Илона Волынская, Кирилл Кащеев

Фабрика мертвецов

© И. Волынская, К. Кащеев, текст, 2022

© Макет, оформление. ООО «РОСМЭН», 2022

* * *

Пролог

Сумерки в степи

Шшшарк – шмяк! Шшарк – шмяк!

Комья земли взлетали над кромкой берега и звучно шмякались на громоздящуюся у самого края изрядную кучу.

Человек остановился, посмотрел на уже клонящееся к закату солнце и снова принялся рыть. Лопата по самый черенок вгрызлась в береговой склон, вываливая прямо на сапоги толстый, влажный пласт красноватой земли. Мужчина воткнул лопату в склон, нагнулся и принялся разминать эту землю в руках, внимательно рассматривая комки на ладони.

– Ну во-от! – удовлетворенно прогудел он. – Я же говорил, что найду! «Нету, нету…» – Он явно передразнил кого-то. – Искать надо уметь… а не сразу жалобы слать. Тоже мне, жалобщик! Еще извиняться колбасника заставлю, всенепременно! – Мужчина покивал сам себе, снял картуз с лаковым козырьком, по-простецки утер лицо рукавом косоворотки.

Шлеп!

Ком земли шмякнулся ему прямиком на темечко.

Человек замер в растерянности, медленно поднял руку, пощупал… пальцы влезли в противное и мокрое, размазывая землю по коротко стриженным волосам. Выругался и принялся оттирать голову не первой свежести платком. Отряхнулся и потянулся за лопатой…

Шлеп!

Прилетевший из-за кромки берега новый ком угодил ему в спину.

– Хи-хи! – в застоявшемся летнем воздухе тихо прошелестел смех.

– Это кто там озорует? – выпрямляясь, рявкнул человек. – Ужо я вас! – И, опираясь на лопату, полез по склону наверх.

Лопата легла на край берега, следом выбрался ее хозяин. Отряхнул ладони, огляделся… Темно-красное закатное солнце расчертило поросшую жухлой травой степь кровавыми полосами. В сгустившихся черных тенях, тесно-тесно прижавшись друг к дружке, застыли двое ребятишек, мальчик и девочка лет десяти.

– Ваша работа? – отряхивая испачканную косоворотку, вопросил человек – хотел грозно, но вышло скорее добродушно, в уголках рта дрогнул смех. – Давно батька ремня не прописывал? Глядите у меня, буду вам заместо отца родного! – Демонстративно берясь за пряжку ремня, он шагнул к детишкам.

Мир дрогнул. Багровые полосы заката разлились, словно где-то там, наверху, из перехваченного ножом горла хлынула кровь, захлестывая землю. Мужчина испуганно зажмурился… а когда открыл глаза, детишки, все так же прижавшись друг к другу и сдвинув головы, точно шептались на ходу, убегали прочь.

– Эй! – Человек невольно шагнул следом за ними. Всыпать шутникам уже не хотелось, его охватила смутная тревога. – Куда вы, дети? – Он опять шагнул за детишками… и остановился как вкопанный.

Дети не бежали, они скользили, плавно, точно их нес пробежавший над степью ветерок. Ярко-синие метелки степного шалфея не качались, когда за них цеплялись полы длиннющих домотканых рубах. Детишки медленно перетекали из багровых полос заката в черные тени, и, постепенно разгораясь, их окутывал серебристый ореол.

Человек судорожно, рывком сделал еще шаг – будто его дернули за невидимую веревку. Лицо его стремительно бледнело, словно лоб и щеки осыпали мелом. Снова рывок – нога зависла на полушаге, и со стороны могло показаться, что человек отчаянно боролся с собой. Крупная капля пота прокатилась по виску, повисла и упала на землю. Мужчина выгнулся назад, будто стараясь растянуть захвативший его незримый аркан, и – банг! – что-то неслышно лопнуло, и он с размаху сел в пожухшую траву. С хриплым вздохом вскочил, повернулся и ринулся прочь – бежать, бежать, подальше отсюда…

Мальчик и девочка стояли у него за спиной.

Прижавшись голова к голове, они пристально и неотрывно глядели на него сквозь зашитые суровой ниткой веки. От этого слепого взгляда из груди мужчины вырвался стон. Лунное сияние вокруг детишек разгоралось все ярче, его сполохи тянулись к человеку, как щупальца невиданной твари. Леденящий холод дохнул в лицо, человек отчаянно закричал… Безумный, туманящий голову ужас точно стегнул его по ногам, заставляя прыгнуть в сторону.

– Нет-нет-нет! Оставьте меня! Убирайтесь! Не-ет!

Он побежал, упал, вскочил снова и, завывая от ужаса, ринулся прочь, обратно, к берегу и узкой ленте реки.

– Пошел дядя покопать… – прошелестел над степью призрачный детский голосок.

Ногу болезненно дернуло, будто она вдруг угодила в скрытый капкан, и человек с размаху рухнул в пыльную степную траву. Яростно рванулся – и заорал, пронзительно и страшно, перекрывая стрекотание проснувшихся в сумерках цикад.

На щиколотке его сжимались пальцы. Рука торчала из земли, а сами пальцы были белыми, голыми… костяными. Медленно, точно наслаждаясь мучениями жертвы, они сжимались все плотнее, сильнее… И выросшие на кончиках пальцев когти вспороли сапог.

– Песка-глины поискать… – подхватил второй детский голосок.

Слова считалочки гуляли над степью, сливаясь с нарастающим воем ветра.

– Не-ет!

Человек отчаянно бил второй, свободной ногой. Хрясь! Хрясь! Хрясь! Толстый каблук сапога молотил по косточкам скелета, пальцы ломались один за другим, но не разжимали хватку. Наконец большой палец с хрустом отвалился, мужчина рванулся еще и выдернул ногу из сапога. Подвывая, он на четвереньках устремился к брошенной у берега лопате.

– Мертвячок вдруг вылезает… – хором прошелестели детские голоса.

Земля вспучилась, сквозь нее, как сквозь толстое покрывало, проступили контуры рук, ног, головы… Потом земля осыпалась, и голый пожелтевший скелет сел в неглубокой яме. Поднялся, пощелкивая суставами, и ринулся в погоню за живым.

Человек обернулся, заверещал и с удвоенной скоростью кинулся к лопате. Скелет на миг припал к земле, а затем прыгнул, вытянувшись в струнку, как выпрыгивающая на берег рыбина.

– Ннна!

Лопата вонзилась скелету меж ребер. Позвонок переломился от удара, скелет распался на две части. Цепляясь уцелевшей пятерней за траву, верхняя часть поползла к жертве.

– Нна, нна, нна! – Человек отчаянно молотил лопатой, разнося в крошево хрупкие древние кости. – Отстаньте от меня, отстаньте! – Он попытался бежать, но пострадавшая нога подломилась.

Мужчина зарычал от боли, отчаяния, ярости, оглянулся на замерших невдалеке лунных детишек и упорно заковылял прочь, не выпуская лопаты из рук.

– Мертвячок вдруг вылезает, дядю за ноги хватает… – зашептали голоса.

С придушенным рыком человек метнулся в сторону, и вылетевшая из земли иссушенная, как у мумии, черная пятерня схватила воздух. Земля вскипела, и из нее один за другим полезли мертвецы: и голые скелеты, и туго обтянутые высохшей черной кожей останки, и даже почти свежие трупы с объеденными червями лицами.

– Врешь, не возьмешь! – Мужчина закрутил лопату над головой. Заточенное полотно смахнуло ближайшей черной мумии голову, и та покатилась по пыльной траве, подпрыгивая на кротовинах, как мяч. Выпад вперед – острый край рубанул мертвяка по глазам. Сорванная с лица кожа повисла, мертвяк закружился, точно враз перестав видеть. – Всех порешу! – со сдавленным ревом человек кинулся на заступившего ему дорогу мертвяка, со свистом кроя воздух своим оружием. – Нна! – Лопата с влажным чавканьем вонзилась в грудь полуразложившегося трупа и застряла, зацепившись за ребро. – Нет! – Человек отчаянно рванул…

Раздутые, изъеденные червями пальцы стиснули черенок, и мертвец завалился на спину, выдирая лопату из рук человека.

– А-а-а!

На плечах мужчины повис скелет, сомкнул когтистые лапы на его шее, и… что-то вспыхнуло на груди под рубахой!

У скелета дернулась челюсть, точно он зашелся в немом крике. Остов свалился с плеч живого и вспыхнул чадным, вонючим костром. Кости его стремительно чернели.

– Ага! – заорал человек, выхватывая из-за ворота серебряный крестик. – На тебе, на! – Крестик ткнулся в оскаленные зубы мертвяка, и тот с воем отвалился в сторону – голова его курилась черным дымом. – На! На! – Мужчина принялся отчаянно махать крестом во все стороны, потом рванулся, проскакивая меж ринувшимися к нему с двух сторон покойниками…

Прыгнувшая ему на грудь крохотная мертвая девочка была похожа на клубок спутанной шерсти – пересыпанные землей длинные, когда-то невероятно густые волосы стояли дыбом, ободранный ветхий саван развевался лохмотьями. Девчонка врезалась обеими ногами ему в живот и, вцепившись в крест ручонками, дико взвыла. Дымное черное пламя покатилось по рукам, струйками побежало по плечам, перескочило на грудь, охватило волосы… Но пальцы девчонка не разжала, и ветхий гайтан креста с треском лопнул! Мертвячка отлетела в сторону, вспыхнула черным костром, а человек кубарем полетел вниз, по каменистому склону, к реке.

– Река… вода… не пройдете… нет…

Мужчина приподнялся на дрожащих руках – вокруг него все кружилось: каменистый берег, багровый в красках затухающего заката, зеленые островки травы, узкая лента реки вертелись, меняясь местами. Над гребнем берегового склона возник скелет, и человек с протяжным стоном поднялся на ноги. Ему казалось, что он бежит, но на самом деле он брел, пошатываясь. Шаг… второй… третий… Холод охватил его, в голове прояснилось; мужчина понял, что стоит по грудь в воде, и хрипло счастливо расхохотался.

– Вода… проточная вода… спасе-е-ен! – заорал он, попытался обернуться, чтоб ткнуть в сторону берега мослатым кукишем.

Вода взбурлила. Пробивая слой зеленой ряски, из глубины поднялась голова. Словно пучок водорослей, длинные волосы поплыли, извиваясь, по черной воде, и из реки поднялось раздутое лицо утопленницы. Из черной пасти выметнулись кривые длинные клыки… и тяжело, как громадная щука, утопленница взмыла над водой и кинулась человеку на шею.

Дно под ногами оборвалось яминой, и человек ухнул в глубину. Еще миг он видел над головой тонкую, прозрачную пленку воды, залитую алой кровью заката. Мелькнули покрытые пузырьками плечи и грудь, белая рука с загнутыми когтями…

В груди у мужчины словно что-то взорвалось, и перед глазами все померкло.

Вода вскипела и стихла.

– Чавк-чавк, ой-ой-ой, умирает дядя мой… – Замершие на обрывистом берегу детишки медленно, не отстраняя тесно сдвинутых голов, повернулись и заскользили прочь. Кружащее вокруг них лунное сияние на миг озарило степь и начало затухать, удаляясь.

Вода колыхнулась снова. Раз… другой… третий…

Человек брел к берегу, ступая медленно и размеренно, как автомат. Остановился у самой кромки воды. Стряхнул налипшие водоросли. Поднял руки – рывками, будто марионетка неопытного кукольника. Растопыренными ладонями пригладил волосы и зашагал прочь от реки, в ту же сторону, куда отправились и странные дети. Шаг его был размерен, как на променаде по бульвару, глаза смотрели прямо. Ярко-зеленая муха с негромким жужжанием сделала круг и уселась ему на глаз. Человек продолжал идти, все так же ровно глядя перед собой.

Глава 1

В гостях у бабушки

– Бабушка!

– Здравствуй, мальчик мой! – Княгиня протянула обе руки вскочившему ей навстречу юноше. – Как же тебе идет форма! – Надушенной рукой она коснулась обшлага его тужурки с эмблемой яхт-клуба. – И жилет отличный! Ах ты юный франт! – Она погрозила внуку пальцем и легким движением велела горничной их покинуть. Сама потянулась к пузатому чайнику и налила в широкую чашку пахнущий малиной и мятой чай. – Угощайся, душа моя. Моя Марьяна нынче новый сбор составила. Говорит, для меня, старухи, весьма полезный.

– Бабушка, если уж изволите кокетничать, делайте это сообразно возрасту: офицерам головы кружите, статских меж собой стравливайте… А то… «старуха»! – Юноша покачал головой. – «Цветы последние милей роскошных первенцев полей».

– Умеешь ты, Митенька, сказать приятное… старухе. – Княгиня по-девчоночьи хмыкнула, бросив на внука быстрый насмешливый взгляд. – Только Сашу Пушкина не цитируй. Осознание, что ветреный юноша, которого ты шлепала веером по рукам, теперь портрет в учебниках словесности, не позволяет чувствовать себя молодой.

– Я вовсе не из учебника… – смущенно пробормотал юноша. – Право же, когда я говорю, что вы моя бабушка, мне не верят!

Бабушка и впрямь смотрелась много моложе истинного возраста – в ее черных косах не было ни единого седого волоска, а темные южные очи не утратили блеска. Лишь известность ее в петербургском обществе не позволяла скрыть, что рождение старшей княгини Белозерской, в девичестве Орбелиани, из Кровных Потомков Квириа Справедливого, Предводителя Волков[1], приходится еще на прошлое столетие. Митя не стал уточнять, что не верят по иной причине: чтоб у сынка полицейского сыщика в бабушках – кровная княгиня Белозерская? Но он еще не обезумел признаваться бабушке в таком, и без того комплимент не удался.

– Дамский угодник… Боюсь думать, скольких ты покоришь, когда повзрослеешь! – улыбнулась княгиня и посерьезнела. – Увы, но порадовать тебя нечем.

Чашка в пальцах Мити дрогнула, и он торопливо поставил ее на блюдце.

– Я говорила с твоим дядей… неоднократно! Я требовала, чтобы тебе позволили остаться со мной в Петербурге! Ты мог бы вступить в Пажеский корпус: уж моему внуку не откажут в приеме!

Митя стиснул подлокотники кресла: взять-то его возьмут, а вот потом припомнят и изъяны в происхождении, и последнюю… выходку, да-да, выходку отца! По сравнению с Пажеским даже ожидающая его участь на миг показалась не такой ужасной.

– Можно и не в Пажеский, хотя это сразу представление ко двору… – словно тоже подумав, каково придется ее внуку, нехотя кивнула княгиня. – В Александровский лицей, на худой конец… по стопам Сашеньки Пушкина… У меня сердце кровью обливается, когда я думаю, скольких возможностей ты лишаешься! Потому что мой сын мне отказал! Наотрез! Твой дядя стал просто невыносим! – Она посмотрела на Митю возмущенно, будто именно внук был виновен в вопиющем дядюшкином неповиновении. – Он заявил, что не должно разлучать вашу семью! Будто мы тебе не семья!

– Что еще дядя сказал? – Митя сцепил пальцы в замок. Когда надежды рушатся окончательно и бесповоротно, удержать дрожь в руках почти невозможно. Но необходимо, если ты, конечно, светский человек.

– Мальчишескую ерунду: что ты должен возмужать, взять на себя ответственность… Будто взрослость и мужественность заменят придворную карьеру! Что твой отец нуждается в поддержке. Сильные мужчины должны сами себя поддерживать, а не искать опоры в сыне неполных шестнадцати лет! А твой отец, несомненно, силен… – Только что кипевшая негодованием княгиня вдруг покачала головой, точно в восхищении и недоумении разом. – Надо же… Поймать на краже, и кого – великого князя! И не побоялся же обвинить… Несчастный адъютантик, на которого все свалить пытались, должен вечно за твоего отца Бога молить. Уж он-то не великий князь, ссылкой в Туркестан бы не отделался.

Да пусть бы адъютанта великого князя Николая Константиновича, великого князя Крови Даждьбожьей, лишили чести и дворянства, отправили на каторгу, в Сибирь, под расстрел… За покражу изумрудов с иконы великой княгини могли… Не все ли равно? Адъютанта отец спас! А своего сына погубил!

– Я все же пойду по стопам Александра Сергеевича – не в лицей, так в южную ссылку! – Надо улыбнуться, и голос побеспечнее, но… непослушные губы ни в какую не желали складываться в улыбку.

– Эта Екатеринославская губерния наверняка не так уж плоха. Хотя Сашенька не чаял, как убраться, только две недели и продержался – грязь, скука… Ах, опять я не то говорю! Это ж с полвека назад было, наверняка с тех пор все изменилось! – явно не веря собственным словам, княгиня жалостливо посмотрела на внука.

– Что я там стану делать?! – окончательно теряя самообладание под этим взглядом, вскричал Митя. – Отец – провинциальных карманников отлавливать, ему для счастья и того довольно! А я? Ни общества, ни хорошего портного… Ничего! Но как отец мог! Ведь можно же было по-другому разрешить дело, чтоб Его Величество остался доволен…

– Дмитрий, успокойся! – Голос княгини вдруг построжел. – Не мог же твой отец позволить осудить невинного?

Митя принялся рассматривать собственные колени, пряча лицо от взгляда бабушки. Он отлично знал, что говорить можно… и чего нельзя. Например, что ему безразлично, кого бы осудили, а кого оправдали, лишь бы остаться в Петербурге! У всех отцы как отцы: и состоянием не обделены, и двором приняты… и только у батюшки знакомство с августейшей фамилией привело к аресту двоюродного брата государя-императора.

– Конечно, не мог, – принужденно пробормотал он. Поднял голову и состроил умоляюще-трогательное детское выражение, которое всегда умиляло пожилых дам. – Поговорили бы вы с отцом? Он вас так уважает.

– Я с твоим отцом никогда не была близка. – Княгиня смутилась. – Все же я была против его брака с твоей матерью. Для Кровной Княжны Белозерской личный дворянин Меркулов…

«Так уж и скажите, бабушка, – сын городового, выслуживший дворянство!» – зло подумал Митя.

– …Изрядный мезальянс. Но я была неправа и вовсе не стесняюсь сие признать! Дочь, Царство ей Небесное, получила даже больше, чем мы надеялись. А мне подарили прекрасного внука! – И потянувшаяся через чайный столик княгиня растрепала Мите тщательно уложенные поутру волосы.

Тот покорно терпел. Матери он не помнил совсем, но, судя по свадебному портрету, внешность ее заставляла желать большего, а годы – меньшего. Приданое было невелико, во всяком случае для избалованных питерских женихов, а Кровная Сила и того меньше, так что на родовой брак матушке рассчитывать не приходилось. Об этом не говорили вслух, но Митя ведь не деревенский увалень какой, сам понимал, что отец женился ради связей, необходимых для карьеры честолюбивого полицейского чиновника. Попросту согласился на сделку! Дело житейское, никто бы его не осудил… не крои он из себя невесть что! Осуждения невиновного он не мог допустить, ха!

– Боюсь, мне пора идти. Надо, знаете ли, собираться, раз уж ссылка неизбежна! – Митя бросил на бабушку полный отчужденности взгляд.

– Ты меня расстраиваешь, мальчик мой, – протянула княгиня. – Словно и не с родной бабкой прощаешься!

Чего она ожидала – что он будет разводить любезности, когда она его так подвела?

– Клянусь, я вытребую тебя к себе на следующее лето! Ты и оглянуться не успеешь!

«Ne serait-ce pas charmant?»[2] – как говаривает младший князь Волконский. Зимний сезон он проведет в этой… Тмутаракани, чтоб не сказать хуже? Благодарю покорно!

– Провинциальные барышни будут от тебя без ума! Станешь вывозить их кататься на Днепр – говорят, виды невероятные…

Лицо Мити оставалось холодным и невозмутимым: ему неинтересно, что за виды там, куда его ссылают без всякой вины.

– Уж бабушка позаботится, чтоб вам хватило и на лодку, и на конфеты! – Раздутый от ассигнаций толстый кожаный бумажник бабушка ловко сунула ему за обшлаг.

Его жизнь сломана, а она предлагает конфеток купить! Еще и не себе, а каким-то провинциальным дурам!

– Довольно уж дуться! Сменишь обстановку попутешествуешь…

От ярости стало горячо в груди: путешествовать – это выехать в Ниццу или в Баден-Баден, или, на худой конец, в Крым, а не в грязную дыру!

– Через годик вернешься…

Он умрет там за год!

– И отдадим тебя… хоть во флот! Будешь морским офицером, раз уж тебе так идет форма!

Во флот! Она даже не собирается протежировать его в гвардию! А еще говорит, что Белозерские – его семья! Надо уходить, сейчас же, немедленно, пока он не наговорил непоправимого, после чего от бабушки и малой протекции не дождешься!

– П-прощайте, бабушка! – выдавая стиснувшую горло злобу за волнение, прохрипел Митя. – Я… буду скучать!

– А уж я-то как буду! Храни тебя Бог, мальчик мой! Аннушка, проводи!

И он пошел к дверям, оставляя за спиной разбитые надежды и эту… подлую… старуху!

Но все же глянул через плечо, надеясь увидеть на ее лице хоть тень страдания. Но бабушка уже пила чай, с легким интересом поглядывая через высокое окно на пеструю толпу внизу, на улице.

Да она вовсе о нем не думает! У нее ведь есть внуки и получше, настоящие кровные Белозерские, а от полукровки, чей отец едва получил дворянство, можно и деньгами откупиться. Пожаловать рублик, как дедушке-городовому на Рождество жаловали.

Он вернется и швырнет бумажник ей в лицо…

И останется вовсе без ничего: и без покровительства, и без денег!

– Дмитрий Аркадьевич… Прошу.

Тихий голос заставил его очнуться. Оказалось, что он уже стоит под парадной лестницей бабушкиного особняка, а провожающая его горничная протягивает ему фуражку с гербом.

Митя решительно и зло нахлобучил фуражку, лишь на миг задержавшись у ростового зеркала. С мимолетным удовольствием оглядел синюю, со множеством блестящих пуговиц тужурку яхт-клуба поверх и впрямь отличного белого жилета и белоснежных же брюк. Даже плебейская коренастость (батюшка удружил наследием!) не столь бросалась в глаза. С этой формой для него была связана последняя надежда, слишком зыбкая, чтоб и впрямь ее питать. Но… оставить Петербург, уехать в эту… губернию!

– Это не может случиться со мной! С кем угодно, только не со мной! – Он зло сморщился, поправляя в шейном платке длинную, похожую на шило серебряную булавку с навершием в форме серпа, и выскочил на улицу.

Глава 2

Скандальное происшествие в Яхт-клубе

Шум улицы оглушал после чинной тишины бабушкиного дома. Выстроенный еще во времена Петра Даждьбожича, некогда тихий особняк словно накрыло разросшимся городом: теперь мимо окон катили коляски, деловито торопились чиновники, покрикивали уличные разносчики. Придирчивым взглядом Митя окинул поджидающие седоков пролетки. Если бы отец умел жить, могли бы иметь собственный выезд, как все достойные люди, а не позориться в наемном экипаже.

– Не извольте беспокоиться, молодой барин, лошадка сытая, вмиг домчу! – Кучер распахнул дверцу пролетки.

Митя вскочил на подножку… и замер, пристально глядя на выезжающий из-за поворота черный фургон. Лошадь, вроде бы гладкая и ухоженная, копыта переставляла еле-еле, шкура ее непрерывно подрагивала, с боков падали хлопья пены. Широкие наглазники закрывали голову лошади почти целиком, кучера на козлах не было – человек в длинном, до пят, кожаном плаще вел коняшку под уздцы. Четверка городовых, придерживая сабли, шагала по обеим сторонам фургона. Они старались держаться солидно, но заметно было, что подходить к фургону близко опасаются. И только вездесущие мальчишки бежали следом, и глаза их горели отчаянным, жадным ожиданием.

Бабах! Изнутри ударило в стену – карета резко качнулась. Банг-банг-банг! Удары сыпались один за другим и… Трах! С треском вылетела сломанная доска. В дыру высунулась рука, кривые когти заскребли по задней стенке фургона.

Мальчишки восторженно засвистели, подскочивший городовой принялся тыкать посеребренной шашкой, заставляя шарящую руку втянуться обратно.

– На Петербургской стороне стервеца[3] поймали, барин. – Провожая взглядом фургон, извозчик погладил мелко дрожащую кобылу. – Пятеро охотников ловили, так он четверых искусал, а уж простых людев загрыз и вовсе без счета! Даже барышень. Только зонтики от них и пооставались кружевные.

– Не охотников, а сотрудников Департамента полиции по стервозным и нечистым делам. И не загрыз: пару апашей из «рощинских»[4] покусать успел, – рассеянно обронил Митя.

– Вам виднее, молодой барин… Как слыхал – так и рассказываю. Токмо ежели и так, впятером на одного стервеца – разве ж такие охотники… сотрудники… стервозные… в прежние времена-то были? В одиночку на цельное кладбище хаживали! Да в ту пору никто и не слыхивал, чтоб мертвяки по городу шастали. Лежали себе смирнехонько! Некоторые не шибко грамотные ходячих мертвяков за сказки почитали. – Ванька[5] пару раз важно кивнул, точно как его лошадь.

– Мертвяки лежали смирнехонько, а охотники по целому кладбищу упокоивали, – меланхолично повторил Митя.

– Потому и лежали! Другой, может, и хотел бы вылезти – а боязно! А теперича, что неделя, ловят: то на Выборгской, то на Васильевском… Скоро они прямиком на Невском учнут поживу искать! Слабеет Кровная Сила, как есть слабеет!

– Ты говори, да не заговаривайся, – негромко буркнул Митя.

– И правда, что это я! – опомнился мужик. – Извиняйте, барин, все по дурости да со страху – экое ведь чудище повезли! Куда изволите?

– На Большую Морскую, в Яхт-клуб! – Митя повысил голос в надежде, что сказанный им адрес расслышит не только извозчик, но и юная барышня в сопровождении гувернантки.

– На лодочках, стал-быть, плаваете? – льстиво осклабился извозчик. – Дело хорошее…

– Погоняй, любезнейший, – сквозь зубы процедил Митя.

Стоит ли ждать от вчерашнего деревенского мужика понимания, что такое… Яхт-клуб! Даже в мыслях это слово произносилось с благоговейным придыханием. Члены Яхт-клуба не водили яхт, они, как сказывал Мите младший князь Волконский (пусть не лично ему, но он сам, своими ушами слышал эти слова, так что можно сказать, что и ему)… Так вот, как метко заметил князь, «члены Яхт-клуба ведут корабль политической жизни империи меж бурными рифами». На Большой Морской решались дела правления, налогов и акцизов, мира и войны, железнодорожных концессий и строительства флотов, создавались и рушились карьеры. Могло ли быть иначе, если одних великих князей в клубе почти столько же, сколько во всей императорской фамилии, а именно – двенадцать. А уж министров и сановников двора и вовсе без счета. А этот сиволапый… «ло-о-одочки»!

Особенно неприятно в мужицкой глупости было, что именно на «лодочках» и строился уже полгода как разыгрываемый Митей хитрый план по проникновению в эту святая святых.

Пролетка остановилась у величественного подъезда Яхт-клуба, Митя выудил ассигнацию из бабушкиного бумажника. Вовремя она… но он все равно не простит! Небрежно сунув купюру ваньке и не обращая внимания на его поклоны и благодарности, огляделся – «Смотрите все, я вхожу СЮДА!» – и шагнул в дверь.

– К ротмистру Николаеву относительно гребных гонок, – старательно, до десятой дюйма выверяя кивок, сообщил он величественному, точно архиерей, швейцару.

Швейцар задумчиво поглядел на него. У Мити похолодело в груди: не пустит! Через день весь Петербург знать будет, как его выкинули из Яхт-клуба! Какой позор! Швейцар задержался взглядом на Митином новом жилете… и даже изобразил пусть и неглубокий, но все же поклон:

– Доложу-с. Извольте обождать…

Фффу-ух! Едва сдерживая неприличную бурю эмоций, Митя опустился в кресло. Он всегда знал, что правильно выбранный жилет – самое действенное оружие. И вот он здесь!

Будем честны, даже несмотря на кровное родство, переступить порог достославного Яхт-клуба как гостю у него не было и шанса: ни по положению, ни по возрасту. Потому «обкладывать» эту священную Мекку петербургского света он начал по всем правилам осады – с поисков тайного хода. Таковой нашелся: Яхт-клуб, единственный и неповторимый, сам гонок не устраивал, но, как было сказано в уставе, «участвовал в устройстве с другими яхт-клубами выдачею призов», или, как говаривали его члены, «порой приятно под свежий ветер выбраться да и поставить какую мелочь для пущего азарту». Вот через эти самые «другие яхт-клубы» Митя и зашел, а именно через Речной на Средней Невке.

Яхты, необходимой для вступления, не было (батюшка на выезд не расщедрился, какая уж тут яхта!), но старожилы Речного жаждали возродить семь лет как прекратившиеся гребные гонки и приобрели несколько байдарок. Отец новое увлечение неожиданно одобрил и даже пошив формы не стал называть расточительством. А уж как год назад их байдарка взяла приз Морского министерства, жизнь и вовсе стала прекрасной. Победителей представили Его Высочеству герцогу Георгию Михайловичу Мекленбургскому. Митя даже надеялся, что герцог его запомнил. В случае победы на следующих гонках обещали представить покровителю Речного, Его Императорскому Высочеству Константину Николаевичу.

И все эти блистательные перспективы отец уничтожил в одночасье!

– Друг мой Димитрий! Димитриос! Вы уж здесь! Ну, пойдемте же, пойдемте! – Раздавшийся возглас заставил Митю вскочить и торопливо сделать радостное лицо. Впрочем, он действительно рад был видеть ротмистра.

Почти не дыша от благоговения, он шел следом за Николаевым, уверенно ведущим его через элегантные комнаты Яхт-клуба, и отчаянно завидовал. Вот как так? Сюда дети Кровных Родов попасть не могут, а какой-то ротмистр, пусть из гвардии, чувствует себя как дома. Что тут скажешь – связи! А ведь дядюшка тоже мог бы…

– Прошу! – Ротмистр распахнул двери в одну из гостиных. – Не голодны? Я велю чаю.

Митя встал у окна, дыша глубоко, точно надеясь задержать в груди сам воздух этого необыкновенного места. Мимо катило открытое ландо с барышнями в сопровождении пары офицеров – из окна видны были лишь поля прелестных шляпок. Вот бы они посмотрели сюда и увидели его! Потом они бы непременно встретились в свете: «Ах, это вас я видела в Яхт-клубе!..»

– Младшая княжна Трубецкая. – Увлеченный мечтами, Митя даже не слышал, как ротмистр вернулся. – Фрейлина нашей новой государыни. Только представлена, а уж пожалована императорским вензелем и портретом. Кровная Знать, что тут скажешь… – и в голосе Николаева послышался отзвук терзавшей сердце Мити зависти. – Хотя в наши просвещенные времена есть ли смысл так уж держаться за Кровных? Старая Кровь слабеет…

Слышать от человека, приближенного ко двору, то же, что и от мужика-извозчика, было… странно.

– За исключением государя-императора, конечно, который восстановит мощь Даждьбожичей, поколебленную чудовищным цареубийством, – поймав Митин изумленный взгляд, заторопился Николаев. – Но остальные-то! У древнейших Родов Кровь Предков выдохлась от времени – вон сколько малокровных рождается. Да и то… – он понизил голос, – сколько ни называй себя Кровными Потомками, а все знают, что полнота Кровной Силы была только у древних Истинных Князей: детей да прямых внуков Великого Предка. Чем больше поколений отделяет нынешних Кровных от Истинных, тем Кровушка-то жиже, верно? Тут как с правильными браками ни старайся, все одно не поможет – уходит Сила. Со времен первых Истинных, Кия там, Щека, Лыбеди… – при упоминании первой Истинной Княгини, дочери Лели, голос Николаева стал масленым —…бездна лет миновала! Молодая Кровь, которой Предки нас для битвы с монголами одарили, конечно, еще держится, но ведь и тем Родам уже по полтысячи лет! Не так чтоб и впрямь… молодость, если вы понимаете, о чем я, друг Димитриос. Недаром умные люди говорят, что государю следует больше полагаться не на Кровных Князей, а на нас, дворянство. Ибо кто, как не мы, истинная опора трона? Особенно в нынешние печальные времена, когда всякие плебеи тянут грязные ручонки к кормилу власти. – Ротмистр вдруг замолчал: сдается, вспомнил, что по маменьке Митя относится к тем самым выдохшимся древнейшим Родам, а по папеньке как раз к плебеям, которые ручонки тянут. Хотя руки у отца всегда чистые.

Николаев покачал головой и с искренней печалью за судьбы отчизны закончил:

– А меня государь во флигель-адъютанты не взял. Хотя чем я не хорош? Впрочем, государю виднее…

Нет, не вспомнил. Да и кто такой Митя для человека, что каждый день здесь, в Яхт-клубе, встречается с величайшими людьми современности?

Ротмистр снова повернулся к окну, провожая взглядом коляску:

– Не иначе к Болину поехали. Там рубиновая парюра выставлена, говорят, чудо что такое! Под двести тысяч стоит. – Николаев вздохнул и тут же оживился: – Слыхали новость? Соперник у Болина выискался, некий… – он нахмурился, припоминая, – вспомнил – Фаберже! Тоже швед из здешних – тянет их в ювелирное ремесло. Вроде бы государь его изделия на Московской художественно-промышленной выставке заметил. Поговаривают, тут же, на Большой Морской, свой ювелирный дом открывать будет, видать, Болину в пику. Хотя что имело успех в Москве, здесь, в столице, еще приживется ли? Как думаете?

Мите стоило изрядных усилий, чтоб не выпалить: «Не могу знать!» – точно как отцовские городовые. То-то позорище было бы!

– Все же господин Болин – императорский ювелир, – промямлил он.

– Именно так-с! – Николаев энергично уселся в кресло. – Ну-с, рассказывайте, как подготовка к гонке? Утрем Туманному Альвиону нос?

– Посольские гребцы очень сильные соперники.

Альвы из-под Холмов, конечно же, не станут ни с кем соревноваться (они бы, может, и хотели, да только все знают, к чему такие соревнования приводят). Но вот среди человеческих их подданных и даже полукровок гребля в почете, и в ней они истинные мастера. Хотя бы потому, что плавающих по воде, особенно соленой, хозяева Туманного Альвиона предпочитают не трогать.

– Чтобы победить, яхт-клубу… Речному клубу… – Митя не удержался, нервно облизнул губы. – …Потребуются самые сильные наши гребцы.

– Именно так-с! – подхватил Николаев и доверительно добавил: – Вы же понимаете, друг Димитрий, среди зрителей будут великие князья, и ваш проигрыш их весьма раздосадует.

– Об этом я и толкую! – дрожа от волнения, начал Митя. Вот он, его последний шанс! – Не сочтите за хвастовство, но я сейчас сильнейший гребец…

Другие, быть может, и не согласны, но это они исключительно из зависти.

– Однако мое участие в гонке, увы, может не состояться, поскольку я вынужден уехать. – Митя чувствовал, как в голосе начали появляться скорбно-просительные нотки.

– Как это – уехать? Что вы такое удумали, Димитриос! Да я сейчас же к министру… – Ротмистр озадачился, видно, не зная, к какому министру идти, но тут же отмел сомнения решительным взмахом руки. – К любому министру! Или великому князю – тоже любому! Вам решительно запретят уезжать перед гонками!

Митя затаил дыхание: если кто-нибудь – неважно кто! – с Большой Морской потребует, чтоб Митя остался, отцу придется смириться. Хотя бы до гонок, а там посмотрим – догонять отца в одиночку через всю империю… Бабушка точно не позволит.

Надежда робкой бабочкой присела на сердце… и ее крылышки судорожно дернулись, когда дверь отворилась и в гостиную ввалилась шумная компания военных и статских молодых людей, все лет на семь – десять старше Мити. Младший князь Волконский, Митин кумир, тоже здесь! Может ли теперь так случиться, чтоб не только Митя знал князя, но и тот тоже знал Митю?

– Вот и они, легки на помине! – шепнул Николаев, вскакивая и едва заметно кивая на молодого человека в мундире кавалергарда и смущающегося юношу даже чуть моложе Мити.

Митя едва не опоздал последовать за ним, с восторженным ужасом понимая, что его все же представят великому внязю! Да и не одному!

– Ваши Императорские Высочества! Николай Михайлович… Александр Михайлович… – Николаев поклонился сперва молодому человеку, а потом и юноше.

«Михайловичи… Сыновья наместника Кавказа! Дяди императора!» – кланяясь следом, сообразил Митя.

– Господа… – Николаев небрежно кивнул сопровождавшим царственных кузенов свитским. Те ответили ротмистру такими же пренебрежительными взглядами, а князь Волконский и вовсе отвернулся, полируя и без того безупречные ногти об обшлаг изящнейшего сюртука – не иначе как от Генри. А может, и вовсе парижского. Младший из великих князей с застенчивым интересом смотрел на Митю.

– Позвольте представить! – Мгновенно уловив этот интерес, Николаев чуть подтолкнул Митю в спину. – Один из тех молодцев, что победили в лодочной гонке на приз Морского Министерства.

Интерес великих князей стал заметнее, старший даже улыбнулся поощрительно. Николаев толкнул Митю локтем. Потом еще раз. Пауза затягивалась, и Митя наконец сообразил: ротмистр помнит только его имя!

– Дмитрий Аркадьевич Меркулов к услугам Ваших Императорских Высочеств! – глухо пробормотал он.

– Мне очень понравились гонки! Как вы держитесь в этих ваших лодочках? – немедленно воскликнул младший из великих князей. – В них же так легко перевернуться!

– Привычка, Ваше Императорское Высочество! – Митя снова поклонился.

У него все получилось! Еще пара слов, и отец ни за что уже не сможет увезти его.

Воцарившееся над головой молчание заставило его замереть. Наконец сообразив, что торчать посреди гостиной как сломанный карандаш вовсе не comme il faut[6], Митя выпрямился.

На губах свитских еще стыли любезные улыбки. Юный Александр Михайлович растерянно глядел на старшего брата, а тот… отступил брезгливо, будто увидал кучу навоза на сверкающем паркете Яхт-клуба.

– Меркулов? Уж не сын ли надворного… ах нет, уже коллежского советника Аркадия Меркулова? – Последний чин он выделил голосом, все с той же брезгливостью, точно говоря о постыдном.

«Нет! – хотелось закричать Мите. – Это ошибка… Однофамилец! Я ни при чем!»

– В Яхт-клуб теперь допускают сыновей предателей, опозоривших царскую фамилию? – отчеканил великий князь Николай.

– Сын… того самого? – свистящим шепотом переспросил его младший брат и тоже отступил, до последней черточки скопировав выражение лица старшего брата. – Который… кузена… арестовал, да?

– Не городи чепухи, Сандро! Кто бы осмелился арестовать члена Семьи?

– Но зачем-то же этот юноша явился в Яхт-клуб, Ваше Высочество? – вдруг томно протянул Волконский. – У нас тут что, украли ложечки?

Митя ошеломленно уставился на своего кумира: как… за что? Среди свитских раздались смешки.

– Николаев притащил сынка городового! Уж не желаете ли вы сменить гвардейский мундир на жандармский, а, ротмистр? – подхватил второй.

– Господа, господа… Ваши Высочества! – Николаев нервно сцепил пальцы. – Клянусь, я не знал! Никогда не интересовался именем того мерзавца… негодяя… который осмелился очернить… осквернить… Да этот мальчишка меня попросту обманул!

– Вот вы какой, оказывается… доверчивый! Как барышня… – все с той же ленивой томностью протянул Волконский, разглядывая побагровевшего Николаева. На Митю младший князь не глядел вовсе, точно тот был пустым местом. – Остается спустить сего наглеца с лестницы, чтоб не смел обманывать наивных гвардейских ротмистров. – И уже другим тоном добавил: – А потом и батюшку его сыскать не худо бы…

– И на дуэль! – выпалил здоровяк в артиллерийском мундире.

– Какая дуэль с жандармским рылом! Всыпать горячих, чтоб знал свое место! – скривился Волконский.

Артиллерист, недолго думая, шагнул к Мите… и ухватил здоровенной ручищей за ворот. Митя даже шевельнуться не мог, только в голове перезвоном сумасшедших колокольцев звучало: «за что?» и «что же делать?» Под цепенящими взглядами свитских он неловко, но отчаянно трепыхнулся: «Княжна Трубецкая еще может увидеть меня в Яхт-клубе – слетающим с крыльца». Какой позор! Но драться? Перед лицом самих великих князей? С губ Мити сорвался беззвучный стон, артиллерист приподнял его за шкирку, как дворового кота, забежавшего в гостиную…

– Волконский, вы собираетесь выпороть дворянина, получившего орден и чин из рук государя? – раздался холодный голос.

Снова тишина пала на гостиную. Зажмурившийся от ужаса Митя приоткрыл один глаз…

Средних лет господин в мундире артиллерийского генерала стоял у дверей в гостиную. Высокого роста, очень худой, даже костлявый, гладко выбритый, несмотря на пришедшую с новым императором моду на бороды, с резкими, точно рублеными чертами лица, он одинаково насмешливо глядел что на свитских, что на самих великих князей. И те одинаково смущенно мялись под взглядом холодных и неподвижных, как у мертвой рыбины, темных глаз. Хватка артиллериста на Митином вороте медленно разжалась.

– Николай Михайлович… Вы уверены, что вашему младшему брату следует здесь находиться?

– Никак нет, ваше превосходительство, господин наставник, – едва ли не шепотом отозвался старший из царственных кузенов.

– В следующий раз, когда не будете в чем-то уверены, не делайте этого, – мягко сказал генерал, и от этой мягкости великий князь нервно сглотнул. – Прошу вас отвезти Сандро во дворец и вернуться в училище. Мы с вами после побеседуем.

– Так точно! – отчеканил великий князь.

– Вас же, князь, прошу запомнить: государю лучше известно, кого карать, а кого награждать, и в ваших советах Его Величество не нуждается. Заодно уж уясните разницу между полицейскими и жандармским корпусом – стыдно Кровному Князю не знать устройства империи. Что касаемо остальных господ свитских, прошу каждого вернуться к месту службы и передать вашим старшим начальникам мое крайнее неудовольствие вашим поведением. И более никогда в клуб не возвращаться! – по-прежнему мягко закончил он, но это-то и было самое страшное.

Свитские вскинулись все, дружно – и тут же принялись один за другим опускать головы под пронзительным взглядом темных глаз генерала.

– А вы, юноша… – Он многозначительно поглядел на Митю. – Следуйте за мной.

Глава 3

Беседа на ковре о материях высоких и опасных

Понуро, как груженый осел, Митя проследовал. Они миновали гостиные и оказались в самой святая святых – курительных и кабинетах. Еще недавно он был бы восхитительно, невозможно счастлив… Но не сейчас.

– Не беспокоить, – отрывисто бросил генерал, подталкивая Митю внутрь.

Дверь захлопнулась. Митя остался стоять посреди кабинета. Охватившее его оцепенение не позволяло даже оглядеться. Генерал досадливо поморщился и плеснул из графина воды в стакан.

– На, выпей! Сейчас тебе это необходимо.

Стакан выскользнул у Мити из пальцев, но не разбился, утонув в густом ворсе ковра.

