опомнилась, сунула под мышку курицу, схватила за руку Дорку и помчалась со всех ног. Впереди неслась добрая фея, высоко задрав свою юбочку и не переставая визжать. Этот визг раздражал тётушку Терезу, даже несмотря на чрезвычайные обстоятельства.

За ними по пятам с топотом рвались в бой непримиримые враги, в данный момент совместными усилиями гнавшиеся за беглецами. «Поразительно! — подумал вечно склонный к философствованию Минорка. — Сейчас им всё же удалось примириться».

Друзья бежали, не чуя под собою ног, но знали: всего лишь вопрос времени, когда их настигнут преследователи. Надежды нет, думала тётушка Тереза, а поскольку беда никогда не приходит одна, почтенная матрона споткнулась и упала. При падении она нечаянно толкнула Эмилию, и та с истошным воплем растянулась плашмя. Тётушка плюхнулась наземь, Дорка — ей на колени, а на колени Дорке — Фёдор. Они сидели, пытаясь отдышаться, и понимали, что спасенья нет.

Окаменев от сознания полного своего бессилия, они ждали конца.

И тут тётушка Тереза вскричала:

— Мало того, что настал наш последний час, так меня ещё снизу колет что-то! — С этими словами она сердито выдернула из-под себя… метёлку из белых перьев. Тётушка не успела сообразить, что именно она держит в руке, как их настигла погоня.

Эмилия взвизгнула так пронзительно, как ей не удавалось прежде.

Профессор Минорка кудахтал и бил крыльями.

Дорка, защищаясь, подняла флейту над головой.

Тётушка Тереза отчаянно лупила нападающих перьевой метёлкой, затем, грозно взмахнув ею, крутанула над головой и прогремела:

— Ах ты, будь оно неладно! Стоит ли из-за этого на стенку лезть?!

И в этот момент…

В этот момент…

Не знаю я, что делать с этими моментами! Искренне сожалею, но…

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

тоже целиком и полностью выпадает.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Тётушка Тереза стояла у прилавка. Под мышкой у неё курица, рядом — племянница. Над прилавком в стройном, чётком ряду висели метёлки из перьев: от курочки рябы, чернушки, пеструшки, отливающие всеми оттенками сине-зелёно-жёлтых цветов. Единственную белую метёлку тётушка держала в руках и пыталась её сторговать.

— Да я согласен отдать её хоть даром, — сказал худенький продавец, сам лёгкий, как пушинка; под голубым халатом на спине какое-то вздутие — то ли небольшой горб, то ли спрятано что-то.

— Задаром?

— Да. Только вы должны пообещать, что не станете размахивать ею, тыкать, как указкой, никогда не выпустите её из рук и будете беречь пуще глаза.

— Обещаю, — самым серьёзным тоном произнесла тётушка Тереза и крепко стиснула ручку метёлки.

— От всей души желаю удачи, — вздохнул лёгкий, как пушинка, продавец.

Тётушка, девочка и торговец молча переглянулись, затем дружно перевели взгляд на курицу, а та, склонив голову набок, косилась на них.

Обменявшись взглядами, все четверо переключили своё внимание на рынок. Продавцы зазывали покупателей, торговки, как и положено, торговались, стараясь не слишком-то сбивать цену, Сласто Баста громогласно расхваливал свои безе и тянучки, а Сорока-младший, обрадовавшись возвращению матушки, сбежал из лавки «Аксессуары счастья».

Медный кран сверкал на солнце и по-прежнему подтекал: вода капала звонко и часто, как весенняя капель.

Тётушка схватила Дорку за руку, они распрощались с щуплым продавцом и отправились домой.

Через пять минут тётушка Тереза бережно опустила курицу на пол балкона, а Дорка исчезла в кухне и вернулась с полными пригоршнями кукурузных зёрен. Рассыпала их по полу, и курица принялась клевать.