«Жаль, что не разбился, – почему-то подумал Митя. – Жаль, что мы оба… уцелели».

– Я уж не спрашиваю, как ты здесь очутился, Дмитрий, – устало произнес генерал. – Но почему придворные шаркуны оскорбляют твоего отца, а ты молчишь?

– Но ведь они правы, дядя! Правы! – закрывая лицо руками, простонал Митя.

Сейчас он понимал истеричных барышень – очень хотелось растоптать каблуками валяющийся на ковре стакан. А лучше – кого-нибудь ударить. Наверное, от невозможности сделать все это барышни и рыдают. Ему и рыдать нельзя, дядя не одобрит.

– Правы? В чем? – тихо спросил князь Белозерский. – В том, что царствующую фамилию позорит не мальчишка, сперва растративший все свое содержание – великокняжеское содержание! – на… Предки, на безделушки! Потом, прикрываясь именем отца, влезший в долги и, наконец, полностью позабыв и происхождение, и долг, решившийся на кражу. А позорит царскую Семью твой отец, который вывел его на чистую воду?

– Может, Николай Константинович вовсе не считал, что крадет те изумруды? Великая княгиня же его мать, и что такого… – запальчиво возразил Митя. Эту версию он слышал в свете, от которого тщательно скрывался позор Семьи, а значит, знали о нем все, включая дворников и поломоек. Собственно, они-то как раз все узнавали первыми.

– Что такого – выломать изумруды из оклада иконы, – насмешливо прервал дядя.

Ответить Мите было нечего – это уж и правда со стороны великого князя было несколько… mauvaiston[7]. Так не принято в обществе. Хотя он же великий князь, быть может, полагал, что все «принято – не принято» его не касаются.

– Что дурного – промолчать, когда подозрение пало на прислугу и во дворец его отца вызвали полицию. И вновь промолчать, когда обвинять стали адъютанта.

Митя покосился на дядю: он великого князя как раз понимал. Кто остальные обвиняемые, а кто князь? Вот отец понять не пожелал. И полез копать, куда вовсе не следовало.

– Отец присягу давал защищать царствующую фамилию, а сам…

Все простое происхождение виновато: хоть отец и стал потомственным дворянином, а что это означает, так и не понял. Гордость за предков… тут гордиться особо некем, не дедом же – городовым, право слово… И ответственность за потомков! А он своему единственному потомку жизнь сломал!

– Твой отец присягал защищать державу и государя, их он и защитил! – отрезал дядя и, явно сдерживая ярость, глубоко вздохнул и заговорил размеренным, даже проникновенным тоном: – Ты и впрямь считаешь, что следующий чин и подаренное имение – выражение государева неудовольствия? Поверь мне, государь весьма доволен… позором своего кузена. Теперь никто не посмеет возразить, когда он снимет со всех постов его отца.

– А? – переспросил Митя, совершенно по-плебейски приоткрыв рот. Только что мир был прост и понятен: позор члена августейшей фамилии ложится на всю Семью. То, что у государя могли быть иные соображения, казалось ему непостижимым.

– Бе, – буркнул в ответ дядя. – Бараны вы, молодые, – рога выставили, кровь мозги туманит… соображать не желаете. Да ты сел бы! Поговорим… раз уж намеков не понимаешь. Константин Николаевич, батюшка нашего августейшего воришки и брат покойного императора, генерал-адмирал нашего флота, а также почетный покровитель и этого клуба, – он широким жестом обмахнул кабинет, – и твоего Речного, как ты знаешь… должен знать, учителя у тебя неплохие… является еще и одним из творцов реформ покойного императора Александра Николаевича. Включая освобождение крестьян из власти помещиков и иные прочие… – Дядя на миг замолчал, как замолкали все, вспоминая страшную гибель государя. Убийства императоров случались: Петра III, например, или Павла. Но то были чинные убийства, совершенные лучшими людьми империи ради блага державы. Совершались они тоже чинно, кулуарно даже, не вынося разброд в Великой Семье на суд публики: всегда была возможность сказать, будто император умер от удара, не уточняя, что то был вовсе не апоплексический удар, а удар табакеркой в висок. Но император, убитый своими подданными, – это не укладывалось в голове! Чтоб на Кровного Потомка Даждьбожьего вели охоту, то стреляя, то подкладывая бомбы в Зимний дворец, и наконец взорвали на глазах у запрудившей набережную Екатерининского канала толпы… Да кто они такие, чтоб себе подобное позволять?

– Государь наш нынешний, Александр Александрович из рода Даждьбожичей как по государственным, так и, – дядя досадливо пригладил ус, – скажем откровенно, личным разногласиям с покойным батюшкой реформы не жалует и желал бы если не вовсе обратить их вспять, что уже невозможно, то хотя бы ослабить.

– Но… это же хорошо? – несмело спросил Митя. – Все говорят, что реформы ограбили лучших людей, отняли естественные права дворянства и подорвали опору трона.

– Это каких лучших? Тех, что получили компенсацию за своих людей и земли и растратили на гулянки? Оказалось, что подпирать трон они никак не способны без крепостного дядьки, который подает морс, и выпоротого для вящего вразумления казачка, чешущего пятки? Ну и без крестьян, работающих от зари до зари, не получая за то и полушки, ибо все они – лишь собственность своего господина? – Князь Белозерский уставился на племянника насмешливым взглядом. – Ты еще вспомни, что говорят эти самые лучшие люди про безродных parvenu[8], кои лезут даже на государеву службу, тесня в чинах истинно благородных людей.

Митя надулся. Подслушивать нехорошо, а напоминать про отцовское природное плебейство и вовсе неблагородно!

– Думаешь, мы не пытались скрыть происшедшее? Вот эти самые благородные люди и разнесли – и с той же самой целью: чтоб у «партии Мраморного дворца» не осталось и шанса удержаться при власти.

– Но… – Митя только сейчас сообразил. – Дядюшка! Ты же сам… из «партии Мраморного дворца»? Ты же с Константин Николаевичем… в лучших друзьях! Соратниках!

А он еще пенял на дядюшку, что не представил Константину Николаевичу! Выходит, и хорошо, раз тот у государя в опале?

– Что же теперь будет? – шепотом спросил он.

Дядя в ответ криво усмехнулся.

– Флот возглавит Алексей Александрович. «Семь Пудов Августейшего Мяса» интересуется лишь изысканными красавицами и еще более изысканным столом. Его понимание флотского дела закончилось на парусных судах, а значит, скоро флот наш, и без того не лучший, вовсе превратится неведомо во что. Воля ваша, господа, – вдруг задумчиво произнес он, явно говоря не с Митей, а с кем-то, присутствующим лишь в его мыслях. – Великий князь в воришках – лишь примета происходящего. Что-то неладно с Великой Семьей.

– Они же… Даждьбожичи! – Митя даже испуганно огляделся, словно боясь, не спрятался ли кто под столом. – От начальных времен державы Киевой, в них – кровь Солнца! Как Солнце стоит над миром, так они – над державой, потому все, что делают они, – державе во благо!

– Они делают все, что державе во благо… – задумчиво повторил князь Белозерский. – Хорошо, если по-прежнему так, а не наоборот. А может, все потому, что Александр – случайный наследник. Если бы его старший брат не умер…

– Дядюшка! – вскричал окончательно скандализированный Митя. – Что вы такое говорите!

– Прости! Ты еще слишком мал, чтоб обсуждать подобные вещи.

– Я не маленький! – гневно вскинулся Митя.

Да что ж его всё в дети записать норовят?! На семейных приемах, куда он порой попадал с бабушкой («Младший внук? Сколько ему – скоро шестнадцать? Ах, княгиня, вы нас обманываете, вы слишком молоды, чтоб иметь такого взрослого внука»), он оставлял скучную детвору и неслышно, как тень, проскальзывал в курительные комнаты («Не гоните мальчика, господа, пусть учится правильному пониманию жизни»). Блистательные молодые офицеры, потягивая херес, с апломбом объявляли: «Министр… князь… посол… сенатор… сказал мне в Яхт-клубе…» Дальше следовал ворох политических сплетен, не всегда понятных, но всегда восхитительных ощущением причастности к тайнам державы и света. Нынче он сам сидит в Яхт-клубе, а князь, сенатор и даже бывший посол приобщает его к тайнам настолько опасным, что как бы в крепость не загреметь – и перед кем этим похвастаться, если в свете он отныне изгой?

– Я всего лишь хотел узнать: что теперь будете делать вы? – отвел взгляд Митя.

– Наставником молодых великих князей я, скорее всего, быть перестану. Сенаторскую должность и Государственный совет… возможно, тоже придется покинуть. Вернусь в действующую армию, – с некоторым даже удовольствием заключил князь. – Если в деревню не сошлют. Но уж винить в случившемся твоего отца точно не стану. Наоборот, именно в его деятельности вижу залог нашего возвращения.

– Его тоже сослали! – с возмущением воскликнул Митя. Да что ж такое! У него теперь и влиятельной родни в столице не останется?

– Ма-альчик! Сдается мне, ты слышишь только себя да свое нежелание уезжать от пикников да детских балов, – укоризненно протянул дядя. – Если ты и впрямь мнишь себя взрослым, постарайся понять. – Он снова вздохнул. – Я бы все едино ушел. В армии запретили обучение низших чинов грамоте, а безграмотные – как они справятся с новейшим армейским снаряжением? Нынче у нас идеи генерала Драгомирова в почете, а его высокопревосходительство полагает, что нововведения наподобие полевых дзотов лишь заставляют солдата трусить. А немецкие боевые автоматоны мы, видать, шашками порубаем. Противостоять этому можно лишь прямо на месте, в армии, чем я и займусь. Роль же твоего отца еще значительней…

Митя только фыркнул: вот уж значительность в этой самой Екатеринославской губернии!

– Все же маленький, – укоризненно покачал головой дядя. – Мальчик, твои предки, один за другим, служили в полиции. Поговаривают, еще в Разбойном приказе при Иване Грозном один Меркулов подвизался.

Почему дядя пытается навязать ему этих предков? Все Белозерские, вся родня его матери были военными, а по отцовской линии кто? Дед – городовой да прадед – сторож-будочник?

– …чудовищная слабость полиции.

Кажется, он что-то пропустил.

– За нашим императором… – Голос дяди прозвучал глухо, он помолчал и еще глуше добавил: – За моим другом охотились… мы знали… и не сумели предотвратить убийство. Нынешний государь живет в страхе. Веришь ли, господин Победоносцев, обер-прокурор наш синодский, поучает императора, как двери перед сном собственноручно запирать и под кровать заглядывать: не затаился ли там нигилист с бомбой. – Дядя криво усмехнулся. – Не смогли спасти царя, что будет с простым обывателем? Организации у полицейских служб нет – Департамент полиции появился в столице, а по губерниям жандармы по-прежнему плюют на полицейских, те мрачно отмалчиваются да гадят жандармам при любом случае. Железнодорожной полиции и вовсе никто не указ. Уездные исправники заняты выколачиванием недоимок. Городские полицмейстеры, те больше богатых купцов визитируют – собирают от них положенное… Так, кажется, это называется?

– Положение, – невольно поправил Митя.

– То есть взятку положить? – заинтересовался дядя. – Ты думаешь, откуда я это все знаю? Твой отец рассказал. Мы с ним последнее время много разговаривали. Он едет в Екатеринославскую губернию не только потому, что там – выделенное ему в награду имение. Твой отец едет в Екатеринослав главой первого губернского Департамента полиции. С особыми полномочиями и подчинением даже не губернатору, а столичному департаменту и Министерству внутренних дел. Он знает полицейскую службу с самых низов…

Митя опять покраснел: ну сколько можно?

– Этот самый Екатеринослав – место отнюдь не простое, важное для империи место. Если твой отец сумеет наладить настоящую полицейскую службу там… нам будет что ответить Победоносцеву. – Князь стиснул кулак. – Не буду говорить тебе сейчас о пользе для державы, но, если все удастся, отец твой вернется в Петербург уже статским советником. Пятый ранг, от него и до действительного статского с представлением ко двору и всеми прочими привилегиями недалеко.

– Статский? Статский! – Митя вскочил, тут же позабыв о дядюшкиных небезопасных откровениях. – От коллежского до статского советника обязательные четыре года выслуги! Мне торчать в этой дыре четыре года? Дядюшка, четыре года!

Дядюшка одарил Митю безнадежным взглядом.

– Предпочитаешь прятаться… на чердаке бабушкиного особняка?

– Почему… на чердаке? – растерянно спросил Митя.

– Потому что стоит тебе высунуть нос хоть в одну светскую гостиную – и сцена, которой я был свидетелем только что, повторится. Не имея возможности добраться до твоего отца, ревнители государевой чести отыграются на тебе.

Митя медленно опустился обратно в кресло. Понимание приходило – четкое и безжалостное осознание того, что все его отчаянные метания по Петербургу с самого начала были обречены на провал.

– Впрочем, если уж ты так страстно хочешь остаться… – В голосе князя зазвучали опасные нотки, но Митя все же вскинул голову в отчаянной надежде… и встретился с насмешливым взглядом дядюшки. – Ты знаешь, что надо делать, чтобы стать выше их всех. Чтоб даже великие князья лишь скрипели зубами от злости, но сказать ничего не осмеливались. Столь любимый тобой свет и двор – все станет тебе доступно. Хочешь? Поедем, сделаем все прямо сейчас – есть вполне подходящий… предмет. На Петроградской стороне выловили.

– Я знаю, – мрачно буркнул Митя. – Видел. А… там всего один мертвяк был?

– Поверь мне, одного вполне достаточно, – насмешливо приподнял брови дядя.

– На пятерых полицейских одного мертвяка тоже оказалось достаточно. Кажется, один из них ранен.

– Малокровные… – зло ругнулся дядя. – А может, и вовсе бескровные, сейчас их в полиции все больше. А кровных потомков Мораны, готовых исполнить свой долг, все меньше. Говорят, не comme il faut Кровной Знати превращаться в жандармское рыло.

Митя кивнул: конечно же, не comme il faut! Какой даже не Кровный, а просто дворянин согласится…

– Ну, или прикрывают цветистыми словесами свое малокровие, – презрительно закончил дядя. И почти шепотом добавил: – Сила Крови истощается.

– Да, все говорят, – согласился Митя.

– Кто говорит? Где? – стремительно обернулся дядя, и глаза его так блеснули, что стало понятно: болтунам не позавидуешь. – Здесь, в Яхт-клубе?

«Донести на Николаева? – подумал Митя. – Фу! Мелко».

– Каждый извозчик говорит. Во всяком случае, тот, что меня вез.

А что – правда ведь.

Дядя стиснул пальцы в кулак:

– И после такого ты по-прежнему отказываешься? Поехали, Митя… Да и для второго… скажем так, шага… найдем кого подходящего. В тюрьме хотя бы… Мне не откажут, – теперь тон князя Белозерского стал откровенно искушающим.

– Нет! – хрипло выдохнул Митя и по-простецки, ладонью, отер текущий по лбу ледяной пот. Его оказалось так много, словно он водой из графина в лицо плеснул. – Нет, я… не хочу…

– Твоя судьба, мой мальчик… – мягко начал дядя.

– Моя судьба! – отрезал Митя.

– Хотелось бы мне знать: принципиальность это… или слабость, – откидываясь на спинку кресла, хмуро процедил дядя.

– Полагаете, я трушу? – звенящим от обиды голосом спросил Митя, но удостоился в ответ лишь равнодушного взгляда – дядя смотрел на него так… как только что на свитских великих князей, и это было… отвратительно.

– Тебе решать… Хотя жаль. Бабушка была бы довольна.

Митю затрясло. Он знал, что дядя говорит вовсе не о той бабушке, с которой он еще утром пил чай в особняке Белозерских.

– В таком случае собирайся. Отец тебя ждет, – и дядя поднялся.

Мите не осталось ничего другого, кроме как вскочить.

Глава 4

Прощай, столица, навсегда!

Стараясь идти ровно и не пошатываться, Митя следовал за лакеем к выходу. В душе у него все онемело настолько, что он даже не боялся снова наткнуться на великих князей или на кого из свитских, волею дяди изгнанных из Яхт-клуба.

– Пст… пст… – свистящий звук заставил его оглянуться.

Ротмистр Николаев выглядывал из-за двери робко, точно мальчишка, отправленный в комнату «подумать над своим поведением».

– Димитрий! – Ротмистр огляделся по сторонам и поманил Митю за собой. Не сдержав любопытства, тот подошел. – А вот его светлость… господин генерал… – еще раз оглядевшись, свистящим шепотом спросил Николаев, – он из клуба-то только свитских выгнал? Про меня ведь не говорил?

– Мне кажется, он вас даже не заметил, господин ротмистр, – с усталым безразличием ответил Митя.

– Именно так-с! – тут же повеселел ротмистр. – Главное, в ближайшие недели ему на глаза не попасться, а там, верно знаю, его из Государственного совета в отставку попросят.

Митя вымученно улыбнулся. Отставка, о которой сам дядя еще только догадывался, была уже доподлинно известна ротмистру. Вот что значит светский человек.

– Не иначе как к армии уедет, тут-то я снова и появлюсь. Мне без Яхт-клуба никак нельзя, я ж не Кровный, чтоб на меня милости государевы сами собой сыпались, – доверительно сообщил ротмистр.

Отставка, ссылка в отдаленную губернию, возвращение к армии… И впрямь сыплются… милости.

– Тогда, наверное, и свитские смогут вернуться, – вымученно улыбнулся Митя.

– Э-э, нет! Кто ж князя Белозерского ослушаться осмелится? С его-то… Кровной Родней.

– Так Сила Крови же выдохлась! – не удержавшись, напомнил Митя.

– Так это ж смотря чья Кровь! Этой… и выдохшейся хватит, – удрученно хмыкнул Николаев и тут же старательно приободрился: – Давайте прощаться, друг мой Димитриос! Счастливой вам дороги в эту вашу… губернию, – снова проявил осведомленность в чужих делах ротмистр. – Не печальтесь, и в провинции люди живут. Хотя как – не представляю. Главное, mon jeune ami[9], помните – коли желаете быть порядочным человеком, не пейте вин, кроме французских, не покупайте икры, кроме как у Елисеева… в этой вашей глуши ведь есть Елисеев? Ну и не ездите вторым классом, вот уж это вовсе гадость!

* * *

Отстукивая тростью по булыжникам мостовой, отец, в партикулярном платье, с портпледом подмышкой и саквояжем в руке, бодро взбежал по ступеням вокзала. Следом, также нагруженный, печально тащился Митя. Над шпилями вокзала трепетали флаги. Пестрая толпа – от мужиков в сермягах до дам и господ в элегантных дорожных нарядах – заполонила перрон: слышался шум, выкрики, бойко наяривал военный оркестр, и тут же все перекрыл рокот паровозного гудка. Митя на мгновение замер, засмотревшись на механическое чудо.

– Митя, ну где же ты? Поторопись, скоро отправляемся!

Митя оглянулся… Отец уже прошел вперед и теперь махал ему… от выкрашенного желтой краской вагона. Желтого? Митя едва не выронил саквояж. От ярости у него перехватило горло. Отец взял билеты второго класса![10]

Глава 5

Неприятнейшее путешествие в пренеприятнейшей компании

– Так и будем всю дорогу молчать? – устало спросил отец.

– Ну что вы, батюшка, – с предельной вежливостью ответствовал Митя. – Как можно. Об чем бы вам желалось поговорить?

– Как я буду справляться с губернскими властями, ежели с собственным сыном управиться не могу?

– Не беспокойтесь, батюшка, я вовсе не собираюсь вас компрометировать. Обещаю быть покорнейшим из сыновей.

– О Боже, Боже… – Отец только вздохнул, бездумно глядя то ли на мелькающие за окном квадраты полей, то ли на собственное отражение в темном стекле.

Вскоре поля, и без того едва различимые, утонули в чернильном мраке, лишь изредка вспыхивая тусклыми, похожими на мерцание гнилушек в болоте огоньками деревень. Смотреть стало вовсе не на что. Навряд ли хоть кто-то подсядет на следующих станциях – тут, сдается, люди и вовсе не живут.

Митя бросил разложенный портплед поверх вытертых цветов обивки вагонного дивана.

– Надо же, ты снял сюртук! – саркастически протянул отец. – Я уж думал, он для тебя как вторая кожа.

– Вам стоило только приказать, батюшка, – все так же вежливо откликнулся Митя. – Быть может, вашему авторитету перед губернскими властями поспособствует, если я пробегусь голышом по вагону?

Отец молча отвернулся к окну. Митя удовлетворенно прикрыл глаза: он так и знал, что никому не нужен – ни бабушке, ни дядюшке, ни тем более отцу. Того волнует лишь собственная карьера! Он один в провинциальной пустыне, оклеветанный и униженный светом, оставленный семьей, совсем как Манфред или Лара в сочинениях лорда Байрона:

Nor to slumber, nor to die,

Shall be in thy destiny;

Though thy death shall still seem near

To thy wish, but as a fear;

Lo! The spell now works around thee,

And the clank less chain hath bound thee;

Oʼer thy heart and brain together

Hath the word been pass ʼd – now wither![11]

Внутри разливалось жгучее чувство обиды, в своей мучительности даже… слегка приятное.

Герои альвийского лорда-поэта страдали хотя бы среди сияющих пиков гор и бездонных пропастей, а не в вагоне второго класса! Посмотрел бы он, как бы они вынесли подобную муку! Это был уже третий вагон, который они сменили в дороге, и каждый был хуже предыдущего. Нынешний и вовсе считался миксом: наполовину первый класс, наполовину – второй. Отец даже сказал, что уж теперь-то Митя поймет, как глупо тратить лишние десять рублёв на каждого, если все равно вагон один и тот же.

Микс оказался хуже всех: пах сладковатой древесной гнилью и кренился набок под тяжестью здоровенной вагонной печи, отделанной облупившимися изразцами. «Первоклассную» половину отгородило занавесями помещичье семейство с многочисленными детьми: видно их не было, зато слышно – превосходно. Разве что к ночи детские крики и слезливый голос гувернантки сменились сонным бормотанием.

Четверо купчиков, отмечавшие некую удачную сделку, пытались вовлечь в свой праздник и отца, но натолкнулись на особенный, «полицейский» взгляд и затихли. Зато повадились сбегать из вагона на каждой станции, добирая веселья в станционных буфетах. Сейчас с их диванов доносился раскатистый храп и омерзительно тянуло кислятиной.

Митя уткнулся носом в спинку вагонного дивана, а заодно уж накрылся пледом с головой. Цоки-цоки-цок, цоки-цок… – клацанье паровоза по рельсам переплеталось с гулким стуком вагонов – чуки-чук, чуки-чук. Темнота неохотно сгущалась под веками, обещая краткое забвение всех горестей, и с плавным покачиванием дивана Митя поплыл в сон.

– Сюда извольте… – донесся негромкий голос кондуктора, следом послышался топот – шагать старались осторожно, а оттого еще больше шаркали, сопели и кряхтели. – Прощенья просим, ваше высок-блаародие. Остальные места все заняты.

– Да-да, господа, прошу вас… – раздался в ответ тихий голос отца. – Митя…

Зашипел стравленный пар, затягивая окна белой пеленой, вагон дернулся. Рядом с головой отчаянно сопротивляющегося пробуждению Мити что-то грохнуло, висящая над ним багажная сетка прогнулась под тяжестью, сам он судорожно подскочил… и ткнулся лбом в высунувшийся сквозь ячейки сетки медный уголок чемодана.

– Оуууй! – схватившись за лоб, взвыл Митя.

Дрыхнувший на соседнем диване купчина ухнул на пол, подскочил, водя вокруг сонными, безумными глазами:

– Разбойники… Грабят… Вот я вас, башибузуков! – хрипло забормотал он, хватая спрятанный за голенищем нож.

За занавесом, отделяющим помещичье семейство, проснулся и заплакал ребенок; плач побежал по детям как по бикфордову шнуру, и скоро из-за занавеса уже несся непрерывный вой.

– Владимир Никитич, что же вы сидите, когда там нас, возможно, уже убивают какие-нибудь апаши! – вскричал требовательный женский голос.

– Дорогая, мне пригласить их сюда, чтоб они убивали нас тут? – поинтересовался мужской бас.

– Господа, успокойтесь! – возвысил голос отец. – Никто никого не убивает, всего лишь небольшое столкновение.

– Когда речь о железной дороге, слово «столкновение» отнюдь не успокаивает, – пробормотал стоящий рядом с отцом господин в форме инженера-путейца.

– Небольшое столкновение головы с чемоданом, – поглядывая на Митю, громко уточнил отец.

Рядом хихикнули. Митя резко обернулся и увидел юношу чуть выше себя ростом. Курносая физиономия аж вздрагивала от желания расхохотаться – казалось, веснушки сейчас посыплются. Митя представил себя: встрепанного, в сбившейся сорочке, может, даже с синяком на лбу… Почувствовал, что вот-вот покраснеет… и одарил юношу долгим оценивающим взглядом, особенно останавливаясь на потрепанных ботинках и на запястьях, выглядывающих из слишком коротких рукавов мундира реального училища. В глазах юноши вместо веселья вспыхнуло возмущение.

«Понятливый», – с довольным злорадством подумал Митя.

Старшие этот быстрый обмен взглядами не заметили.

– Какой переполох мы учинили! Душевно прошу прощения за беспокойство! – Путеец поклонился. – Мне крайне неловко, вы давно в дороге, устали, а тут мы…

Митя только сжал губы: истинный дворянин даже вдали от цивилизации должен выглядеть как после визита цирюльника. А он так и выглядел, ровно до сего момента! Пока не явились эти… тактичные господа.

– Так уж видно, что давно? – весело вопросил отец, ничуть не обиженный наглым замечанием. – Что ж мы стоим, господа?

– Ну что вы! Просто я-то на железной дороге, почитай, с детства, глаз наметан. – Путеец уселся рядом с отцом. – Позвольте отрекомендоваться: Смирнов Александр Васильевич, титулярный советник, инженер Курско-Харьковской чугунки, следую со своего участка строительства в Екатеринослав, в канцелярию губернатора, с весьма важным докладом. Ну и с сыном вот, Гришей…

– Меркулов Аркадий Валерьянович, в отпуску… пока что, – наклонил голову отец. – Еду с сыном смотреть новое имение.

«Говорить, что имение государь подарил, батюшка не станет», – желчно подумал Митя. Чина отец не назвал, что будет в этой их губернии вторым человеком после губернатора – не сообщил, а Мите из-за его либерализма общайся невесть с кем! Почему плебеи полагают, что наличие билета дает им право вот так бесцеремонно навязывать свое общество? Митя брезгливо покосился на плюхнувшегося на диван путейского сынка и подтянул к себе плед.

– Не пожалеете, что купили! – горячо вскричал путеец. – Черноземы богатейшие, и вся Екатеринославская губерния преизрядная… или вот-вот будет таковой. Как Екатерининскую чугунку достроят. Не только зерно вывозить станут, промышленность здешняя тоже вперед рванет: тут и железо, и уголь. Истинная Новая Америка! В губернии-то у нас не то что на Урале – иностранцам тоже дозволено землю приобретать: хоть под имения, хоть под заводы.

Полный город бельгийских представителей, и французы, и немцы есть, даже… – он заговорщически понизил голос, – из Туманного Альвиона кое-кто имеется.

Митя вздохнул: глупо надеяться, что среди иностранных подданных случатся благородные, светские люди. Наверняка сплошь мужланы, думающие только о железе, угле или вон… железных дорогах.

– Железные дороги, это я вам скажу, сударь, и есть истинный движитель прогресса! – продолжал разливаться соловьем путеец. – Еще лет десять назад проехали б вы так через всю империю? Мало того что самих дорог было раз-два и обчелся, так ведь у каждой еще и свой хозяин имелся. Это сейчас поезд с рельс на рельсы перевели, и пассажир следует себе дальше, иногда даже и не заметив перемены. А тогда не-ет! Закончилась дорога одного хозяина, выгружайся да со всеми сундуками на другую тащись: близко ли, далеко – неважно! Вагоны: лавки вдоль бортов поставили, парусину сверху натянули – извольте видеть, вагон! Не то что сейчас: и диван, и вот… – он слегка сконфузился, – место отхожее.

– Вы много знаете о железных дорогах, – улыбнулся отец.

– Так ведь все предки мои на чугунке трудились.

«„Ne serait-ce pas charmant?”, как говаривает князь Волкон…» Митя вспомнил о последней встрече со своим кумиром в Яхт-клубе и мучительно сморщился. И все равно, это не отменяет правоты князя! Вот именно что – прелестно! Царская семья – потомки Даждьбога-Солнца, в крови Даждьбожичей – наследственное право на власть, у Кровных Князей у кого в предках Велес-Змей, у кого – Стрибог-Ветер или Макошь-Хозяйка… У дворянства предки – бывшие служилые люди князей или, на худой конец, кровного боярства. И у господина путейца тоже, стало быть, предки. И в крови у них не иначе как пар. А вместо позвоночника – рельс.

– Дед еще самую первую, к Царскому Селу, дорогу строил. Отец уж старшим мастером сделался. Казенная квартира на две комнаты да жалкие тридцать пять рублев жалованья, матушке едва на прислугу хватало. Но сыновей выучили, все по железнодорожному ведомству пошли. Теперь вот Гришку моего в реальное училище определили.

– После реального не берут в университет, – напомнил отец.

– И, батенька, что тот университет? На Руси издревле все решало Кровное Родство.

– Ежели от того державе только польза…

– Аркадий Валерьянович, разве ж я против! – вскинулся путеец. – Куда б мы в нашем, путейском деле без Кровных Сварожичей да Огневичей? Смешно и думать! Но должен сказать вам, сударь мой, что и мы, простые бескровные, талантами не обижены. Взять хоть Гришку моего – прямая ему дорога семейное дело продолжать. Железная, можно сказать, дорога!

Пошутил, стало быть… Отец старательно рассмеялся. Наверное, только Митя мог заметить, что улыбка на губах отца деланая, словно приклеенная, и что отец быстро покосился на него, Митю.

«Завидуем, батюшка? Слушаем глупейшие дифирамбы дурно одетому прыщавому юнцу и завидуем? Тоже желаете, чтоб я ваше дело продолжил? Городовым или будочником, а то и дворником? Со свистком!»

– Талант у хлопца к делам механическим, любому Сварожичу впору! – Путеец воззрился на сына с такой гордостью, как если бы… если бы… того на прием к Шереметьевым пригласили, а то и к самому государю!

– Просто первый Истинный Князь за полтысячи лет. Сварожич, надо полагать, Новая Кровь… – негромко и отчетливо произнес Митя и холодно-любезно улыбнулся в ответ на устремленные на него взгляды: ошеломленно-сконфуженный – от путейца и злой – от его сынка.

– Дмитрий… – процедил отец.

– Что? Я только предположил. – Митя глядел невиннейшим образом: разве он что-то плохое сказал?

– Ну… это навряд… Супруга моя – дама суровая, к ней ежели бы и сам Сварог с неприличностями сунулся, мог и костей не собрать, не в обиду Великим Предкам сказано, – с принужденным смешком ответил путеец. – Но хотите верьте, хотите нет, господа, а Гришку моего в Институт инженеров путей сообщения без экзаменов берут! Будет стараться, глядишь, кто из Кровных Сварожичей его и впрямь приметит, а там и карьера пойдет. А вы, Дмитрий, что намереваетесь делать в будущем?

– Право, не знаю, нужно ли мне беспокоиться о будущем, – лениво, как франты в салоне княгини-бабушки, протянул Митя. – Для начала мне хватит хорошего… университетского образования… и хорошего сюртука.

– Образование – это нужно, – невнятно пробормотал путеец. Кажется, он понял, что в Митиных словах есть какой-то подвох, но не мог сообразить какой.

Сынок его опять оказался понятливей – кончиками пальцев попытался натянуть короткие рукава на голые тощие запястья.

Отец смотрел на Митю мрачно, исподлобья.

«Я вам, батюшка, и без того не слишком нравлюсь. – Митя едва заметно повел плечом. – Какая разница, если стану нравиться еще меньше?»

Поезд начал замедлять ход. Только что храпевшие купчики, проснувшись как по команде, сонно затопотали к выходу.

Глава 6

Приключение на полустанке

Пожалуй, тоже выйду. Подышу. Прошу прощенья, господа, – хмыкнул Митя.

Сидеть под буравящим взглядом отца было неприятно – не подследственный же он! Не торопясь надел сюртук, на миг задержался, подхватил отцовскую трость – ночь все же, издевательски поклонился и пошел прочь из вагона.

Открытые вагонные «сени» напоминали дачную веранду – деревянная крыша, толстые резные балясины. Митя облокотился о перила, задумчиво глядя на поля, разворачивающиеся под насыпью, спящую хату, мелькнувшую в темноте белеными стенами. Небо над головой совсем не походило на питерское – оно казалось огромным, угольно-темным, близким и… мохнатым от усыпавших его крупных и выпуклых, как на офицерских мундирах, звезд. Не дожидаясь, пока поезд стальной змеей подтянется к станции, неугомонные купчики попрыгали с подножки и бойкой побежкой двинулись к аккуратному вокзальному зданию с башенками.

– Че-ла-эк… Шампанского! – немедленно донеслось из распахнутого окошка вокзального буфета.

Митя с отвращением передернул плечами. Перрон покрывал слой шелухи от семечек, без которых здешние обыватели, похоже, жизни не мыслили. Зато общественная ретирада[12], помеченная характерным кирпичным крестиком на фронтоне, была новенькой и на удивление чистенькой – никаких тебе ароматов. Митя поморщился все равно: сладкий воздух, нарядный вид вокзала – все оскорбляло его. Это место – пустыня, без настоящих людей и жизненного смысла, а любая капля красоты и добра не уменьшала, а лишь увеличивала Митины страдания.

Из вагона третьего класса опрометью выскочила расхристанная баба и ломанулась сквозь кусты прямиком к ретираде.

– Надо же, какой тут народишко цивилизованный.

Баба настороженно огляделась и… задрав юбку, уселась за кустами прямо у стены ретирады. В шаге от двери. Звучно зажурчала. Вскочила, одернула юбку, увидела над входом выложенный из кирпичей крестик, мгновение посомневалась… и на всякий случай размашисто перекрестилась на вокзальный нужник.

Митя сдавленно хрюкнул и, не выдержав, захохотал, уронив голову на руки.

– Что, сударь? Обсмеяли вовсе посторонних вам людей, о которых ничего не знаете, и веселитесь? – раздался звонкий от обиды голос. Слова сопровождались звяканьем.

Митя обернулся, в очередной раз окинув долгим взглядом реалиста… как его, Гришу? Вид Гриши нынче был особенно восхитителен: к слишком короткому для эдакой орясины мундирчику прибавился дорожный чайник в руках.

Видно, взгляд был выразительный: Гриша попытался спрятать чайник за спину, но спохватился и выставил его вперед, точно пистолет в поединке.

Митя задумчиво посмотрел на почти упершийся ему в грудь носик. Гриша отдернул руку с чайником и разозлился еще больше.

– Какая ж она посторонняя? Мы с этой бабой уж почти родня… хоть она об том и не знает, – протянул Митя, наблюдая, как щеки Гриши покрываются красными пятнами.

– Какая еще… баба? – зло процедил тот.

– Вон та, – любезно пояснил Митя, кивая на вылезающую из кустов бабу.

– Не вижу в ней ничего смешного! – отрезал Гриша, явно намереваясь развивать скандал дальше.

– А в ком видите? – заинтересовался Митя.

Его vis-a-vis[13] открыл рот, намереваясь разразиться гневной тирадой… и тут же его торопливо захлопнул – аж звук хлопка слышен был. Только лицо еще больше налилось краснотой да в глазах застыли злые слезы. Объявить смешным самого себя и переживать Митины комментарии ему определенно не хотелось. «Все же понятливый! – почти с умилением подумал Митя. – Оказывается, чтоб по-настоящему измываться над человеком, у того должно быть хоть немного ума. Дураки к тонкому яду издевок нечувствительны».

Выходит, оскорбления от свитских в Яхт-клубе – показатель его, Мити, недюжинного умища? Почему ж этого умища хватает лишь на провинциальных реалистов, а не на Кровных, а то и великих князей? И тут же фыркнул, поймав себя на подобных дурацких рассуждениях. Потому что великие князья – это… ну уж всяко не реалисты!

– Пойду кипятку для чаю наберу, – явно не зная, что еще сказать, мрачно пробурчал Гриша и шагнул к вагонной лесенке.

– Будка закрыта, – все еще погруженный в свои мысли, бросил Митя. – Ночь.

Гриша завис на лестнице, раскорячившись в неловкой позе и глядя на будку с надписью «Кубовая для кипятку». Будка и впрямь была закрыта.

– Что ж теперь делать? – Гриша зачем-то заглянул в чайник, точно рассчитывая обнаружить в нем желанный кипяток.

– Спросите кондуктора, он расстарается, – равнодушно обронил Митя, не отрывая глаз от ретирады. Наблюдая за бабой, он точно был уверен, что дверь ретирады закрыта. А сейчас она покачивалась туда-сюда… Точно изнутри ее придерживала робкая, неуверенная рука. И кажется, в проеме смутно виднелся женский силуэт.

– По нашим обстоятельствам это дорого. Экономить приходится на учебу мою, – буркнул Гриша, зло покосившись на отлично одетого ровесника. – Впрочем, навряд ли вы такое понимаете. – И с издевкой добавил: – Я насчет учебы.

Надо же, он пытается язвить.

– Я не то чтоб не понимал… – хмыкнул Митя. – Я просто совершенно не интересуюсь… обстоятельствами.

Что эта дама… девушка там делает? О, excuse-moi[14], понятно, зачем она там… Митя сам почувствовал, что краснеет. Нужный чулан в вагоне был именно что чуланом: Митя и сам там едва поворачивался, а уж женщины с их юбками наверняка даже втиснуться внутрь не могли. Все равно, разве приличная дама или девица позволит, чтоб ее увидели в подобном месте?

– Простите, сударь… – Девичий голосок был тих, и нежен, и смущен, и почти беззвучен. – Я… мне нужна помощь…

– Вы слышали? – Гриша повернулся, стукнув чайником по перилам вагона.

– Умоляю, помогите! – Женский силуэт в дверях ретирады нарисовался четко, девица шагнула вперед – и разом нахлынула волна отвратного запаха.

Митя брезгливо шевельнул ноздрями: «С чего я решил, что девица – приличная? В розовом-то платье, на вокзале… В очень недешевом платье… Утреннем платье… Ночью».

– Сударыня, вы меня зовете? – Гриша шагнул ступенькой ниже, близоруко вглядываясь в словно выплывающий из двери силуэт.

– Мне так неловко… На вас вся надежда! – снова прошелестел голосок.

– Сударь… – бросил Митя и замолк, продолжая вглядываться.

– Что? – Реалист на миг оторвал взгляд от манящей его руки в белой кружевной перчатке.

– На вашем месте я бы не ходил.

– Почему? – Гриша снова повернул голову туда, к девушке.

– Хотя бы потому… куда она вас зовет, – напомнил Митя.

– Ну сударь же! – нетерпеливо позвал капризный голосок.

– Разные бывают обстоятельства. Ну да вы ж ими не интересуетесь. – Гриша спрыгнул с лесенки и зашагал к девице, решительно погромыхивая чайником.

Ноздри Мити снова дернулись… он узнал запах. Ничего общего с ретирадой тот не имел, Митя слышал его, еще когда был мал, до перевода отца в Петербург и возвращения в их жизнь матушкиного семейства.

Митя потянулся к прихваченной из вагона тяжелой отцовской трости.

Перегнулся через перила вагонных «сеней».

И с глухим стуком опустил набалдашник Грише на голову.

Реалист замер, покачнулся, ноги его подломились, и он рухнул как подрубленное дерево. Чайник, дребезжа, откатился в сторону.

Тихо было на перроне, тихо – ветерок шелестел в листве да паровоз пыхтел. Гриша лежал, прижавшись щекой к земле, и вокруг головы его расплывалось кровавое пятно.

– Митька! Ты что творишь! – раздался крик отца.

Дверца вагона с грохотом отлетела в сторону. Рыча от ярости, будто у него и впрямь была примесь Древней Крови, только не Сварожьей, а Велесовой, путеец ринулся к Мите.

Ухватившись за балясину, Митя сиганул на перрон – прямо бесчувственному реалисту на спину. Вопль – пронзительный, совершенно нечеловеческий, ввинчивающийся в уши и словно вытаскивающий внутренности через них – пронесся над станцией. Шум буфетной испуганно стих. Путеец в вагонных «сенях» скорчился, безуспешно пытаясь зажать уши. В вагоне загрохотало: спящие пассажиры падали с диванов и лавок. Отчаянно, как подколотый поросенок, заверещал ребенок.

Она метнулась из мрака ретирады – сплошной ком розового шелка, летящих темных волос и болтающегося на лентах капора. В два прыжка, отталкиваясь всеми конечностями, как обезьяна, девица в розовом кинулась к окровавленному реалисту. Митя успел увидеть ее лицо – хорошенькое, юное, с ровными дугами бровей, пикантной родинкой над верхней губой. И желтыми клыками, похожими на толстых червей, лезущих из розового бутона.

Митя ударил тростью прямо в пасть. Посеребренный шар набалдашника с хрустом вломился в клыки. Девица опрокинулась на спину, моментально взвилась на четвереньки и так и застыла, покачиваясь туда-сюда, точно готовящийся к броску паук. Ее рот, теперь похожий на выжженную рану, скалился обломками зубов, а шея то раздувалась, как сытая змея, то опадала, проваливаясь, как пустая кожа.

Успевший вскочить Митя замер, ногой опираясь на спину реалиста и держа трость наготове.

– Ашшшш! – Девица пронзительно зашипела, судорожно, как рыба, открывая и закрывая обожженный серебром рот – меж клыков на перрон потекла черная, похожая на густую смолу жижа. Оттолкнулась четырьмя конечностями и снова прыгнула.

Набалдашник Митиной трости ударил твари в живот. Митя присел, подправляя прыжок, – придавленный всей тяжестью реалист издал хриплый стон – и почти перекинул тварь через себя. Кривые когти на тонких девичьих пальцах мазнули у самой головы, выдрав с мясом клок волос. Мертвячка впечаталась спиной в борт вагона, и тот закачался; изнутри снова донеслись вопли. Растопырив руки и ноги, вниз головой – юбка завернулась, открывая панталоны с бантиками, болтающийся на лентах капор мел землю – тварь повисла на борту вагона, точно приклеенная. Чудовищно изогнулась, оттолкнулась и заскочила на крышу. И эдаким вывернутым пауком стремительно побежала по вагону.

– Ах ты ж стерва! – Глухо забухали сапоги – из вокзала, дергая рукоять служебной сабли, бежал путейский жандарм. В густых моржовых усах застряли клочья квашеной капусты. – А ну слазь! – Тряся нависающим над ремнем чревом, жандарм заскакал вдоль вагонов, пытаясь достать тварь саблей. Кончик сабли бессмысленно скреб по вагонной крыше, но тварь заметалась. Скакнула вправо-влево, попыталась скользнуть в вагонное окно – внутри пронзительно завизжали. Заверещала сама… и снова прыгнула.

Она рухнула на спину согнувшегося от боли жандарма, оттолкнулась, вспоров мундир когтями, перемахнула на стену вокзала. Резво перебирая конечностями, побежала вверх по стене, к распахнутым окошкам вокзальных башенок. Из одного высунулась растрепанная баба – явно только проснувшаяся и сдуру выглянувшая на шум. В другом… Митя невольно дернулся. В черном квадрате окна смутно виднелись две маленькие фигурки, тесно, виском к виску, прижавшиеся друг к дружке. Видно, с испугу. Дети, чтоб их Жива любила! Самое навье лакомство!

«Жил мальчик – страшный ротозей… – невесть почему зазвучали в голове глупые детские стишки. – На крыши, облака, людей заглядывался вечно он…»

– Дети! Закройте окно! – услышал он чей-то надсадный крик… Неужели свой собственный?

– А-а! А-а! – Баба замерла в оцепенении, даже не пытаясь захлопнуть створку, и только выла пожарной сиреной, глядя на мчащуюся к ней по кирпичной кладке клыкастую, когтистую смерть.

Тварь подпрыгнула, оттолкнувшись от стены, повисла на подоконнике – пышный подол розового платья качался туда-сюда, как колокол. Когтистая лапа метнулась к завывающей бабе…

Митя схватился за манжет рубашки…

Над его плечом свистнуло… и тяжелый нож вспорол воздух. Посеребренное лезвие прошило шелк розового платья насквозь, будто под ним и не было спины. Шелк с треском распался и повис похожими на крылья розовыми лохмотьями. Кончик ножа высунулся из груди твари, как проклюнувшийся из скорлупы птенец. Болтающаяся на подоконнике мертвячка с хрустом и щелканьем скрутила шею – так что лицо поменялось местами с затылком – и распахнула пасть для нового вопля…

Второй нож вошел ей точно меж выломанными зубами, превращая убийственный крик в сдавленный сип и бульканье. Стоящий на перроне отец – не иначе как прямо из окна выпрыгнул! – вскинул третий, последний нож. И хладнокровно, как на тренировках в сыскном, швырнул его мертвячке в живот.

Нож с мягким чвяканьем вошел в плоть. Тварь отбросило назад, ее когти проскребли деревянный подоконник, оставляя на нем глубокие борозды, и она рухнула вниз, с глухим шмяканьем ударившись о землю под окном. Замерла.

Розовое платье начало стремительно выцветать, словно пропадая во мгле.

Глава 7

Сон до Хацапетовки

Плавным, кошачьим шагом отец скользнул мимо Мити. Выдернул трость у сына из рук и настороженно потыкал в скорчившуюся под стеной неопрятную кучу. Хрустнуло, тело с глухим стуком перекатилось набок, откидывая обтянутую лохмотьями высохшей кожи руку. Из-под стремительно чернеющего капора скалился старый желтый череп.

Выскочивший на крыльцо буфетной купчик икнул, округлившимися глазами глядя на скелет, и в тишине вдруг громко и фальшиво пропел:

Рыжий-рыжий, конопатый, убил дидуся лопатой.

Я тому его рубав, шо дидусъ мой – лютый нав!

И сунул в рот стиснутый в кулаке огурец.

– Убрать посторонних с перрона! – сквозь зубы процедил отец.

– Расходитесь, господа, нечего тут смотреть, – размазывая по щеке сочащуюся из уха кровь, заторопился жандарм.

– Да-с, навь. – Отец подобрал вывалившиеся из решетки голых ребер ножи. – Она же стервь, умертвие третьего порядка, сохраняющее слабые проблески прижизненного разума и способное к воспроизведению прежнего облика. И чего она вылезла? Могла б и отсидеться…

– Може, того… по причине прижизненного разума? Дурой была? – пробормотал жандарм. – Али оголодала в край… стерва!

– Возможно. – Отец бросил острый взгляд на Митю. – При виде крови голодная навь могла утратить осторожность. Жандарм! – От начальственного рыка станция содрогнулась не хуже, чем от визга твари, а так и торчащая в окошке простоволосая дуреха глухо ойкнула.

В окне выше детишек уж не было – спрятались, верно.

– Так точно, ваш-блаародь! – Подхлестнутый этим рыком, жандарм распрямился как пружина и тут же исправился: – Ваше высокоблагородие!

– Все осмотреть. Рапорт – в губернскую канцелярию. Патрулирование усилить. Людей в вашем ведомстве достаточно, чтоб по одному больше не ходили.

– Будет исполнено! Побережемся, чай, живые люди, а не благотворительная столовая для всякой нежити.

Зажав трость под мышкой, отец вернулся к путейцу, поднимающему с перрона Гришу, то и дело норовящего закатить глаза и вывалиться из рук.

– Как он? – отрывисто спросил отец, заправляя ножи в спрятанные под рукавами ножны. – Неприятное происшествие. Железнодорожной жандармерии следует поставить на вид: уничтожение навов входит в их обязанности.

– Так ваше высокоблаародь! – взвыл железнодорожный жандарм. – Шо ж мы можем, когда у нас ни людёв, ни выучки! Навить на сабле, ось, серебрение вже два года не подновлялось!

– Это правда! – едва шевеля губами, пробормотал путеец. – Здесь тихо… было. Полицмейстеры все норовили уничтожение мертвяков на земство переложить – разом с сусликовой и мостовой повинностью. Только сусликов земцы еще хуже уничтожают – сколько те урожаю жрут! Суслики… – И вдруг, словно очнувшись, схватил сына в охапку. – Гришка, ты как?

– Н-ничего, б-батюшка, – сквозь стучащие зубы выдавил реалист.

– Да ты вовсе замерз! Митя! Дмитрий Аркадьевич… Мы… воспользуемся вашим портпледом, если можно…

– Вынужден отказать, – не отрывая глаз от топчущегося вокруг костяка жандарма – трогать кости тому явственно не хотелось, – бросил Митя. – Своим пледом я предпочитаю пользоваться в одиночку.

– Но…

– Пап-па… не унижайся! – цепляясь за отца, пробормотал реалист. – Вы… вы… – Он поглядел на Митю с искренним негодованием и вдруг, поникнув, выдавил: – Вы мне жизнь спасли.

– Неуютно, правда? – Митя мельком глянул через плечо и снова вернулся к наблюдениям за жандармом – решится или нет? – Когда противный тебе человек вдруг жизнь спасает? Едва не погубленную по собственной глупости.

– Я не… – снова вспыхнул и снова поник Гриша.

– Не беспокойтесь, нам совершенно нет надобности становиться друзьями, – успокоил его Митя.

– Можете взять мой плед, – бросил отец. – Попросим господина жандарма позаботиться о чае с медом. Сладкое хорошо помогает после таких… встреч.

– Не извольте беспокоиться, ваше высокоблагородие! – Жандарм, похоже, обладал упыриным слухом. – Сей минут сообразим! – И он метнулся на станцию, оставив навий костяк валяться у стены.

Через минуту из станции выбралась давешняя простоволосая баба и, тихо причитая и всхлипывая, принялась метлой загребать кости в мешок.

Отец наконец заправил последний из посеребренных ножей под рукав.

– Почему ты сам ее не уничтожил? – разглядывая сына, точно впервые его видел, тихо и напряженно спросил он.

– И чем же? – холодно поинтересовался Митя.

– В любой моей трости всегда есть клинок, – вытаскивая сверкающее серебром тонкое лезвие на свет, напомнил отец.

– Я забыл, – равнодушно обронил Митя.

– Многое же ты… забыл, – с горечью заключил отец, загоняя клинок обратно в трость. – Раньше у тебя и свои ножи были. Помнишь? Маленькие… как раз по руке.

– Порядочный человек не станет выходить в свет с ножом за рукавом, как какой-нибудь апаш.

«Ну или, по крайности, не признается в таком», – подумал Митя, невольно дотрагиваясь кончиками пальцев до спрятанного под манжетой лезвия. Отнюдь уже не маленького, рука-то выросла. Пользоваться им он не собирался – нет уж, никакой охоты на тварей, в его-то положении. Просто старая привычка, от которой так сложно отказаться: без ножа за рукавом чувствуешь себя как без фрака в бальной зале.

– Хорошо хоть вовсе мальчишку погибать не оставил… порядочный человек, – хватаясь за перила вагонной лестницы, хмыкнул отец. – Хотя мог бы и без битья обойтись.

«Можно подумать, этот самый Гриша меня б послушался. Да оборись я: „Не ходи, там навь!” – все едино б полез, назло. Ну или б она прыгнула… Не успел бы…» – мысленно прикинул Митя.

– Чтоб поезд задержали? – вслух презрительно сказал он. – Если уж нельзя вернуться в Петербург, следует хоть до имения добраться, а не торчать на этом… полустанке.

Отец не ответил, лишь спина у него дрогнула.

Глухой, каркающий смех, больше похожий на кашель, заставил Митю обернуться.

На крыше соседнего вагона сидела жуткая горбунья в лохматом плаще и неотрывно пялилась на юношу неподвижными глазищами, кажущимися огромными на туго обтянутом белой, почти прозрачной кожей изможденном лице. Похожие на ночной пожар волосы разметались по искаженным, точно выкрученным плечам.

Некоторое время они смотрели друг на друга: юноша на перроне и горбунья на крыше вагона. Потом горб на ее спине распался, оказавшись вовсе не горбом, а крыльями, и тонкий девичий силуэт прянул в небо, на миг завис на фоне луны и исчез.

– Мара! Мама, смотри, там мара пролетела! – из раскрытого окна вагона прокричал ребенок.

– Отойди от окна, противный мальчишка! – завопил в ответ истеричный женский голос. – Не смотри на нее! Мунечка, мой Мунечка! Он же не умрет? Скажите мне правду, умоляю, Мунечка не умрет, раз он увидел мару?

– Я не хочу умирааааать! Я больше не будуууу! – сквозь окно немедленно донесся истерический рев и раздраженный мужской голос:

– Ничего с тобой не будет! Смертевестницы все черные, а эта – рыжая!

– Убирайся! Нет тебе тут поживы! Моего сына не получишь! – Мелькнувший в окне путеец погрозил вслед улетевшей маре кулаком.

– Он и впрямь думает, что его сын кому-то нужен? – процедил Митя.

Пальцы его мелко подрагивали: обошлось. В этот раз тоже обошлось. Удержался. Сумел. Мара улетела ни с чем.

Он рывком забросил себя в вагон, быстро прошел мимо соседей-купцов, так и норовивших поймать его за полу и учинить подробные расспросы. Закутанный в отцовский плед Гриша нервно постанывал во сне. Путеец сидел у сына в ногах и, кажется, собирался просидеть так всю ночь.

«Истинный пример отцовской любви!» – Митя накинул свой плед на плечи, рухнул на диван и второй раз за нынешнюю ночь принялся соскальзывать в сон, вслушиваясь в рокот отходящего поезда. Где будет спать отец, его не волновало. Совершенно!

Ему показалось, что он не проспал и минуты, когда рывок вагона чуть не сбросил его с дивана.

– Что опять случилось? – донесся раздраженный голос отца. – Снова навы или мары?

– Неее! – раздался в ответ хриплый бас купчика. – Хацапетовка!

– Это что, нежить хуже нава? – растирая лицо ладонями, пробормотал Митя: дадут ему поспать нынешней ночью?

– Ну вы, паныч, и шутник! – расхохотался в ответ купчик. – Станция это! Поезд дальше не идет!

– Почему? – растерянно спросил Митя.

– Так рельсов нема!

В «семейной» части вагона деловито сворачивали занавеси. Худосочная гувернантка повела по проходу помещичьих детишек, похожих на выводок деловитых ежат. Малыш лет пяти в матросочке и широкополой шляпе, не иначе как тот самый Мунечка, на правах пострадавшего от мары ехал у гувернантки на руках, согнав оттуда четырехлетнего брата. Тот особые права Мунечки признавать не хотел, дергал гувернантку за платье и монотонно, на одной ноте, ревел. Изображающий умирающего Мунечка время от времени приоткрывал один глаз и торжествующе глядел на брата сверху вниз. Следом, нервно обмахиваясь платочком, следовала их матушка. Последней семенила нагруженная багажом горничная, походя бросившая на отца, а потом и на Митю жгучий от любопытства взгляд.

Отец с Митей растерянно оглядели вагон – они остались одни. Попытались переглянуться… и тут же торопливо отвернулись. Отец, сгребя в охапку дорожный саквояж и портплед, ринулся к выходу. Митя мгновение поколебался… но гордо оставаться в пустом вагоне было уж вовсе глупо. Подхватил вещи и, стараясь ни в коем случае не бежать, направился следом.

– Ну где же вы, Аркадий Валерьянович? – встретил их на перроне нетерпеливый путеец.

– Что происходит, Александр Васильевич? Что значит – поезд дальше не идет? У нас билеты до Екатеринослава!

– Вы, Аркадий Валерьянович, будто и не у нас в империи живете! Это в Петербурге на Екатерининскую чугунку уж билеты продают, а в Екатеринославской губернии ее еще построить надобно. Годика за два.

– Но как же… Вот так нахально? – даже растерялся отец.

– И-и, батенька, приписки-с! От подрядчиков до артельных: все хотят денежку малую поиметь. Я уж не говорю про тех, кто принимает строительство на самом верху! – Путеец многозначительно ткнул пальцем в небеса, словно предлагая поискать главных виновников именно там. – А еще археология проклятая…

– Вы меня вовсе озадачили, Александр Васильевич. Археология-то при чем?

– Ну как же, при строительстве то захоронение какое откроется, то и вовсе городище! Так-то места здешние тихие, никаких бродячих мертвяков или иных беспокойников. Но как чугунку тянуть начали, древности стали находить несусветные! Сами понимаете… – он понизил голос, – какую бучу поднимут Кровные, если мы Велесов камень или Макошин алтарь под насыпь закатаем. А ведь бывает, от скифов чего найдешь или киммерийцев: от такого и вовсе не знаешь, чего ожидать, изучить да обезопасить надо. С обычной мелкой нечистью здешние полицейские справляются, а вот что с находками делать, в полиции знатоков нет. Археологическая комиссия тоже: ни мычит ни телится. Одесское общество истории и древностей еще работает, да у нас энтузиасты имеются, а от Петербурга толку не добьешься. У меня все это в докладе: и про беспокойников, и про недоплату рабочим, про эпидемии от грязи да скученности. Доложу губернатору, а тот, глядишь, и до Петербурга доведет…

– Если дороги нет, как же добираются? – вернулся к насущной теме отец.

Шумное помещичье семейство грузилось в подъехавший к перрону шарабан – звонко разносились детские крики и урезонивающий голос гувернантки.

– Так местные же все, вот и знают! Кто пешком дойдет, а кто заранее телеграфировал, чтоб коляску прислали.

Митя зло усмехнулся: а чего вы ожидали, дорогой отец? Что тут, как в Петербурге, на каждом углу извозчик?

– Не волнуйтесь, спасителям сына помогу чем смогу! Вы здесь подождите, а я договориться попробую: нам, путейцам, земским чиновникам да еще полиции крестьяне телеги давать обязаны.

Инженер энергично двинулся в обход станции, к домишкам деревни. Гриша заторопился следом.

– На телеге не поеду! – процедил Митя.

Это даже не езда во втором классе, это… вовсе нечто несообразное.

– Думаешь, тут найдется что-нибудь, кроме телег? – Отец задумчиво пристукнул кончиком трости по запылившемуся сапогу. – Ступай пока на станцию, а я разберусь с багажом. – И он быстрым шагом направился в сторону багажного вагона.

Митя возмущенно фыркнул: он не городовой, чтоб ему приказы раздавать! Постоял еще на перроне, передернул плечами и нога за ногу поплелся на станцию.

Небольшое помещение было новехоньким и оглушающе пустым: лишь сам Митя да деваха в ситцевой кофте и сползшем платке, дремлющая за буфетной стойкой у погасшего самовара. Митя бросил саквояж на лавку, присел, вскочил, прошелся туда-сюда. Теперь, когда они застряли, ему впервые захотелось добраться до места. В конце концов, у многих светских людей есть имения – оттуда получали деньги на летнюю поездку в Ниццу или ругали шельму-управляющего, ежели денег присылал мало, и ехали в Крым. Некоторые даже ездили летом в само имение – в основном по приказанию старших, но ведь ездили, он сам слышал, как младший князь Волконский жаловался. Но вряд ли им приходилось при поездке переживать такие муки!

Митя втянул носом отчетливый запах дешевой махорки. Так и сорочка пропахнет! Подхватив саквояж, он выбрался на свежий воздух, чтобы… тут же торопливо метнуться в тень.

– Вы уверены, любезнейший, что вас послали за нами?

Путеец обнаружился на немощеной площади по другую сторону станции. Ни единого фонаря, кроме слабо мерцающего над входом, не было, и коляска, возле которой переминались путеец с сынком, терялась во мраке. Лишь слышно было, как фыркает лошадь да негромко басит кучер:

– Не извольте сумлеваться, ваш-высокоблаародие! Я вас сразу признал – и вас, и сынка вашего, все как велено.

Митя поморщился: это его отец – высокоблагородие, а инженер – всего лишь титулярный, должен простым благородием обходиться. Но обслуга всегда льстит в надежде получить на чай.

– Видишь, твоего отца все же ценят в конторе! Не иначе как сообразили, что на перекладных мы нескоро доберемся. – Путеец забросил саквояж в коляску. – Гриша, зови наших попутчиков, и поедем.

– Не говорили-то, что еще ездоки будут! – неожиданно вмешался кучер.

– Не волнуйтесь, любезный, как-нибудь поместимся, – холодно оборвал его путеец. – Поторопись, Гриша!

Тот нехотя поплелся к вокзалу – совсем как только что Митя. Хотя нет, вовсе не похоже – ни осанки, ни умения держать себя. Но в одном они с Гришей сходятся – ехать вместе не хотелось. Трястись по степи, ловя на себе Гришины мрачные взгляды? Увольте.

Не слишком задумываясь, как они станут выбираться с полустанка, – придумается что-нибудь! – Митя отступил глубже в тень. Гриша прошаркал совсем рядом. В окно станции было видно, как он оглядел помещение, выглянул на перрон, сунулся с вопросом к спящей у самовара девахе – та что-то сонно пробормотала в ответ и снова ткнулась носом в стойку.

Гриша почти бегом кинулся обратно.

– Говорят, уехали! – Гриша снова пронесся мимо прячущегося Мити.

– Как же так! – растерялся путеец. – Я ж им обещал!

– Так они сами справились! Может, удачная оказия подвернулась.

– Ваш-высокоблаародие, лошадка уж застоялась, с утра вас дожидаемся, – вмешался враз повеселевший кучер. – Еще кого взять – тяжеленько ей будет, не молоденькая она у меня.

– Ну коли так… А, поехали!

Путеец заскочил в коляску, следом полез Гриша.

Кучер щелкнул кнутом, лошадь дернула – и, описав круг по площади, коляска скрылась в одном из проулков.

Глава 8

Железный пароконь

– Митя, где ты? – позвал встревоженный голос, и отец выскочил на ступеньки.

– Здесь! – Митя выступил из тьмы.

– Зачем ты тут… А, неважно! Нам бы Александра Васильевича с сыном найти…

– Они уехали, – радостно сообщил Митя, на всякий случай прислушиваясь, не доносится ли еще из проулка цокот копыт. – Я видел… из окна видел: сели в коляску и укатили. Даже не оглянулись!

– Обещались помочь… – неприязненно пробормотал отец. – Впрочем, Бог с ними. Все едино взять с собой мы бы их не смогли. Идем со мной, Митя, скорее!

Заинтригованный Митя невольно сделал шаг следом за отцом, а когда опомнился, изображать гордую неприступность было уже поздно, приходилось спешить за мелькающей во мраке отцовской спиной. Они снова выскочили на перрон, торопливо проследовали мимо состава к багажному вагону, у которого нынче было светло и людно – изнутри при свете фонарей выгружали ящики.

– Вот эти два! – скомандовал отец, указывая на два совершенно одинаковых ящика. – Остальное, как договаривались, поместить на хранение. Под вашу ответственность! – бросил он переминающемуся рядом жандарму. Звякнули деньги.

– Не хвылюйтесь, ваше высокоблаародие, все будет навить краще, ниж треба! – крепкий мужичок поддел ломиком упаковочные доски.

А отца могли бы и высокородием звать, до этого титулования всего один чин остался! Или отец ему мало заплатил?

– Отсюда напрямик к имению проехать можно. – Отец сунул Мите под нос сложенную втрое карту. – К утру будем…

– И на чем же мы напрямик да еще с такой скоростью… – старательно маскируя насмешку под почтительность, начал Митя и осекся.

Упаковка обоих ящиков кракнула, отлетела одна доска, вторая, на перрон посыпались опилки… и блеснул металл. При свете фонаря Митя увидал торчащую из опилок стальную подкову.

– Это… что? – Он облизнул враз пересохшие губы.

– Я подумал… – Отец в явном смущении набалдашником трости сдвинул шляпу на затылок. – Возможно, я не совсем справедлив к тебе. Это для меня здесь любимое дело и будущая карьера, а для тебя только потеря хорошего образования, и родня далеко, и с развлечениями негусто. Так что вот…

– Куды воду лить, пане? – хлюпая полным ведром, от вокзала прибежал еще один мужик.

– А вот сюда и заливай! – указал внутрь полураспакованного ящика отец и сам, присев рядом, принялся поворачивать что-то…

Лязгнуло. Громкое бульканье воды сменилось шипением. Над ящиком взвилась отчетливо видимая в темноте струйка пара. Отец отскочил в сторону, мужик с ведром шарахнулся так, что едва не свалился под колеса багажного вагона. Затрещало, доски отходили, выпуская острые зубья гвоздей, и наконец одна доска отлетела с такой силой, что перепуганный мужик упал наземь, пропуская ее над собой. Хрястнуло снова… Ящик осыпался, а над перроном восстал ОН!

– Пароконь! – зачарованно прошептал Митя. – «Руссо-Балт»!

– Лошадиная сила! – восторженно присвистнул мужик, поднимая фонарь повыше, так что свет заиграл на могучей груди вороненой стали.

Митя не мог даже дышать! Пароконь стоял перед ним: огромный, могучий! Точеная голова с намеченной художественной ковкой гривой слегка наклонена, обвитые мышцами пружин и передач ноги едва слышно пощелкивают, золотом переливается эмблема с двуглавым орлом и надписью по кругу: «Русско-Балтiйскiй вагонный заводъ. Отдѣлъ автоматоновъ».

– Я подумал, в губернии пригодятся, расстояния-то не маленькие: мне ездить, ну и тебе, чтоб не скучал, – продолжал бормотать отец.

Митя обернулся и увидел второго пароконя, почти такого же, только темно-серого, с высеребренными коваными накладками гривы и копыт, и снова прикипел взглядом к своему вороненому.

– Сможешь теперь смириться со ссылкой? – рассмеялся отец. – Не будешь за билет второго класса злиться? Уж прости, расход с этими конями вышел преизрядный.

У Мити перехватило в горле. Сварог, да такого пароконя даже в конюшнях Кровной Знати нет! Хотя есть, конечно… но не все ли равно! Он поднес дрожащую ладонь к сплетению рун на металлическом крупе пароконя. Наследие варяжских предков, вернувшее свое значение в нынешнюю эпоху пара и стали, не подвело – от тепла ладони легкая искра побежала по прорезанным в металле дорожкам… сквозь сложный и непонятный непосвященным рунескрип слабо блеснула огненная Кано, и паровой котел под стальным крупом едва слышно запыхтел. Из ноздрей пароконя ударили две тугие струи пара, а лампы в глазницах замерцали.

Коснувшись сапогом намеченной на боку коня стальной ступеньки, Митя вскочил в седло. Ноги провалились внутрь, под ступнями оказались упрятанные в широкой груди автоматона педали, обтянутое кожей сиденье было теплым от греющегося парового котла. Митя схватился за рычаги на пароконской шее…

– В ящике погляди! – Отец, уже по пояс в седле своего автоматона, натянул защитный шлем и круглые очки-гоглы.

Митя сунул руку поглубже в конскую грудь и вытянул такой же шлем и гоглы.

– Что возишься? Догоняй! – со смехом крикнул отец и вдавил педаль.

Серый пароконь согнул одну ногу, вторую, выпуская пар из сочленений суставов. Его глаза завертелись в глазницах, шаря по перрону конусами яркого света. Мужики заорали – то ли испуганно, то ли восторженно, и окутанный облаком горячего пара автоматон соскочил с перрона и ударился в дробный, стремительный галоп.

Митя рванул рычаг и бросил своего пароскакуна вдогон.

Южная, пахнущая разогретой травой и пылью ночь кинулась навстречу. Конусы света из глаз пароконя выхватывали из мрака беленые стены и пышные кусты за заборами. Грохот стальных копыт разрубил тишину спящей деревеньки, и враз обезумевшие дворовые псы заметались на цепях, и заорали что-то их проснувшиеся хозяева, замелькали в окнах огоньки свечей, и мужик, с портками в одной руке и ружьем в другой, даже успел выскочить на порог. Окутанные паром стальные чудовища пронеслись мимо него и исчезли за околицей.

Митя сунул два пальца в рот и пронзительно свистнул, отправляя этот разбойничий посвист из мрака как последний привет разбуженной Хацапетовке.

Митя потянул рубильник и пошел на обгон. Проселочная дорога застонала под пароконскими копытами, клубы пыли смешались с клубами пара и осели на безупречном дорожном сюртуке, но сейчас Мите было все равно. Седло мелко вибрировало, но плавный ход поршневых ног позволял пароконю стлаться над дорогой – и скорость, скорость! Его вороненый обошел отцовского серого на полголовы, на голову – и вот уже Митя вырвался вперед, летя безудержным вихрем пара и стали по пыльному проселку. Митя запрокинул голову и заорал, швыряя свой восторженный крик в отчаянно пытающуюся угнаться за ними луну.

– Сюда! – разорванный ветром в клочья окрик был едва слышен.

Митя рванул поворотник. Механический конь накренился, почти ложась на бок и волоча за собой шлейф пара, – слышно было, как гудят поршни ног. Серым призраком в завитках пара отцовский скакун уходил наискось, по бездорожью.

– Все равно не уйдешь! – азартно выкрикнул Митя, снова бросаясь в погоню.

С лязгом столкнувшись боками коней, они пролетели насквозь рощицу и поскакали над речушкой. В темной воде отражалось стремительно несущееся вдоль берега облако пара, пронизанное лучами света и блеском металла. Вода вспенилась под копытами. Ноздря в ноздрю парокони перемахнули речушку и вылетели на пологий берег. Взметнулись на холм, вниз, снова вверх… Грохочущие копытами автоматоны горячим вихрем пронеслись по когда-то наезженной, а сейчас заросшей подъездной дороге и взвились на дыбы перед словно кинувшейся навстречу оградой.

Митя рванул рычаг, пароконь опустился на передние копыта – гибкие пружинные суставы мягко подогнулись, принимая на себя вес стальной махины. Автоматон встал, окутавшись паром по брюхо и упираясь мордой в ворота. Меж коваными завитушками причудливой монограммы жалобно, как протянутые за подаянием ладошки арестантов, торчали ветки растущих за воротами деревьев.

Отец сдвинул гоглы и вытер мокрое от пота лицо:

– Вот это наш новый… наше новое имущество и есть. Как говорится, добро пожаловать.

Митя скептически хмыкнул: в свете лошадиных глаз был отлично виден красующийся на воротах заржавленный замок.

– Я отбивал телеграмму, что приедем. Наверное, нас сперва в Екатеринославе ждали…

– Если вы, батюшка, соизволили сообщить в телеграмме о своей новой должности, может, и ждали.

Отец едва заметно поджал губы: наверное, после подарка… нет, после их безумной скачки ожидал другого обращения. И напрасно. Недостойно светского человека и дворянина продаваться за пароконя… Хотя Митя подозревал, что тот же ротмистр Николаев за пароконя продался бы легко и даже с восторгом. Ну и… он просто не умел говорить с отцом по-другому!

– Не сообщал. Думал в отпуску освоиться в имении, а потом уж вступать в должность.

– Телеграмму от неизвестного помещика господа канцеляристы просто похоронили под грудой дел, – заключил Митя.

Кто бы тут ни жил ранее, ограду он ставил на совесть, в зазор между пиками протиснулась бы разве что кошка. Лезть поверху Мите откровенно не хотелось: сразу виделось, как ржавые навершья рвут ему штаны и он валится на ту сторону, сверкая голым задом! Мало того что дорожные брюки от «Андре» было безумно жаль, так еще увидит кто… Это если ты элегантен и в седле пароконя – так никого, а если в драных штанах и на заборе – сразу невесть откуда толпа народу!

– Отъедь-ка…

Отец дернул рычаги, его пароконь поджал ногу и долбанул копытом в замок. Ворота жалобно крякнули, а замок отвалился вместе со скобами. Отец потянул створку, направляя коня внутрь, и недоуменно обернулся. Ворота заперты, замок заржавлен… а створки ходят бесшумно, словно их заботливо смазывают.

– Кто тут жил?

– Выморочное имущество. – Отец настороженно огляделся, словно ожидая увидеть того, кто смазал петли. – Последний владелец умер, успев наделать долгов. Имение отошло казне, хотели на аукцион выставлять, а тут…

«Подвернулся отец-правдолюбец, которого надо было и вознаградить, и услать подальше», – мысленно закончил Митя.

Глава 9

Механический пес

За поросшей сорняками клумбой, темен и безмолвен, громоздился помещичий дом. Замка на дубовых дверях не было, но сами двери не открывались, точно были заложены изнутри. Окна длинного приземистого здания закрывали глухие ставни.

– Там ставня неплотно прилегает! – обрадовался Митя.

Мысль, что внутри, как сокровище в башне сказочного колдуна, таится кровать, заставляла позабыть о приличиях. Он выудил отвертку из ящика пароконя и всадил ее под край ставни. Кракнуло, откололась длинная влажная щепа, и… вся ставня с грохотом вывалилась наружу, открывая раму с выбитым стеклом.

– Я влезу и открою изнутри.

Фонарями глаз пароконя Митя осветил комнату: только обломки да мусор на полу. Ухватился за подоконник. Просунулся внутрь до половины, навалившись животом на край обветшалой рамы…

Узкая, длинная, словно у огромной крысы, морда высунулась из-под подоконника, и у самого лица Мити лязгнули стальные зубы. Он успел отпрянуть и с воплем полетел вниз, под копыта своего пароконя. С размаху ударился спиной об землю и взвыл от боли.

Узкая морда высунулась из окна, глаза полыхнули, как две свечки, и тут же погасли – тварь с металлическим скрежетом выпала следом. Прямиком на Митю.

Митя кувыркнулся в сторону. Напавшее на него существо принялось с лязгом подбирать лапы… и окуталось паром. Стоящий на четвереньках Митя даже замер, с некоторой растерянностью глядя на старого, да что там – даже дряхлого паропса. Образец десяти-, если не пятнадцатилетней давности и на пса-то походил весьма условно: больше на приземистую крысу-переростка с крокодильими челюстями, вконец разболтанными винтами суставов и явно перегревающимся котлом – пар валил не только у него из ноздрей, но и из-под хвоста. Спинной панели у пса не было вовсе, и было видно, как внутри, заедая и цепляясь друг за друга, крутятся шестеренки. Однако пес не только двигался, но и явно был настроен на охрану!

Пес прыгнул – стремительно, как и не ждешь от такой развалины. Митя нырнул меж копытами своего пароконя. Пес кинулся следом – лязгая, вихляясь и чудом не спотыкаясь о собственные лапы. Митя успел откатиться.

«Конец сюртуку. И брюкам тоже!»

Очнувшийся отец свесился из седла и с размаху ударил пса тростью, норовя перебить один из механических суставов. Паропес развернулся неожиданно прытко, взрывая землю острыми когтями… Щелк! С лязгом медвежьего капкана железные челюсти сомкнулись на трости, дерево хрупнуло… и пес застыл, безуспешно пытаясь прогрызть спрятанный внутри клинок.

Митя метнулся к торчащему из спины паропса рубильнику. Ладонь сомкнулась на давно оставшейся без обмотки металлической рукоятке… и юноша с воплем отскочил, тряся рукой.

– Да он раскаленный! Еще взорвется сейчас!

Отец громко выругался, рванул трость из пасти пса. Тот отпустил неожиданно легко и снова развернулся к Мите, видно, среагировав на голос. И без того сбитый набок хвост паропса отвалился и глухо стукнул об землю, пар хлынул сплошным потоком, но пес упорно ковылял к Мите. Тот метнулся в сторону, отгородившись от атакующей его развалины пароконем, но пес нырнул автоматону под брюхо. Крокодильи челюсти принялись рывками открываться…

– Железяка блохастая, краску поцарапаешь! – взвыл Митя, когда верхняя челюсть пса врезалась пароконю в брюхо.

На краткий миг пес замер, точно осознавая оскорбление. Потом глаза его полыхнули, сквозь ощеренные зубы ударила струя пара, разболтанная обшивка задребезжала, и пес ринулся к юноше. Митя услышал пронзительный, почти девчоночий визг и зверский треск… и понял, что визжит он сам, прыжком с места взмывая на спину своего пароконя, а трещат брюки. Окончательно свихнувшийся паропес с разбегу врезался коню в круп и рухнул на землю, потеряв сразу две лапы, но все еще пытаясь впиться автоматону в ногу.

Передние копыта отцовского пароконя опустились псу на голову. Железо заскрежетало, сминаясь, и с треском лопнуло. Во все стороны брызнули ржавые шестеренки. Уцелевшая нижняя челюсть пару раз судорожно дернулась, прыгая в траве, и из обезглавленного металлического тела ударила струя пара.

Отец снова вскинул пароконя на дыбы. Стальные передние копыта врезались в окно, с одного удара вышибив раму. Треск сломанного дерева, грохот осыпавшегося стекла – рама провалилась внутрь. Отец прямо из седла запрыгнул в опустевший оконный проем.

– Нечего за модой гоняться и такие узкие штаны носить! – буркнул он и спрыгнул с подоконника внутрь.

– Носи я казачьи шаровары с лампасами, все б у нас было просто прекрасно! – саркастически процедил Митя.

Темнота внутри помещичьего дома взорвалась движением.

«А говорили – заброшенное имение!» – успел подумать Митя, перемахивая через подоконник. То появляясь в конусах света из глаз пароконей, то снова пропадая во мраке, посреди гостиной кружили двое – отец и кудлатый мужик в одной рубахе и без порток. Они держались за руки, как в кадрили: мужик вцепился в отцовскую руку с тростью, а отец перехватил руку мужика с охотничьим ружьем.

– Видпусти! – прохрипел мужик. – Я… тэбэ… зараз… вбью!

«Он думает, это звучит воодушевляюще?» – Мите казалось, что время расслаивается на два потока: в одном была эта мысль, ползущая медленно-медленно… а в другом руки, отчаянно шарящие среди мусора на полу.

– Я владелец этого дома! – дергая ружье на себя, гаркнул отец.

Мужик скривился и рванул ружье обратно:

– Хозяева уси померлы!

– Я новый хозяин! – опять дергая ружье, прохрипел отец.

– Бачили мы таких хозяевов, ворюга поганый!

Мужик с маху попытался ударить отца лбом. Тот шарахнулся в сторону, но рука его соскользнула с ружья, пальцы схватили воздух. Мужик азартно заорал, выпуская отцовскую трость и хватаясь за ружье обеими руками…

Митя выхватил из мусора отломанную ножку стола и уже привычным движением опустил мужику на голову. Мужик сдавленно хрюкнул, и оба ствола ружья с грохотом выпалили в потолок. Бзанг! Укутанная в два слоя – один раз тканью, а второй – паутиной, люстра рухнула между сражающимися. Колени мужика подогнулись, и он свалился как подрубленный, звучно стукнув лбом об пол.

– Что так долго? – Отец с хрипом перевел дух и попытался одернуть сбившийся чуть не до подмышек жилет.

– Я подумал: вдруг ты его уговоришь. – Митя прислонился к стене, продолжая нервно сжимать ножку стола. Его собственные ноги ощутимо подрагивали.

«Если я его убил, отец меня арестует? – Мысли двигались тяжело, словно каждой приходилось взбираться в гору. – Запрет в каком-нибудь чулане…»

– Найди какой-нибудь чулан с замком, – щупая пульс у мужика на шее, велел отец.

Митя поглядел на него возмущенно – еще самому искать?

– Должны же мы его где-то запереть! – рассердился отец. – Или ты сможешь спать, пока этот… неподкупный страж разгуливает на свободе?

– Спать…

Митя наконец сумел отлепиться от стены. Пошатываясь, побрел по темному коридору, толкая одну дверь за другой. За дверьми обнаруживался то буфет, правда совершенно пустой, то похожий на древнее чудище рояль под покрывалом. Наконец у самой кухни одна дверь не распахнулась от толчка. Митя с усилием оттянул закрывающий ее тяжелый засов: внутри оказались длинные пустые полки кладовой. Лишь на одной сиротливо притулились коврига хлеба и завернутый в тряпицу шмат сала – не иначе как запасы самого сторожа. Митя устало кивнул сам себе и побрел обратно к отцу.

Они волоком протащили сторожа по коридору: в свете глаз заглядывающих в окна пароконей Митя с отцом казались прячущими труп татями, но уж никак не законными хозяевами имения. Мужика не забросили, а скорее затолкали в чулан, как запихивают старый комод. Отец с усилием задвинул засов.

В глубинах погруженного во мрак разоренного дома быстро и воровато протопотали маленькие лапки. То ли мыши, а то ли… вовсе не мыши.

– С меня довольно! – Голос отца прокатился по давно привыкшим к молчанию коридорам, и тишина дрогнула, точно испуганно вслушиваясь. – Фамильных призраков, портретных выходцев, домовых… – многозначительно повысил голос отец, – и прочих заинтересованных лиц, как гражданских, так и потусторонних, убедительно прошу до утра не тревожить. Иначе… сожгу тут все. – От звучащей в этих словах угрозы дохнуло холодом даже на Митю.

Тишина… да, ошибиться было невозможно, тишина притихла. И затаилась.

– Надо пароконей в конюшню… – устало начал отец и тут же оборвал сам себя: – Нет. Прямо сюда, в комнаты. Здесь уже хуже не станет, а из конюшни они к утру… испарятся.

Митя кивнул и побрел обратно в гостиную, борясь с желанием лечь на пол и свернуться калачиком. Осовело похлопал глазами на заглядывающие в окно железные морды – мысль, как перетащить пароконей через подоконник, тяжело перекатывалась в усталом мозгу. Наконец он встряхнулся и, в который раз уже перебравшись через подоконник сам, повел скакунов к двери. Створки парадных дверей глухо бухали – за ними уже возился отец, снимая многочисленные замки.

Старый паркет пронзительно затрещал под стальными копытами.

– А сейчас – в кровать! – скомандовал отец, заводя пароконей в громадную, как и все здесь, гулко-пустую залу, служившую прежним хозяевам то ли для парадных обедов, то ли для скромных деревенских балов.

Кроватей в имении так и не нашлось – ни одной.

Глава 10

Вор собственного имения

Солнечный лучик теплой лапкой погладил лоб. Посветил в глаза – горячая краснота под веками заставила только прикрыть лицо локтем. Тогда нахальный лучик заполз в нос.

– Ааапчхи! – Митя содрогнулся всем телом.

«Буууунг!» – ответил под ним старый рояль.

– О Боже! – не открывая глаз, Митя попытался нырнуть обратно в сон.

Бамс!

«Буууунг!» – на стук затылком об крышку рояль отозвался снова.

Митя глухо застонал и глаза все же открыл, уставившись в высокий, некогда белый, а теперь серый от пыли потолок с узорной лепниной. Он лежал на рояле, отчаянно болели спина и бока, и… испытывал совершенное довольство человека, чьи мрачные ожидания полностью сбылись. В этой провинции жить попросту невозможно! Митя еще полежал, разглядывая заржавленный крюк, торчащий из лепного плафона в потолке. Каких же размеров была сама люстра и где она висит теперь? Ломота в лопатках стала вовсе невыносима, пропотевшее за долгую дорогу и тяжкую ночь тело чесалось, так что он сбросил сюртук, которым укрывался, и сполз с рояля.

Темная груда на составленных в ряд стульях зашевелилась, и отец тоже сел, уронив сюртук на захламленный пол. От каждого его движения с облезлой обивки стульев поднималась пыль и сыпалась побелка. Нагибаясь и потягиваясь, чтоб размять стонущие мышцы, Митя только порадовался, что сам выбрал рояль.

– Надеюсь, хотя бы водопровод здесь работает.

– Да колодец-то еще поди поломай.

Отец сполз со стульев.

– Ко… колодец? – начавший приседать Митя так и застыл на полусогнутых ногах и с вытянутыми вперед руками.

– Не ожидал же ты и впрямь найти здесь водопровод? – ехидно хмыкнул отец. – В имении, да еще заброшенном?

– У Белозерских есть, – мрачно буркнул Митя. Бабушкино имение на Волге – единственное, где ему случалось бывать.

– Раньше, небось, ведра прислуга таскала. От колодца. Должен быть там, – прикинул отец и, не затрудняя себя походом к дверям, просто вылез в освобожденное от глухих ставен и тоже разбитое окно.

– Дикари… Совершеннейшие дикари… Со слугами. А мы – еще и без слуг. – Митя оглядел собственные подштанники, почти всерьез задаваясь вопросом, станут ли они грязнее, если уйти пешком в Петербург.

Из распахнутого окна донесся отчетливый звон колодезной цепи и плеск воды. Митя тяжко вздохнул – что приходится терпеть! – откопал в саквояже зубную щетку, порошок и полотенце и тоже полез в окно.

Он торчал из окна как раз наполовину, когда в физиономию ему полетела выплеснутая из ведра вода.

– Папа! – захлебнувшись от неожиданности, будто в стремнину попал, заорал Митя.

Коварно притаившийся под стеной отец, гремя ведром, кинулся удирать.

– Детство какое! – вытирая лицо, неодобрительно проворчал Митя. – Будто это ему пятнадцать, а не мне!

Сохраняя солидность, Митя выбрался из окна. Чопорно поджав губы, оглядел уже наполненную отцом бадью, брезгливо, двумя пальцами, подхватил второе ведро, зачерпнул… и с размаху выплеснул на подкрадывающегося отца.

– Аглуп! – Отец замер, как суслик, выхваченный из мрака светом пароконских глаз. – Какое коварство! Стоишь тут с видом альвийского лорда перед человечьим нужником, а сам! Ну сейчас я тебя… – Он попытался прорваться к бадье.

Митя прыжком махнул через бадью, подхватил из травы дырявый ковш и встретил отца целым водным залпом. И было нечестно со стороны отца все-таки прорваться, окунуть ведро в воду, несмотря на все попытки отнять его, и вылить сыну на голову. Крайне дурной тон: сперва заманил Бог весть куда, теперь еще и обливается.

– Ну во-от… опять надулся! – протянул отец, глядя вслед нахохленному, как мокрый воробей, сыну.

Хотелось ответить, что он вовсе и не сдувался, но уж больно глупо звучало. Поэтому Митя просто забрался обратно (может, двери заколотить за ненадобностью?) и, не оборачиваясь на запрыгнувшего следом отца, принялся разыскивать в саквояже сменную пару белья. Он даже успел натянуть чистые подштанники…

Входные двери грохнули, точно в них ударили тараном. Засов вылетел, со звоном ударился об пол. Двери распахнулись, с размаху врезавшись в стены. По коридору затопотало множество ног…

– Ось воны, ворюги! – завопил ворвавшийся в залу кудлатый мужик. – Зовсим знахабнилы, по панскому дому голяка вештаются!