Тётушка сняла шляпу и тщательно поправила седеющий пучок. Раздобыла бечёвку и с помощью Дорки крепко-накрепко привязала к балконной решётке метёлку из белых перьев. И лишь потом обратилась к племяннице:

— Как там у нас, кукурузы хватает?

— Два пакета.

— Запасы кончаются, купим на рынке, — тётушка призадумалась. — От вчерашнего ужина осталось немного докторской колбаски, ею и пообедаем. Ты не против?

— Ещё у нас есть редиска.

— Вот и устроим пир горой! — тётушка задорно прищёлкнула пальцами, но тотчас посерьёзнела. — M-да… с таких харчей не больно-то округлишься. Ну ладно, не беда, — лицо её вновь просияло. — Завтра ужо сварю тебе бульончику… — взгляд её упал на курицу, и тётушка вспыхнула от смущения. — Приготовлю вкусный пёркёльт из говядины.

— А на десерт глазированный сырок, — воодушевилась Дорка.

— Договорились, — согласилась тётушка с несвойственной ей уступчивостью.

Обед был готов в два счёта. Хотя тётушка Тереза неукоснительно придерживалась правила обедать исключительно лишь за большим, орехового дерева столом, сидеть выпрямившись и прижав локти к бокам, однако на сей раз и словом не возразила, когда Дорка посреди трапезы вдруг ни с того ни с сего вылезла из-за стола и вышла на балкон. Более того, сама проследовала за племянницей.

Под окном два дюжих битюга тащили громоздкий жёлтый фургон на высоких колёсах с туго надутыми шинами. На боку этого невиданного сооружения красовалась выведенная огромными красными буквами надпись: «ЦИРК ЦИММЕРМАНА».

Правил лошадьми господин с кустистыми бровями и мечтательным взглядом, его седеющая шевелюра выбивалась из-под чёрного цилиндра.

Тётушка Тереза едва не подавилась редиской. Мечтательный взгляд господина скользнул по балкону, мужчина вскочил на ноги, сорвал с головы цилиндр и, описав им широкую дугу, отвесил низкий поклон.

Тётушка Тереза проглотила редиску, перегнулась через балконную решётку и произнесла:

— Циммерман, мошенник вы эдакий! Да как же вы посмели показаться мне на глаза?!

— Ах, дорогая Тереза, — с мягкой улыбкой отвечал седовласый господин. — Кто старое помянет… К тому же я исправился. Был бы счастлив, если бы вы пожаловали к нам на шестичасовое представление.

— В прошлый раз тоже с этого всё началось! Но больше вам не удастся подцепить меня на крючок, коварный искуситель!

Циммерман печально кивнул и вновь отвесил поклон.

— На всякий случай я оставлю в кассе контрамарку, — с надеждой в голосе произнёс он, и огромный жёлтый фургон скрылся за углом.

Тётушка, потупясь, поправляла седенький пучочек.

— И как назло, я была без шляпы, — пробормотала она. — Ну да ладно, не беда. Вечером надену гипюровую. Ту, что бирюзового цвета.

— Ура, в цирк пойдём! — Дорка раскраснелась от радости. Затем, покосившись на тётушку, добавила: — Но ведь, насколько мне известно, все наездники — сплошь обманщики и негодяи.

— Не ковыряй пластинку! — тотчас обрушилась на неё тётушка Тереза, хотя Дорка — излишне говорить — вовсе и не собиралась этого делать.

Внизу, на площади, жил своей суматошной жизнью рынок, у ног хозяек клевала кукурузные зёрна курица, а тётушка и племянница уписывали за обе щёки бутерброды с докторской колбасой и с редиской вприкуску.

Над рынком ветер колыхал привязанную к балконной решётке метёлку из белых перьев.

Кто на свете всех умнее, всех отважней и добрее?