Следом за ним, грохоча сапогами, вломилась… толпа. Зверообразные мужики с палками кинулись к отцу. Впереди мчался мужичонка посубтильней, зато с шашкой наголо.

– Стоять! – Голос отца, вроде негромкий, перекрыл и хриплое от азарта дыхание, и топот.

Разогнавшиеся налетчики немедленно остановились. В первую очередь тот, с шашкой, уже вскинувший ее над головой отца. Ну а как не остановиться, от такого-то непререкаемого приказа, да эдаким командным тоном, да еще паробеллум, упершийся в грудь налетчика с шашкой, тоже… способствует. Может, и поболее командного голоса. Точно поболее.

Мужик с шашкой замер, аж покачиваясь на носочках, как неловко выставленный портняжный манекен. Медленно опустил взгляд, будто желая убедиться, и впрямь ли паробеллум глядит ему в грудь. Рука его заметно задрожала, и поднятая шашка слегка стукнула своего владельца по голове, вызвав еще большую дрожь.

– Ну чого встав, мов укопаный? Руби его! – завопил оттертый к стене кудлатый.

И только теперь Митя сообразил, что это их запертый в чулане пленник! То есть не запертый уже, выходит…

– Заткнись, Юхимка! – не отрывая глаз от паробеллума, процедил мужик с шашкой. – А ну как стрелит?

– Да не стрелит он, морда бандитская, забоится! – приплясывая от нетерпения, выкрикнул кудлатый сторож.

– Якщо морда-то бандитская, чого б ему и не стрельнуть? – рассудительно предположил мужик с палкой.

Их оказалось не толпа, а всего-то двое.

– Гнат Гнатыч! Бандюги-то вооруженные! – Юхимка завопил, как обиженный ребенок, вызывающий на помощь родителя.

– Кинь пистоль, бисов сын! – В залу тяжеловесно, как носорог, ворвался полицейский урядник. От его рыка загудели струны в недрах старого рояля, мужики с палками присели, а отцов пленник снова стукнул себя шашкой по голове. На отца рык впечатления не произвел, что явно обозлило урядника. – На каторгу захотел, ворюга? Кидай, кому сказано!

– Что вы делаете в моем доме, милейший? – очень холодно, очень веско, очень раздельно поинтересовался отец.

– Как ррразговариваешь, мерррзавец? – Побагровевший от ярости урядник принялся лапать кобуру на поясе.

– От и мне таку байку рассказывал: та я ж, звычайно, не слухав! Так они давай вдвоем меня бить, що у-у-у-у! – Юхим принялся раскачиваться, подвывая от жалости к себе. – И руками, и ногами, почитай, до смерти забили, ироды кляти!

– Повторяю! – возвысил голос отец. – Что вы делаете в моем имении и моем доме?

– Ишь, завзятый какой: уж попался, а все россказни рассказывает! – Урядник стал вовсе похож на свеклу – такой же багровый и надутый. – Имение это почтенному Остапу Степановичу принадлежит, об том у нас каждому известно.

– Кто такой Остап Степанович? – неожиданно поинтересовался отец у мужиков с дубинками.

– Большой хозяин… – растерялся от вопроса мужик. – Усей волости нашей благодетель.

– И что же этот благодетель? Купил имение? – удивился отец.

– Никак нет-с… – вмешался второй мужик, помоложе. – Вроде как намереваются… С акциону-с…

– Остапа Степановича придется огорчить, – усмехнулся отец. – Имение на аукцион выставлено не будет, поскольку пожаловано мне.

– Это кто ж у нас казенные имения жалует? – насмешливо хмыкнул урядник.

– Государь император, – пожал плечом отец.

Урядник аж притопнул каблуками, невольно вытягиваясь во фрунт… и тут же спохватился.

– Еще и государя к своим воровским делам приплел! А бумаги на имение у тебя в тех штанах остались, которые ты надеть позабыл, босяк?

Урядник победно покосился на подчиненных, предлагая оценить остроумие. Угодливо хихикнул лишь Юхим. Мужики с палками растерянно переминались, а несчастный владелец шашки лишь потел да постанывал, когда шашка тюкала его по темечку. Но опустить руку не решался.

– Митя, подай саквояж! – скомандовал отец.

Митя шумно выдохнул, только сейчас обнаружив, что не дышит. «Надеюсь, это отвратительное недоразумение сейчас и разрешится». Он аккуратно, бочком двинулся за саквояжем.

– Стрельте, Гнат Гнатыч, малого стрельте! – вдруг пронзительно заорал Юхим, и урядник, словно подхлестнутый, выдернул паробеллум из кобуры… и прицелился в Митю:

– Кидай пистолю, ворюга, не то хлопца твоего пристрелю!

Митя замер, оцепенело глядя в черный зрачок дула. Зрачок глядел ему в лоб: холодно, точно, безжалостно, а толстый, красный, покрытый мелкими волосками палец дергался на курке при каждом вопле урядника.

«Но я же не могу умереть! – растерянно подумал Митя. – Вот так…»

Лицо отца закаменело… паробеллум ни на дюйм не отодвинулся от груди его пленника.

– Пан урядник! – вдруг заголосил мужик, что помоложе. – Поглядите вы те бумаги, може, и правда новые хозяева приехали?

– Тю, дурный! Голяком? – возмутился Юхим.

– Я в лакеях служил, панов во всяком виде видал, и голяком тоже!

– Справди, пане уряднику! – взмолился мужик с шашкой. – Бо мочи вже нету так-то стоять!

– Погляжу! – продолжая целиться в Митю, с глухой угрозой процедил урядник. – Кидай пистоль да ложись на пол, чтоб я и руки, и ноги твои видел, тогда и глядеть буду! – легким движением дула указывая, куда отцу ложиться, распорядился урядник.

Митя с надеждой воззрился на отца: сейчас тот сдастся и ляжет, урядник отведет зловещий ствол, и желудок перестанет дергать ледяной судорогой, а юркие струйки пота – катиться по спине. Даже если обозлившийся урядник и стукнет отца разок… сам же потом лебезить и извиняться будет.

Снова короткая гримаса, едва заметно дернувшийся уголок рта… и отец только плотнее прижал паробеллум к груди своего пленника.

– Ах так… – зловеще процедил урядник, и его палец начал сгибаться… Курок сухо и отчетливо щелкнул в тишине…

– Брось паробеллум, убийца! – раздался повелительный окрик… и из коридора в залу снова ввалилась толпа. Еще одна. И впереди опять мужик с шашкой наголо!

– Брось, кому сказал! – Мужик с размаху опустил шашку на голову… уряднику. В последний момент он, кажется, успел сообразить, что на вооруженном убийце мундир, как и на нем самом. Сделать только успел немного – всего лишь провернуть шашку в руке, так что удар пришелся плашмя.

Урядник рухнул как подрубленный, перегораживая своим телом дорогу вбегающим в залу уездным стражникам. Отлетевший паробеллум с силой стукнул Митю по босой ноге, тот взвыл и согнулся, хватаясь за ушибленную ногу, паробеллум оказался у него под носом – и пальцы словно сами сомкнулись на рукояти.

– Пане исправнику, да за что ж? То ж я… То есть то ж не я… Какой из меня убийца… – простонал лежащий на полу урядник.

Мужчина в мундире уездного исправника сперва растерянно посмотрел на прибитого им урядника, потом на отца, снова на урядника…

– Гнат Гнатыч? – наконец пробормотал он. – Ты тут откуда?

– Так ворюгу арестовывать приехал, – ворочаясь на полу и то и дело хватаясь за голову, простонал урядник. – А вы чего?

– За убийцей гоняюсь, сюда ушел…

– Казав я! – возрадовался отлипший от стенки сторож Юхим. – Убивец и есть – меня-то как есть убил!

– Заткнись, Юхим! – бросил явно знакомый со сторожем исправник и медленно повернулся к отцу. Глаза его потемнели, наполняясь угрозой. – Ты держишь под прицелом уездного стражника. Власть полицейскую под прицелом держишь, понимаешь это, бунтовщик?

Отец чуть отстранился, оглядел застиранную рубаху пленника…

– Шальвары-с форменные, – смущенно прошептал тот, безошибочно расшифровав этот исполненный сомнения взгляд. – Торопимшись, ваш-блаародь…

– Высокоблагородие… – процедил Митя.

– Высокоблагородие? Мужик в подштанниках? – насмешливо скривился исправник.

– Хиба высокоблагородия под портки ничого и не носють? – толкнул локтем бывшего лакея его сотоварищ. – А им того… не треть?

Вот почему у отца такой простецкий вид? Истинно светского человека и в подштанниках бы за мужика не приняли.

– Фарс затянулся. Скольким из вас я еще должен приставить паробеллум ко лбу, чтобы вы наконец выполнили свои обязанности и посмотрели мои бумаги? – устало спросил отец.

– За паробеллум на каторге ответишь! Давай сюда свои бумаги, ну! – рявкнул исправник.

– Митя… – негромко бросил отец.

Митя не пошевелился, лишь выразительно ткнул в сторону саквояжа отнятым у урядника паробеллумом.

– В приюте-то тебя почтительности научат, не сумлевайся, щенок! – процедил тот.

Митю ощутимо передернуло. Отец вперился в исправника гневно-начальственным взором:

– Господин исправник! Ваши люди не только о процедуре проверки личности понятия не имеют, но и с законом «Об оскорблении Кровной Чести» не ознакомлены? Не знают, что щенок – это кровный потомок Великого Пса Симаргла, и применение сего звания к кому другому – уголовно наказуемое деяние? Может, у вас в уезде мужики и баб своих осмеливаются суками звать?

– Э-э… Поучи еще меня, ракалия! – рявкнул исправник, но на своего подчиненного бросил весьма недобрый взгляд, так что тот немедленно вытянулся во фрунт и, повинуясь начальственному кивку, направился к саквояжу. И лихо вывернул его на крышку рояля. На пыльный чехол вывалился отцовский дорожный несессер, платок, фляжка…

– Сколько наворовал, варнак! На каторге не занадобится, все казенное дадут! – Урядник хозяйственно отложил отцовский бумажник в сторону.

Отец брезгливо поморщился.

– Это, что ли, документики? – Урядник вытащил кожаную папку с вытесненным на углу гербом. – Поглядим, что ты за птица… – начал он и осекся, выпученными глазами уставившись в лежащий сверху лист гербовой бумаги. Зашевелил усами, как придавленный тапкой таракан, и вдруг принялся ощупывать печати, словно надеясь, что хоть одна окажется ненастоящей.

– Что там, Гнат Гнатыч? – нетерпеливо спросил исправник.

– Так… дарственная, ваш-блаародь. От… от самого государя-императора! За особые заслуги перед Отечеством и лично Его Императорским Величеством…

– Тю! Чи вы ему верите, пане? – вдруг выпалил Юхим. – Чи мало зараз оцих тайных печатен, де тоби шо хошь пропечатают? Оци… которые бонбы у царя-батюшку кидают! Наглисты, во!

– Нигилисты, – поправил исправник.

– От я и кажу – не-глисты, – согласился Юхим.

– Да заткнись ты, Юхим. – Лист с дарственной перекочевал в руки исправника. – Данный документ… если он подлинный… что мы, конечно же, проверим… в корне меняет дело. – Тут некая мысль пришла ему в голову, потому что он взбодрился. – Твое дело, Гнат Гнатыч. Но у меня-то вопрос посерьезнее будет! Позвольте поинтересоваться, что вы делали нынче ночью, сударь?

– Это и есть ваш серьезный вопрос? – Отец одарил исправника таким взглядом, что, не будь Митя на него зол, возгордился бы. Взгляд недвусмысленно намекал, что «дурак» для его собеседника – комплимент, да еще и незаслуженный. Исправник покраснел как рак.

– Знамо – що! Мне в морду насовали да спать легли, – пробурчал неукротимый Юхим.

– Заткнись, Юхим! – привычно буркнул урядник, но его начальника слова сторожа на мгновение заставили замешкаться и тут же снова ринуться в бой:

– А до того? Как вы попали в имение?

– Верхом. От станции Хацапетовка, где остался наш багаж, – устало вздохнул отец.

– Во-от! – обрадовался исправник. – А на границе имения обнаружены тела убитых. Господин средних лет и с ним юноша… вот такого примерно возраста, – злорадно кивнул он на Митю.

Митя коротко, хрипло выдохнул – не может быть! Его волнение было замечено исправником и обрадовало того еще больше – его глаза засверкали, как надраенные серебряные пуговицы мундира.

– Никаких бумаг при жертвах не найдено! – Исправник с явным намеком приподнял толстую папку. – А вот свежие следы, глубже и крупнее обычных конских, тянутся прямиком сюда! Это ж ваши кони педальные там стоят? – Он мотнул головой в сторону залы, где вчера оставили пароконей.

– Мои, – безнадежно согласился отец. – Похоже, все здешние… кони педальные – мои. – Он окинул собравшихся саркастическим взглядом и расстроенно потер лоб ладонью. – Вот вам и отпуск, вот вам и имение…

– По долгу службы обязан провести дознание: и впрямь вы являетесь владельцем сего имения или же бумаги эти, – исправник ткнул в папку, – с мертвого тела настоящего хозяина забраны, чтоб имущество присвоить!

– Ото так! – чуть не подпрыгнул у него за спиной радостный Юхим.

– По долгу службы, исправник, никакого дознания вам проводить не положено. На основании статей с двести пятидесятой по двести пятьдесят третью уставов уголовного суда ваша задача – поставить в известность судебного следователя или иное облеченное полномочиями лицо и обеспечить охрану места убийства. Надеюсь, не забыли? Полномочное лицо, считайте, известили… и если выгоните наконец своих людей во двор и дадите мне переодеться, поедем уж на место убийства. Вы там ничего не трогали? И перестаньте разевать рот, как сом! – рявкнул отец, глядя как исправник все больше наливается дурной кровью. – Там в папке предписание от Министерства внутренних дел и мой паспорт.

Отец убрал пистолет от пленника и, не обращая больше внимания ни на набившуюся в залу толпу, ни на стражника, с облегченным вздохом уронившего шашку на пол, принялся рыться в своих вещах.

Исправник бросил на него очередной настороженный взгляд и наконец потянулся к папке. Зашуршали страницы… и не только выражение лица, но даже вся постановка фигуры его неуловимо изменилась: властно расправленные плечи согнулись, злая готовность сменилась растерянностью и даже страхом.

– Так это… выходит… Меркулов Аркадий Валерьянович. – Он глянул в паспорт, потом на отца. – Телосложение среднее… Волосом рус, бороду бреет… Из особых примет – шрам от резаной раны на левой ладони. – Исправник потрясенно уставился на отцовскую ладонь. – Ваше высокоблагородие… нынче всей губернской полиции начальник? – упавшим голосом закончил он и встал по стойке смирно.

– Высокоблагородие… – Урядник заполошно глядел то на Митю, то на отца, воображая, что новое начальство с ним сделает за взятого на прицел сынка.

В зале воцарилась тишина, прерванная пронзительным воплем Юхима:

– Вы шо, ваш-блаародь, ему верите?

– Заткнись, Юхим! – рявкнули оба полицейских, и два кулака с размаху врезались сторожу в челюсть.

– Блуп! – только и сказал тот, отлетая к стене.

Бабах! – выпавшая из рук бывшего лакея дубинка стукнулась об пол.

– А давайте я вам сюрточок-то почищу, пане! – заголосил тот. – И сынку вашему! Вы не сумлевайтесь, я умею! При старых господах в младших лакеях… могу и рекомендации представить. А вы пошли, пошли вон! Не видите, их высокоблагородия не принимают. – Он деловито замахал руками на стражников, точно на забредших в палисадник кур.

– Остап Степанычу це не сподобается! – прижимая ладонь к разбитому носу, мрачно пробурчал сторож.

Под неловкие поклоны пятящихся к дверям стражников Митя направился к саквояжу и принялся разыскивать в нем чистую рубашку. Руки слегка подрагивали.

– Прости… – неловко пробормотал отец. – Нельзя было сдаваться.

Митя замер. Если отец скажет, что был уверен: сдайся он, и урядник выстрелит всенепременно, – Митя это примет. Не поверит, конечно: уряднику нужна была покорность, а не смерть… Но примет.

– Пойми… – выдавил отец. – Нужно, чтоб здешние порядочные обыватели меня уважали… а непорядочные – боялись. Но какой страх может быть, если по губернии разнесется, что нового полицейского начальника сельский урядник повязал?

– Не беспокойтесь, батюшка, – возвращаясь к тону, которого придерживался всю дорогу, с холодной вежливостью кивнул Митя. – Я ваш покорный сын, располагайте мною всецело ради вашей карьеры.

– Опять? – взревел отец. Оглянулся, почувствовав устремленные на него со всех сторон любопытные взгляды, и понизил голос: – Пойми уже наконец, я не собираюсь жертвовать важным для всей империи делом ради твоих… никчемных светских мечтаний!

– А также ради моей жизни, – старательно изображая готовность, закивал Митя.

– Да не выстрелил бы он! – скривился отец. – Думаешь, после двадцати лет в полиции я не различу, когда и впрямь готовы стрелять, а когда только грозятся? Хватит труса праздновать! Собирайся – едешь со мной.

– Вам угодно меня еще и опозорить – прокатить через всю губернию в драных штанах? – процедил Митя.

– Вот они, брючки-то, зашитые! И сюртучок почищен, паныч, и батюшки вашего! – Бывший лакей подскочил к Мите с его вещами. – В лучшем виде! Дозвольте-с помочь?

– Не надо! – Митя принялся натягивать брюки.

Каким же дураком он был! Парокони, ночная скачка, штурм имения, утренние дурачества у колодца… Он позволил отцу думать, что между ними может быть что-то, кроме холодного отчуждения, и тот немедленно подвел его под выстрел!

– Поторопись! – скомандовал отец, направляясь к двери.

Митя ненавидяще посмотрел ему вслед: пади он от руки пропахшего салом солдафона, отец бы и над бесприютной сыновьей могилой своих полицейских муштровал! В носу отчаянно защекотало, а стиснутый в руках сюртук стал расплываться от навернувшихся на глаза слез. Еще недоставало перед полицейскими расплакаться – не объяснишь же им, что это от глубокого разочарования. Здешние таких тонких материй не поймут. С сюртуком в руках Митя уже привычно сунулся в окно на задний двор.

– Куды, паныч? Батюшка ждеть! – завопил вслед бывший лакей.

– Не ваше дело! – рявкнул Митя, перескакивая подоконник. – Сначала здешние меня пристрелить собирались, теперь еще и командовать начнут? – зло вытирая непрошеные слезы краем шейного платка, проворчал он.

– Я бы не позволила тебя убить, – донесся сверху скрипучий, будто старушечий, голос, и в жаркое летнее утро на Митю дохнуло острым и влажным, до ломоты костей, пахнущим землей холодом. – Тебе еще рано умирать. Пока рано.

Митя медленно поднял глаза. Восседающая на крыше дома рыжая мара ощерилась в клыкастой усмешке, так что провалились и без того обтянутые бледной кожей щеки. Плеснула угольными крылами – и прянула в яркую голубизну словно истаяв черным пятном в ослепительном свете подбирающегося к зениту солнца.

Глава 11

Преступление на месте преступления

Живые кони дичились автоматонов. Только меланхоличный каурый урядника покорно рысил на полкорпуса позади отцовского пароконя.

– Прощенья просим, ваш-высокблаародие… – хмуро бормотал сам урядник. – Все Юхимка, бес, попутал: «Понаехали, ледве утек…» – передразнил он и погрозил кулаком тащившемуся в хвосте стражницкой кавалькады сторожу. – И сынка вашего я б ни за что не стрелил. Так, попугал только.

Отец многозначительно обернулся к Мите, но тот стал еще мрачнее: а что отец ожидал услышать? «Всю жизнь мечтал начальство перестрелять, желательно с семейством»?

– Тут еще я с убийством налетел… – с другой стороны бубнил исправник. – Уж простите великодушно, ваше высокоблагородие, уверен был, что по следам убийцы скачу! У здешних-то пароконей нету, а кто мог убить, как не пришлые?

– Любопытные методы в уездной полиции: чуть что не так, пробежался по отелям да и набрал подозреваемых, – усмехнулся отец.

– Нема у нас готелей, токмо в уездном городе! – отрапортовал урядник.

– И методов тоже нет, ваше высокоблагородие. Мы, как вы сами изволили заметить, полиция уездная, все больше сбором недоимок занимаемся.

– А ще беззакониями всякими! – радостно сообщил урядник.

Отец уставился на него настороженно, а исправник так и с явной опаской.

– Колы без законов всяких, без цих… статей пропишешь кому трэба в морду за ругань матерную або к властям неуважение – и все дела! – пояснил урядник.

– Места наши тихие, – словно извиняясь за недостачу, развел руками исправник.

– Ни одного человека, – пробурчал Митя.

Трое всадников уставились на Митю, будто слышать от него живую человеческую речь было так же удивительно, как от его пароконя.

– А и верно! – с нарочитым оживлением согласился отец. – Сколько едем – никого, как вымерли все!

– Та Господь з вамы, ваше высокоблаародь! То ж омороченное имение, шо тут людишкам делать?

– Омороченное? – напрягся отец.

«Какой же на этих руинах морок? – Митя тоже призадумался. – Обычно руины роскошными кажутся, упыри так доверчивых путников заманивают. А тут – наоборот? Чтоб отпугивать? Зачем отпугивать?»

– Выморочное, Гнат Гнатыч, – поправил исправник, лучше понимающий своего подчиненного. – Кому тут быть? Как последний хозяин помер, так и стоит в запустении. А имение отличное, ваше высокоблагородие, без малого три тысячи десятин.

– Зовите Аркадием Валерьяновичем, мы ж не в армии, – отмахнулся отец. – Неужели землю даже в аренду не сдавали? Был же здесь какой-то управляющий от казны?

– Благодарю, ваше… Аркадий Валерьянович. А я, значит, Зиновий Федорович, честь имею… – поклонился исправник. – Вам бы насчет аренды в Екатеринославе, в губернской управе поспрашивать или в земской.

Занятно. Митя повернулся в седле, оглядывая россыпь пеньков, некогда бывших не иначе как рощей. Может, поля в аренду за деньги никто и не брал, а вот лес бесплатно в отсутствие хозяев свели подчистую. Странно, что вон та роща уцелела.

– Там их и нашли. – Урядник указал хлыстом на эту самую уцелевшую рощу.

Отец пустил пароконя вниз с холма, Митя последовал за ним – дела отцовские ему неинтересны, но не со стражниками же дожидаться! Он выбрался из седла, когда отец уже отбрасывал темное полотно, сквозь которое угадывались очертания двух тел.

«Спокойнее… – Митя сглотнул клубок тошноты. – Тебе уже приходилось видеть покойников».

А также беспокойников, вместо пристойного лежания в гробах бойко гоняющихся за живыми. Но… Лица этих двоих были чудовищны! Жутко раздутые, с обвисшими складками кожи, выпирающими над синюшными полосами на шеях. Но даже страшно исковерканные черты не могли скрыть выражение застывшего на лицах ужаса. И того… что оба эти лица Мите знакомы.

– Да, они, – кивнул отец, набрасывая покров обратно на несчастных.

– Вы что же, их знаете? – В голосе исправника снова звучало подозрение.

– Попутчики наши, в поезде. Инженер-путеец с сыном. Где их вещи?

– Так нету ничего, Аркадий Валерьянович! Я ж потому, прощенья просим, вас и заподозрил: бумаг никаких, а ежели по описанию, так вы с сынком дюже на этих двоих схожие. Если б не паспорт…

– Бумаг никаких, – повторил отец.

Митя и впрямь не интересовался отцовской службой, но… что ж поделать, если ты умен и враз догадываешься, о чем сейчас подумал отец. О докладе, том самом, что путеец вез в канцелярию губернатора. Про приписки, недостачи и даже археологию. Кто-то весьма не хотел, чтоб доклад добрался до места назначения. И навряд ли из-за археологии.

– Надо послать телеграмму в Управление дороги… выяснить… – задумчиво пробормотал отец. – На чем они приехали?

– Кто ж знает? – удивился исправник.

– Митя… – отец повернулся. – Ты говорил, в окно видел.

– Одноколка. С кучером. Чемодан и саквояж, – нехотя процедил Митя. После всего случившегося у него не было и малого желания разговаривать с отцом!

– Я отнюдь не следопыт, Зиновий Федорович… – Ничуть не усовестившийся отец вернулся к исправнику. – Но ежели вы смогли найти нас по следам пароконей, то и следы от коляски жертв тоже должны быть.

– Не могу знать! – Исправник растерянно принялся осматривать землю.

– Ваше высок-блаародь, дывыться, у меньшого-то – голова пробита! – отгибая край наброшенного на мертвецов покрова, заорал урядник. – Хтось мальчишку по башке – тюк! – а потим и вдавыв! – Урядник для выразительности стиснул короткие, поросшие рыжим волосом пальцы.

Отец метнул быстрый взгляд на сына и поморщился.

– На голове – повязка. Не думаете же вы, урядник, что убийца сперва ударил, потом перевязал, а после уж душить принялся?

– И справди… Якось воно… не тогось! Алеж хтось ему по голове вдарил? – озадачился урядник.

– Я, пожалуй, проедусь, – ни на кого не глядя, Митя полез в седло.

– Оно, конечно, зрелище не для юношества. Только одному ездить, да после такого… – Исправник выразительно покосился на тела и обернулся к уряднику: – Гнат Гнатыч, может, сопроводите…

– Нет! – выпалил Митя. – Я сам. Я далеко не поеду. Так, в окрестностях!

– Эх, панычу… – Урядник развел руками, намекая, что он бы с радостью и помог, и сопроводил, но кто ж виноват, что паныч такой злопамятный – пистолет в физию никак простить не может.

Митя только фыркнул и нажал на рычаг, отгоняя своего пароконя.

За его спиной отец требовательно спросил:

– Откуда вы узнали о преступлении?

– Так девчонка прибегла, говорит: возле рощи убитые!

– Где эта девчонка? Что вы молчите, Зиновий Федорович? Вы что, ее даже не задержали?

– Так ведь торопились, ваше высокоблагородие! Сразу на коней и сюда, а девчонка… я уж и не помню, что за девчонка была… Может, с Николаевки, а может, и с Васильковки…

А вы думали, батюшка, тут как в столице – вышколенные городовые да антропометрическая картотека преступников? Вы еще пожалеете о Петербурге, как жалеет ваш несчастный сын. После ночи на рояле травля в светских салонах уже не казалась страшной. А еще убийца поблизости затаился. Отец не имеет права ни рисковать Митиной жизнью, ни держать его в развалинах… без ванной.

Топчущиеся вокруг убитых стражники и закипающий на манер парового котла отец остались позади, а впереди не было ничего, кроме плоской, как стол, равнины. Где же знаменитая гоголевская степь с миллионом цветов, строки о которой так прочувствованно декламировал его домашний учитель? Прокаленная солнцем земля, изрезанная канавами и овражками, будто физиономия старой селянки – морщинами. Он, конечно, ничего не понимает в делах сельских – еще недоставало! Но вполне в отцовском духе: получить за труды землю, с которой никакого толку. Митя приподнялся в седле, пытаясь увидеть хоть что-то, кроме торчащего на горизонте чахлого куста… и так и замер, вцепившись в стальную шею пароконя.

– Ne serait-ce pas charmant? – привычно пробормотал он.

Хозяев у имения нет, людей тут тоже нет… а у овражка с застоявшейся дождевой водой отчетливо виден отпечаток колеса. Такие же отпечатки Мите доводилось встречать лишь на мостовых Петербурга. Тут проехала паротелега! В Петербурге их раз-два и обчелся, а в заброшенном имении на окраине мира так и шмыгают? В пыльной пожухшей траве тянулась широкая наезженная колея.

«Мне вовсе не интересно, я просто катаюсь. Какая разница, в какую сторону ехать?»

Митя повел пароконя вдоль колеи, закладывающей петли меж ямами и овражками. Куст на горизонте приблизился, остался за спиной – впереди простиралась такая же выгоревшая степь, с таким же кустом на горизонте. Митя обернулся – роща по-прежнему была неподалеку. Митя выпрыгнул из седла, огляделся и, искренне понадеявшись, что вокруг и впрямь пустынно, как кажется, зажмурился и завертелся на месте. Круг, второй, третий… В голове поплыло, ноги подкосились, он плюхнулся в пыльную траву… и торопливо открыл глаза. На краткий миг почувствовал себя мышью в барабане – степь крутанулась, роща придвинулась совсем близко, куст за спиной и куст на горизонте слились в один… а цепочка свежих отпечатков стальных копыт свернулась кольцом. Головокружение прекратилось, кусты разделились, словно разбегаясь в разные стороны, а следы снова вытянулись цепочкой. Но Митя уже увидел все, что нужно.

– А ведь прав урядник. Имение и впрямь… омороченное. Я думал, такое только в театрах бывает!

Как в знаменитой опере Глинки о кровном потомке Переплута-Путаника, второй личины Симаргла-Проводника, заведшем в глухие зимние леса ляшский отряд, что явился убить Михаила Даждьбожича. Здесь затаился один из Переплутовых внуков? Отец ничего не говорил о Кровной Знати в губернии.

«Справедливости ради, я и не спрашивал».

Митя тряхнул головой, отгоняя неуместные мысли. К нему справедливыми не были, и он не собирается! Достаточно, что с отцом все же придется переговорить: два трупа, мара в имении, запутка на следах загадочных паротелег… Не вовсе ж отец рассудок потерял, чтоб оставить единственного сына и наследника среди таких опасностей. Сегодня же – на станцию и в Петербург!

– Славься, славься, Переплутыч-герой… – тихонько напевая из оперы, Митя погнал пароконя обратно по колее.

Накатанный след паротелег доходил до самой рощи… и обрывался. Митя снова остановился, недоуменно озираясь по сторонам. Колея не заворачивала ни вправо, ни влево, а исчезала, будто здесь паротелеги просто расправляли крылья и… фррр! – взмывали в воздух. Пару мгновений Митя серьезно обдумывал такую возможность – куда-то же они должны были деться? Не в рощу же? Уже злясь, он снова полез из седла. Надо все ж в рощу заглянуть, а то отец начнет с обычной въедливостью выспрашивать: что за колея да где, вместо того чтоб пойти да посмотреть!

Под зелено-золотым пологом пронизанных солнцем листьев царила влажная духота. Бесшумно ступая по пружинящему ковру слежавшихся листьев, Митя скользнул меж застывшими в сонном жарком мареве стволами. За пологом ветвей сонными рыбинами в аквариуме плавали тени и слышались голоса:

– Покажите, как они лежали, когда вы их обнаружили? – негромко прозвучал голос отца, а в просвете меж листьями, похожем на глазок «волшебного фонаря», торжественно и важно проплыл курносый и вислоусый профиль урядника. Митя усмехнулся и протянул руку, собираясь отодвинуть ветки…

Сзади, точно дубиной по голове, ударило смрадом. Не оглядываясь, Митя шарахнулся в сторону.

Тяжелое тело пролетело мимо и рухнуло наземь, мгновенно исчезнув в толстом слое листьев. Точно впиталось в них. Шороха за спиной Митя не услышал, но запах мертвечины заставил его обернуться, выхватывая закрепленный в перевязи на запястье нож.

Палая листва вскипела, и из нее бесшумным прыжком взвилась скособоченная фигура в темных вонючих лохмотьях. На сей раз Митя не успел – тварь мгновенно оказалась рядом. Удар! Митю точно конь лягнул в грудь – воздух вышибло мгновенно и сразу. Тварь сомкнула почерневшие разбухшие пальцы у него на шее.

В пустых глазницах копошились черви. Жирные кольчатые тела омерзительно извивались, и черные их головки тянулись к Мите. Желтый череп, проглядывающий сквозь полусгнившую кожу, склонился над юношей, будто тварь вглядывалась ему в лицо… Острозубая пасть распахнулась, обдав его смрадом…

Митя ударил – коротко, без замаха, метя посеребренным ножом под торчащие из-под лохмотьев реберные дуги.

Его швырнуло на колени, и тварь взвилась вверх, мгновенно исчезнув в кронах деревьев.

«Умрун. Нежить четвертого порядка, отсутствие проявлений прижизненного разума восполняются силой и скоростью», – промелькнуло в голове. Он прямо как отец – будто классификация сейчас поможет!

Отец! Митя попытался закричать, но из передавленного горла вырвался только слабый хрип. Он рванулся вперед, туда, где за тончайшей ажурной завесой листьев был отец, люди, оружие…

Умрун рухнул сверху, всей тяжестью вдавив Митю в землю. Палая листва облепила лицо, лезла в рот, Митя забился, извиваясь под навалившимся на него мертвяком…

– На станции телеграф есть? – за лиственной завесой негромко и спокойно говорил отец. – Надо отбить запрос в Управление Екатерининской железной дороги…

Крик застрял в горле – когти умруна впились Мите в лоб, и мертвяк принялся отгибать ему голову назад, точно злой мальчишка, уродующий сестрину куклу. Боль! Чудовищная, мутящая разум! Алые колеса полыхнули перед глазами, но Митя уже высвободил руку, слепо, безнадежно ударил ножом…

Попал! Посеребренная сталь скрежетнула по кости, и тяжесть на спине исчезла. Но Митя только и мог что перекатиться на спину – его скорчило в приступе выворачивающего наизнанку кашля.

– Хто там перхает – водички хлебнить та не заважайте его высокоблагородию! – строго прикрикнул урядник из-за деревьев.

– Нихто, Гнат Гнатыч, як Бог свят – нихто! – донеслись голоса стражников.

Умрун стоял над Митей. Из-за выщеренных зубов казалось, что тварь улыбается. Почерневшие пальцы с когтями, торчащими сквозь ошметки плоти, точно сквозь порванные перчатки, ухватили Митю за шею. Тот попытался ударить снова, но пальцы умруна намертво сомкнулись на запястье, удерживая руку с ножом, и мертвяк вздернул Митю в воздух. Заполненные червями глазницы уставились на дергающегося в хватке юношу, умрун подождал мгновение, словно наслаждаясь беспомощностью своей жертвы, и со всей немалой силы приложил им об дерево. Прижал к стволу – и над Митей снова распахнулась вонючая пасть.

Митя отчаянно ударил ногой – попал, старая кость треснула под ударом сапога. Мертвяку было все равно. Его перекосило набок – перебитая нога плохо держала, но пальцы сомкнулись на горле жертвы. Пятки Мити судорожно замолотили по стволу…

Потревоженные листья негромко зашелестели…

– Кажись, стукает хтось? – совсем рядом, чуть ли не возле соседнего дерева неуверенно спросил урядник.

– Делом занимайся, Гнат Гнатыч, а не дятлов слушай! – раздраженно буркнул исправник.

Полузадушенный Митя обвис в лапах умруна: сведенные пальцы еще сжимали нож, но поднять руку он уже не мог.

– Баю-баюшки-баю, не ходи в нашем краю… – мешающийся с шорохом листвы беззвучный шепот сочился сквозь гул крови в ушах. – Придет страшный мертвячок…

Последним усилием Митя изогнулся в умруновых когтях – так выгибается полураздавленный червяк, – уперся спиной в древесный ствол…

– …Схватит Митю за бочок!

И всадил подошвы ботинок умруну в живот.

– Аргх!

Толчок! Хватка мертвых пальцев исчезла с его горла – с хриплым криком Митя пролетел сквозь свисающий полог ветвей… Солнце хлестнуло по глазам, и он кубарем покатился по земле, взметая за собой тучи пыли.

Последнее, что он успел увидеть там, в глубине рощи, – разлетающегося в грязь, в липкие, склизкие брызги умруна и растрепанную крестьянскую девчонку лет двенадцати… сжимающую в кулачке истекающее чернотой и гнилью мертвое сердце! Сердце мертвяка судорожно дернулось в перепачканных тощих пальцах… и сомкнувшиеся ветки скрыли девчонку.

Митя распростерся на земле у начищенных сапог урядника.

Сладкий, кружащий голову воздух хлынул в широко распахнутый рот. Каждый вздох отзывался невыносимой болью, но он дышал, дышал!

«Живой… И не упокоил! Нельзя… Я живой и не упокоил нежить! Живой и не упокоил! Живооой! Обошлооось!» – Мите казалось, что он кричит, орет, задыхаясь от счастья и ужаса разом, но на самом деле он только хрипел, царапая ногтями горло, пока усатая физиономия урядника не нависла над ним:

– Так то сынок ваш, ваш высокоблаародь!

– Вижу. Митя… Что случилось?

– Може, собака бешена покусала? – громким шепотом поинтересовался урядник. – Ач, як слюни-то текуть!

– Меня… – Митя схватился руками за горло, комкая шейный платок, – может, только благодаря ему сразу не удавили? – Пытался убить… Мертвяк…

– Митя, это было вчера ночью…

– Сейчас! – прохрипел он, с трудом выдавливая слова. – И то была навь… а это – умрун! Прыгнул на спину… Задушить пытался…

– Убери руки. – Отец принялся распутывать шейный платок. – Урядник, посмотрите, что там.

Козырнувший Гнат Гнатыч нырнул в рощу:

– Тихо все, ваше высокоблагородие! – донеслось из-за ветвей. – Тобто… нема ничого!

Митя рванулся у отца из рук: как это – ничего? Да они там всю рощу перепахали, пока дрались!

– А ни следочка! – выбираясь из-под ветвей, объявил урядник. – Та и яки тут умруны – сроду у нас их не водилося! Хиба що анерал Попов, так поместье у него далече отсюда, и не умрун он вовсе даже, а упырь!

– Не упырь, а вомпер – учишь тебя, Гнат Гнатыч, учишь, никак разницу не запомнишь, – проворчал исправник. – Упырь – то нежить низшая, а его превосходительство у самого светлейшего князя Потемкина секретарем был, матушку государыню Екатерину видывал, от нее и поместье получил, от как их высокоблагородие прям! Э, а это что ж выходит, Аркадий Валерьянович? Ежели сынка вашего и впрямь нечисть придушить пыталась… выходит, и тех двоих… – он мотнул головой в сторону трупов, – тоже нечисть? Значит, никакого убийства и не было? Говорил я – места у нас тихие!

Отец наконец справился с узлом и сдернул шейный платок прочь. И тут же лицо его словно заледенело.

– Вставай, – бросил он и едва слышно добавил. – И прекрати уже балаган!

Митя растерянно схватился за шею: какой еще балаган! Его пытались убить, горло болит так, что прикоснуться невозможно, и полоса наверняка синяя…

Боли не было. Под пальцами ощущалась совершенно гладкая, без малейших следов кожа. Но как же?

– На меня напали! – выкрикнул он, сам удивившись, почему от крика не заболело передавленное горло. – Я нашел следы паротелег и Переплутов заворот! Хотел тебе сказать, а тут… на меня накинулся мертвяк! Он меня убивал! Убивал, слышишь!

– Завороту тут взяться неоткуда. Кровных, почитай, в губернии и нету. Разве что в Катеринославе… – пробормотал смущенный исправник. На Митю он старался не смотреть. – Переплутычей и вовсе ни одного.

– Хиба що пара-тройка Живичей-целителей з уездных городов наезжают, помещиков здешних пользовать! – встрял урядник.

– Посмотрим, – бросил отец и направился к оставленному за деревьями Митиному пароконю.

Местное полицейское начальство потянулось за ним. Помогать Мите никто не собирался. Цепляясь за дерево, он поднялся и на подгибающихся ногах заковылял следом. Отец прошел несколько шагов, брезгливо отодвигая так и норовящие вцепиться в полы сюртука колючки, огляделся и негромко спросил:

– И где следы?

Митя кинулся вперед, оттолкнул с дороги урядника… и ошеломленно уставился на непримятую и словно бы даже посвежевшую траву. Следов не было – ни отпечатка колес у лужи, ни накатанной колеи.

– Наверное, дальше… Возле куста! – лихорадочно забормотал он. – Я ведь верхом, верхом все быстрее…

– Ось того куста? – деловито уточнил урядник, кивая на пышный куст на горизонте. – А ну, Петро, погляди!

Придерживая одной рукой шашку на боку, а другой норовящую слететь фуражку, стражник побежал к кусту. Ему смотрели вслед, провожая глазами деловито рысящую по нагретой солнцем степи коренастую фигуру. Стражник оббежал куст сперва с одной стороны, потом с другой, наконец, сложив руки рупором, проорал:

– Нема тут ничого!

– Може вам, панычу, сонечком напекло? Непривычному человеку опосля Петербурху… – жалостливо начал урядник.

– Господа… – Голос отца был похож на карканье. – Не могли бы вы оставить нас с сыном наедине?

– Конечно, Аркадий Валерьянович. Мы вас с той стороны рощи обождем. – Исправник кивком велел подчиненным следовать за ним, и они всей гурьбой двинулись вокруг рощи.

«В саму рощу все же не сунулись!» – злорадно подумал Митя.

Отец схватил его за плечо и грубо повернул к себе.

– Отпусти! – Митя попытался высвободиться, но пальцы впились клещами.

– Не думал, что ты скатишься до такой отвратительной выдумки!

– Это не выдумка! – крикнул Митя. – Там еще была мара, в именье…

– Я сказал – довольно! – повысил голос отец, и Митя невольно вскрикнул, почувствовав себя как в лапах нежити, – кости плеча, казалось, уже трещали. – И хватает же наглости лгать! То тебя умрун душит, то мара средь бела дня является! Ты хоть понимаешь, что, если бы я тебе поверил, убийство считалось бы несчастным случаем? Тебя не волнует, что убийца останется на воле?

– Я не… – попытался запротестовать Митя.

– Нет, ты именно что лжешь! – рявкнул отец.

Собственно, Митя всего лишь хотел сказать, что совершенно не обеспокоен судьбой какого-то там убийцы.

– Зачем мне выдумывать? – закричал он.

– Чтобы я испугался за тебя и позволил вернуться в Петербург! На все готов, лишь бы титулованные бездельники снова снисходительно похлопывали тебя по плечу!

– Эти «титулованные бездельники» – лучшие люди империи! – выпалил Митя с возмущением. Да, он собирался напугать отца и добиться отъезда, но ведь не успел же! Слова еще не сказал! Так почему отец смеет его упрекать?

– Что ж, давай начистоту! Ты не вернешься в Петербург, к «лучшим людям империи», что бы ты ни делал. Я не для того вытаскивал тебя из этого гадюшника!

– Что? – Митя замер, на миг напомнив самому себе пойманного в луч света суслика.

Отец растянул губы в неприятной усмешке, какая появлялась у него при разговоре с подозреваемыми.

– Если бы не подвернулось это назначение, я бы сам попросился на Урал или в Сибирь – увезти тебя подальше от столь любезного тебе высшего света. Я понимаю, что виноват – слишком много времени отдавал службе и не заметил беды у себя в доме. Но надеюсь, вовремя спохватился. Понадобится, я не только в губернию тебя увезу, я тебя в имении запру, будь оно хоть трижды в руинах! Но не позволю, чтоб мой сын превратился в манерное ничтожество навроде младшего князеньки Волконского!

Митя словно в помрачении оглядел пыльную степь – вместо нее могла быть сибирская тайга? И выпалил единственное, на что был способен после такого потрясения:

– Младший князь Волконский – благовоспитанный человек, истинный пример для подражания!