Ни за что не догадались бы, не прочтя очередную повесть-сказку замечательного венгерского писателя Пала Бекеша, имя которого уже известно читателю по книгам «Горе-волшебник», «Мудрый исправитель недостатков», «Победитель страха» и рассказам про Барсука. На сей раз мы опять встретились с необычным героем. Доктор философских наук, профессор Фёдор Минорка, рассудительность, ум и эрудиция которого способны вызвать восхищение, кроме того обладает и множеством других достоинств. Правда, принадлежит он к… птичьему племени. Да-да, Фёдор Минорка — курица, к тому же с несчастливой судьбой. Судите сами, каково жить на свете, если родители спят и видят обзавестись сыночком, а ты вылупляешься из яйца девочкой, то есть не петушком, а курочкой? Как это случается и в семьях людей, разочарованные родители дают своему детищу мужское имя и соответствующее воспитание, и в дальнейшем незадачливый Фёдор вынужден исправлять ошибку природы и доказывать свое высокое предназначение: в школе учиться лучше всех, в университете добиваться исключительных успехов и в научной деятельности — естественно, в области курологии — не знать себе равных в мире. Профессор Минорка, даром что мал и слаб, знает себе цену, и чувства собственного достоинства ему не занимать, но… Ни для никого не секрет, какая участь уготована курице, которую — несмотря на все её научные заслуги — продают на базаре наравне со всеми пеструшками, хохлатками, несушками. Вот и наш почтенный профессор, доктор курологии, едва не угодил в беду, как кур в ощип. Обстоятельства складывались крайне неблагоприятно, и не только для Фёдора Минорки, но и для тех, с кем его свела судьба: с доброй феей Эмилией, девочкой Доркой и её родственницей, тётушкой Терезой. На базаре разразилась очередная схватка между мясниками и торговками из овощных рядов, об исходе которой страшно и думать, тем более поразительны безоглядная храбрость и находчивость, проявленные нашим героем, выходцем из совсем не героического рода домашней птицы. «Вот вам и курица!» — ахнули опекаемые профессором Миноркой фея и девочка с тётушкой. Немало удивился и читатель, отчего-то издавна привыкший относиться с пренебрежением к этому виду пернатых. Много лишнего наговариваем мы на бедных кур, одни образные выражения чего стоят: «куриные мозги», «слепая курица», «нацарапала как курица лапой»… А может, стоит, стряхнув с глаз «куриную слепоту», иной раз взглянуть на мир и с точки зрения другого живого существа?

Впрочем, вдумчивому читателю автор предлагает задуматься и над другими, более заковыристыми вопросами. Например, о превратностях судьбы, о личном счастье. Тема любви намечена писателем очень деликатно, к тому же обильно сдобрена юмором и даже сарказмом, поэтому, кажется, и не стоит воспринимать ее всерьёз. Однако не случайно завязка и концовка повествования состыкованы напрямую: нелепая, вздорная старуха шляпница и владелец цирка шапито пронесли своё чувство через всю жизнь и счастливы этим, хотя Пал Бекеш недвусмысленно дает понять, что идиллического совместного существования для них не предвидится.

Тем не менее, и бурные происшествия на рынке, виновницей которых невольно стала тётушка Тереза, равно как и неожиданная встреча — спустя долгие десятилетия — с обаятельным цирковым наездником перевернули её душу, многому научили её и многое изменили в её взглядах. Даже к пресловутому вопросу об отношениях «отцов и детей» и к своей любимой племяннице Дорке она, конечно же, теперь станет терпимее и снисходительней. Ведь диалог на равных у них уже состоялся.

Какая сказка обходится без чудес, кто из нас не мечтает о чуде, которое изменило бы нашу жизнь (а то и нас самих), решило бы за нас наши проблемы, кажущиеся неразрешимыми? Чудо — неотъемлемая составляющая любой сказки: спасение героев из безвыходной ситуации, вожделенный поворот к лучшему, а порой и торжество добра над злом происходит благодаря чуду. Хотя не зря ведь народная мудрость призывает надеяться на помощь свыше, но и самим не плошать. И вправду, огромные запасы внутренних душевных сил человека способны творить истинные чудеса — была бы поставленная цель благородной, во благо не только себе, но и другим.

В подходе к роли чудес в нашей жизни Пал Бекеш использует интересный, оригинальный ракурс, поставив вопрос так: а всегда ли нужны чудеса, с помощью которых мы мним переделать себя или других, изменить ситуацию, а то и весь окружающий мир? В одной из своих повестей-сказок («Мудрый исправитель недостатков») устами главного героя писатель даёт однозначный ответ на этот вопрос: чудесные перемены далеко не всегда бывают к лучшему и не всегда необходимы. Персонажи сказки, которую держит в руках читатель, тоже приходят к такому выводу. Иногда чудо может нарушить шаткое равновесие в отношениях между людьми, и требуется его повторить, чтобы восстановить прежний миропорядок. Здесь есть над чем подумать…

Но если читателю желательно отвлечься и развлечься — пожалуйста, сказочные приключения для того и существуют!

Татьяна Воронкина

Пал Бекеш

ГОРЕ-ВОЛШЕБНИК

Перевод Татьяны Воронкиной

Иллюстрации Кати Толстой

Для мл. шк. возраста

(маркировка: 6+)

Серия «Сказочный компас»

200 с., формат 165x215 мм

ISBN 978-5-904561-62-8

«Горе-волшебник» — это ставшая классикой остроумная, живая, оригинальная сказка венгерского писателя Пала Бекеша. История о волшебнике Жужике Шуршалкине появилась задолго до всемирно известного Гарри Поттера. Она не обрела той популярности — в силу редкости языка, но достойна встать на полке рядом с классиками мировой литературы.

Жужик Шуршалкин окончил школу волшебников и получил распределение на работу в Районное управление волшебства и колдовства — на окраине Будапешта, застроенной скучными многоэтажками, в которых до его появления сказки не водились и не происходило никаких необычайных событий. Именно там Жужик встречает Илюшу-Кирюшу: он живет в блочном доме, ходит в первый класс, стесняется имени, которое ему дали родители, и совсем не верит в чудеса… Юному волшебнику Жужику приходится как следует покопаться в «Справочнике для магов» для поиска нужных заклинаний, отправиться в путешествие, спасти принцессу и встретить множество неожиданных препятствий, чтобы Илюша-Кирюша все-таки поверил в то, что сказка существует.

Пал Бекеш

ПОБЕДИТЕЛЬ СТРАХА

Перевод Татьяны Воронкиной

Иллюстрации Кати Толстой

Для мл. и сред. шк. возраста (маркировка: 6+)

Серия «Сказочный компас»

152 с., формат 165x215 мм

ISBN 978-5-904561-99-4

«Добро всегда побеждает зло» — этот правило действует ровно до тех пор, пока в него веришь. А когда начинают закрадываться сомнения, в душе поселяется страх. «Мир принадлежит чудовищам» — самое страшное, что доводилось слышать обитателям Рощи. Их дом, полный приятных шорохов, тихих шелестов и пения птиц, заполонили ужасные существа. Порой без «Малого определителя чудовищ» даже сложно классифицировать этих страшил. Кажется, что проще самим стать одними из этих монстров…

Как же Уборщику, Пылемету и Чутьчутику спастись? Их осталось всего трое: Странник давно покинул свой дом, а Трусишка забился в самый дальний угол комода и не показывается уже несколько лет. Но помощь приходит оттуда, откуда ее не ждешь. Чистое сердце и сообразительность — совсем не то, что ожидают чудовища от того, кто решил наконец вступить в их ряды.

Пал Бекеш, известный русскому читателю своими книгами «Мудрый Исправитель Недостатков», «Горе-волшебник» и «Сокровища на улице Сына Белой Лошади», в «Победителе страха» подчеркивает: «Чудовищем стать проще простого. Труднее — не превратиться в чудовище!»