– Другим бездельникам! Митя… – Отец вдруг опустил руки, как-то разом осунувшись, словно прорвалась давно накопившаяся усталость. – Благовоспитанность для дам какое-никакое, а достоинство… Да и то – кто пожелает себе жену, если всех достоинств у нее – одна благовоспитанность? А уж для мужчины… Такие, как твой разлюбезный князь, – не военные, не чиновники, неученые, а… надо же, «благовоспитанные люди»! Порхают из гостиной в гостиную, бессмысленное занятие почему-то полагая наиважнейшим. От лапотного крестьянина пользы больше, чем от твоего кумира.

«А ведь отец еще даже не знает, как этот самый кумир обошелся со мной! И как хотел обойтись с ним…» – подумал Митя. И, упрямо набычившись, выпалил:

– Его принимают в лучшем обществе! Его сам государь принимает!

Потому что так и есть! И… даже оскорбления от Волконского лучше, чем то, что творит отец сейчас!

– У государя работа такая: кого только принимать не приходится! Но ты… Не хочешь идти по моим стопам – воля твоя. Будь военным, как твой дядя, или поступи в университет… Да хоть в поместье хозяйствуй, хоть… мелочную лавочку заведи! Все лучше, чем светская дурь со сплетнями: кто на каком балу танцевал да на кого государь поглядел!

– Мелочную лавочку? Я… я дворянин! Ты не имеешь права держать меня здесь! Я не преступник!

– Дворянин ты только потому, что я награжден потомственным дворянством. И отнюдь не за успехи в танцевании кадрилей. И где тебе находиться, буду решать я, как твой отец. – Голос отца потяжелел.

– Я… все равно сбегу! Подальше от тебя!

– Изволь. Попробуй добраться до Петербурга пешком – потому что денег на билет я тебе не дам. Да и на что ты будешь жить? На подачки княгини Белозерской? На пряники их, может, и хватит. А твои светские приятели вовсе не стремятся к дружбе с теми, у кого не хватает денег на роскошные выезды и ложи в театрах.

– У меня есть матушкино наследство!

– От которого ты не получишь ни копейки, пока я, твой опекун, не буду уверен, что ты поумнел и остепенился. И не станешь, подобно бывшим владельцам нашего имения, вышвыривать матушкины деньги на столицы-заграницы!

– Я… я тебя ненавижу! – заорал Митя.

– Не кричи, благовоспитанный юноша. Подчиненные услышат, могут усомниться… в твоей светскости.

– Пускай слышат твои подчиненные! Я хочу… чтоб ты умер! Чтоб… князь Волконский узнал, что ты говоришь про него, и вызвал тебя на дуэль! Или один из твоих обожаемых преступников тебя застрелил, или государь отправил в твою любимую Сибирь, или… Ненавижу тебя! – не переставая кричать, Митя кинулся к своему пароконю и вскочил в седло.

– Какая страсть к светской жизни – родного отца ради нее уничтожить готов! – с неприятным смешком бросил ему вслед отец, но Митя уже не слушал, он гнал коня прочь, мимо рощи, мимо исправника со стражниками… И внезапно дернул стопорной рычаг, едва не вылетев из седла, когда автоматон замер как вкопанный.

Прямо над степью – не в небе, а над самой землей – плыло белое облако. Оно стремительно приближалось, катясь над травой и перескакивая через овраги, и вдруг разлетелось в перистые клочья, точно разорванная великаном подушка. Из клубящегося пара вырвался…

– Парокот! – с благоговением прошептал Митя. – Спортивный!

Не иначе как французский: такие обводы делали на заводах «Рено».

Пыхая паром и сверкая надраенным до блеска металлом, громадный стальной кот играючи перемахивал овраги, которые даже Митиному пароконю приходилось объезжать. Лапы с крючьями когтей цеплялись за малейшие неровности почвы. Вот он взвился на гребень холма и понесся вниз по склону с той же ловкостью, с какой настоящий кот цепляется за спинку дивана. Стальная громада ринулась прямо к толпящимся у рощи людям, клуб горячего пара ударил Мите в лицо, окутывая все вокруг, а когда распался – напротив уже торчала здоровенная, побольше тигриной, морда парокота. Выражение стальной морды было по-кошачьи наглым. Кот шумно спустил пар, голова его наклонилась, и из седла поднялась…

Надо признать, эдакий стиль даже на Петербургских парогонках без внимания бы не остался! На барышне на полгода-год старше его самого была местная рубашка с яркими узорами, сшитая из тончайшего белого полотна, плотный кожаный корсаж на шнуровке, а вместо юбки – широченные синие шаровары, наподобие турецких. Стянутые в косу черные, как вороново крыло, волосы вместо ленты придерживали такие же, как у Мити, очки-гоглы.

Барышня стрельнула глазами на Митю – и тут же сделала вид, что до юноши на пароконе ей и дела нет.

– Здравствуйте, Зиновий Федорович! И вы, господа… – звонко провозгласила она, улыбаясь и демонстрируя ямочки на щеках. – Меня матушка прислала, к обеду звать! Пулярки стынут!

– Барышня… – растерянно пробормотал исправник. – Наш долг велит…

– …Доложиться батюшке как уездному предводителю дворянства, – строго сообщила барышня и тут же просияла улыбкой: – Так батюшка велел сказать. А матушка – добавить, что кухарка еще и варениками грозилась, а перестоявшие вареники… – Она развела руками, так что белые рукава, пышные, совсем как клубы пара из-под лап ее кота, распушились и снова опали. – Это уж и вовсе несообразно!

Растерянный исправник повернулся к вышедшему из рощи отцу. Тот еще и сорванной травинкой по голенищу сапога похлопывал – так уверен, что сын от него никуда не денется!

Митя ненавидяще стиснул зубы, а отец лишь скривился в усмешке:

– У тебя появился шанс окунуться в столь любезную тебе светскую жизнь, – насмешливо бросил он. – Мы принимаем ваше приглашение, барышня…

– Зинаида Родионовна Шабельская! – поторопился вмешаться исправник.

Глава 12

Беспокойное семейство

– Счастье – вот оно!

Раньше он мог почувствовать себя таким счастливым, разве что если б его допустили к царскому выходу, и не просто, а за кавалергардов[15]. А оказалось, достаточно чугунной лохани на львиных лапах, до краев наполненной водой. Пусть даже водопровода в имении Шабельских тоже нет, нагретую воду таскают слуги, а поливаться приходится из фигурного ковшика в виде уточки.

Быстро здешняя провинция принизила масштабы его счастья.

Мысль должна была разозлить, но после дороги, скачки, сна на рояле, трупов и попытки убийства его развезло в горячей воде, так что на злость попросту не хватало сил, а боли больше не было. Исчезла, как и следы в степи. Знать бы – как и куда, и он обязательно подумает об этом… потом… после…

Бух-бух-бух! Над ухом выпалили из пушки, сползший по покатой стенке ванной Митя окунулся с головой, забился, выплескивая воду, и наконец вынырнул, судорожно отплевываясь и хватая ртом воздух.

– Паныч, у вас все добре?! – заверещал пронзительный женский голос, и в дверь снова замолотили пудовым кулаком. – Выходьте, бо до столу клычуть!

– Пока ты не пришла, добрая женщина, все было отлично, – пробормотал он, а громко крикнул: – Иду! – и потянулся к льняной простыне.

Злиться на здоровенную, как гренадер, горничную тоже не получалось. Могучая красотка так охнула, стоило им въехать на двор усадьбы, так жалостливо задрожала бровями, так захлопотала над «заморенным панычем, не спавшим, бо где ж там спаты на цих клятых развалинах, та й не евшим, бо що там йсты?», что измученный отцовским небрежением Митя полностью отдался в ее руки. Не прошло и пяти минут, как причитающая Одарка уже влекла его к ванным, не дав даже толком поздороваться с похожим на шарик ртути (такой же круглый и быстрый!) господином Шабельским. Теперь она караулила под дверью: задача помыть паныча была уже выполнена, настала пора паныча кормить.

Митин живот пропел длинную ворчливую ноту – он тоже считал, что пора. Не без сожаления Митя выбрался из ванной. С одеждой тоже расстаралась Одарка: отчистить вывалянные в листве сюртук и брюки ей удалось лучше, чем бывшему лакею из стражников. Разорванную по шву сорочку она забрала в починку, здесь была свежая, одолженная кем-то из любезных хозяев. Митя взялся за сорочку и невольно поморщился: чего и ожидать от провинции. Вздохнул и принялся вывязывать шейный платок, полностью закрывая пройму жилета. Такую манеру он видал у герцога Мекленбургского-Стрелицкого, но это не утешало.

– Точно приказчик, перекупивший у вороватого лакея ношеный барский сюртук от Иды Лидваль. – Он заправил манжеты сорочки под рукава, вместо того чтобы щегольски выпустить наружу. – А под сюртуком серая дерюжная рубаха прячется.

Заколол платок обычной своей булавкой с серпом на навершии, оправил волосы перед зеркалом, опробовал на лице несколько выражений: меланхоличной усталости, аристократического пренебрежения, снисходительной любезности. Для деревни сойдет.

– Ой, панычу, який же вы гарнесенький! Мов лялечка! – шумно всплеснула руками караулившая его Одарка. – Так бы и зацилувала вас усього!

– Не нужно, – на всякий случай отстранился Митя. Хотя было приятно: настоящий столичный стиль впечатлил даже это наивное дитя природы.

– Тилькы дюже худенький! Оно и зрозумило: що там у вас в столицах за еда? – У нее снова жалостливо задрожали черные брови. – Ничого, поживете у нас годок-другой – откормим. Я и кухарке казала, щоб расстаралася, зранку вже и порося кололи – визжав, мов скаженный! Ось вы спробуете…

Что именно – визжать? У Мити снова испортилось настроение: он не хотел оставаться тут на год, а тем более на два, и не хотел, чтоб его откармливали, как того несчастного поросенка.

– Ось сюды, по лестничке, та и наверх, там вже уси собрались, лише вас чекають! – Одарка затопала по темному коридору, заставляя Митю следовать за ней. – А я уж, прощенья просим, побижу до кухарки, бо столько ж гостей, що у-у-у! – Она изобразила неуклюжий реверанс и умчалась, гремя шариками ярких деревянных бус на груди.

«У господ Шабельских дурно воспитана прислуга», – вспоминая неслышно появляющихся и исчезающих горничных бабушки-княгини, удовлетворенно подумал Митя. Он предполагал, что тут будет ужасно, и тут ужасно, и это правильно, потому что все именно так, как он предполагал.

Она говорила про гостей? Понятно, все окрестные помещики примчались к Шабельским – столичные визитеры наверняка редкость в их скучной провинциальной жизни. Митя начал подниматься по лестнице: на отца надежды никакой, честь столицы перед провинциалами придется отстаивать в одиночку. Каким себя показать: безупречным воплощением светского тона? Отчаянным прожигателем жизни, повидавшим все и вся?

Подметки сапог звонко цокнули по дубовому паркету. Широкая парадная лестница поворачивала, разделяясь на два «рукава». Вокруг царил полумрак – свечи по дневному времени не горели, из окошек внизу свету тоже было немного. Лишь забранное в позолоченную раму зеркало тускло мерцало в полумраке. Митя задрал голову: наверху тоже темновато, и совсем не слышно голосов.

– Недоставало только заблудиться брошенному на произвол судьбы гостю, – пробормотал он, вертя головой туда-сюда: по правому рукаву лестницы подниматься или по левому?

– Мы вас никогда не бросим, – прошелестел тихий потусторонний голос.

– Мы здесь…

– Мы рядом…

– Мы вокруг вас…

Сумрак дрогнул, и вокруг него, по бокам и за спиной, словно бы ниоткуда возникли девочки. Две… три… четыре совершенно одинаковые девочки! Их лица, нечеловечески спокойные и неподвижные, с закрытыми глазами, тонули в тенях, а окутывающие фигуры бесформенные белые одеяния едва заметно трепетали, хотя ни малейшего движения воздуха не чувствовалось. Митя судорожно хватал ртом воздух. Веки всех четырех… существ начали медленно подниматься. На Митю в упор глянули абсолютно белые, без зрачка, затянутые слепой пленкой глаза. Вытянув руки, девочки шагнули к нему…

«Опять… Нет…» – Митя шарахнулся в сторону, чуть не грохнувшись со ступенек.

По ушам ударил счастливый визг.

– Получилось, получилось! – Схватившись за руки, две одинаковые девочки скакали на площадке перед зеркалом, а в прозрачном стекле так же счастливо скакали их одинаковые отражения. Даже банты в волосах подпрыгивали одинаково. Свалившаяся с плеч одной из них – Митя даже не сразу понял, настоящей или отраженной! – белая простыня соскользнула на пол.

– Испугались, да? – подхватив подол по-девчоночьи короткого муслинового платьица, подскочила к нему одна. – Ага!

– Ая-яя-яй! – запищала другая, жутковато оттягивая веко и вытаскивая из-под него тонкую белую пленку, какая бывает на вареном яйце. – Что ж вы так долго не шли? Думаете, легко было столько времени за балясинами просидеть, да еще с пленкой на глазах?

– Мы вас так ждали! – с чувством прибавила первая.

– Это я уже понял. – Митя завел руки за спину, стараясь незаметно заправить выскочивший в ладонь нож обратно под манжет. Нож заправляться не желал. Сердце булькало где-то в горле.

– Здравствуйте! – в унисон пропели одинаковые девочки и одинаково присели в книксене. В зеркале теперь отражались их спины и пышные розовые банты на талиях. – А мы вас знаем! Вы – Митя!

– Дмитрий Меркулов, к вашим услугам, сударыни!

– Капитолина! – воскликнула одна.

– Олимпиада! – подхватила другая, и обе хором закончили:

– Для друзей… а вы ведь наш друг, верно? Кап очка и Липочка!

И барышни одновременно подсунули ему ручки для поцелуя.

Краткое мгновение паники – барышни ему ручки, а он на них с ножом! – и, видимо, от испуга нож наконец скользнул в перевязь на запястье.

– Барышни Шабельские, я полагаю? – склоняясь сперва к руке одной, потом и второй девицы, с сомнением протянул Митя: уж очень эти белокурые, нежные, как ландыши… бандитки были непохожи на прискакавшую на парокоте крепкую и черноволосую старшую Шабельскую.

Девицы закраснелись – видимо, страшно довольные, что с ними знакомятся совсем как со взрослыми.

– Верно полагаете! – бесстрашно заявила одна – Капочка или Липочка, он сказать не мог, они у него тут же перепутались.

– Немножко барышень Шабельских! – непонятно уточнила другая. – Совсем-совсем чуточку! Ну пойдемте же, пойдемте!

– Ты проводи, а я простыни спрячу, пока мисс не заметила, – заговорщически распорядилась ее сестра. – Вы же не расскажете маменьке, как мы вас пугали?

– И папеньке…

– И мисс Джексон…

– И Антоничке… Это наша гувернантка, она такая душка, но ей вы тоже не расскажете, Митя? – И обе девочки уставились на него так пристально, не мигая, словно старались пробуриться в мысли.

– Могут быть розги? – поинтересовался Митя.

– Ну что вы! – явно фальшиво возмутились барышни. – Разве можно пороть таких милых девочек, как мы?

– В вашей прелести, барышни, трудно сомневаться, – многозначительно усмехнулся Митя. – Хотелось бы знать, что я получу за молчание?

– Оо-о, какой вы! – протянули они разочарованно и в унисон спросили: – А что вы хотите?

– Я подумаю, – еще многозначительнее пообещал он.

Барышни переглянулись, потом одна подхватила юбки – коротенькие, всего до икры, с выглядывающими из-под них кружевом панталетт[16] – и побежала вверх по лестнице, а вторая принялась торопливо собирать брошенные простыни. Митя, усмехаясь, последовал за первой – напрасно барышни думают, что он шутит. Хотят сохранить то место, на которое надевают панталетты, придется платить выкуп: что стребовать, он пока не знал, но завести должников весьма полезно.

– Нам, э-э, туда!

Капочка (а может, Липочка) покрутила головой, словно не вполне уверенная, куда идти, и повела Митю через переднюю залу, почти пустую: лишь зеркало и портреты.

Висящий на ближней стене портрет был плохоньким, скорее всего написанным местным художником, но Митя замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Изображенная на нем дама была одета по старушечьей моде двадцатилетней давности: глухое темное платье, кружевной чепец, из-под которого не выглядывало ни единого волоска. Лицо ее с гладкой кожей казалось странно молодым, словно вполне еще привлекательная дама зачем-то пыталась выдать себя за старуху. Но главным в портрете были глаза! Прозрачные, как стекло, очень-очень светлые, такие, что должны казаться невыразительными. Но не казались, выразительности в них было хоть отбавляй… так что и вовсе смотреть не хотелось. Приглядись к портрету – и эти странно живые глаза на бездарно намалеванном лице ввинтятся в твой разум, как шурупы, а уж что там внутри наделают, страшно и подумать!

– Это наша бабочная тетушка! – немедленно сообщила его спутница.

– Не-ет, это наша теточная бабушка! – Бесшумно взлетевшая по лестнице вторая сестрица возникла у Мити за спиной – от простыней она уже успела избавиться.

– Мы – ее внучатые племянницы! – хором возвестили барышни, а потом лишь одна из них добавила: – Нашего покойного дедушки сестрица. Только мы ее никогда не видели.

– Ее убили, еще когда противный Петька только родился.

– Убили? – переспросил Митя.

«Вот вам и тихие места!»

– Во время крестьянских волнений. Когда предыдущий невинно убиенный государь император повелел, чтоб мы… то есть не мы, конечно, а еще дедушка и бабушка…

– И бабочная тетушка!

– Теточная бабушка! Чтоб они зачем-то отпустили здешних крестьян на волю и отдали им много-много кусочков от нашей земли. А им почему-то те кусочки не понравились. Хотя батюшка до сих пор не понимает, зачем нам вовсе было отдавать.

– За выкупные платежи, – пробормотал Митя. В питерских салонах весь последний год, с приходом нового государя, тоже принято иронически не понимать, для чего все реформы предыдущего императора были затеяны. Но должен же он показать глупым девчонкам, что умнее и знает больше.

– Так за это деньги полагались? – изумленным хором вопросили барышни и переглянулись. – Как думаешь, куда потом делись?

– В Европу ездили?

– Или на противного Петьку потратили!

– А это кто? – поторопился вмешаться Митя, кивая на портрет напротив: там тоже была изображена старуха – на сей раз по-настоящему древняя, а наряд ее относился ко временам и вовсе до французского нашествия. Только вот глаза… глаза были точно такими же: пронзительными, странными и, что скрывать… страшноватыми.

– А это уже ее бабочная тетушка! – сообщила одна из сестриц, кивая на первый портрет. Покосилась на сестру и снисходительно добавила. – Ну или теточная бабушка, ладно уж…

– А вот это тогда – бабочная тетушка теточной бабушки? – саркастически хмыкнул Митя, указывая на третий портрет: на сей раз дамы лет тридцати с нарумяненными щеками и густо напудренными по моде еще прошлого века волосами. Но глаза, глаза… они были одинаковы у всех трех портретов!

– Какой вы умный, Митя! – пропели сестрички: то ли издевались, то ли и впрямь…

– А у бабочной тетушки номер три тоже есть своя… – начал Митя и не договорил: на четвертой стене висел портрет, настолько старый, что превратился просто в почерневшую от времени доску, на которой внимательный взгляд мог различить лишь смутные контуры фигуры… но даже с него на Митю смотрели жуткие пронзительные глаза!

Ответить сестрицы не успели – совсем рядом раздался отчаянный вопль.

– Ах Боже мой! – Сестрички дружно схватились за сердце. – Бежим скорее туда, Митя!

– Нет, не бежим. – Митя едва успел подхватить сестричек под руки – те дернулись, как норовистые лошадки в запряжке, едва не опрокинув его на пол.

– Но Митя, вдруг там убивают? – глядя на него глазами, искренними до полного неправдоподобия, вскричала одна.

– Вдруг вы можете спасти? – подхватила другая. – Вы же герой? Все настоящие мужчины – герои!

– Я уже спасаю. Вас. Если вы туда не пойдете, вас никто и не убьет. Сразу две спасенные барышни – да, я герой, – невозмутимо согласился Митя.

«С вами я точно никуда не побегу. Тем паче на невразумительные вопли».

– Каа-акой вы! – протянули сестры даже с некоторым задумчивым уважением.

– Ая-яй! – Крик повторился снова. – Петька, дурак, пусти!

– Может, и правда убивают, – согласился Митя. – Глупость бывает убийственной.

– Петр Родионович, прекратите! – вскричал женский голос с легким металлическим акцентом, какой бывает у германцев, хорошо говорящих по-росски. – Если вы сейчас же не оставите сестру, я позову вашего отца!

– Вам, фройляйн Антония, не заступаться за эту дрянь надо, а смотреть за нею получше! – откликнулся раздраженный мужской голос. – Девчонку следует примерно отодрать за уши, чтоб не жадничала и не крала!

– Я ничего не крала, я только взяла вишни! Мама бы мне сама дала! – заверещала девчонка.

– Вот и следовало попросить маму, а не хватать! Совала свои пальцы во все подносы, испачкала платье, фу, толстая, жадная свинья!

– Она бы не испачкала, если бы вы не кинулись отнимать! – возмущался женский голос. – И перестаньте оскорблять девочку!

– Сам свинья! Петька – хряк! – вопила девчонка. – Гость все не идет и не идет, что ж мне – голодать?

– Алевтина, замолчите, вы не лучше!

– Ах, так я же еще и виноват? Идем к отцу!

– Ая-яй-яй!

От вопля у Мити засвербело в ушах, затем раздался топот, и в зал с портретами ввалилась целая компания. Впереди широким шагом двигался молодой человек лет примерно двадцати в мундире уланского поручика. За ухо он волок пухлую девочку в розовом муслиновом платьице с рюшами, и впрямь смахивающую на упитанную свинку. За ними чуть не бегом мчалась гневная молодая дама, судя по строгому темному платью – гувернантка. Девчонка визжала, поручик грохотал сапогами по паркету, гувернантка вскрикивала… И вся безумная кавалькада вдруг остановилась с разбегу, словно налетев на невидимую стену. И замерла, уставившись на Митю под руку с двумя сестричками.

– Если бы я только знал, что заставляю ждать такую милую барышню, поверьте, я б не задержался и минуты! – глядя только на девочку, поклонился Митя.

– Э-э… – протянул поручик. Пару раз судорожно дернул рукой, как будто собирался оторвать компрометирующее ухо и быстренько спрятать от глаз гостя. В ближайшую вазочку, например. И наконец отпустил.

– Ой-яяя! – Девчонка схватилась за красное, словно раскаленное, ухо ладонью… и с любопытством уставилась на Митю.

– Разрешите представить! – Сестрички дружно воспряли духом. – Наш замечательный…

– …все-все замечает…

– …внимательный…

– Очень-очень внимательный!

– Старший братец Петя! И Аля, наша маленькая…

– …но кругленькая…

– Ваша младшая сестра, – перебил их дуэт Митя. Тихонько хмыкнул: количество барышень Шабельских разрасталось. К черноволосой Зинаиде добавились не только светленькие до прозрачности Капочка и Липочка, но и рыжая, как морковка, веснушчатая толстушка Алевтина.

– И наша любимая Антоничка, самая-самая лучшая! – хором пропели близнецы.

– Антония Вильгельмдоттир, – пробормотала гувернантка.

– Дмитрий Меркулов, – в очередной раз поклонился Митя – ручку для целования в этот раз ему не предложили.

– Нууу… Э-э-э… А что вы здесь… Как вы… – забормотал багровый от смущения поручик. – Все на террасе…

– Мы как раз туда и шли, – объявила одна сестричка.

– Тут Аля как закричит! – округлила глаза другая. – Митя уже бежал ее спасать!

– Он знаете какой! Нас он вот просто сразу спас! А тут и вы пришли… Сами… – сладенько улыбнулась брату первая сестричка.

Надо как-то научиться их различать!

– Не стоило… беспокоиться… – Поручик бросил злой взгляд сперва на младшую сестрицу, а потом и на близняшек.

«Может, не брать с них никакой выкуп за молчание? – уныло подумал Митя. – А то стану вроде „противного Петьки” – нарочно ведь меня сюда притащили, чтоб братца в дурном свете выставить».

– Пойдемте к гостям! – И гувернантка повела их через анфиладу залов.

Яркий солнечный свет ударил по глазам, на миг превратив людей за стеклянными дверями террасы в черные силуэты. Смаргивая слезы, Митя отступил в сторону, пропуская сестричек… Что-то теплое на миг прижалось к его боку, его дернули за рукав, заставляя наклониться. Щекоча ухо дыханием, Алевтина прошептала:

– Вы будете со мной танцевать, Митя? А то Алеша только смеется, что я ему ноги отдавлю! Честное слово, я не отдавлю.

– Отдавишь! – прошипели двойняшки. – А танцевать он с нами будет, правда, Митя? – И, не дожидаясь ответа, подхватили младшую сестренку с двух сторон и вытолкали на террасу.

«Получается! – только и успел ликующе подумать Митя. – Сколько я просидел в углу бабушкиной гостиной, наблюдая за знатными франтами, и вот теперь и у меня – получается!» Он даже подумал на миг, что, может, и неплохо приехать сюда, но тут же отмахнулся от этой мысли. И шагнул на террасу.

Глава 13

Застольные беседы

– Вот и ваша пропажа, Аркадий Валерьянович! – радостно завопил господин Шабельский. – К столу, господа!

Длинный стол был выставлен на террасе, что, опираясь на пузатые, похожие на бочки колонны, нависала над широкой лестницей к пруду. От солнечных лучей обеденный стол закрывала оплетенная виноградом решетка – тени виноградных листьев ложились на белоснежную скатерть причудливым узором. По террасе носился ветерок, играя лентами дамских платьев. Митя подумал, что быть владельцем настоящего имения, а не руин оного, вполне приятно.

– В Петербурге ввечеру обедать принято, а у нас тут, господа, все по-простому как-никак деревня! Обедаем среди дня, а там и чай, а после и поужинать можно чем Бог послал. Вы, Дмитрий, устраивайтесь с молодежью, там вам повеселее будет. С сыном моим, Петей, гляжу, вы уже познакомились.

– Так получилось… – промямлил все еще багровый поручик и, провожаемый подозрительным взглядом отца, поторопился устроиться в кресле рядом с молодой дамой в кремовом платье. Место по правую руку от дамы занял светловолосый молодой господин в штатском. На поручика он покосился недобро.

– Четырех дочек тоже знаете…

Зинаида кивнула, тряхнув смоляной косой с алой лентой. Вопреки всем правилам, к обеду она переоделась не в платье, а в свежую блузу, тоже с пышными рукавами, шаровары сменила темно-синяя юбка в пол. Поймала за бант на платье ринувшуюся было к Мите рыжую Алевтину и усадила рядом с собой, за что Митя почти простил ей небрежение этикетом. Близняшки-бандитки устроились настолько чинно, что Митя решил обязательно проверить стул, прежде чем садиться, – не к добру такое благолепие, не к добру.

– Извольте, еще две: Лидия, наша старшая, и Ариадна…

Вот теперь Митя понял, что Капочка и Липочка – это и правда «немножко барышень Шабельских». Как раз треть!

Лидия лишь повернула голову, позволив роскошной, в руку толщиной, косе эффектно соскользнуть с плеча. Ее волосы были не льняными, как у бандиток, – коса сверкала золотом, точно у сказочной царевны. Глаза – васильковые, и такие же ленты на платье, обтягивающем статную фигуру. Что Лидия в здешних местах считалась первой красавицей, Митя нисколечко не сомневался.

Простоватый парень Митиных лет в чем-то вроде ремесленной блузы подскочил, собираясь отодвинуть для Лидии стул… Обогнувший его щеголеватый юноша лет восемнадцати просто подал барышне руку… и паренек так и остался стоять, вцепившись в никому уже не нужный стул. Красавица проплыла мимо и села рядом с более удачливым кавалером.

Митя проводил их задумчивым взглядом – в голове словно пожарный колокол бил: «Опасность, соперник…» Юноша был хорош: высокий, причесанный волосок к волоску и одетый в сюртук, идеально подогнанный к стройной фигуре. Его тонкие аристократичные пальцы небрежно встряхнули салфетку. Митя, со своими чересчур широкими плечами, разработанными греблей руками и весьма средним ростом, немедленно почувствовал себя оскорбленным.

Бум! Что-то… кто-то врезался ему в спину, так что Митя едва не опрокинулся на обеденный стол. На породистой физиономии красавчика промелькнула улыбка.

Упираясь в спину Мити раскрытой книжкой и медленно, как проснувшаяся сова, хлопая глазами за круглыми стеклышками пенсне, стояла девочка лет пятнадцати. Значит, это и есть Ариадна… Самое вычурное имя и самое строгое платье, без лент и оборок. Из украшений только приколотые к корсажу часики, а волосы цвета шоколада стянуты в строгий «учительский» пучок.

Вот уж… разноцветные сестрички!

– Ада! – простонала сидевшая рядом с хозяином дама. – Разве можно…

Пусть лично от младшего Волконского он не видел ничего, кроме пренебрежения, но «его пример – другим наука!» Что сделал бы князь, если б в него вот так врезалась дама… а хлыщ в сюртуке от местного портного дожидался его позора?

– Вы позволите? – Легким движением он изъял стул у паренька в блузе и подал Ариадне руку.

Девушка близоруко прищурилась, точно не веря, что он обращается именно к ней, а потом вдруг вся вспыхнула и мышкой скользнула на предложенное сиденье. Довольный Митя уселся рядом, краем глаза наблюдая за слегка нахмурившейся Лидией.

– Как зовут вашу старшую сестру? – глядя на даму рядом с хозяином, громким шепотом спросил он.

– А… кто… – растерялась Ада, близоруко щурясь сперва на Лидию, а потом и на даму.

Над столом на миг повисла тишина, сама дама изумленно ахнула… и звонко рассмеялась.

– Так это же мамочка! – объявила Алевтина.

– Супруга моя, Полина Марковна! – вмешался хозяин дома.

– Простите! Вас ведь все за старшую барышню Шабельскую принимают, уже надоело слушать? – Митя одарил и впрямь моложавую для матери семи детей даму щенячьим взглядом. – Вы ведь Лельевна?

– Однако… – не отрывая взгляда от своей тарелки, пробормотал пока остающийся безымянным молодой господин. – Ингвар, сядь уж…

Парень в блузе зло покосился на Митю и приткнулся к столу, словно не зная, куда девать неуклюжие руки с темной каймой под ногтями.

– Ваш сын, Аркадий Валерьянович, чрезвычайно любезный молодой человек! – протянула хозяйка дома.

– Я бы сказала – опасно любезный! – проворковала дама в кремовом платье и улыбнулась поручику. Тому достался новый неодобрительный взгляд от сидевшего рядом с ней господина и ненавидящий – от мальчишки в блузе.

Какие тут непонятные, но интересные отношения!

– Почему сравнение с Кровными Внучками Лели так нравится дамам? – поморщилась Ариадна.

– May be because… Oh, sorry… Навьерно, патамушт они быть прекрасны. И долго молоды… как альвийски Dames… – ответила похожая на печальную мартышку девушка в платье, смахивающем на упаковочный мешок. Судя по быстрым вороватым взглядам парочки бандиток – та самая мисс Джексон, которой нельзя ничего рассказывать.

– Невелико достоинство! – откладывая книгу, с неожиданной горячностью выпалила Ада. – Они легкомысленные!

– Но они ведь не могут иначе – такова их природа, унаследованная от Лели-Любви, – рассудила молодая дама. – Зато все Лельевичи чудесно поют, рисуют картины, играют на театре… влюбляют и влюбляются, конечно.

– И за это их почитать? – задиристо возразила Ада. – Мне кажется, это несправедливо! Если уж Кровная Знать обладает такими привилегиями, она должна заниматься серьезными делами!

– Ада, ты ведешь себя неприлично. Антония Вильгельмовна, куда вы смотрите?

– Полно, Полина Марковна, ваша дочь кой в чем права, – вмешался стройный и строго одетый господин средних лет. – Многие полагают, что привилегии Кровной Знати… мм, непомерно велики. Мы ценим их былые заслуги, но, господа, времена изменились. В наши дни обычная кавалерия, даже с помощью Силы потомков Симаргла, совершенно бессильна перед боевыми автоматонами. А ведь, кроме пароконницы, и артиллерия есть…

– Зато в этой самой пароконнице сплошь Кровные – простому дворянину и не подступиться, – пробурчал поручик.

– Да-с! – Господин энергично взмахнул вилкой. – Служилое дворянство явственно ущемляют в пользу Кровной Знати, а так ли велика разница между нами? Учитывая печальный, но, увы, непреложный факт, что Кровная Сила иссякает? – Он вонзил вилку в крылышко пулярки.

Судя по довольной физиономии, иссякающая Кровная Сила не слишком его и печалила. Или просто пулярка вкусная? Попробовать, что ли…

На тарелку Мите немедленно шлепнулась куриная грудка, будто скользнувшая за спиной Одарка мысли читала. Талант, который и Кровной Знати недоступен.

– Это сосед наш, помещик Лаппо-Данилевский, Иван Яковлевич. Очень влиятельный в губернии человек, – вдруг шепнула Мите Ада. – Алеша – его сын. Они оба… весьма ценят собственное мнение.

Митя из-под ресниц глянул на шепчущего Лидии на ушко щеголя. Тот самый Алеша, который не танцует с Алевтиной, а лишь смеется? С Алевтиной и Митя танцевать бы не стал – мала еще. Но смеяться над желаниями барышни… фу, как нелюбезно.

– Опасные вещи говорите, Иван Яковлевич, – хмыкнул молодой господин. В речи его слышался легкий германский акцент. – Так и до ослабления государевой власти договориться недолго.

– Штольц, Свенельд Карлович, – шепнула опекающая Митю Ада. – Был управляющим у покойного мужа Анны Владимировны. – Движением глаз она указала на даму в кремовом платье. – Когда тот умер, они взяли и поженились. Все были очень удивлены: такой мезальянс… Но зато он лучший управляющий в губернии. Ингвар – его младший брат. – Она скосила глаза на паренька в блузе.

Иван Яковлевич смотрел на Штольца слегка изумленно – будто с ним табурет заговорил. Помолчал… и наконец обронил снисходительно:

– Об ослаблении власти государя настоящий дворянин… – он с явным намеком выделил последние слова – старший Штольц остался невозмутим, а вот его братец Ингвар аж покраснел от злости, – даже думать не станет! Даждьбожичи – кровь Солнца, а без него жизни нет, неважно, греет оно сильнее… или чуть слабее. Уж дворянство доказало свою верность государю!

– Швырнув в Его Величество бомбу, – меланхолично обронил отец. И вздернул брови, видя шокированные лица. – Среди поднявших руку на покойного государя – три представителя дворянского сословия. Включая самого бомбиста, Гриневицкого.

Митя посмотрел на отца даже с некоторой гордостью. Ему бы еще научиться не две, а одну бровь поднимать…

– Полячишко! – Господина Лаппо-Данилевского, казалось, не смутить – он отмел возражения взмахом вилки. – Все эти инородцы… – Фразу он не закончил, но и пауза была достаточно многозначительной.

Младший Штольц бешено сверкнул глазами, старший нахмурился.

– А эта их Софья Перовская – безумная баба, изгнанная собственной семьей…

Улыбка хозяйки дома казалась приклеенной.

– Но если позабыть столь нетипичные для дворянства примеры…

– Если… – эхом откликнулся отец.

– …То государь прав, вовлекая все больше дворян в дело управления! – торжественно закончил Иван Яковлевич. – Не все ли нам равно, кто будет заниматься бумагами… ну хотя бы в Министерстве государственных имуществ… Служилые или Кровные? Служилые даже лучше. Куда годится, если обыкновенный столоначальник из почти бессильных малокровных вдруг вспоминает о своих Кровных Правах… и отстраняет своего же начальника! Какой тут может быть порядок?

– Мне кажется, вы не совсем верно понимаете законы о Кровной Знати, господа. – Отец с легким удивлением отодвинулся, когда над его ухом застучали свесившиеся бусы, и позволил Одарке положить закуски себе на тарелку.

Мите Одарка навалила вдвое, всячески сигнализируя бровями, что «биднесенький паныч» должен все съесть. Митя с ужасом оглядел гору снеди в своей тарелке и заметил, как Лидия и ее кавалер насмешливо переглянулись.

– Дело ведь не в Силе, Сила – дело наживное…

– Вы, милостивый государь, как наши крестьяне, верите в новое пришествие Истинных Князей? – хмыкнул Иван Яковлевич. Слушать господин Лаппо-Данилевский явно не любил – только говорить.

– Что случилось два раза, непременно случится и в третий. В древности Чтимые Предки смешали свою кровь с людской и явились первые Истинные Кровные Князья – Кий, Щек, Хорев с Лыбедью, что создали державу и стали прародителями древнейших Кровных Родов. Второй раз Предки дали Кровную Силу для сопротивления монгольскому игу: Индрис, Облагиня, Бяконт, Чет, Схоросмир – родоначальники Молодой Крови[17]… Не удивлюсь, если Истинные Князья появятся снова, надеюсь лишь, что не при нашей жизни. Не хотелось бы, чтоб впереди нас ожидали испытания настолько тяжкие, что для их преодоления понадобятся новые Истинные.

Выражение лица Лаппо-Данилевского стало откровенно насмешливым, а Митя с силой сжал вилку: «Зачем… отец… им все это… говорит…»

– Хотя я, собственно, всего лишь имел в виду, что от браков двух сильных Кровных, связанных должным обрядом, чаще всего и дети рождаются с изрядной Силой Крови. Но ведь главная их Сила вовсе не в пламени Огневичей или водных плетях Данычей, и даже не в предрасположенности к определенным видам деятельности… хотя стоит вспомнить, что Кутузов был Перунычем, а Суворов – Моранычем…

По гостям прошло легкое шевеление – словно знобкий ветерок заставил поежиться. Обычная реакция на Кровных Потомков самой грозной из Чтимых Предков.

– …А в том, что тот же столоначальник из Кровных Потомков Макоши-Хозяйки никогда не позволит лени или легкомыслию повредить делу. Не возьмет взятку, чем часто грешат обычные люди. В том числе, увы, и представители служилого дворянства.

– Велика заслуга, если просто не можешь обманывать. Как автоматон, – вдруг томно протянул Лидочкин кавалер.

– Я прожил с покойной супругой, в девичестве Кровной Княжной Белозерской, шесть лет и не заметил в ней ничего общего с автоматоном, – сухо отрезал отец.

Над столом снова повисло молчание, на сей раз смущенное.

– Простите! – наклонившись над тарелкой, прошептала Ада. Щеки ее стали пунцовыми, а карие глаза за стеклами очков глядели виновато. – Я не хотела вас обидеть… когда говорила… не подумала, что вы тоже Кровный… почти…

– Я совершенно не Кровный и быть им никак не могу, – тихо процедил Митя, очень надеясь, что глупости, которые она шепчет, не услышит никто другой. Или эту девчонку ничему не учили? – Чтобы родиться Кровным, к Кровной Знати должны принадлежать оба родителя. Мой отец – бескровный. А мама… была вовсе не Лельевна, так что вы меня не обидели.

Совсем не Лельевна. А еще в ее Крови было ничтожно мало Силы. Все бабушкины сыновья как один удались полнокровными, в отца, старого князя. И дети, Митины кузены, у них такие же. А мама была… малокровная. Одно название, что из Кровной Знати. Иначе даже с ее некрасивостью ей бы нашли Кровную партию, а не выдали за выходца из простых обывателей, женившегося на ней ради связей и протекции.

– Прошу прощения… Мой сын не всегда думает, прежде чем говорит, – тем временем сухо обронил седой господин.

Отец неопределенно кивнул, то ли принимая, то ли не принимая извинения:

– О добровольном соблюдении Божьих заповедей пускай служители Церкви радеют, меня интересует результат. Жаль, что, кроме охоты на ходячих мертвецов, Кровная Знать не видит интереса в полицейской службе. Можно было бы не волноваться о нарушении полицейскими своего долга.

– С Кровными тут и впрямь негусто: на днепровских порогах пара Данычей-Водников из Министерства путей сообщения, ну и сам губернатор, Дурново Иван Николаевич, из Велесовичей, – заторопился Шабельский. – Но в полиции один есть, малокровный правда, потому и княжич, а не князь… – Шабельский развел руками, будто извиняясь. – Но он там и по мертвякам восставшим, и по другим делам – прямо нарасхват!

– Кровные – в полицию… – скривил губы Лаппо-Данилевский. – А сынки городовых, видать, ко двору? Печальная доступность высшего образования все больше разбавляет столетиями складывавшуюся дворянскую среду холопской кровью.

Теперь даже старший Штольц вспыхнул гневным румянцем, его жена уткнулась в тарелку, зато поручик Шабельский вскинулся как боевой конь:

– Верно сказано, Иван Яковлевич!

– Счастье, что супруга моя все же была из Кровной Знати, а не служилого дворянства, – протянул отец. – Тысячелетние княжеские роды не столь строги к нам, бедным сыновьям городовых.

Новое молчание было просто оглушающим.

– Не сочтите за обиду, Аркадий Валерьянович, – наконец выдавил Лаппо-Данилевский.

– Ну что вы… – почти промурлыкал отец – точно такое же выражение лица у него бывало, когда на допросе проговаривался подозреваемый. – Думаю, некоторая скорость в словах… опережающая скорость мысли… и у вас, и у сына вашего… всего лишь доказывает столетнюю чистоту дворянского рода.

Теперь уже Иван Яковлевич покраснел, а Алексей яростно вцепился в салфетку.

В этот момент Митя отца обожал. И даже почти простил. А еще было ужасно любопытно, зачем эти двое пытаются отца задеть. В случайность и незнание обстоятельств не очень-то верится, а дразнить нового полицейского начальника даже для «влиятельного в губернии человека» кажется не слишком разумным.

– Сейчас все так меняется… – стараясь сгладить неловкость, пробормотала госпожа Шабельская.

– И весьма! – добродушно согласился отец. – Те же Огневичи нашли себе новое занятие: без их Огня ни один паровоз с места не сдвинется. Да и к делам промышленным они приглядываются.

– И напрасно! Так называемой промышленности уделяют слишком много внимания. – Лаппо-Данилевский молчать вовсе не собирался. – Работников на поля в сезон не найдешь: все на заводах! Из Полтавской губернии людей нанимать приходится. А пользы от заводов помещичьему хозяйству никакой: железо да уголь копают – и за границу! Нет чтоб хоть автоматоны недорогие делать. За что ни возьмись: хоть сеялка, хоть молотилка – все германское, все втридорога!

– Я в делах промышленных не специалист, разве из бумаг знаю, что в губернии вашей железо и уголь недавно нашли. Дайте же время! – Отец развел руками. – Вы ж, небось, и сами предпочитаете просто выращивать плоды земли, а не ставить на своих землях какие-нибудь… мм… не знаю, мукомольные заводы?

Над столом повисла крохотная, едва заметная пауза… тут же перекрытая буйным воплем Шабельского:

– Так налоги, батенька, каковы! С собственной земли, с той земли, что у крестьян в аренде, а уж с мельниц всяких… у-у-у-у! Как начнешь подсчитывать – цифры позабыть охота! Государственные подати плати, на земство плати, на дворянское собрание тоже… Я хоть и предводитель уездного дворянства, а как начну собирать… сердце кровью обливается! А ведь те мельницы или еще что сперва поставить надо, оборудование прикупить. Вон господин Штольц, человек отважный, попытался – и чем дело кончилось?

– Не так уж много мы и потеряли, Родион Игнатьевич, – промокая салфеткой губы, отчеканил Штольц. – Я хотел поставить кирпичный заводик: наличие глинистых оврагов на Анечкиных землях, – он поклонился жене, – могло стать источником дохода. Но чиновник из горного ведомства оказался отнюдь не знатоком своего дела. Он вынес заключение, что глины есть, но, когда мы начали строительство, выяснилось, что нет вовсе. Сейчас я веду переписку о возмещении убытков.

– Ах, оставили бы вы это, Свенельд Карлович! – бросила его жена и вдруг сдавленно хихикнула. Митя успел увидеть, как поручик значительно хмурит брови и надувает щеки, сопровождая гримасой каждое слово из размеренной речи Штольца. – Сами же говорите, убытки невелики. – Она снова хихикнула – поручик важно кивал.

– Но это ваше имение, Анна. Я не могу позволить, чтоб в результате моих действий у вас были убытки, – отчеканил Свенельд Карлович, и впрямь кивая на каждом слове.

Плечи у дамы затряслись, и она прикрылась салфеткой. Поручик торопливо отвернулся, кусая ус. И только один Митя увидел, какой лютой ненавистью вдруг сверкнули глаза Свенельда Карловича… и его младшего брата.

– Дети скучают от ваших серьезных разговоров! – вмешалась хозяйка дома. – Отпустим их в сад – и рассуждайте себе дальше хоть о глине, хоть о политике империи.

– В империи после них останется хоть чуть-чуть политики? – громким шепотом спросила Капочка (или Липочка?).

– Да у нас полный погреб этой самой политики! – Алевтина подняла лоснящуюся мордашку от тарелки.

В этот момент на террасе как раз появилась Одарка с двумя оплетенными соломой бутылями в руках. За столом расхохотались.

– Ступайте в сад, о дщери ехидные! – воздевая руки к небесам, провозгласил Шабельский. – А вы извольте попробовать, Аркадий Валерьянович, из старых еще запасов, времен тетушки моей. Тогда-то в каждом поместье по винокурне было: настоечки, наливочки, на вишне, на персике, на смородиновом листе… да что там, на акациевом цвете! А нынче что ж – государственная монополия: все сплошь казенное, никакого разнообразия.

– Пожалуй, я тоже пойду в сад! – томно протянула Анна Владимировна. – Ах, нет-нет, дорогой, вы можете остаться – вы же любите эти скучные мужские разговоры. Меня проводит Петр Родионович.

– Я! Я вас провожу, сестрица! Я ведь тоже в сад! – выпалил парень в блузе, хватая Анну за руку. Очередной ненавидящий взгляд полоснул поручика.

– Вы такой милый мальчик, Ингвар, – принужденно улыбнулась Анна. – Пригласите, например… Алевтину.

И, подобрав юбку, она принялась спускаться по хитро закрученной лестнице с террасы в сад. Победно ухмыляющийся поручик поддерживал ее под локоток. И ни один из них не видел, как побледневший от ярости супруг только холодно поклонился паре вслед. С таким выражением лица и до знаменитой боевой ярости детей Одина недалеко.

Алевтина оценивающе поглядела на Ингвара, на тарелку, на Ингвара… и принялась торопливо запихивать в себя куски, явно спеша и доесть, и кавалером обзавестись. Ингвар бешено поглядел на сосредоточенно жующую девчонку, прошипел что-то по-немецки… и бегом кинулся вниз по лестнице.

Расстроенная Алевтина осталась над тарелкой – в глазах слезы, а щеки раздулись, как у хомяка.

– Алька кавалера проела, – задумчиво хмыкнула Липочка (или Капочка?).

– Повезло ему – могла б и вовсе съесть, – подхватила другая сестрица.

– Замолчите, фройляйн! Нельзя барышне быть такой жадной, Алевтина! – с упреком прошептала гувернантка.

– Ничего, господин Меркулов-младший составит ей компанию. – Алексей небрежным жестом подал руку Лидии. Та жеманно хихикнула. – У вас так много общего… – протянул он, глядя на Митину тарелку, где высилась гора еды, как и у Алевтины. Лидия захихикала снова и вцепилась в протянутую ей руку, точно крестьянка на ярмарке – в кошель. Еще за пазуху ее суньте, сударыня!

Алевтина быстро-быстро зажевала, сглотнула, как удав, проталкивая в горло здоровенный ком… и с надеждой уставилась на Митю.

«А ведь это война, сударь!» – подумал Митя, задумчиво глядя Алексею вслед. Осталось только решить, как побеждать. Для начала: ни в коем случае не следовать за по-королевски неспешно спускающейся парочкой – точно пленник за колесницей римских триумфаторов. И не брать с собой Алевтину!

– Покажите мне дом, сударыни! – Он подхватил под одну руку Аду, под другую – случившуюся рядом Липочку (или все же Капочку?). Надо их как-то пометить: бант повязать, что ли? Так ведь обмениваться начнут, всенепременно! – Хочу еще раз взглянуть на портреты ваших тетушек… бабушек… кто они там… – потребовал Митя, провожая взглядом надменный Лидочкин профиль, с каждым шагом словно уплывающий вниз по лестнице и наконец пропавший совсем.

Поэтому едва успел заметить, как барышни Шабельские обменялись быстрыми взглядами.

– Портреты? – фальшиво удивилась Зинаида. – Что в них интересного?

«Интереснее всего ваша настороженность», – мог бы ответить Митя, но не стал.

– Интересуюсь, знаете ли, провинц… местными живописцами. Может, у вас еще какие портреты есть? – Не дожидаясь ответа, он круто повернул своих спутниц, едва не смахнув их кринолинами посуду со стола, и потащил в дом.

Алевтина попыталась издать что-то вроде протестующего вопля, но бдительная мисс сунула ей яблоко. Зинаида с оставшейся близняшкой переглянулись и направились следом.

Словно король со свитой, Митя прошествовал через анфиладу скромно убранных комнат – и даже впрямь остановился у ростового портрета.

– Наш предок, казацкий полковник Шабельский. Когда Ее Величество Екатерина уравнивала запорожскую старшину в правах росского дворянства…

Голос Ады с учительскими интонациями жужжал вдалеке, точно пчелы над террасой. Мысли в голове Мити крутились шестеренками автоматона. Что делать, если приезжаешь в глушь… а провинциальный хлыщ в сюртуке от здешнего портного не спешит отдавать ни роль светского идеала, ни внимание первой красавицы да еще и позволяет себе язвить? Что бы сделал младший князь Волконский? Разум подсказывал – ничего, само имя все сделало бы за него. Митя Меркулов, сын полицейского чиновника, был слишком мелкой сошкой в Питере… но быть мелкой сошкой в деревне? Увольте! Переиграть Алексея в светскости и томности? Тогда придется равняться на младшего Лаппо-Данилевского как на эталон, который надо превзойти. Да Митя и не горшок с мясом, чтоб так… томиться! Гораздо лучше принизить все, чем соперник гордится, как ничтожное, безнадежно немодное и провинциальное!

– Cʼest charmant, pas vrai?[18] – пробормотал Митя, поняв, что Ада уже закончила и теперь выжидательно смотрит на него. Нет, французский для выбранной роли не годится, надо что-то более… решительное, деловое, в отцовском стиле. – Я хотел сказать: вы великолепно рассказываете, Ада. Собираетесь идти по учительской стезе?

– Я хочу поступить в восьмой, педагогический класс гимназии[19], – смутилась Ада. – А пока учу крестьянских детей… читаю им вслух…

– И что читаете? – заставил себя спросить Митя: непростую же роль он выбрал!

– «Степку-Растрепку», – краснея, пролепетала Ада. – Дети маленькие еще и…

– Это где про мальчика-утопленника и девочку, что играла со спичками? – озадачился Митя. Кажется, совсем недавно он то ли слышал эти глупые стишки… то ли сам вспоминал: – Как там… мм… «Сгорела Катенька дотла, остались уши да глаза»?

– В книжке: зола и башмачки! – вскричала Ада.

– Полагаете, так-то оно легче?

Близняшки тихо застонали от восторга.

– Уверен, Ада, у вас все получится, – серьезно заверил Митя. – Ну а вы, Зинаида? Как вы управляетесь с таким сложным автоматоном? У вас был учитель?

– Сама… – пробормотала Зина.

– Потрясающе! – вполне искренне восхитился Митя.

Он тоже учился сам, на стареньком автоматоне отцовского участка, и знал, что дело это нелегкое. Собственно, только он да отец и выучились, так что иной раз приходилось и следователей департамента на дела вывозить, когда те на окраинах случались. Унизительно, конечно, быть чем-то вроде извозчика… но очень уж скакать на автоматоне хотелось!

Они прошли дом насквозь и дружной компанией ввалились в сад. Девочки предавались самому увлекательному для женщин занятию – щебетанию о самих себе. Все, даже близняшки, увлеченно описывающие былые каверзы.

Только вот расслабились и защебетали они после того, как Митя миновал гостиную с четырьмя портретами, не уделив тем ни малейшего внимания.

«Что же в вас такого?» – оглядываясь через плечо, подумал он… и торопливо отвернулся, вновь наткнувшись на завораживающие и такие одинаковые глаза четырех нарисованных женщин.

Глава 14

Светский лев в провинции

Мелькнул стремительный силуэт, венчики опутывающих цветочные шпалеры вьющихся растений задрожали, точно их задели краем юбки. За шпалерами скрывались кованые качели, на которых изящно восседала Лидия. Правда, сами качели дрожали, так что ясно было – запрыгнули на них только что и стремительно. Митя даже с некоторым сочувствием посмотрел на Алексея – плечи у того были расправлены, нога картинно отставлена. Судя по изрытому песку под качелями, пять-шесть поз перепробовал, пока их веселая компания шпалеры огибала, все сомневался, какая лучше. Сам Митя давно отвык так суетиться: год убил, отрабатывая каждую позу меж двумя зеркалами, зато теперь никаких промедлений, для каждого случая своя, наилучшая!

Он заботливо устроил раскрасневшуюся Аду на скамье под вьющимися розами, рядом усадил Зинаиду, на близняшек места уже не хватило. Сам встал, изящно опираясь локтем о спинку скамейки и заложив ноги кренделем. От стояния в такой позе мышцы ныли, как после часа гребли, зато вид получался необычайно элегантный – куда там Алексею.

Первой не выдержала Лидия.

– Я уж думала, Дмитрий, вы вовсе лишили нас своего общества! – надула губки она.

– Как бонтонно! – хором пропели близняшки. Старшая сестра метнула на них злой взгляд.

– Неужели вы скучали, Лидия, когда с вами два таких кавалера? – Митя окинул взглядом сменившего позу Алексея и хмурого Ингвара, топчущегося по другую сторону качелей. По веселой небрежности, с которой это было сказано, сразу становилось понятным: он ни во что не ставит общество первой красавицы и ему гораздо веселее с ее сестрами.

– Два? – удивилась Лидия и завертела головой, чуть не упершись носом в Ингвара. – Ах, ну да…

«Да она, сдается, дура!» – разочарованно подумал Митя. В свете недавно пришедшего понимания, что по-настоящему издеваться можно лишь над умными людьми, это разочаровывало. Оставалось надеяться, что провинциальный красавчик не вовсе глуп.

– Лидия Родионовна нравится всем губернским кавалерам! – надменно глядя на Митю, обронил Алексей.

Митя чуть не застонал от наслаждения: если бы он сам писал красавчику реплики, лучше б не было!

– Я и не сомневался, что Лидия нравится… всем губернским кавалерам.

Великое дело – тон. Слова те же самые, а смысл вовсе иной. Легчайшая акцентация в голосе, даже не презрения, а… скуки. И сразу становится понятным, что нравиться губернским кавалерам, да еще всем, может лишь совершеннейшая «мовешка»[20]. Васильковые глаза, золотые волосы – банально, господа! И снисходительный взгляд на красавчика: провинциалы всегда выбирают попроще.

«Получилось!» – Мите казалось, что от радости сердце заходится: Алексей набычился… и, что ответить, не нашелся. А юноша-то не привык, когда над ним измываются, все больше сам.

Митя равнодушно отвернулся – неспешный поворот головы и подбородок чуть накренить, так профиль лучше смотрится:

– У вашего парокота, Зинаида…

– Не поверю, что вам и впрямь интересны мои скучные… – кажется, Лидия хотела сказать «сестры», но в последний момент спохватилась, – такие скучные материи! Скакать на парокотах – разве это для барышни? Маменька Зинаиду все время бранит. Можно подумать, вам еще интересно, как Ада крестьянских девок грамоте учит. Лучше расскажите про балы! Про петербургский высший свет, про все-все-все!

– Лидия, вы смущаете гостя! Если Дмитрий приехал из Петербурга, это вовсе не значит, что ему приходилось бывать в свете! Тем паче что он ведь причастен к полиции… – Алексей брезгливо скривился.

Что-о-о? Митя был взбешен! Его не для того сами великие князья оскорбляли, чтоб теперь сынок мелкого дворянчика, который даже про скандал вокруг отца наверняка не знает… А великие князья – это мысль.

– Алексей совершенно прав, – неожиданно спокойно согласился Митя.

Алексей расцвел. Снисходительно поглядел на втершегося в приличное общество полицейского сынка, внука городового. Пусть его отец и при чинах, но если уж ты из этих… как говорится, крапивного семени[21], уж неважно, департаментом командуешь или с шашкой на углу стоишь, – знай свое место!

– Вот видите, Лидия? Если хотите, Дмитрий, я вам расскажу, как представлялся губернатору! Наверняка вам никогда не приходилось…

– Никогда, – опять согласился Митя. – Если меня им и представляли, то я был так мал, что не помню.

Алексей растянул губы в презрительной улыбке: дескать, говори-говори, пытайся спрятать за словами, кто ты есть!

– …Мы с ними больше в городки да в лаун-теннис играем, – равнодушно закончил Митя.

– С губернаторами? – изумилась Лидия.

– Глупая шутка, – презрительно усмехнулся Алексей. – Можете вообразить нашего губернатора, бегающего с ракеткой?

– Так он у вас, наверное, старый, вот и не любитель, – еще равнодушнее продолжил Митя. – А у меня старший кузен и младший дядя обожают – и верхом, и плавать, и теннис. Они оба губернаторы: кузен в Калужской губернии, а дядя – в Сибири. Лидия же говорила про самый высший свет, а я в нем и не бываю почти. Это папеньку и государь принимал, и с великими князьями он близко знаком.

«Одного даже арестовал, считай, куда уж ближе».

Алексей растерянно уставился на него, а Лидия приоткрыла ротик от удивления:

– А вы? С великими князьями знакомы?

Вспоминать то «знакомство» было мерзко до комка в горле – презрительный взгляд своего ровесника Сандро ему в кошмарах являлся! Но… за тот страшный день в Яхт-клубе он заслужил хоть какой-то компенсации.

– Я был представлен Сандро… э-э, младшему из великих князей, Александру Михайловичу. Ну и Николаю Михайловичу тоже, – внушительно сообщил он.

– Ооох! Вы зовете его Сандро! – Лидия прижала кулачки к губам и уставилась на Митю восторженным взглядом. – Какой он?

– Представлен – не значит знаком. Мало ли в Петербурге таких… представленных, – вдруг неприязненно пробурчал Ингвар.

– Ах, что вы понимаете! Мы-то тут великих князей не видим! И ничего не видим! Я даже выезжать еще не начала, а ведь мне уже семнадцать. Маменька еще опрошлогодь обещалась меня вывозить, а папенька вдруг решил, что я должна дождаться Зинку и Адку. – В голосе Лидии звучала глубочайшая обида.

– Я говорила маменьке, что вовсе не хочу выезжать в свет, – сухо бросила Ада.

– Меня балы тоже не слишком интересуют. А вот на гонки автоматонов хотелось бы поглядеть! – бодро объявила Зина.

– Вот и сидели бы обе дома! Из-за вас двоих мне даже туалетов не нашьют!

«Туалетов шить больше, зато приемов давать меньше. У господина Шабельского, сдается, с деньгами худо – иначе не пришлось бы выводить дочек в свет… оптом! – весело подумал Митя. – А ведь если я тут останусь… мне на этих приемах бывать». Стало грустно и злобно как-то.

– Даже по дебютному платью для каждой в Петербурге сшить весьма недешево, – вслух посочувствовал он.

– Но… мы будем шить тут, в Екатеринославе.

– О! Тогда какая разница, все равно ерунда выйдет, – рассеянно ответил Митя… и тут же спохватился так натурально, что чуть сам себе не поверил. – Ох, простите, ради всего святого, я был груб! Но право, не знаю, что я стану делать, когда вырасту из нынешнего гардероба… я ведь еще расту. – Он улыбнулся смущенной мальчишеской улыбкой (три месяца ежедневных тренировок перед зеркалом). – Стыдно признаться, совершенно ничего не понимаю в одежде. Нужды не было: просто знаешь, что верхнее платье надо заказывать у Генри, перчатки – у Бойе – Сарда, а мыло – у Вильямса, и все будет безупречно, хоть сейчас к государю на прием. А здесь… увы, требуется обладать истинным вкусом, чтобы заставить здешних портных сшить… мало-мальски приемлемую вещь. Ваша Одарка мне тут свежую сорочку нашла… когда придут сундуки со станции, я бы хотел возместить ее любезному хозяину утрату. Я взял изрядный запас в мастерской Калина – многие ставят его даже выше, чем Генри!

– Не трудитесь, – процедил Алексей. – Я был рад помочь…

Фраза казалась неоконченной, так и напрашивалось продолжение: «…сдохнуть в муках!»

– Ох! Благодарю вас, Алексей. Такая… приличная… – Митя оттянул ворот сорочки, будто тот ему чудовищно тер.

Боль вспыхнула следом за скользнувшим по шее пальцем. Опоясала горло, стиснула безжалостным захватом. Митя судорожно сглотнул – и из груди вырвался хрип, тут же сменившийся лающим кашлем.

– Вам помочь? – Зинаида привстала со скамейки… и крепкий кулачок ее нацелился огреть Митю меж лопатками. Он едва успел увернуться.

– Нет… Спасибо… – прохрипел он, хватаясь за шпалеры, чтоб устоять на ногах, – каждое слово с трудом проползало сквозь горло, точно обдирая там, внутри, свежую, кровоточащую рану.

– Быть может, воды? – обеспокоилась Ада.

– Благодарю… Я… отлучусь… ненадолго… простите… – перхая кашлем, выдавил Митя – впервые в жизни он ненавидел светские условности! И чуть не бегом кинулся к дому, слыша, как Алексей цедит ему вслед:

– Это манера такая в Петербурге, барышень слюной обрызгивать?

– Алексей, как вам не стыдно! – горячо вмешалась Ада. – Ему же плохо!

– Демонстрировать свои недомогания обществу – вот что плохо, – удовлетворенно возразил Алексей.

Ничего… Он щеголю припомнит… Потом…

Митя сомкнул руки на шее в замок – сама голова держаться ровно отказывалась, все время клонясь к плечу. Сдается, мертвяк из рощи что-то ему все же повредил… а судя по ощущениям – всё! И челюсть сломал, и кадык раздавил, и позвонки расплющил! Ковыляя, как древний старик, Митя вскарабкался на подъездное крыльцо, ввалился в переднюю дома. Вокруг было пусто, из челяди – никого, не иначе на кухне барский обед доедают. Поскуливая от боли, Митя навалился на подзеркальный столик ростового зеркала, сплюнул заливающую рот слюну в вазу с цветами и, выдернув булавку с навершием-серпом, рванул шейный платок.

С трудом приподнял голову – в глазах потемнело, так что пришлось вцепиться в раму, чтоб не упасть, – и он наконец увидел. Темную набухшую полосу поперек шеи и кровавые ссадины там, где впивались когти мертвяка.

– Вернулось…

На попытку заговорить горло откликнулась новой волной боли. Митя согнулся, тяжело, с всхлипом дыша.

Теперь отец уж не скажет, что нападения не было! Пошатываясь, Митя побрел к курительной, куда обычно после обеда перебираются мужчины, – комнату он приметил во время краткого тура по усадьбе. Тканый шерстяной ковер на полу глушил шаги. Из распахнутой двери тянуло сладковатым трубочным дымком, и голос Шабельского сказал:

– Однако же сынок ваш видел мертвяка в роще. Вот и выходит, что убийство тех двоих не умышленное, а вовсе случайное! Попались нежити: что ж тут поделаешь, горе, конечно же, однако все под Богом ходим.

– Случайное убийство, дорогой мой Родион Игнатьевич, – это когда скокарь с блатыкайной на хазе хабар не поделят, вот он и даст ей с пересердья хомкой по башке, а она брык – да и с копыт, – проговорил отец тоном ученого-энтомолога, читающего лекцию в столичном университете.

– Простите? – послышался удивленный голос Штольца.

– Скокарь – грабитель, блатыкайна – скупщица краденого, вот когда они цену за награбленное не поделят, убийственные казусы и впрямь… случаются, – пояснил отец. – Я бы тоже предпочел, чтоб никакого убийства не было. Ограничился бы суровой выволочкой уездным полицейским, а сам занялся имением. Но увы! Мертвяка, с которым встретился мой сын, просто не было… – Отец осекся. Помолчал мгновение и продолжил: – Пережитое нами на станции нападение, возможно, слишком сильно повлияло на юное воображение… и, встретив в роще какую-то мелкую нечисть, Митька принял ее за умруна. Иначе куда бы мертвяк делся? Мертвяки, в отличие от домовых или леших, к бесследным исчезновениям на глазах публики не приспособлены. И не стремятся – будь там и впрямь умрун, он кинулся бы на нас. Да и что у вас тут, мертвецы толпами бродят? Они б уже пол-уезда выели – тогда местные власти под суд отдавать надо!

Кто-то в кабинете нервно вздохнул – не иначе господин уездный исправник.

– Упаси Бог, Аркадий Валерьянович, у нас тихо! – уже знакомо откликнулся Шабельский.

– У страха глаза велики, – с легким смешком подтвердил Лаппо-Данилевский. – Петербургскому жителю даже лесного нечистика встретить – изрядное потрясение, вот юноше с испугу и померещилось.

– Да еще этот доклад жертвы о состоянии железной дороги… – после недолгого молчания пробормотал отец.

– Что за доклад? – немедленно и шумно заинтересовался Шабельский.

Митя стиснул кулаки так, что ногти, отросшие с последнего ухода в салоне Генриха Делькроа, впились в ладони. Он не сомневался: сынок Лаппо-Данилевского скоро узнает, как столичный гость принял простого нечистика за беспокойного мертвеца. И немедленно воспользуется этим для Митиного уничтожения! А ведь он только начал сам уничтожать местного щеголя! Отец всегда… все беды от него! Не заботясь, слышат его шаги или нет, Митя ринулся прочь. Дубовые ступеньки скрипели под ногами, будто вскрикивали. Он пронесся вверх по лестнице, ворвался в отведенную им с отцом комнату и тяжело привалился к двери. Что же ему делать?

Глотать невыносимо больно, оттого желание сглотнуть становилось просто нестерпимым. Все же показать отцу? Нет! Он не желает ничего доказывать человеку, который вот так легко, парой слов отдал его на посмешище врагу. Мысль о том, что отец просто не мог знать о вражде с Алексеем, мелькнула и исчезла. Отец не должен сына позорить! И увозить силой в глухую деревню только потому, что ему не нравятся образцы, на которые Митя равняется в деле светского обхождения. Еще бы нравились, ведь отец сам – провинциальный дикарь! Полицейский, крапивное семя! Ненавижу! Из горла Мити вырвался то ли хрип, то ли стон… и его снова согнуло от боли.

А если показать след на шее всем? Позвонить, прибежит сердобольная Одарка, начнет квохтать, вся усадьба взбаламутится… Только вот вопрос: почему после встречи с мертвяком в роще на шее ни следа – и вдруг эдакая полоса? Откуда взялась да куда девалась? А если отец решит, что… Митя душил себя сам? Нарочно, чтоб свои слова доказать? А не отец, так… у Алексея достанет окаянства сказать такое. У самого бы Мити достало.

Митя обвел комнату безумным взором. Саквояж! Митя кинулся к отцовскому саквояжу и завозился с замком. Все равно, что подумает отец, сейчас главное – избавиться от боли и вернуть себе дар речи. Замок звонко щелкнул, и саквояж раскрылся, как рот голодного птенца. Приметно-белый кожаный несессер нашелся сразу – под откинутой крышкой рядком лежали разноцветные флакончики с плотно пригнанными пробками. Исходящий сквозь стекло мягкий свет заиграл на лице Мити, уже сам по себе неся облегчение. Отец никогда не жалел денег на заряженную Живичами-целителями воду, а связи семейства Белозерских позволяли ему обращаться к лучшим. Только вот что пить от… последствий попытки удушения? «Для сращивания костей» ему без надобности, была бы перебита гортань, он бы эдак не бегал… Митя невольно содрогнулся, представив, что с ним и впрямь мог сделать мертвяк. Вытащил флакон с надписью «При побоях и ушибах», с мягким чвяканьем откупорил пробку и торопливо проглотил. И еще вот этот, красненький, – бабушка из такого же наливала, когда он горлом в детстве маялся, а сейчас горло болело неимоверно.

Внутри разлилось тепло, словно кто-то из Живичей водил руками над изувеченным горлом, лаская его исходящим от ладоней светом. Боль стремительно убывала. Еще мгновение, другое… Митя осторожно сглотнул и поднялся, рассматривая шею в висящее над умывальным тазом зеркало. Набрякшая полоса на горле, похожая на черно-синюю змею, медленно бледнела, словно растворяясь, и наконец осталась лишь блеклым сине-желтым кольцом, похожим на старый синяк. Теперь и вовсе не докажешь, что не сам себя придушил – без вреда для здоровья, исключительно для подтверждения выдумки о напавшей на него твари.

В одном отец прав: мертвяк не мог просто исчезнуть. Как и следы паротелег. Только отец думает, что их и не было, а Митя точно знает – были, и в этом его преимущество. Правда, единственное. Потому что запутать следы и скрыть улики мороком могут внуки Переплутовы… а голыми руками вырвать мертвяку сердце – потомки Мораны. Но ни один кровный потомок Древних не способен сделать и то и другое разом, как девчонка в роще! Если, конечно, следы исчезли из-за нее. Если она вообще была, а не примерещилась от удушья и боли. Надо понять, что тут происходит. Если вернулся отпечаток на шее, так, может, отпечатки колес тоже появились снова? И можно проследить, куда они ведут?

Митя прихватил свой шлем и гоглы и крадучись двинулся обратно по лестнице, следя, чтоб ни одна ступенька под ногой не скрипнула. Если здешнее имение хоть сколько-нибудь похоже на дом Белозерских, за кухней должна быть дверь на черный двор и к конюшням.

Из кухни слышались голоса и стук ножей, пахло сдобным тестом и корицей – через пару часов будут звать к чаю. Захотелось остаться, но до чая Алексей наверняка узнает о Митиной «трусости». Митя представил себе торжествующую физиономию соперника и скользнул в приоткрытую дверь. Паротелега – вот улика! Их и в Петербурге по пальцам пересчитать можно, а уж в здешней-то провинции первая же паротелега, которую удастся отыскать, и есть та самая, что оставила загадочные следы возле рощи. Узнать, кому принадлежит…

Митя потянул сколоченную из плотно пригнанных досок дверь конюшни и замер, чувствуя, как у него глупо и вовсе неаристократично приоткрывается рот.

Их с отцом парокони – отключенные и неподвижные – застыли рядом с Зининым парокотом. А у стены конюшни стояла… грузовая паротелега. Новехонькая, на высоких каучуковых колесах, выкрашенная в неброский темно-зеленый цвет.

Глава 15

Свидание на конюшне

– Давайте хоть посмотрим на этих пароконей, из-за которых столько разговоров! – произнес звонкий женский голос за углом конюшни.

«Увидят – уехать уже не смогу!» Митя шмыгнул в конюшню и ужом скользнул на открытый кожаный «диванчик», заменявший паротелеге привычный кучерский облучок. И залег там бесшумно, благо короб для грузов закрывал его целиком.

Дверь конюшни снова хлопнула, послышался топот сапог и шорох женского платья, и супруга Ингварова братца – как ее, Анна Владимировна? – мечтательно протянула:

– Они… великолепны! Столько стиля!

«У дамы есть вкус», – невольно подумал Митя.

– Ах, как бы я хотела проехаться на таком по Альвийской набережной в Ницце… или хотя бы где-нибудь в Ливадии…

– Вся аристократия была бы от вас без ума, Анна! – галантно откликнулся мужчина, и Митя узнал голос младшего Шабельского. – Скажите Свенельду Карловичу, чтоб купил. Не откажет же он!

– Конечно же, откажет! Сухо, скучно и рационально, с цифрами доходов и расходов объяснит, что на дамские капризы денег нет, а лучше купить еще вот такой полезный агрегат, дабы возить на нем урожай прямо к причалам Азовского моря без посредства… посредников, наверное? – явно передразнила мужа госпожа Штольц. – Верите ли, Петр, я и сюда прибыла как настоящая крестьянка: рядом с мужем на облучке телеги, даром что та телега – паро! Счастье еще, что в кузов не запихнули, там Ингвар ехал.

– В кузове? Вот в этом? Как груздь? – Поручик захохотал.

Под раскаты его смеха Митя поерзал, устраиваясь поудобнее и стараясь не задеть рычаги. Вот он сразу и узнал, что хотел: паротелега принадлежит Свенельду и Ингвару.

Напротив круглого окошка под стрехой мелькнула чья-то тень. Основательная такая тень, не птичья.

– Вас это веселит, Петр? – вскричала женщина.

– Наоборот, печалит. – Поручик еще разок хрюкнул, видать от большой печали. – Но право же, имение-то ваше! Кто он такой, этот немец, чтоб диктовать вам условия?

– Мой муж! – отрезала Анна. – И вы не имеете права говорить о нем в подобном тоне!

– Ради Предков, простите! Просто… женщина такой исключительной красоты должна иметь все самое лучшее, – с придыханием сказал поручик. – Не понимаю, почему Свенельд Карлович не заботится о вас?

– Он заботится! Если бы не его попечение, имение пришлось бы продать за долги покойного мужа, и куда бы я подалась? В гувернантки? Вряд ли я была бы интересна вам, Петр, в латаном платье! А сейчас имение приносит доход.

– Приносит, чего дальше-то экономить? – Отповедь поручика не смутила. – Тратить пора!

Невидимый для парочки Митя усмехнулся: насчет латаного платья младший Шабельский возражать не стал, даже из приличия.

– Мы с вами, дорогая Анна, в равном положении! Вы же знаете, как я… скажем так, неудачно родился? Если бы не гибель отцовской тетушки, имение не было бы заложено, я бы служил в Петербурге, да и… эх, что говорить! До сих пор не понимаю, как старая ведьма могла себе такое позволить – взять и попасть под шальную пулю! Это так… эгоистично с ее стороны. Ее долг был думать о благосостоянии семьи, а она…

Брови у подслушивающего Мити полезли вверх – странная какая-то история.

– Конечно, я знаю, что былые богатства Шабельских неминуемо восстановятся, но сколько еще этого ждать – три года? Пять лет?

С чего бы такая уверенность? Наследства ждут, не иначе.

– А молодость проходит! В лишениях! Думаете, я не желал бы в Ниццу, а еще пуще – в столичную парокавалерию? Автоматон-то мне покупался, для выездки. Остатки былой роскоши. По давним временам многое могли себе позволить. Дед-покойник при дворе живал, да и батюшке с матушкой еще перепасть успело. А я? Эх! Обретаюсь тут, в полку, в глухой провинции! Так хоть вы не позволяйте себя запереть здесь. Когда ваш нынешний супруг в управляющих у бывшего состоял, деньги как-то находил, коли приказывали, а теперь сам вам приказы отдает?

– Драгоценности, которые покойный первый муж заложил, выкупать не стали, дескать, для хозяйства не надобны, есть дела и поважнее. А пойманную на потраве крестьянскую скотину без выкупа отпустил[22], говорит, что с них взять при их бедности. У вас, Петр, хоть автоматон остался.

– А давайте я вас прокачу, Анна? – вдруг залихватски вскричал поручик. Загудело, будто парокота с размаху хлопнули по железному боку.

Митя невольно поморщился: лошадей своих обхлопывайте, поручик, а паровые автоматоны ласку любят.

– Но… Это невозможно! – растерялась дама.

– Почему нет? Я же говорю: мой это парокот, и ездить на нем я отлично умею.

– Я в вас и не сомневаюсь. Но как же я поеду одна, без мужа, – такая компрометация!

– Какая компрометация, помилуйте! Мы соседи… смею надеяться, друзья… Мы же с вами друзья, Аннннна?

– Друзья… – смущенно пискнула дама.

– Мы просто два человека, чьи мечты и желания, увы, никому не интересны. – В голосе поручика добавилось трагизма. – Прокатимся – что в том такого? Ваш супруг еще из курительной не выйдет, как мы вернемся. Соглашайтесь! – Судя по бульканью воды и лязгу, дожидаться согласия своей спутницы поручик не стал и принялся раскочегаривать котел парокота.

– У меня даже амазонки нет… – все еще лепетала Анна.

– На что тут амазонка, не нужна тут вовсе… ножку сюда-а-а… вы такая легкая, просто пушинка! Видите, как просто! Ну, поехали!

Котел автоматона пронзительно свистнул, как бывает у неопытных всадников, конюшню заволокло паром.

Соскользнув с облучка паротелеги, Митя подскочил к дверям конюшни. Парокота повело влево… вправо… Железный бок со скрежетом прошелся по стене сарая. Вихляясь, как пьяный, то и дело припадая брюхом к земле, парокот ковылял через задний двор. Сидящая за спиной поручика Анна на каждом прыжке пронзительно вскрикивала, зато сам он горделиво выпячивал грудь, одной рукой небрежно двигая рычаги, а другой элегантно держа на отлете… кавалерийский хлыст.

– Напрасно она в нем не сомневалась, – глядя им вслед, успел пробормотать Митя.

За спиной что-то стремительно промелькнуло, Митя повернулся, глянул на приоткрытое окошко под стрехой… Паротелега затряслась, будто в припадке, громко забулькал котел, конюшню заволокло новым облаком пара. Митя шарахнулся в сторону – темный силуэт пронесся мимо, едва не размазав его по боку собственного пароконя. Паротелега задом вылетела из конюшни, походя разнеся воротную створку. Сидящий на открытом облучке Ингвар хищно подался вперед, дернул ручки управления, высокие колеса взрыли гравий. Пыхтя и подпрыгивая, как позабытый на плите чайник, паротелега заложила круг по двору и ринулась в погоню за умчавшейся на парокоте парочкой.

– Оу! – только и смог сказать Митя; подходящего выражения из арсенала младшего князя Волконского не вспоминалось, а свое он придумывать опасался: вдруг оно окажется вовсе не подходящим? Он присел над отпечатками колес и принялся их внимательно изучать.

Гравий громко и словно бы протестующе заскрипел, и в конюшню ворвались две встрепанные фурии:

– Где он? – вцепилась Мите в рукав Зинаида.

– Где? – на другом рукаве повисла Ада.

– Он уехал? – Зинаида с ужасом уставилась туда, где только что стоял парокот.

– Уехал? – эхом откликнулась Ада, не сводя глаз с отпечатков колес паротелеги.

– Он же разобьется! – Зинаида отпустила рукав, чтобы прижать ладони к лицу. Ее глаза меж пальцами были сухие, огромные и страшные, полные беспредельного отчаяния.

– Погибнет! – откликнулась Ада, закусывая кулачок. – Он такой горячий!

– Перегреется и лопнет! – вцепляясь в собственную косу, взвыла Зинаида. – Он же бережности требует! Внимания!

– Да-да, это только внешне он такой суровый… даже грубый иногда… – бормотала Ада. – Но на самом деле у него нежная, ранимая душа…

– Бедный мой Котик! – простонала Зинаида.

Митя представил поручика: в мундире, почему-то в мелкий цветочек, видать для пущей нежности, и простреленного в трех местах (для ранимости), с кошачьими усами, медленно наливающегося краснотой, как котелок над огнем… и наконец с треском лопающегося, неаппетитно забрызгав и Анну, и сиденье парокота.

– Он его убьет! – хором вскричали сестрички Шабельские.

– Кто кого? – переспросил окончательно замороченный Митя.

– Дурак Петя – моего парокота! – потрясла кулачками Зинаида.

– Дурак Петя – бедного Ингвара! – топнула ногой Ада.

– Петю же к автоматонам подпускать нельзя: они у него то текут, то засекаются, то и вовсе падают! Мне как прислуга сказала, что он Анну сюда повел, – я бегом, и вот! Опоздала!

– Опоздала! – эхом откликнулась Ада. – Ингвар такой серьезный, такой ответственный, так следит… то есть присматривает… за женой брата. Анна такая легкомысленная…

– А Петя хоть и дурак, но военный… Если Ингвар на своей бешеной телеге их догонит – неизвестно, что будет! Вдруг они подерутся? Я останусь без парокота!

– А я без Инг… Я хотела сказать – такой позор для семьи! – торопливо исправилась Ада.

– Дмитрий! – Сестрички вцепились в Митю с двух сторон, как батюшкины городовые – в пойманного воришку. – Умоляю! – И в два голос выкрикнули: – Мы должны их догнать!

– Вы же не оставите нас без помощи? – вдруг очень спокойно и даже холодно спросила Зинаида и, перебросив истрепанную косу за спину, в упор уставилась на Митю. – Как благородный человек?

Тот обреченно понял – не оставит. Не потому, что его волнует семейство Шабельских, или легкомысленная Анна, или ответственный Ингвар, или даже автоматон Зинаиды, хотя как раз автоматону он сочувствовал больше всего. Но если к сплетне о его трусости добавится история о даме, оставленной в беде (одной даме, двух барышнях, бешеном Ингваре и автоматоне – и все в беде, не считая поручика!), – ему конец! Останется только закрыться в погребе и не вылезать никогда.

– Еду! – решительно объявил Митя, бросаясь к своему пароконю.

– Без нас вы не справитесь! – Зинаида так же решительно запрыгнула на сиденье в крупе пароконя… и втянула сестру за собой, на корню подрубая Митину надежду легким аллюром проехаться по степи, а потом сказать, что не догнал. – Мы вдвоем поменьше Анны будем! – Пыхтя как ежики, сестрички пытались умоститься вдвоем на заднем сиденье.

Митя хотел было возмутиться, но махнул рукой, залил воду в котел и запрыгнул в седло. Глаза коня вспыхнули, и, наращивая скорость, тот ринулся в погоню за легкомысленной парочкой и преследующим их по пятам Ингваром. Спасать… кого получится.

Глава 16

Вслед за котом и телегой

Пароконь «пожирал» степь. Стальные копыта дробно стучали в пыльную дорогу, шипели поршни, выпуская струи пара, булькала вода в котле, взвизгивала Ада, и грозно покрикивала на нее Зинаида. Собственную субтильность сестрички Шабельские несколько переоценили, так что перегруженный пароконь ощутимо проседал на круп при каждом скачке. Пришлось навалиться вперед и вцепиться в рычаги изо всех сил, не позволяя автоматону сбиться с ровного аллюра. Отпечатки колес тянулись по пыльной дороге – Мите все казалось, что вот сейчас они или замкнутся в петлю, или попросту исчезнут, совсем как в прошлый раз. Он бы и не против, поэтому следы и не думали никуда деваться, а когда все же пропали с дороги, Зинаида немедленно обнаружила их на безжалостно перепаханном колесами поле. Что бы там ни росло, ему уже не поможешь. Митя пустил пароконя следом, они проломились сквозь огораживающий поле кустарник…

Брошенная паротелега рычала движителем, вертела колесами и все порывалась сама куда-то ехать, раз за разом упираясь передком в дерево. Мите потребовалось целое мгновение, чтоб увидать невдалеке отчаянно ломающую руки женщину и поручика, вздернувшего паренька в рабочей блузе за шкирку.

– Останови-ите их! – От визга Ады зазвенело в ушах, Митя в очередной раз проклял свой поход на конюшню, Анну, Ингвара и все семейство Шабельских… поддал пару и пустил автоматон вперед.

– Не-ет! Остановитесь! – еще пронзительней завизжала Ада. – Вы их задавите!

Но Митин пароконь уже пронесся мимо завалившегося на левую пару лап парокота – прямиком на разъяренного поручика, трясущего Ингвара, как нашкодившего щенка. Нависшую над ним тень Петр успел заметить в последнюю секунду. Заорал не хуже Ады, отшвырнул противника и зайцем скакнул в сторону. Митя качнул ручку управления, его пароконь пронесся между младшим Шабельским и рухнувшим на землю Ингваром, все-таки присел на круп – и встал как вкопанный!

– Ада, вы уж решите: мне их останавливать… или самому останавливаться! – старательно следя, чтоб не стучать зубами, укоризненно протянул Митя.

Его не слушали: Ада с Зинаидой взбрыкнули и в вихре юбок спрыгнули на землю. С одинаковым криком:

– Петр Шабельский, ты болван! – кинулись… Зинаида – к парокоту, Ада – к Ингвару

«Даже не подумали уделить внимания истинному герою и спасителю. Стоило ли геройствовать?» – Митя с усилием разжал стиснутые на рычаге пальцы.

– Вас… послал мой муж? – раздался дрожащий женский голос.

Митя поглядел вниз и обнаружил рядом со своим автоматоном бледную госпожу Штольц.

– Анна! Ничего не бойтесь! Я всегда готов… побеседовать со Свенельдом Карловичем! – Младший Шабельский снова горделиво выпятил грудь. На петуха похож, в имении бабушки-княгини был такой – тоже, кстати, Поручиком звали.

– Много чести! – отталкивая склонившуюся над ним Аду, простонал Ингвар. – Я и сам могу… побеседовать… – Он попытался подняться, пошатнулся, и Ада его поддержала.

По крайности, персонажи этой истории были Мите понятны: Анна благодарна мужу за вытащенное из долговой ямы имение, но… Она дворянка, он хоть и с образованием, но из простых, да и скучно ей с вечно занятым немцем. Прокатиться с соседом-уланом на новомодном автоматоне – что тут такого? Особенно если муж не узнает. А улан-то не против, чтоб муж узнал, и вновь ставшее доходным имение играет тут главную роль. Разведенных дам только ко двору не пускают, а туда ни Петру, ни Анне всяко не попасть. Мало ли в петербургском свете похожих историй? Правда, в интерьерах Зимнего дворца, в огнях бриллиантов и блеске эполет, в ореоле титулов и званий подобные истории выглядели как-то… благороднее. Романтичнее. Все же одно дело – скандал меж графами, баронами да тайными советниками, а другое – ничтожные расчеты провинциального поручика на соседку-помещицу с мужем-управляющим. Младший князь Волконский никогда бы не позволил себе быть замешанным в столь… неэлегантном скандале.

Неэлегантный скандал между тем набирал все более… плебейские обороты.

– Петр, не трогайте мальчика! – Это Анна.

– Я не нуждаюсь в защите со стороны всяких… – срывающимся юношеским козлетоном – это уже Ингвар.