Пал Бекеш

МУДРЫЙ ИСПРАВИТЕЛЬ НЕДОСТАТКОВ

Перевод Татьяны Воронкиной

Иллюстрации Шайдика Ференца

Для мл. шк. возраста

(маркировка: 6+)

Серия «Сказочный компас»

136 с., формат 165x215 мм

ISBN 978-5-904561-65-9

Что случилось? Вы недовольны собой? Вам не хватает мужества, быстрых ног или крепких мышц? Тогда занимайте очередь! Есть на свете мастер-волшебник, который умеет восполнять недостающее.

Вот и Будильник, Веник и Дырка отправляются к Мудрому Мастеру, чтобы исправить свои недостатки и обрести уверенность в себе. Но ведь часто обделенность в чем-либо одном возмещается другим: в заурядном человеке вдруг пробуждаются способности и таланты, робкий и слабосильный порой совершает храбрые поступки. С кем из нас такого не случается? Даже недостатки могут обернуться достоинствами!

«Мудрый Исправитель Недостатков» — замечательная повесть-сказка венгерского писателя Пала Бекеша (1956–2010). Сказка, полная увлекательных событий, игры слов и настоящей мудрости.

Пал Бекеш

БАРСУК С НАШЕГО ДВОРА

Перевод Татьяны Воронкиной

Иллюстрации Светланы Коротковой

Для мл. шк. возраста

(маркировка: 6+)

Серия «Сказочный компас»

80 с., формат 165x215 мм

ISBN 978-5-905876-48-6

«Барсук с нашего двора» — уже пятая книга классика венгерской детской литературы, удивительного сказочника Пала Бекеша, выпущенная в России.

Читатели уже имели возможность познакомиться с такой яркой личностью, как барсук на пенсии Михейскорняжкин, — в книжке-картинке «Сокровища на улице Сына Белой Лошади» с иллюстрациями Левенте Сабо. Её изысканное оформление наверняка запомнилось и взрослым, и детям, а издание всех семи сказок с иллюстрациями Светланы Коротковой не уступает своему венгерскому предшественнику. Теперь читатели смогут продолжить знакомство с мудрым Михейскорняжкиным, а заодно и встретиться с другими барсуками, также заслуживающими внимания: красивыми и безобразными, с гладкой шубкой и неопрятными, весёлыми и мрачными, домоседами и непоседами… Барсуки придут на помощь лишившемуся ключа от квартиры ребёнку и дереву, которое ни с того ни с сего велено спилить. Найдутся среди барсуков умельцы, способные вызывать дождь, когда земля изнывает от зноя и засухи. Барсуки защитят от грозного льва любимую енотиху и рассудят спор с лисами с присущей им справедливостью. Кажется, всем барсучьим талантам в остроумной книжке Бекеша нашлось место, не так ли?

Тётушка Тереза обвела племянницу взглядом.

— Худющая ты, прямо страх смотреть, — пришла она к заключению. — Воображаю, что скажут родители, если я в таком виде верну им тебя в конце лета. — Брови её мрачно сдвинулись. — Пора кончать с сухомяткой, никаких колбас-сарделек. К вечеру сварю тебе крепкий куриный бульон, завтра угощу отварной курятиной под соусом с майораном. Раскормлю как следует, ты у меня округлишься. Договорились?

— Договорились, — усердно закивала девочка, будто и впрямь самым заветным ее желанием было, на радость тётушке, сей момент округлиться как колобок.

— Тогда, не откладывая в долгий ящик, прямо сейчас и отправимся на рынок, за самой наилучшей, откормленной курочкой. Вот только шляпку подходящую выберу, не выходить же на люди в чём попало…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Пал Бекеш
ЗВЁЗДНЫЙ ЧАС ПРОФЕССОРА МИНОРКИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Кто на свете всех умнее, всех отважней и добрее?