– Анна, этот «мальчик» вас оскорбляет! – басок младшего Шабельского – вот уж кто вполне доволен! – Я не собираюсь его бить… только проучу немного! – явно красуясь, поручик встряхнул хлыстом. Теперь понятно, зачем ему хлыст на автоматоне.

– Не смей! – Ада обеими руками толкнула старшего брата в грудь. – Я все расскажу papá!

Поручик скривился в ехидной усмешке – наверняка сейчас выскажется насчет прячущегося за юбками мальчишки, Ингвар взбеленится… Митя горестно вздохнул: не желаешь скандала – погаси его сам.

– Госссподин поручик!

Тон он скопировал у отца: тот эдаким тоном не то что вооруженных убийц – пьяных гвардейских офицеров останавливал.

И получилось! Хоть на миг, но получилось – младший Шабельский споткнулся, едва не выронив хлыст, начал недоуменно поворачиваться…

– Это неспортивно.

А теперь с презрением, копируя незабвенные интонации Волконского тогда, в Яхт-клубе.

– Что… неспортивно? – Поручик растерянно уставился на Митю.

– Я понимаю ваше разочарование, вы не ожидали, что паротелегa догонит… обгонит ваш автоматон. Но право же, проигрыш в гонке следует принимать достойно! – Митя брезгливо оттопырил губу.

– В какой еще… – начал поручик.

– Да! – Вопль Анны спугнул шальную ворону – черная птица понеслась над полями, гулко хлопая крыльями. – Конечно же, гонка! Петр… и Ингвар… Они хотели… узнать, что быстрее! А я… мне…

– Со всем уважением, Анна Владимировна, но так не делается! – Митя строго поджал губы, пряча за гримасой облегчение. Если сейчас ему удастся отвертеться от участия в скандале, дальше пусть творят что хотят: сбегают, дуэлируют – лишь бы без его участия. – Для гонок существуют правила! Хотя бы дистанцию обговорили… да и я со своим пароконем тоже бы поучаствовал. А то когда слуги сказали барышням, что вы вот так сорвались… – Он многозначительно посмотрел на бледную Анну.

– Слуги уж знают, что мы… уехали… на гонки, да? – умирающим голосом откликнулась та.

– Слуги всегда всё знают! – отрезал Митя.

– Мы всего лишь прогулялись… то есть погонялись… то есть… – Наконец ее осенило, и глаза Анны засверкали. – Гонки – это замечательно! Здесь так скучно, а гонки… – Она неопределенно повела руками, давая понять, что с гонками все же веселее. – Но как вы, Митя, будете участвовать, если совсем не знаете здешних мест? Мы обязательно должны показать вам дорогу в деревню! И саму деревню!

– Я не собираюсь никуда… – вместе начали Ингвар и Петр – и также вместе умолкли, обменявшись мрачными вызывающими взглядами.

– Вас, Петр, никто не держит: хотите – оставайтесь! Я поеду… вот с Зинаидой. – Анна ловко, как белка, вскарабкалась на парокота – только пышный подол мелькнул. – Не можете же вы, дети, кататься по окрестностям совсем без взрослых. А вы садитесь к Ингвару Ада! Присмотрите, чтоб он больше не лез ни в какие драки. Иначе я вынуждена буду все рассказать Свенельду Карловичу!

Ингвар застыл рядом с фырчащей паротелегой, не в силах понять: как из бойца за семейную честь он вдруг превратился в драчливого мальчишку? Зато Ада покраснела… побледнела… и чуть не бегом кинулась к паротелеге.

Ингвар растерянно поглядел на девочку.

– Подайте же руку, Ингвар! – почти простонала Анна. – Где ваши манеры?

Руку закрасневшейся Аде он подал. Поглядел на усевшуюся на облучке девушку – Ада нервно стиснула пальцы и потупилась – и перевел полный неприязни взгляд… на Митю.

– Что значит – оставайтесь? – возмущенно выпалил очухавшийся поручик. – Не пешком же мне в поместье идти! Дмитрий! Дайте руку, ну!

Митя недовольно поглядел на него сверху вниз: вот же… лошадник! С такими манерами только коням хвосты крутить… а не на пароконей лезть. Хотя ладно… Прогулка, пусть даже с младшим Шабельским за спиной, все лучше скандала. А уж Анна Владимировна хороша… справилась не хуже настоящей светской дамы. Может, он недооценивает местных жителей? Или по крайней мере жительниц?

Зинаидин парокот звучно лязгнул стальными суставами – под задними лапами образовалась радужная лужица машинного масла, – выровнялся и неспешно двинулся в сторону деревни. Следом затарахтела паротелега; Ада слабенько пискнула при первом же толчке и обеими руками вцепилась в Ингвара. Тот поглядел на нее недоуменно, но отталкивать не стал. Митя вздохнул и повел пароконя следом.

– Напрасно вы влезли, молодой человек, – вдруг пробурчал у него за спиной Петр.

Митя сделал невинно-изумленные глаза: это выражение у него было отработано еще с тех лет, когда бонна водила его, маленького, в Летний сад – ни одна пожилая дама не могла пройти мимо, не потрепав «милое дитя» по щечке и не одарив сладостью.

– Не мог же я оставить Зинаиду и Аду без помощи! Они так испугались… Я уж думал, вы и вовсе разбились.

Если сестрички надеялись, что он все возьмет на себя, то напрасно. Пусть сами с братцем разбираются.

На мужчин, сдается, выражение не действовало – или это поручик такой толстокожий?

– Напрасно влезли, говорю, – прогудел поручик, а от его буравящего взгляда хотелось потереть затылок, а еще более – поднять автоматон на задние ноги и выкинуть Петра из седла. – Вы с батюшкой у нас люди новые, иначе знали бы: раньше… позже… А только Шабельские всегда получают то, что хотят. Есть у нас свои… способы, с которыми даже Кровным не сладить. А вы ведь и не Кровный, верно? Так только, с Кровной Родней, – равнодушно добавил он, и от этого уверенного равнодушия Мите вдруг стало не по себе.

Воцарилось молчание, разбиваемое только стрекотом и лязгом автоматонов.

– Вот и деревня! – обернулась Зинаида.

Деревня была мертвой.

Глава 17

Деревенское радушие

Дзонг-дзон-дзонг… – позванивали копыта пароконя. Клац-клац-клац… – парокот ступал почти бесшумно, лишь легкое клацанье слышалось, когда стальные когти погружались в плотно утоптанную землю деревенской улочки. Дыр-дыр-дыр… – от паротелеги было больше всего шуму: она фырчала, как простуженный еж, и дрожала, будто насмерть перепуганная, еще и подпрыгивала на каждой колдобине. Автоматоны въехали в узенькую немощеную улочку, по-змеиному вьющуюся меж плетеными заборчиками. За ними в обрамлении ярко-желтых подсолнухов сияли на солнце выбеленные хаты под золотистыми соломенными крышами… и совсем уж нестерпимо сверкали широкие полоски соли, зачем-то опоясывающие каждый беленый домик.

Митя невольно крякнул: с учетом цен на соль тут, пожалуй, просыпано целое состояние! Он знал лишь одну ситуацию, при которой простые люди шли на эдакие траты.

Деревенька казалась написанным ученической рукой пейзажем: яркие до боли краски… и ни одной человеческой фигуры, оживить композицию. Ни ребенка, выскочившего на улицу, чтоб подивиться на автоматоны. Ни старухи, выглядывающей из-за плетня, ни любопытной молодки, высунувшейся в окошко. Только маленькая фигурка промелькнула на другом конце улицы – взвился край пестрой юбки, яркая лента, и девчонка исчезла.

– Они что здесь, все умерли? – Митя покосился на соляные полосы и кончиками пальцев невольно огладил прячущийся под манжетой посеребренный клинок.

– Остап Степанович здешнее быдло в строгости держит, – со смесью удовольствия и зависти процедил поручик. – Безделья не любит.

«И собак», – подумал Митя, внимательно разглядывая с высоты пароконя очередную конуру за плетнем, как и предыдущие, пустую. Рядом валялась цепь с ошейником, уже изрядно проржавевшая. В сочетании с солью вокруг домов и тревожно-алыми кольцами маков у каждого плетня это наводило на размышления. А ведь он уже слыхал про некоего Остапа Степановича.

– И зачем мы сюда приехали? – насмешливо поинтересовался младший Шабельский.

«Затем, чтоб госпожу Штольц увидали в большой компании, да на одном автоматоне не с Петром, а с Зинаидой Шабельской, и могли рассказать об этом мужу», – мысленно усмехнулся Митя.

– Я… ужасно хочу пить! – нервно теребя манжет кремового платья, пролепетала Анна.

– Полагаю, кофейни или кондитерской с открытой террасой, где можно выпить прохладительного, здесь нет? – вздохнул Митя. («Не стоит глядеть на меня как на умалишенного, господа и дамы. Я же сам сказал „полагаю – нет”».)

– Без кофейни обойдемся. – Поручик перевесился из седла пароконя и дотянулся хлыстом до ближайшей ставни. – Эй, есть кто в доме? Принесите попить!

Из-за ставни раздался долгий, протяжный стон, исполненный такой муки, что даже хлыст в руках у Шабельского дрогнул. Послышался мелкий, вороватый топоток, быстрый придушенный шепот… и снова тишина.

– Открывайте! Что там у вас происходит?! – возвысил голос поручик.

Митя передернул плечами: он вовсе не был уверен, что хочет это выяснять. А то ведь и меры принимать придется, не сможет же он просто взять и уехать? Или… сможет? Это было бы разумно…

На крыльцо выскочила крепко сбитая тетка, в руках у нее была какая-то посудина. Наскоро поклонилась:

– Та ничого, панычи, бабуня там моя старенька, хворает, а шо ж, старость – не радость, ось, допомогала панночке-ведьме бабусю отваром напоить, а вы, панычи, небось, пить хочете? Як, вгадала так вгадала? А ось вам молочка! – И рассиявшаяся от собственной догадливости, как красное солнышко, тетка подняла на вытянутых руках… фарфоровую сине-голубую ночную вазу с золотым вензелем – тем же самым, что красовался над воротами их с отцом новой усадьбы. До краев наполненную молоком.

Молчание накрыло собравшуюся у плетня компанию – кажется, даже автоматоны притихли.

– Мисочка гарненька, самая панская, да молочко солоденьке – с утра доила! Не побрезгуйте! – Тетка поднялась на носочки, пытаясь всучить ночной горшок прямиком Мите в руки.

– Я… пожалуй, все же… побрезгую, – шарахнулся Митя.

– Сперва держите народ в невежестве, а потом брезгуете! – вдруг зло процедил Ингвар и повернулся к тетке: – Оксана! Сколько еще объяснять: ведьм не бы-ва-ет! Это всего лишь Ammenmӓrchen… бабушкины сказки! Вашей бабушке они не помогут! Вы взрослая, разумная женщина: вызвали бы целителя! Одно наложение рук – и бабушка здорова, а вы вместо этого позволяете каким-то шарлатанкам… обманщицам… заваривать сорняки!

– Ничого не сорняки, гарни травки: на заре собраны, на росах стояны. На тех травках бабуня третий год живет, и ничего, слава Господу, Предкам да панночке-ведьме. А на целителя звидки ж у нас гроши, панычу Ингвар? Целители – паны поважни, самой Живы-Матиньки внуки. Они инших панов пользуют, а не старых бабок по деревенским хатам.

– Брат говорил с вашими же, деревенскими земскими гласными, что готов способствовать созданию земской больничной палаты, чтоб уездный целитель наведывался раз в месяц! – Ингвар привстал на облучке паротелеги, впалые щеки вспыхнули горячечным румянцем. – А вы что: молчали да на Остапа Степановича косились?

– На кого ж им ще коситься, паныч Штольц? – вместе с перестуком подков в мягкой пыли и скрипом колес послышался насмешливый мужской голос. – Хиба на вас, такого молодого да образованного?

Митя смотрел, как улыбка сползает с лица бабы… и она складывается в поклоне настолько глубоком, что молоко из горшка плеснуло наземь:

– Выбачайте… Не хотела панам надокучать… Токмо допомогты… Бо жара ж… та нема никого на деревне… – сгибаясь в поклонах, будто в спине у нее пружина, баба бормотала и пятилась. Так, спиной вперед, взобралась обратно на крыльцо, поклонилась еще разок и метнулась в хату, с треском захлопнув дверь.

В круп Митиного автоматона уперлась понурой башкой лошаденка, запряженная в старенькие дрожки. В правящем лошаденкой мужике не было ничего ужасного, разве что странное. В том, что он именно мужицкого сословия, сомнений не оставалось: одни сапоги, от которых несло смазкой из прогорклого сала, чего стоили! Обтянутое шитой рубахой круглое пузцо свисало над ремнем штанов добротного касторового сукна. А вот физиономия под картузом была исполнена совершенно не мужичьей властности. Маленькие глазки, теряющиеся в складках щек, глядели проницательно и цепко.

– Що ж вы мне, паны ясные, деревенских пужаете? – весело спросил пришелец.

– Пока вы не появились, никто не боялся! – вдруг неприлично громко отчеканила Ада; глаза ее воинственно поблескивали из-под очков.

– И вам не хворать, панночка Шабельская! – ласково прищурился в ответ мужик. – Как шановный батюшка поживать изволит?

Митя поглядел на Аду осуждающе: на уловку та попалась сразу же. Позабыв, что сам мужик не поклонился юной дворянке, как ему по его мужицкому состоянию положено, она смутилась чуть не до слез:

– Спасибо, все хорошо. Здравствуйте, Остап Степанович…

Провинция, простота нравов…

– А езжайте-ка за мной, паны ясные! – все так же весело скомандовал мужичок и звучно щелкнул вожжами. Заморенная его кобылка вздрогнула и понуро поволокла дрожки вдоль улицы, и господа на автоматонах покорно последовали за ней.

Пожалуй, даже излишняя простота…

Отрываться от остальных Митя не стал, неспешно направив коня за паротелегой Ингвара. Дверь оставленной ими хаты приоткрылась, и на крыльцо выглянула курносая девочка лет двенадцати в крестьянской одежде и с блеклой лентой в косице мышиного цвета. С неприятной задумчивостью поглядела Мите вслед. Руки, словно затянутые в красные перчатки, она держала на отлете. Если бы кто удосужился присмотреться, то сразу понял бы, что никакие то не перчатки – руки девочки были покрыты свежей кровью. А обернись сам Митя – он бы девчонку узнал.

Но Митя не обернулся.

«Это, стало быть, и есть Остап Степанович, что оставил сторожа Юхима с дряхлым паропсом в имении. Которому наше появление не понравится», – думал он, не отрывая взгляда от мужика. Местный претендент на имение восседал на дрожках с видом китайского божка в кумирне: улыбчивый, исполненный чувства собственной значимости, толстый. А вот лошадку его подкормить бы…

Деревенская улочка закончилась, и Митя едва не рванул рукоятки автоматона, настолько сильно его поразило увиденное. Речушка, сдается, та самая, которую они с отцом форсировали вброд, добираясь до имения, здесь разливалась настолько широко, что по ней уже сновали длинные, похожие на селедки грузовые баржи. Одна такая стояла у деревянного причала, и артель мужиков грузила на нее кирпич – над баржей висело густое облако охряной пыли. Насколько хватало глаз, берег был заставлен штабелями товара – то под наскоро сколоченными навесами, то просто прикрытыми рогожами. Навряд ли в таких условиях хранили какую-нибудь… брюкву. Или что здесь выращивают.

Дрожки переехали колею, накатанную колесами паротелег. Не одной, многих.

«Теперь я знаю, куда ехали те телеги. – Митя поглядел на жирный складчатый затылок Остапа Степановича почти с умилением. – Узнать бы еще откуда. И почему их следы запутаны. И кто их запутал. Хотя… А зачем мне? С папенькой посоперничать хочу? Еще недоставало!» Неожиданная мысль озадачила его настолько, что он даже перестал оглядывать окрестности. И впрямь, что за странный интерес – не все ли ему равно, какими делишками ворочает местный богатей? Даже если они как-то связаны с имением, пусть отец разбирается.

Грузчики при виде Остапа Степановича застыли как окаменевшие, а потом начали торопливо сгибаться в поклонах:

– Здравия желаем, хозяин…

– И вам поздорову, ребятушки. – Остап Степанович благостно кивал им с дрожек. – Работайте, работайте… Я по доброте своей останние гроши трачу, вам благодетельствую, так и вы мне уж помогите по-соседски.

– Рады стараться, хозяин… Благодетель! – «Ребятушки», среди которых Митя заметил немало седобородых, принялись кланяться чаще и ниже.

– От и старайтесь… – В голосе Остапа Степановича вдруг отдаленно, точно гром за горизонтом, громыхнула угроза.

Мужики стремительно кинулись по местам – и снова кирпичи полетели из рук в руки, укладываясь на баржу.

– Остапу Степановичу! – Наперерез дрожкам метнулся некто лохматый, ободранный, тяжко дышащий. – Хозяин!

«А вот и Юхим», – насмешливо подумал Митя.

– Ты чего тут? – строго поинтересовался Остап Степанович. – Чому не на месте?

– Так я ж… об том и справа! – отчаянно выпалил Юхим… и вдруг замер с открытым ртом, во все глаза уставившись на нависающую прямо над ним морду пароконя – и улыбающегося ему с седла Митю.

– Чего встал? Коней паровых не видел? Деррревня… – пророкотал Остап Степанович. – Ступай, ступай, не бачишь – паны до мэнэ в гости! – В голосе его отчетливо проскользнули горделивые нотки. – После расскажешь… А вы пожалуйте до мого дому, вельможне панство!

– Дык… поздно после будет, хозяин… – глядя вслед Мите, пробормотал сторож, но его уже никто не услышал.

Глава 18

В гостях у Бабайко

В распахнутых воротах – железных, точно в крепости, – было видно широкое подворье с могучим срубом над колодцем, а за ним – дом. Нет, не так. ДОМ! На цоколе из красного кирпича возвышался параллелепипед из толстых бревен. С одного боку сей геометрической фигуры торчала деревянная же башня, похожая разом и на древнее крепостное строение, и на печную трубу-переросток. Над первым этажом красовалась надпись: «Лавка Бабайки», на ведущую к полуподвальным дверям лесенку указывала грубо намалеванная стрелка с подписью: «Въ ходъ въ нисъ».

– Бабайко – это я! – явно для Мити пояснил толстяк. – Лавочник здешний… ну и по другим-прочим делам тож. Ежели надо чего, панычу, – токмо ко мне! – Губы его растянулись в улыбке, а глаза смотрели холодно, словно не предложение это было, а угроза. – Нам сюды! – Он потянул вожжи, разворачивая дрожки от лавки к жилой части дома. Из распахнутых дверей с молчаливыми поклонами выбегали люди – четверка молодых мужиков да пара баб в чистой, но изрядно поношенной тускло-серой одежде, кажущейся совсем нищенской после уже ставших привычными ярких рубах здешних селян. Из дверей настороженно выглянул и тут же спрятался мальчишка в рубашонке и без порток.

Один из мужиков опустился на четвереньки, Остап Степанович горделиво выпрямился… и ступил сапогом на покорно подставленную спину. Кто-то сдавленно ахнул. Кажется, Ада.

– Немедленно прекратите унижать, господин Бабайко! – Ингвар спрыгнул с облучка – судя по судорожно стиснутым кулакам, готовый кинуться врукопашную. Перепуганная Ада попыталась ухватить его за рубашку.

Глаза Бабайко затаенно сверкнули: похоже, гнев Ингвара доставлял ему искреннее удовольствие.

– То хиба я их унижаю? То они меня уважают! Разве ж зятья да сыны не повынни почитать отца своего и благодетеля, прям… как царя-батюшку! Бо все, що воны мают, – все от меня!

– Ни разу не видел, чтоб Его Императорское Величество становился на спину Его Императорскому Высочеству, – пробормотал Митя.

– Наверное, они это не при вас делали, – с нервным смешком откликнулась прежде молчаливая Зинаида.

Остап Степанович прищурился на Митю откровенно недобро, и… в нос вдруг ударила вонь. Знакомая омерзительная вонь сырой земли и гнили.

– Как вы можете… шутить! Ведь это же… мерзость! – дрожащим от негодования голосом выпалил Ингвар.

– А вы не слыхали, юноша, что каждый человек – хозяин в своем доме? – вмешался поручик. – Мне в вашем семейном быту тоже не все нравится. Например, как вы относитесь к Анне… Владимировне.

Голоса едва пробивались сквозь шум в ушах, перед глазами завертелись алые колеса… и Митя отчаянно попытался ухватиться за край седла, чувствуя, что падает.

– Петр… Родионович! Ингвар! Замолчите оба! Вы что, не видите? Мите плохо! – прозвенел испуганный женский голос.

– Э, а че-то з панычем? Нибы сомлел, чи шо?

– Держите его! Петр, Ингвар, не стойте, помогайте! Или дамам самим его тащить?

Словно издалека слышались разноголосые испуганные возгласы, и Митя почувствовал на плечах руки, помогающие ему выбраться из автоматона, потом он едва не свалился, но его поддержали и, кажется, куда-то повели. Митя попытался упереться – шли они прямиком навстречу вони, – однако слабое его сопротивление было мгновенно преодолено, и он шагнул, погружаясь в могильный смрад, точно в черную лужу.

– Автоматонов своих на дворе залышайте. У меня тут и веревочки малой не пропадет, не то шо паровички ваши, – чуть не над самым ухом тарахтел хозяин. – Тарас! Швыдче, ледаще! На, ось ключ от погреба… Квасу пущай принесут, молока, заедок каких… Да смотри у меня! Проверю, чтоб себе лишку не взяли. У меня, панычи, всё строго: всё под замком, каждая дверь в доме. Замки самолучшие, немецкие, специально мастера с города вызывал. Ввечеру кожную самолично запираю, а ключи на пояс, чтоб, значится, не лазали куды не положено. Ось давеча на три дни уезжал – припасов своим лоботрясам выдал, горницу им ихнюю отпертой оставил, шоб ночевать было где, а кухни, погреба, лавочку, усё – под замок! Токмо так может быть порядок.

– Давайте об этом после, Остап Степанович! – раздался плачущий голос Анны. – Надо его усадить.

– Сюды, пид вишню, тут попрохладнее будет…

Митю усадили на лавку, перед глазами появилось что-то бело-розовое, блестящее… наконец он понял, что это чашка с водой, и, вцепившись в нее обеими руками, с жадностью сделал глоток.

– Чегой-то вам поплохело, панычу? – Физиономия хозяина истекала сочувствием, хоть ту же чашку подставляй. – Може, сголоднилы? Курочку резать прикажете?

– Есть мы у вас не будем! – немедленно заявил Ингвар, словно уже умирал с голоду, но горделиво отказывался принять от Бабайко и крошки хлеба. Ну и куска курицы. – Господину петербургскому щеголю не в первый раз дурно.

«Ах ты ж…» – Митя отставил чашку. Слабости своей этому наглому плебею он больше не покажет!

– За себя говорите, молодой господин Штольц! – Поручик основательно уселся за столик под вишней и потянул к себе жбан с квасом. – Я не собираюсь обижать любезного хозяина отказом.

– Ингвар, вы ведете себя отвратительно! – возмутилась Анна Владимировна. – Надо было подумать, что Митя с дороги, и эта неустроенность их имения… Господин Бабайко, Митя – сын Аркадия Валерьяновича Меркулова, нового хозяина заброшенного имения.

– Я веду себя отвратительно? Какая подлость… – начал было Ингвар, но его голос потонул в вопле хозяина дома:

– Че-е-его? – во всю глотку рявкнул Бабайко, и его физиономия опять нависла над Митей, только сейчас она вовсе не была сочувствующей. – Это как это? Мне то имение в губернской управе твердо было обещано… Не могли его никому, окромя меня, продать!

– Не все в губернской управе решается, Остап Степанович. – В голосе Ады звучало острое злорадство. – Митиному батюшке имение государь подарил. За заслуги на полицейском поприще.

– Полиц… – начал Остап Степанович и с размаху хлопнулся на скамейку по другую сторону деревянного стола под зреющими вишнями. – Новые хозяева, выходит… Полицейские, выходит… – Его глаза забегали туда-сюда, как у крысы, выглядывающей, в какую нору нырнуть. Похоже, сейчас он сообразил, и зачем тут был Юхим, и какую весть сторож так спешил ему передать.

– Полицейский – только батюшка, – невинно уточнил Митя, с интересом разглядывая поданную ему чашку: на бело-голубом боку золотом красовался уже знакомый вензель старых хозяев их нынешнего поместья. Смотреть на ошеломленного лавочника было так забавно, что даже дурнота отпустила, да и вонь хотя и не исчезла вовсе, но словно бы отползла – и затаилась, как бешеная, но хитрая псина, готовая в любой момент вцепиться в горло неосторожному прохожему.

– Надо ж, всего на три дня по делам отъехал… а тут такие новости, – бормотал Остап Степанович и, вдруг сообразив, почему Митя с таким интересом изучает чашку, выдернул жбан из рук поручика, так что квас выплеснулся тому на мундир. Дрожащими руками налил в другую кружку – толстостенную, расписанную грубыми цветочными узорами. – Кваску, паныч, не угодно ли?

– Благодарю… Воды достаточно. – Митя аккуратно увел предательскую чашку в сторону от жадно протянутых рук хозяина.

– Вода у меня особенная, колодец копать анженера с городу выкликали – с самой страшенной глубины воду поднял, ни у кого такого нет, – продолжал бормотать Остап Степанович, норовя вновь дотянуться до чашки. Митя словно невзначай переставил ту на другую сторону – пальцы Бабайко схватили воздух. – Надоть вам одразу было до меня ехать, а не по деревне вештаться: сынка-от нового полицмейстера ублажить – самое милое дело!

Ингвар одарил Митю таким презрительно-негодующим взглядом, будто тот сам требовал от Бабайко «ублажения». Петр неожиданно скривился тоже, но, кажется, в его гримасе было больше зависти.

– Мой отец не полицмейстер, – процедил Митя, от злости даже замешкавшись убрать чашку от рук Бабайко. – Он начальник нового губернского департамента полиции! В прямом подчинении министру внутренних дел!

– Ты дывы, яка цаца! – Обрадованный лавочник прижал чашку к груди как родную. – От и правильно, полиция – первейшее дело, покы мужик у нас вовсе не изнахалился, как у немцев ал и шведов каких!

– Чем вас не устраивают немцы? – немедля бросился в бой Ингвар.

– А тем, что у них простой мужик – а мнит об себе, нибы он така ж сама людына, як и пан або купец какой! – отрезал хозяин дома.

Поручик одобрительно хмыкнул и многозначительно покосился на Ингвара.

– Ось вы изволили буваты по заграницам, панычу?

Митя помрачнел: прошлогодней поездки с отцом в Германию он бы тому и сейчас не простил – если б с тех пор не накопилось новых обид. Все его тогдашние мечты о знакомствах с кровными потомками Локи, Хеймдаля и Фрейи в берлинских светских салонах (может, даже с любимым потомком Одина – самим кайзером Вильгельмом!) обернулись отцовскими беседами с воняющими пивом начальниками участков, полицейскими и многочасовыми бдениями над картотеками преступников. А на встречу с кайзером отец пошел сам! Сказал: детям там нечего делать!

– Не бывали? Ничого, побываете ще, какие ваши годы! – Лавочник снисходительно покивал Мите. – Я вот кажинный год езжу по свинскому делу… Насчет щетины свиной. И шо там робыться – це ж страх! Кожинный праздник одевают спинжаки… нибы и не мужики, а паны якись! Секиры эти свои… ну нибы-то топоры, от як у Свенельда Карловича, за спиной подвяжут, мадаму под ручку – и ну по трактирам бузить! Своими глазами бачил, як один такой на стол взобрался и давай хаять: и правительство, и купцов, и кого попало! А другие ему орут да секирами в пол стукают – одобряют, значит! А полиция токмо смотрит и никакой управы на них не имеет: кажуть, що они того… вольные дружинники, ци, як их…

– Хирдманны, – глядя на лавочника исподлобья, процедил Ингвар.

– У нас-то за таковые дела в ухо мужику залепишь али пана урядника покличешь, щоб прописал неразумным на съезжей для успокоения… Так ведь знаходятся канальи, прям в глаза объявляют, что их-де бить нельзя, грамотные оне! И на то государя императора воля есть!

– Правильно говорят! Вот спросите Митю, он разбирается! Я и домочадцев ваших на уроки приглашаю. В торговом деле грамота нужна… чтоб хоть вывеску правильно написать, – явственно намекая на надпись у входа в лавку, ехидно предложила Ада.

– Благодарствую. Мне хватает, а домочадцам моим и вовсе без надобности – их дело волю мою сполнять. – Остап Степанович обидчиво поджал губы. – Я, ясная панночка, государям нашим не указчик, а токмо мужика бить треба. Ибо есть он быдло, а скотина, якщо небитая, так обленится да изнахалится, шо и власть предержащих почитать перестанет. Тому, якщо грамотных и впрямь бить нельзя, так звыняйте, учебу я вам тут учинять не дам.

– Вы лишаете деревенских образования, а потом они у вас… в ведьм верят! – порохом вспыхнул Ингвар. – Да и вообще… Вы деревне не хозяин!

– А хто ж я? – искренне удивился Остап Степанович. – Подати за всю деревню вношу, потим вже сам з мужичков збираю. Землю в аренду взять – у меня, подработать на пристани – тэж, товару в лавке в долг – знов до мэнэ. Хто ж хозяин, як не я? Зато порядок: ни волнениев, ни недоимок! А що до ведьм… так поди в них еще не поверь!

Глаза Ингвара полыхнули фанатичным огнем, он открыл было рот…

– В ваших словах немало разумного! – томно протянул Митя. – Я про битье… Вы ж и сами, если не ошибаюсь, крестьянского сословия?

– Думаете, меня-то не били, панычу? – вскинулся хозяин дома. – Я ведь из бывших крепостных Шабельских! К самой сестрице старого пана ще маленьким був в казачки взят, потим и в доверенные вышел. Багато чого об ее делах знал: а все едино, шо не по ней – под хлыст, на конюшню. И правильно! Оттого потом и сам в люди выбился и мужиков держу во как! – Он потряс сжатым кулаком. – А от свободы мужичью зло. При покойном-от государе дали свободу, так нет шоб кланяться и благодарить, бунтовать вздумали! Землю им подавай! Може, их ще булками сладкими кормить, покы они полежат трохи? А панночку-то мою, тетеньку батюшки вашего, Родиона Игнатьевича, значится… вбылы панночку! Як щас помьятаю: стоять они на крылечке высоком, и дедушка ваш с бабушкой, и батюшка с супружницей – уже и вы, Петр Родионович, в ту пору народились, да только матушка вас в доме с нянькой оставила… Ну и тетушка, та впереди всех, як положено. А под крыльцом мужичье – злые, с вилами, с дрекольем, оруть… А только она на них як глянет – они и притихли. Говорить зачала, стыдить… А тут – пиф-паф! Она с крыльца-то – брык! Мы подбежали, а она в пыли лежит, и дырочка черная, махонькая, точно меж бровями, да крови струйка! Як есть мертвая! Поверить невозможно!

«В ведьм верите, а что женщина с дыркой во лбу умерла – поверить не могли? А ведь Петр в конюшне как раз и говорил о „старой ведьме”, которая „эгоистично” попала под пулю», – подумал Митя.

– Двадцать лет як тетенька-от померла, вот и нет вашему семейству счастья! А все мужичья свобода. Давайте вчить их, панночка, може, они ще кого вбьют, – торжествующе заключил Остап Степанович и сложил руки на пузичке, всем видом показывая: что хотел – доказал, попробуй – оспорь!

«Всякие семьи видал, но чтоб покойная тетка… или как там Капочка с Липочкой говорили… бабочная тетушка… составляла всеобщее счастье? Разве что от нее ожидают богатого наследства? Но тогда для счастья живая тетушка не нужна, а вовсе даже наоборот», – снова подумал Митя.

– Благодарим за сочувствие в наших страданиях. – Зинаида произнесла это так, что Остап Степанович невольно вздрогнул и проехался задом по скамье, отодвигаясь от нее подальше. – Только покойную застрелили, а огнестрельного оружия ни у кого из крестьян не было.

– Було – не було, теперь не разберешь. Бунтовали? Виноваты! И правильно тогда зачинщиков-от повесили, – отворачиваясь, пробубнил хозяин дома. – Що це мы про давние дела-то заговорили… Угощайтесь, панычи! Все свое, домашнее…

– Я, пожалуй, оставлю вас ненадолго, – Митя решительно поднялся.

– Та звычайно ж… Ось там, за сиренью, бачите кущи? Будочка будет деревянная…

– Надеюсь, ее вы на ключ перед отъездом не заперли, – процедил Митя.

Мужиков и впрямь надо бить! По крайности, одного конкретного, позорящего его при дамах!

– Та не, панычу, як можна! – обиделся хозяин. – Просто запретил бездельникам моим даже носа туда совать – будет с них и выгребной ямы. А то все для гостей, для начальства держу: чистенькое, аккуратненькое, к примеру, ежели батюшка ваш изволит…

«Нагадить…» – мысленно закончил Митя и подумал, что и неплохо бы над лавочником это самое проделать, желательно в переносном значении, не в прямом. Не понравился Мите Бабайко, совсем не понравился. Ни порядки в доме не понравились, ни запах.

Он сдержанно кивнул и заторопился прочь.

Глава 19

Колыбельная призраков

Разросшиеся кусты сирени скрыли его, и, пригибаясь, чтоб не увидели, Митя торопливо кинулся во двор.

Проскочил за выстроившимися в ряд автоматонами и выбрался обратно к пристани.

Мужики продолжали все так же споро и молча таскать кирпичи на баржу. Никаких надсмотрщиков не видать, но работают – ни разговоров, ни привычных перекуров. Митя остановился рядом с парой грузчиков у стремительно уменьшающейся кирпичной кучи: седобородый, хоть и кряжистый дед помогал «грузиться» молодому парню.

– Эй, любезнейший… – звучало как-то неправильно, но Митя не знал, как еще обращаться к здешнему мужичью, не «сударь» же, право слово. – Привозят вам их откуда? – Он постучал по уменьшающейся куче кирпичей носком сапога.

«Любезнейший» отмолчался. Нелюбезно так.

– Батюшка мой… начальник губернского департамента полиции… интересуется для имения… – Мите было противно – всего лишь первая попытка что-то выяснить, и он уже прячется за отцовский чин.

– У хозяина спрошайте, панычу, – неохотно проворчал в ответ дедок. – Нам робыты треба.

– Щоб потим цилисеньку вечность не видробляты, – приседая под тяжестью, выдохнул молодой.

Старик влепил ему короткий подзатыльник, наскоро поклонился Мите и пошел прочь. Митя еще постоял немного, но мужики сбились в кучу у баржи, зыркали мрачно и явно не собирались подходить, пока он не уйдет. Митя вздохнул и свернул в проход меж штабелями товаров. Сзади тут же возобновилось шумное хаканье грузчиков и буханье кирпичей.

Меж штабелями было мрачно, как в глухом проулке, – медленно клонящееся к закату солнце не могло рассеять отбрасываемую ими тень. Окрики орудующих на причале грузчиков доносились точно издалека, не в силах пробиться сквозь стоялый воздух. Казалось, тут скопилась вся дневная жара. Митя передернул плечами – взмокшая от пота ткань липла к лопаткам. Вот так даже порадуешься, что на нем рубашка Лаппо-Данилевского, а его бесценные во всех смыслах сорочки от Калина остались на станции. Скользнувший в ладонь посеребренный нож тускло блеснул в полумраке, Митя аккуратно прошелся лезвием по укрывающим штабель рогожам. Тэк-с, кирпичи… И без клейма. Обычно кирпичные заводики на каждом кирпичике свое клеймо оттискивают: от инициалов владельца до гербов позаковыристей, чем у Кровной Знати. А тут… надо же, скромные. В следующем ряду оказались доски. В третьем из-под прорезанной рогожи выглянул бок плетеной корзины. Все же хорошо, что он не отказался от старой, еще из времен, когда отец был следователем по стервозным делам, привычки нож против нечисти таскать. Обычным так не прорежешь. Главное только ни за что, ни при каких обстоятельствах не применять его собственно против нечисти…

Откуда-то сверху донеслись скрипучие звуки, похожие то ли на воронье карканье, то ли на скрежет напильником по брюху автоматона. Митя на краткий миг замер, оторвался от дырки, сквозь которую разглядывал стеклянные бутыли в плетеных корзинах, и медленно поднял голову.

На штабеле сидела рыжая мара. Ее скрюченный силуэт черным пятном вырисовывался на фоне краснеющего закатного неба. Отчетливо видно было только мертвенно-бледное лицо с черными провалами глаз и угольно-черными губами. Рыжие патлы свисали прямо над Митей: протяни руку – и дотронешься. Мара снова то ли каркнула, то ли захихикала… и переулок накрыло вонью. Той самой, что Митя чуял перед появлением нави на полустанке… и в доме сельского богатея Остапа Степановича.

«Обложили…» – безнадежно подумал Митя, стискивая нож и заставляя себя повернуться медленно и плавно, хотя заполонивший тело вязкий ужас, казалось, истошно вопил: «Беги!» Нет уж, видал он тех, кто бежал. От некоторых и костей не оставалось, а если оставались, так сплошь погрызенные.

Над штабелями буйствовало кроваво-алое небо, а «проулок» меж ними заливал призрачный свет, похожий на лунную дорожку на воде, перетертую до состояния мельчайшей серебряной пыли. Пыль плавными водоворотами кружила рядом с двумя хрупкими детскими фигурками, ластилась к босым ногам, облизывала подолы длинных белых рубах. Тесно прижавшись плечом к плечу и даже упираясь друг в друга склоненными набок головами, мальчик и девочка лет десяти, не больше, стояли у самого входа в «проулок». Их бледные пятки касались границы густой тени, точно отрезавшей пространство меж штабелями от всего остального мира.

– Баю-баюшки-баю… – казалось, прямо над ухом прошелестели тихие детские голоса.

Митя попятился – колышущиеся, как водоросли под водой, ленты серебристого света потянулись за ним, с ласковой вкрадчивостью касаясь плеч, груди, рук…

– Не ходи в нашем краю…

Тело налилось теплой тяжестью, веки неумолимо смыкались…

«Конечно, после сна на рояле… да и денек суматошный…» – мысли текли вялые, сонные…

Окутанные серебром фигурки словно придвинулись, стали отчетливей. Митя попытался шевельнуть рукой…

Щупальца серебристого света метнулись к нему, закружили, оплели плечи, приникли к груди, к шее, к лицу… Митя пошатнулся, чувствуя непреодолимое желание опуститься на землю, свернуться калачиком и уснуть, обязательно подмостив под голову руку с серебряным ножом… обязательно…

«Опять я попался… Мара, дрянь… Нарочно…»

– Придет страшный мертвячок… Схватит Митю за бочок…

Родич князей Белозерских, спящий меж штабелями, как побродяжка… Фу! Обсмеют! Митя судорожно распахнул глаза.

Светящиеся лунным серебром детские лица с плотно закрытыми… и зашитыми тонкой серебряной нитью веками были совсем рядом, близко-близко. Не размыкая соприкасающихся висок к виску голов, детишки надвигались на него. Вокруг вспыхнул белый свет, и словно ледяная сосулька вошла Мите в грудь. Сердце затрепыхалось, заходясь запредельной, невыносимой болью… и встало.

Зато рука с ножом судорожно дернулась вверх, нацеливаясь призрачному мальчишке в подреберье.

– А ну, пошли вон отсюда! – вдруг яростно и звонко выкрикнул девчоночий голос.

Колени у Мити подломились, и он рухнул, упираясь руками в землю и коротко, по-собачьи дыша в такт неистово колотящемуся сердцу. Перед самым носом у него торчали маленькие, для детской ноги, поношенные сапожки и колыхался подол разрезной юбки. Уже знакомая по роще девчонка с мышастой косицей стояла, воинственно уперев руки в бока, меж ним и как-то растерянно мерцающей призрачной парочкой.

– Вон, я сказала! Вооон! – Девчонка бросилась прямиком на мерцающих детишек… и те как были, спинами вперед, понеслись прочь, точно их гнал ветер.

– Выкрутилссся… – Клыкастая морда рыжей мары вдруг возникла над Митиным плечом, едва не заставив того снова плюхнуться на землю. – Везсссучий… Хорошо… Пригодитссся…

Черные крылья хлестнули воздух – мара взмыла в закатное небо.

Детишки подернулись рябью, как отражение в воде… и пропали. Гнавшаяся за ними девчонка вылетела из «проулка» меж штабелями, оглянулась на оставшегося позади Митю… и со всех ног рванулась прочь.

Глава 20

Девочка-мышь

Маленькая девчоночья фигурка неслась мимо штабелей с товарами – полоскались на бегу полотнища разрезной юбки, пузырились рукава вышитой рубахи.

– Аааай!

Высунувшаяся меж штабелями рука цепко ухватила девчонку за короткую косицу, рывок – и ее утянуло в сумрак «проулка».

– А-ах! – Девчонка судорожно выдохнула, когда ее приложило спиной об кирпичный штабель.

– Здесь еще сквозные проходы есть, – нависая над ней, любезно сообщил Митя. – Очень удобно. – Дышал он по-прежнему часто и судорожно – при каждом вздохе в груди вспыхивала боль.

Девчонка молча рванулась. Зажатая у Мити в кулаке коса натянулась, швырнув пленницу обратно, прямо Мите в объятия. Кавалер оказался вовсе не галантным и снова приложил ее лопатками об кирпичи.

– Шо ж ты робышь, панычу? – простонала девчонка. – Я ж тэбэ врятувала!

Маленькая селяночка даже не подозревала, насколько она права. Ему и впрямь повезло – он и очередные навы просто разошлись. Хотя кто его знает, сумел бы он справиться одним ножом с этим… этими… кем бы они ни были.

«Ну, мара…» – с беспомощной злобой подумал он, понимая, что таскающейся за ним смертевестнице ничего сделать не сможет. Зато у него тут есть вполне живая крестьяночка, на которой можно отыграться. Митя предвкушающе поглядел на притиснутую к штабелю девчонку.

– Ты сама-то не навь? – вырвалось у него.

Косица у девчонки была мышастая, и сама – мышь мышью.

Лет тринадцати, а то вовсе двенадцати, тощенькая, остроносенькая, черты лица мелкие, ручонки-веточки… Митя вспомнил оставшуюся в поместье младшую Шабельскую, Алевтину: оказывается, толстые щеки – не самое страшное, толстушка выглядела получше, чем этот… скелетик.

– Що, паныч, спужался? – Кривая усмешка девчонку тоже не красила. – Теперь повсюды навы мерещиться почнут?

– Языкатая… – то ли одобрительно, то ли осуждающе протянул Митя. – Ну, рассказывай.

– Що розповидаты, панычу? – Глаза у девчонки тоже были тусклые, серые, в окружении белесых ресничек. Совершенно бесцветное создание, даже удивительно в здешнем краю ярких красок.

– Всё, – без колебаний ответил Митя.

– Ну той… Якщо всё… – Девчонка шмыгнула носом, покосилась на Митю испуганно и прошептала: – Каська тройню принесла.

– Какая еще… Каська? – растерялся Митя.

– Так кошка же! Один котеночек биленький та два сиреньких. Олене з хутора батько з ярмонки, з Катеринослава, намисто привез – таке гарне! А Миколку мамка выпорола, бо колы гусей пас, одного гусенка ястреб схопыв, а що Мыколка мог зробыты, ястреб як налетит… – Девчонка вдруг осеклась, глаза ее изумленно расширились, казалось, она просто не верит, что это происходит с ней.

– Это ты мне так всё рассказываешь? – с задушевной ласковостью поинтересовался Митя, плотнее сжимая пальцы на тонком детском горле.

– Что вы… що ты робышь? – прохрипела девчонка… и попыталась заехать ему коленкой между ног.

Митя едва успел отступить в сторону. Усмехнулся – бойкая какая! – хлестко шмякнул ладонью по выставленной коленке: не столько больно, сколько обидно.

– Шутка не удалась, побег – тоже. Может, хватит дурочку корчить? Что… тут… у вас… происходит? – спросил он, при каждом слове легонько стукая девчонкой об штабель. Для большей убедительности.

– Отпустите… меня… немедленно… – Девчонка снова рванулась, но уж такую-то малявку Митя точно мог удержать.

– Зачем бы мне это делать? – хмыкнул он, наматывая косицу на кулак, и пленница явственно растерялась – видно, и впрямь задумалась зачем. Чем быстрее поймет, что деваться ей некуда, тем лучше. – Здесь происходит нечто… крайне недоброе. – Хотелось выразиться покрепче, но светский человек не позволяет себя ругань всего лишь из-за риска для жизни. – Ты в этом замешана. Ты была утром в роще…

– Тебя рятувала, паныч, – пробурчала девчонка. – Тильке весь день и роблю, що рятую, – прям присесть нема колы!

– Да-а, с умруном ты лихо – бах, и нету! Ну и кто же ты такая? Байстрючка из Кровных? – Он поглядел на нее с сомнением. – У байстрюков Силы не бывает, только у чистокровных! – И вдруг содрогнулся от ужаса – был один-единственный случай, когда девчонка вроде бы из простых могла обладать Силой, недоступной и Кровным Князьям… Нет! Только не это! Хватит с него…

– Я не байстрючка! – возмутилась девчонка совершенно искренне. – И никакая не Кровная! Ведьма я…

Несколько мгновений Митя смотрел на нее, недоуменно хлопая глазами, а потом захохотал.

– Нет, это даже оригинальнее моих собственных фантазий! Не хочется повторять за занудой Ингваром, но, может, тебе, девка, на занятия к барышне Ариадне походить? – Он стряхнул с ресниц проступившие от смеха слезы. – Ведьм не бывает!

– Не бывает – и не бывает, – покладисто согласилась пленница. – От и пусти мэнэ, паныч, якщо мэнэ не бувае.

– Только как расскажешь все, что знаешь! Что тут у вас за нежить такая? Куда делся след у меня на горле – тоже ведь твоя работа, верно? Почему в вашей деревне нет собак?

– Ишь ты, приметливый! – проворчала она.

Митя хмыкнул: деревенская дурочка отметила его способности! Может, не так уж она и глупа… в-ведьма.

– Не заговаривай мне зубы! – ласково попросил он и в качестве напоминания снова стиснул пальцы на ее шее. Не барышня, чай, должна понимать, что нежничать с ней не будут.

– Тебе-то что до здешних дел, паныч?

– Меня два раза пыталась убить нечисть – а мне и дела нет?

Девчонка приоткрыла рот, точно собираясь заговорить и не решаясь, закрыла… открыла снова…

– Ми-итя! Боже мой, куда же он делся? – вдруг донесся из-за штабелей голос Анны Владимировны.

– Его автоматон тут… – откликнулся Петр.

– Тем хуже! Вдруг мальчику плохо? Ищите же его!

– Мальчику… – одними губами прошептала девчонка.

– Тихо! – Митин палец предостерегающе прижался к ее губам. Если сюда кто зайдет… зрелище увидит презанимательное. Батюшке донесут – и вряд ли тот станет слушать Митины объяснения. А выслушает – не поверит.

Митя с силой дернул эту… ведьму… за косу, заставив ее зашипеть от боли, и прошептал ей в ухо:

– Завтра после полудня придешь к поместью Шабельских – там и поговорим!

– А не приду? – зло сощурилась девчонка.

Митина рука метнулась к вороту ее сорочки…

– Ай! – Девчонка едва слышно вскрикнула, хватаясь за шею, которую вдруг обожгло болью.

В кулаке у Мити болтался крест на разорванном гайтане.

– Отдай!

Митя отдернул руку пальцы девчонки схватили воздух. Митя поднял добычу на вытянутой руке и удивленно хмыкнул. А занятный крестик…

– Придешь, отдам. Сама понимаешь, без него, коли нав тебя не загрызет… – Странный крест: не серебряный, как у всех, а, похоже… медный? Ну и какая от него защита? – Так мамка заругает, верно? – И он сунул добычу в карман.

Девчонка поглядела недобро… и наконец сдалась:

– В поместье не пойду. Ты уж сам, паныч, выезжай.

Митя неохотно кивнул:

– Как тебя зовут?

– Даринкою, – столь же неохотно процедила девчонка.

– Ая…

– А ты – паныч! – отрезала она и, лаской нырнув меж штабелями, растаяла в сумраке.

Рядом зазвучали тяжелые шаги, и на фоне прохода нарисовался черный мужской силуэт.

Глава 21

Крайне познавательная прогулка

– Тю! А вас там, паныч, усе шукают, я так вже думал: зовсим сплохело вам, десь в омбороке лежите, вроде как нежная панна. А вы, дывлюсь, бодренько так меж товаров шаритесь? И шо ж вам тут занадобилось? – со зловещей ласковостью, от которой у Мити отчетливо похолодела спина, поинтересовался Остап Степанович.

– Благодарю за заботу. Я прогулялся по берегу, немного отвлекся – и мне существенно полегчало, – ответил Митя, очень, изо всех сил надеясь, что на лице у него не отражается ничего, кроме брезгливой снисходительности светского человека, беседующего с мужиком. – Услугу вот хочу вам оказать, Остап Степанович!

– Это какую же? – насторожился тот.

– Нам именье в порядок приводить надо, а у вас тут, смотрю, производство кирпичное? – Он похлопал по штабелю. Едва слышное звяканье показало, что вот в этом штабеле вовсе не кирпичи. – Вы так любезно предложили: если что нужно – сразу к вам! – Митя старательно сохранял серьезное выражение лица – похоже, сейчас Бабайко многое бы дал, чтоб вернуть недавние слова обратно. – Вот я и подумал, что с отцом поговорю, и он…

– Сказать-то сказав, паныч, але ж… – бесцеремонно перебил богатей. – Не роблю я кирпичей! То дело большое, денежное: земля нужна, и глина своя, и печи, и людишки… Мы уж по-простому: тут купил, там продал… Щиро дякую за милость, та навищо ж батюшку вашего беспокоить? Он человек занятой, над всей губернией полицмейстер.

– Начальник губернского департамента полиции! – сквозь зубы процедил Митя.

Мужик безграмотный! Полицмейстеры перед отцом во фрунт тянуться и честь отдавать должны!

– Вот я и кажу! Як в должность-от войдет, куда уж имением заниматься? Жить-то вы, небось, на казенных квартирах, в Катеринославе станете… А имение, оно – у-у-у! – хлопот требует, хучь у кого з соседей спытайте.

– Думаю, отец наймет управляющего.

Подходить к деревенскому лавочнику не хотелось: в груди сжималось, в желудке стыл холодный ком, и какой-то первобытный страх подталкивал следом за девчонкой рвануть меж штабелями, протиснуться в узкий лаз, обдирая сюртук… и бежать, бежать! Только вот светское воспитание для того и дадено, чтоб, в отличие от простонародья, сдерживать звериные инстинкты. Митя неспешным шагом подошел к богатею и остановился напротив, поглядывая чуть свысока. Трости только не хватало, тростью бы сейчас еще так небрежно покачивать…

– Шо те управители, чистое разорение с них! Хто честной – тот глупой, а хто со смыслом – давно собственную выгоду уразумел и гребет с хозяйского кармана двумя руками. Был один знающий да честный на всю губернию – паныча Ингвара братец, Свенельд Карлович… Ото – да, ну а шо вы хочите – немчин! – В голосе богатея прозвучало неприязненное уважение.

– Пока что я хочу выйти отсюда. Вы позволите, милейший? – высокомерно поинтересовался Митя.

Остап Степанович смолк, исподлобья уставившись на Митю.

«А ведь он хочет меня ударить», – подумал Митя. Если навалится всей массой…

– Шо ж я могу дозволять сынку такого большого человека? Прощенья просим, что дорогу застим. Это не подумавши, – с насмешливым поклоном отступая в сторону, пробасил деревенский богатей.

Митя надменно кивнул и шагнул из-за штабелей наружу. Закатное солнце выкрасило окрестности в красное – дом под железной кровлей казался залитым кровью, а черные, без единого огонька окна глядели на Митю неотрывно и недобро.

– Так что насчет Свенельда Карловича? – небрежно поинтересовался он.

– Да ничего, – ответствовал Остап Степанович. От его присутствия за спиной словно сквозняк гулял по лопаткам. – Зараз у него свое имение, а второго такого управителя и не найдешь. А именьице-то ваше, не в обиду, вовсе разоренное, уж я-то знаю.

– Да-да… Вы его даже считали своим… как я понял из слов вашего сторожа в нашем имении.

– Тильки бережения ради… – процедил Остап Степанович, и было ясно, что если с сынком полицейского начальника ему приходится держаться приличий, то сторож Юхим ответит за все.

Пустяк, конечно, а все равно приятно.

– Я бы и зараз то имение прикупил… за денежку малую. Бо много давать там нема за що! Его до ладу привести – больше грошей треба, ниж оно стоит. А батюшке вашему и гроши… и от хлопот избавиться.

– Это вы к отцу обращайтесь! – останавливаясь у ворот подворья, отмахнулся Митя. Входить внутрь совершенно не хотелось. Если б не оставленный там автоматон… – Но сами понимаете, милейший, имение – подарок императора. Продавать подарок государя… да еще «за денежку малую»… Попросту неприлично! Не верноподданно. А с кирпичами… Нет так нет. В губернии наверняка найдутся разумные господа, – он с намеком поглядел на богатея, – которые помогут главе губернской полиции с обустройством.

– Так это ж завсегда… находятся…

Митя испытующе уставился на Остапа Степановича. Не может деревенский богатей смолчать, когда сынок петербургского начальника уж впрямую намекает… Предлагай же, ну!

Остап Степанович смотрел прямо и равнодушно, как на случайную помеху, – рявкнуть да отогнать невместно, надобно перетерпеть, и та скоро сама исчезнет.

– Митя! Ну где же вы были! Как вы могли нас так напугать! – закричали из-за ворот, и к ним со всех ног устремились дамы во главе с Анной. Следом, старательно не глядя друг на друга, шагали Петр и Ингвар.

– Пожалуй, пора ехать, – задумчиво разглядывая Остапа Степановича, сказал Митя.

– Нехай щастыть вам, паныч. – Тот коротко поклонился.

Митя кивнул и, не дожидаясь спутников, направился к своему автоматону Догнавшая его Анна Владимировна горячо заговорила, что-то выспрашивая, в чем-то упрекая…

– Благодарю, – вдруг обронил Митя.

Анна осеклась, глядя на него удивленно.

– За… что?

– За прогулку. Очень получилась… познавательная.

Он подтянулся, запрыгивая в седло. Еще какая познавательная: теперь он знает, что разгул нежити в окрестностях их нового имения не случаен. И знает, кто за этим стоит. Понять бы еще, что с этим знанием делать…

Автоматон выпустил из ноздрей струи пара и, полязгивая, направился прочь со двора. Затылоку Мити чесался – он не сомневался, что из темных, без единого огонька окон его провожают взглядами. Даже те, кому и смотреть-то нечем.

– Вот-с, юноша, картина нынешних нравов! – процедил у него за спиной младший Шабельский. – Нашего семейства бывший крепостной внуков хозяев своих на квас зазывает. Будто он нам ровня!

«Он вам не ровня, – равнодушно подумал Митя. – Он вам хозяин, такой же, как и деревенским. Потому что вы ему наверняка должны. Просто властью над вами он пока опасается пользоваться. Не рассудком – поротой спиной опасается».

– Зато он с большим вниманием относится к словам вашей сестры, – вслух заметил он.

– Ады, что ли? – удивился поручик. – Да ее он и вовсе не слушает! За блаженную держит, а она позволяет!

– Напрасно вы так думаете, – возразил Митя, кивая на надпись у входа в лавку.

Вместо давешнего: «Въ ходъ въ нисъ» – там теперь красовалось решительное: «Ходи нисомъ!»

Глава 22

Проклятие Шабельских

– Все семью нашу погубить хочешь?! – выпалил Родион Игнатьевич.

Гости отправились почивать, а в личных покоях Шабельских бушевала гроза. Глаза старшего Шабельского метали молнии, пухлые щеки, красные от гнева, мелко подрагивали, а ногами он топал так, что модные китайские болванчики на туалетном столике Полины Марковны трясли головами как в припадке. Сама Полина Марковна возлежала в глубоком кресле, и только сдавленные стоны раздавались из-под закрывающего ей лицо платка.

– Соседку! Замужнюю даму! Увезти! А если бы Свенельд Карлович дознался?

– Я и хотел, чтоб он дознался, – глухо проворчал поручик. – Истинным дворянам, значит, ничего, а какому-то немчику из простых – и имение, и Анну… Со мной-то получше будет!

– Кому: имению или Анне?

– Обоим! Ай! Батюшка! Что ж вы деретесь, как купчик какой!

– Я тебя выпорю, как в детстве, не погляжу, что офицер! Имение и впрямь отличное, да только на что тебе оно, когда Свенельд тебя зарубит?

Полина Марковна душераздирающе застонала.

– Да я б его сам саблей напластал! Ай! Не деритесь, батюшка!

– Напластал бы он! Ты его секиру в имении на стене видел? Он тебя с одного удара на две половинки поделит, и все! О сестрах ты подумал? Позор какой, родной брат чужую жену увез!

Полина Марковна застонала снова.

– Он о нас вовсе не думает, батюшка! – наябедничала Лидия, вторая в «детской» шеренге Шабельских.

– А ты молчи! Дура! – рявкнул на нее отец. – Петербуржец от тебя в деревню улепетнул, только пар автоматонный клубился!

– Это все Зина и Ада! – Лидия с ненавистью покосилась на сестер. – Если бы не они…

– Если б не мы, Петя бы избил Ингвара, а потом Свенельд Карлович взялся за свою секиру, – рассудительно начала Зина.

– Не твое дело! – заорал Петр.

– Вот именно! – неожиданно поддержал его отец. – Барышни из хороших семейств не должны участвовать в скандалах.

– И на автоматонах скакать! – выглядывая из-под платка, вставила Полина Марковна и тут же жалобно застонала снова. Хлопотавшая над ней Одарка принялась смачивать платок в тазике – в комнате остро запахло яблочным уксусом.

– Теперь мы петербуржцу еще и обязаны за его выдумку с гонками! – всплеснул короткими ручками Шабельский. – Вместо того чтоб он и отец его были нам обязаны за гостеприимство! Даже когда Капочка с Липочкой губернатору к фалдам фрака хвост прицепили, и то такого позора не было!

– Нас сегодня даже не ругали! – Капочка поглядела на Липочку.

– А это – почти похвалили! – кивнула сестра.

– Мы запомним…

– На следующий раз…

– Молчать! – рявкнул Шабельский и обвел налитым кровью взглядом выстроившихся перед ним детей.

– Мамочка… папочка… – вдруг жалобно-жалобно пролепетала толстушка Алевтина. – А можно мне Одарка молочка даст… с булочкой… а то я с ужина так проголодалась!

– Оууу! – взвыл Шабельский, утыкаясь лицом в пухлые ладони. – И это когда у нас появился шанс вернуть былое положение в обществе! Убирайтесь вон! Все! Это не дети! Это… проклятье!

Младшие Шабельские повернулись и цепочкой во главе с Петром направились вон из комнаты.

– Проклятье – вовсе не мы, – проскальзывая в дверь, пробурчала Лидия.

– Во-о-он! – заорал отец, и пущенная его рукой миска разлетелась вдребезги у ног замешкавшейся Алевтины, обдав дочерей брызгами уксуса.

– Родион Игнатьевич… – умирающим голосом пролепетала Полина Марковна. – А может… Лидочке не к Мите приглядеться, все же он ее на два года моложе, а к батюшке его? Мало ли женятся на молоденьких? Старший Меркулов в чинах, а будет в еще больших…

– Вот в кого дочери ваши такие дуры?! В вас, разлюбезная Полина Марковна! Господин Меркулов в чинах, а сынок его и от матери своей, княжны Белозерской, кой-какое имущество унаследовал, и Кровное Родство имеет. Если старший на Лидии женится, мы никого из девчонок за Митю уже не выдадим. По церковным заветам не положено на родне жениться!

– Какой вы грубый, Родион Игнатьевич! – По щекам Полины Марковны побежали слезы. – Да мы их и вовсе так-то не выдадим, ежели перебирать будем. – Она зарыдала.

– Полюшка, прости! – Шабельский опустился перед женой на колени, зарываясь лицом в ее юбки. – Прости меня… за все! То ли я тебе обещал! Так ли мы должны были жить… По заграницам ездить, лето в Крыму, зимний сезон – в Петербурге… а не круглый год в имении детей рожать. Всё проклятье наше! Предки, чтоб их… Тетушка… Ты погоди, все еще наладится, Полюшка… Лидию замуж отдадим… а хоть и за старшего Меркулова… Глядишь, генералом станет…

– За кого это вы тут замуж отдавать собрались… без меня? – раздался от дверей тягучий свистящий шепот.

Родион Игнатьевич вскинул голову и со смесью злобы, страха и жалости поглядел в глаза проклятью рода Шабельских.

Глава 23

Мертвецкое поле

Поле Митя узнал, хотя яркие сорняки, покрывавшие его взлохмаченным пестрым ковром, теперь исчезли, открывая высохшую землю, изрезанную щелями и оврагами, как пятка босоногой крестьянки – трещинами. Вырубленные напрочь рощицы торчали обугленными пеньками, будто гнилые зубы в старушечьем рту.

До горизонта землю покрывали трупы. Аккуратные, в саванах, они лежали стройными рядами – точно это было гигантское кладбище, а они просто поднялись из земли, оставив где-то в глубине свои домовины. Старики и старухи, мужчины и женщины, девушки в засохших веночках на бледных лбах и маленькие дети, так похожие на спящих.

Митя брел меж ними, то и дело спотыкаясь о торчащие из-под саванов голые ноги, – туда, где далеко-далеко над полем мертвых тел каркали вороны. Дойти и согнать, дойти и согнать, и Митя шел, шел, шел… Нахохлившиеся крылатые силуэты становились все ближе, ближе – они перебирались от тела к телу, и не обычной птичьей прискочкой, а неуклюже переваливаясь и то и дело припадая к земле. Скрюченная когтистая лапа вцепилась в живот косматой старухи со скрещенными на груди руками, рванула… Труп лопнул, выбросив к небу брызги отвратительной черной слизи.

– Кыш! Кыш! – не узнавая собственного голоса, таким слабым и писклявым он был, замахал руками Митя.

Крылатые твари замерли… и начали медленно поворачиваться к нарушившему их пиршество мальчишке. Митя увидел чудовищно худые, точно обтянутые кожей черепа, женские лица над горбатыми от черных крыльев плечами. На трупах, по-вороньи нахохлившись, сидели мары – глубоко запавшие глаза зловеще горели из-под спутанных черных косм, а рты были перемазаны запекшейся кровью.

Все так же неуклюже переваливаясь, мары двинулись к нему – перья обвисших крыльев волоклись по устилавшим землю телам.

– Кыш! – пробормотал Митя, невольно пятясь.

– Хочешшшь, чтоб мы ушшшли? – проскрипело у него над ухом.

Рыжая мара стояла у него за спиной и небрежно, как плохо воспитанная девчонка – курицу, глодала человеческую руку.

Митя с воплем отшатнулся, споткнулся, плюхнулся на зад, попытался отползти…

– Точшшшно хочешшшь? – впиваясь кривыми желтыми клыками в бледную плоть, прочавкала рыжая мара.

Ледяные и гибкие, как змеи, руки обвили его шею, перед ним возникло блекло светящееся девчоночье личико с закрытыми глазами. Пухлые губки были измазаны темным, как у сластены, забравшейся в буфет с вареньем. Выпятив губы капризным бутончиком, девчонка потянулась к Митиной щеке…

Митя отчаянно рванулся, пытаясь расцепить оплетающие его шею детские пальчики, вскочил… Девочка повисла на его шее, уткнувшись ему в грудь, и тут же чудовищный холод стиснул сердце. Митя попытался закричать, но легкие как изморозью прихватило, из горла вырвалось лишь сдавленное бульканье. Что-то врезалось в него со спины… Митя с трудом повернул голову и увидел запрокинутое мальчишечье лицо. Глаза мальчика тоже были закрыты, а руки обхватывали Митю за талию – точно как он сам в детстве напрыгивал и вцеплялся в вернувшегося со службы отца. Только вот от этих стиснутых детских рук полз нестерпимый холод. Внутренности зашлись лютой болью…

– Убей… – Рыжая мара снова стояла у него за спиной, он чувствовал исходящий от нее запах ладана, заглушающий сладковатый аромат гнили. – Мертвое… убей…

– Нет… – едва шевеля губами, прохрипел Митя – из его рта вырвалось облачко ледяного пара. – Мне… нельзя… Я не хочу того… что будет… потом… Не хочу!

– Ничего потом не будет, – неожиданно ясным, без обычных сипов и хрипов голосом сказала рыжая мара. – Убей не-живое… или умри сам. – Черные крылья хлестнули воздух, и она взвилась в только что пронзительно-синее, а теперь черное, мерцающее звездами небо.

Покрывающие поле мертвецы начали подниматься, один за другим. Лежащий рядом труп резко сел – Гришка, сын путейца с поезда, пристально уставился на Митю пустыми провалами глаз. И его скрюченные пальцы впились Мите в плечо, пробивая его до кости…

– Митяяяяя! – гулким мужским басом взревел он, открывая полную загнутых желтых клыков пасть. – Митяяяя!

Митя рванул посеребренный нож из-за перевязи на запястье… но его там не оказалось. Земля разверзлась, и он полетел вниз, вниз, вниз…

– Что ты творишь, Митя!

Паркетная доска перед носом у Мити отчетливо подмигнула ему круглым глазом выпавшего сучка и снова застыла. Митя еще какое-то время поизучал ее, потом с трудом приподнялся на локтях… и замер, глядя на начищенные сапоги, остановившиеся в шаге от его лица.

– Сперва натворил, теперь в ногах валяешься? – с мрачной иронией поинтересовались над головой.

Глава 24

Утречко недоброе

Митя оттолкнулся от пола и наконец сел, привалившись к кровати со сбитой периной. Занавески трепетали на распахнутом окне, и утренний ветерок зябким холодком пробегал по голым плечам.

– Кошмар… приснился… – стягивая с кровати лоскутное одеяло и накидывая его себе на плечи, простучал зубами Митя.

– Пучок розог? – раздраженно начал отец и отпрянул в сторону, с удивлением глядя на сына, который вдруг вскочил и кинулся к оставленному прислугой подносу с завтраком.

Митя обхватил фарфоровый чайник с кипятком и чуть не застонал от блаженной боли в оледеневших ладонях. Едва сдерживаясь, чтобы не пить прямиком из носика, подрагивающими руками принялся наливать кипяток в чашку. Когда горячий поток наконец обрушился в желудок, Митя на мгновение замер, а затем рассеянно пробормотал:

– За что розги?

– А… ты чаю к воде добавить не хочешь? – озадаченно спросил отец.

Митя только отрицательно мотнул головой, впиваясь зубами в пирожок с еще горячим вареньем внутри.

– Не думал, что когда-нибудь скажу это тебе, но… где твои манеры, Митя? – хмыкнул отец, глядя, как его светский сын рвет пирожок, точно дикий зверь добычу.

Митя замер с пирожком между зубами, растерянно поглядел на разоренный поднос, на чашку с пустым кипятком… Шумно сглотнул. Уши его вспыхнули красным, он выпрямился, отложил недоеденный пирожок на край блюдца и отточенным изящным жестом снова плеснул себе чаю.

– Прошу прощения… Так чем я вызвал ваше неудовольствие, батюшка… в шесть утра? – Митя покосился на фарфоровые часы с амурчиками на камине.

На лице отца промелькнуло облегчение – кажется, странное поведение сына изрядно его напугало – и раздражение разом. Теперь он жалел о потерянном мгновении искренности и злился на себя, что не смог это мгновение удержать, а оттого вдвойне злился на сына.

– Ты с вечера управился. Умчался невесть куда, вернулся затемно и даже не соизволил сообщить, куда ездил и зачем.

– Я не один был…

– Спутники твои бормочут невразумительное о гонках автоматонов, которые то ли удались, то ли нет… то ли и вовсе их не было.

– Не было. Разговоры вышли да перебранка младшего Шабельского и младшего Штольца. Так что мы просто покатались: Зина и Ада любезно показали мне окрестности. Ну и остальные тоже… увлекательно провели время.

И ни одного слова неправды! Просто игра словами и легкая недоговоренность.

– Мне казалось, тебе симпатична Лидия. Ты так явственно флиртовал с ней целый день… делая вид, что ее вовсе не существует, – явил глубочайшую, поистине сыскную проницательность отец.

– Лидия мне совершенно не симпатична, – холодно сообщил Митя. – Хотя флиртовал я, несомненно, с ней.

Как же иначе, если именно она первая здешняя красавица, а вовсе не Зинаида и тем паче не Ада?

– Через силу, выходит? – ухмыльнулся отец. – Боюсь, я никогда тебя не пойму.

Ох, кто бы говорил! Сам-то на маменьке вовсе не от большой любви женился!

– Но все же, куда и зачем вы ездили? И что Анна Владимировна говорила о твоем недомогании? – Сердитое выражение лица показывало, что ни в какое недомогание отец не верит.

Митя гордо вздернул подбородок. Вот сейчас он и впрямь чувствовал, как тени байронических героев, гонимых и непонятых, реют за его плечами.

– Мы просто прогуливались! – с нажимом повторил он. Он охранит честь госпожи Штольц и никому не откроет тайну мятущейся женской души. Хоть и дура она, эта самая госпожа. – Побывали в деревне, у местного богатея… Остапа Степановича.

– Это который того сторожа в наше имение… – понимающе протянул отец.

– Шабельские ему должны. Не знаю сколько, но, похоже, изрядно.

– Не наше дело, – фальшиво нахмурился отец и уже гораздо искреннее добавил: – Ты не можешь точно знать.

«Ох, ну конечно, после стольких лет в петербургских гостиных я слеп, глух и глуп», – скривился Митя.

– А еще у него в доме воняет, – добавил Митя. – И он даже не попытался дать тебе через меня взятку.

– Митя? – Отец уставился на сына в священном ужасе. – Тебе что… предлагали взятку?

У Мити впервые получилось приподнять одну бровь! Левую! Сколько тренировался – ни разу не выходило, а тут сама вверх поползла, и пальцем подпирать не пришлось!

– Неоднократно.

Отец что, и впрямь не знал?

– И ты… брал? – замирающим голосом спросил отец.

Правая бровь догнала левую. Все берут. Дядюшки и кузены Белозерские, те, конечно же, нет. Они же… Белозерские! Кто б им осмелился взятку дать? А так… Большинство полицейских чиновников не видят беды в том, что пара-тройка светских аферистов вместо каторги уедут за границу… а состояние самого чиновника прибавится. Кроме отца, конечно же. Тот и великого князя не помиловал. Даже если бы Митя вдруг позабыл, что он тоже сын княжны Белозерской… смысл брать? Если отец все едино ничего делать не станет. Неужели отец этого не понимает?

– Нет, – холодно обронил Митя. – Но здешний Остап Степанович даже не предложил, – снова напомнил он.

– И слава Богу! – пробормотал отец, неясно, отвечая на первую фразу или на вторую.

Не понимает. Не слышит, не замечает – ни намеков, ни прямых предупреждений! И это в священном для отца сыскном деле, ради которого он будущность родного сына погубил! Сладкое ощущение себя мучеником за правду затопило Митю целиком, заставляя еще выше задрать подбородок и придать лицу выражение подавленной обиды и непоколебимой гордости.

– Если тебе надо в отхожее место, так иди скорей! – Отец раздраженно заглянул ему в лицо. – И одевайся! У тебя пять минут!

– Я не могу одеться за пять минут! – возмутился Митя.

– Ты не барышня, и едем мы не на императорский прием!

– А… куда мы едем? Я никуда не хочу!

В кармане у него лежал сорванный с той девчонки, Даринки, крестик. Она придет, не может не прийти. И все расскажет – куда денется: и о следах паротелег, и о жутких детишках в доме Остапа Степановича… и о самом господине Бабайко!

– Я лучше тут останусь…

– Исключено! – отрезал отец, и по его тону было ясно – ослушаться не удастся. – Будешь все время при мне. Мне вовсе не нужно, чтоб ты снова отправился неведомо куда!

Но он ведь как раз и собирался отправиться неведомо куда! Точнее, Даринке ведомо, она явится после полудня… а его нет!

– Мне здесь есть чем заняться!

– Чем же, сударь мой? Распускать павлиний хвост перед барышней, которая тебе даже не нравится? Нет уж, собирайся, и к конюшням! – Отец, тяжело ступая, направился вон из гостевых комнат.

– Да он издевается! – взвыл Митя, лупя позаимствованной у Лаппо-Данилевского рубашкой по кровати. Мало что за отцом тащиться придется – так еще в той же самой сорочке! Пропотевшей!

За пять минут он, конечно же, не управился: коли невозможно сменить жилет и шейный платок, надо хоть пробор вывести как по ниточке и вихры пригладить. Неплохо… если не присматриваться. А присматриваться будет кому, увы, увы… Неловко пошевеливая плечами – очень хотелось как-то поджаться, чтоб чистая кожа не касалась пропахшей потом ткани, – Митя сбежал вниз.

– Ось ваши перчаточки, паныч! – Одарка с размаху отвесила поясной поклон, так что низка бус громыхнула на весь помещичий дом. – Одягайте швыденько, щоб ручки не покоцать!

«Если отец в новый дом не наймет нормальную прислугу – удавлюсь!»

Митя вырвал перчатки у Одарки и ринулся вон.

Глава 25

Прощание с красавицей

Несмотря на ранний час, у конюшен обнаружилось все общество. Дамская компания, в утренних платьях, с небрежно заплетенными волосами, сбилась в плотную кучку, напоминая переполошенных куриц, настороженно наблюдающих за петухом – сонным и всклокоченным Родионом Игнатьевичем. Одна лишь Лидия, наряженная и причесанная с вовсе не утренней тщательностью, застыла в сторонке под руку с Алексеем Лаппо-Данилевским. Рядом верным пажом маячил Ингвар. Митя усмехнулся: безупречный наряд Лидии – не для Алексея и уж тем паче не для Ингвара, а для него, Мити. Недаром она так по сторонам глазками постреливает. Ждет ценителя.

Квадратная дыра в земле дохнула холодом, заскрипела лестница, и урядник со стражником выволокли из погреба завернутое в рогожу тело.

– И-и-и… взяли!

С гулким стуком почти сутки пролежавшее на льду тело упало в кузов паротелеги. Урядник со стражником нырнули обратно в погреб, не иначе как за вторым.

– Может, хоть позавтракаете как следует? – предложил старший Шабельский.

– Как же ультиматум вашей кухарки, что к ножам не притронется, пока на ее леднике трупы разом с тушами валяются? – ухмыльнулся отец.

– Все-то вы знаете, Аркадий Валерьянович! Ну да вам по должности положено… С дурой-бабой я уж разберусь, а вот вам стоит ли ехать? За целителем господин исправник послал: как очухается, так его сюда и привезут.

– Всенепременно-с! – блеснув безупречным пробором (Митя даже позавидовал.), кивнул исправник.

– Он что же – пьющий? – скривился отец.

– Ни боже мой! – замахал руками исправник. – Трезвенник полнейший, а только, изволите видеть, слабенький! Бывает, излечит кого, а потом с неделю без сил лежит. Хоть и Живич кровный, а того… как есть малокровный!

– Кто посильнее, те в городах, – вздохнул Родион Игнатьевич. – Чего им тут-то маяться: целыми дням по уезду колесить, не зная, когда домой вернешься.

– Вот и не будем лишний раз его утруждать, – кивнул отец. – Кровная сила Живичей для вскрытия не нужна, а я со станции еще и телеграммы нужные разошлю, и багаж заберем: там и вещи наши, и по следственной части я кой-чего прихватил, всё легче будет.

– Багаж ваш обещались с первой же оказией со станции доставить!

– Когда та оказия будет! А тут Свенельд Карлович любезно позволил воспользоваться их паротелегой.

– Хозяйство требует постоянного присмотра, – с германской обстоятельностью сообщил господин Штольц. – Проедем через наше поместье, я останусь, а Ингвар уж довезет.

– Вы посадите мальчика на паротелегу с трупами? – ахнула Полина Марковна.

– Я не мальчик. – Ингвар гордо направился к облучку паротелеги.

Ноги его заплелись, он взмахнул руками и свалился паротелеге под колеса, звонко приложившись лбом о бортик кузова. Поднявшиеся из погреба стражники со вторым трупом замерли, не зная, как обойти нежданно свалившееся поперек дороги тело.

– Главное, чтоб, кого грузить, не перепутали, – негромко сказал Алексей, а Лидия хихикнула.

– Ингвар! – вскричала Анна, бросаясь на помощь юноше. – Свенельд! Вы не видите, что мальчик боится, – любой бы испугался! Может, вы и от меня потребуете ехать? На паротелеге с репою я уж каталась… но с трупами?

– Но, Анна… – Свенельд Карлович растерялся. – Хозяйство уже сутки без присмотра. В нашем положении мы не можем позволить…

– О Предки! – Анна взялась тонкими пальцами за виски. – Я думала, что иронизирую, а вы и вправду!

– Я не боюсь! Брат, не слушай ее! – вопил Ингвар, отталкивая руки Анны.

– Паныч! А можно мы того-сь… трупик-от до кузова покладем? Тяжеленький! – взмолился урядник Гнат Гнатыч, которому Ингвар перегораживал дорогу.

– А вы, Дмитрий? Тоже едете… с трупами? Ужас какой! – Лидия зябко передернула плечами, наконец перестав делать вид, что Митю не замечает.

– Что? Ах, это вы… – Вот теперь можно сделать вид, что только сейчас заметил красавицу. – Конечно же, еду. Отец никак не может без меня обойтись.

И снова – чистейшая правда!

– Перенимаете семейное дело? – вальяжно помахивая тростью, спросил Алексей. – На рынок за карманниками охотиться батюшка вас тоже берет или это уж пройденный этап?

Митя внимательно поглядел на трость – ну оч-ч-чень уместную поутру на заднем дворе – и подавил ухмылку. Ждешь, что язвить начну? А вот не начну!

Он опустил голову… а когда поднял, лицо его было холодным и отстраненным. И только глаза оставались яростными, живыми и… страдающими:

– Я никому не позволяю разрушить то, к чему приложил столько усилий!

– Вы… о чем? – Алексей нервно сглотнул: заметил пугающее сходство Митиного лица сейчас с той каменной маской, что сковывает черты Кровных, когда в них говорит Кровь – и благоразумные люди молчат и прячутся, зная, что не следует стоять на пути Кровного Долга.

– Вот ему, – очень просто сказал Митя, кивая на заброшенный в кузов меньший сверток, – я по дороге сюда спас жизнь. И мне это дорого стоило. А кто-то его убил, и теперь я желаю знать, кто заставил меня тратить силы зря! – И уже словно бы для одного себя шепнул: – А ведь этот юноша мог стать мне другом.

Сердце неожиданно кольнуло острой болью – будто между ним и Гришей и впрямь могло быть нечто, кроме презрения светского человека к дурно одетому провинциалу. Глупости какие! Он встряхнул головой, отгоняя ненужные мысли.

– Митя! – Возглас Лидии был как вскрик раненой пташки, а стиснутые пальчики нервно подрагивали. – Вы… мне про это расскажете? Когда вернетесь… К чаю… Я… Мы будем очень ждать!

– Красавицы всегда обещают ждать уходящих: хоть вечность… хоть к чаю… – Митины губы скривила горькая улыбка. – А потом выбирают оставшихся дома. Не хотите с нами поехать, Алексей? Нет? Я почему-то так и думал… Честь имею!

Вот так, Алексей! Это вам не кончик трости под ноги несчастному неудачнику Ингвару совать – тут работа тонкая, не для провинциалов.

– Выдумщик! – презрительно процедил Алексей.

– Вы, Алексей, сами никого бы спасать не стали, вот и не верите, что другие могут, – вдруг раздался негромкий голос Зинаиды. – А мы с Адой вчера… – Зинаида замолкла и сдержанно закончила: – Нам Митя очень помог.

– Автоматоны прогуливать? – запальчиво вскинулся Алексей.

– Хоть бы и так! Вы даже в такой мелочи помочь не соизволите!

Митя молодцевато запрыгнул в седло пароконя и быстро искоса метнул взгляд на Лидию. Первая красавица уезда глядела ему вслед с глубокой задумчивостью и растерянно теребила кончик золотой косы.

Глава 26

Дорогою в степи

Ликование окатило Митю теплой волной. Все было не зря! И вчерашняя нелепая погоня, и спасение Ингвара из рук Петра Шабельского, все, все! Вот так и создаются репутации!

Похоже, пока он разбирался с соперником, взрослые споры тоже закончились. Анна Владимировна осталась в кружке дам: судя по сияющей физиономии Петра Шабельского и мрачной – господина Штольца, она не ехала вовсе.

– Садитесь со мной, Свенельд Карлович, – сочувственно предложил отец, протягивая руку Штольцу. – Ваш брат – юноша не только ответственный, но и весьма мужественный, я уверен, мы можем доверить ему наш непростой груз. А вы пока меня о здешних делах просветите.

Ингвар, подбодренный его словами, дернул рукоять, паротелега затарахтела и покатила прочь. Митя направил свой автоматон следом – если и впрямь есть возможность забрать багаж и не мучиться более с сорочками, поездка приобретала смысл. Осталось лишь решить: оглянуться на Лидию или не стоит?

– Анна привыкла к светскому образу жизни, – сквозь клацанье стальных подков донесся голос Штольца. Странный тон, будто тот сам себя пытался убедить, но сам себе не верил. – И часто… скучает. Я ей многократно предлагал вести бухгалтерские книги – тут и скуке конец!

Едущий следом Митя поглядел на германца с брезгливым интересом, словно на экспонат в Кунсткамере. Он и впрямь считает, что скуку молодой дамы могут развеять бухгалтерские книги?

– Ежели хозяйственные цифры ей неинтересны, – продолжал Свенельд Карлович, в голосе которого прозвучало искреннее непонимание, как может быть неинтересна бухгалтерия, – взялась бы, как Ада, мужиков учить. Здешний ужас – Остап Степанович Бабайко на нашей территории мешать не сможет, а мне весьма требуются хотя бы элементарные знания в работниках. Для начала мер веса и длины, а то они, изволите ли видеть, что расстояния, что зерно лаптем меряют! Да и простая гигиена не помешала бы, ибо лапоть тот – ношеный!

– Сурово вы… – Отец покосился на едущего рядом Митю, через плечо – на Свенельда Карловича и осторожно поинтересовался: – Этот Остап Степанович… чем он так ужасен?

– Противник не то что прогресса и культуры, а даже элементарного образования! – отрезал Свенельд Карлович. – Ему выгодно держать мужиков безграмотными: это помогает их обсчитывать. Такая омерзительная маленькая прибыль: даже записывая долги мужиков в свою бухгалтерскую книгу, он дает, допустим, три целковых, а пишет – три с полтиной!

– Та як що б мужичье цифирь знало, хиба дозволил бы Остап Степанович им в свои книги заглянуть! – простодушно вмешался подъехавший с другой стороны урядник Гнат Гнатыч. – Непорядок это!

– Ваш Остап Степанович регулярно занимается мошенничеством… а вы тому попустительствуете? – повернулся к нему отец.

– Виноват, ваше высокоблаародь! – каменея лицом и пуча глаза, немедленно вытянулся в седле урядник.

– Жалоб не поступало. – Конь господина исправника аккуратно вклинился между урядником и автоматоном отца. – Господин Бабайко – человек почтенный, податных недоимок или волнений в селении, где он проживает, не случается.

– У них зимой были смерти от голода. И это здесь, где палку в землю воткни – и с нее урожай будет! Посмотрю я, что вы запоете, Зиновий Федорович, когда в его деревне от нищеты как раз и взбунтуются, – вскинулся Свенельд Карлович. – Вы же их, небось, разом с жандармами усмирять и явитесь!

– Явимся, коли надо будет. И усмирим, чтоб неповадно. – Зиновий Федорович решительно тряхнул хлыстом. – За смерти голодные мы, сударь, ответственности не несем, а вот за волнения – очень даже.

– Я бы предпочел, чтобы мой департамент предотвращал пожар… а не являлся его тушить, – пробормотал отец.

– Так ваш-высокоблаародь! Сняли ж с полиции пожарные тушения? Неужто опять ввели? От лыхо! – искренне огорчился Гнат Гнатыч, а исправник только зыркнул на подчиненного да отъехал в сторонку.

Отец принужденно улыбнулся. Митя в очередной раз потешил себя праведным злорадством: да-да, батюшка, вот с этим урядником и с этим вот исправником вам работать. О бесподобном Остапе Степановиче упоминать не будем, ни к чему…

– Так о чем мы… – Отец продолжал недобро глядеть на новых своих подчиненных. – Ах да… Неужели вы так в имении безвылазно и сидите? Может, стоит вывезти Анну Владимировну хотя бы в Москву – ее тоска и развеется?

– Через два года, – четко уведомил Свенельд Карлович. – Имение в том неприглядном состоянии, в каком досталось Анне, требует еще двух лет совершенно неусыпного внимания. А после сможем позволить себе зимнюю образовательную поездку по Европе. У меня уже запланированы интереснейшие визиты в некоторые сельскохозяйственные институты, а также к производителям новейших автоматонов… Да и на результаты раскопок господина Шлимана в Берлинском музее было бы интересно взглянуть. Пусть даже некоторые достойные уважения исследователи утверждают, что нашел он вовсе не Трою.

– О, да вы любитель археологии, Свенельд Карлович! – вскричал отец.

Напряжения или настороженности в этом возгласе не было, но Митя прекрасно понял, что отец и напрягся, и насторожился. О местной археологии говорил инженер-путеец, который тоже сейчас ехал с ними – трупом в кузове паротелеги. Хотя археология – тема безобидная, не о взяточничестве же ему случайным попутчикам рассказывать?

– Вот разве что любитель, – покачал головой германец.

– Свенельд Карлович скромничать изволит! – проворчал прислушивающийся к разговору исправник. – Он у нас по археологическим делам первый человек! С одесским да питерским обществом в переписке состоит. На строительстве чугунки как захоронение какое вскроется – прямо к нему!

Чугунка… Совсем занятно становится.

– Не в железной дороге дело: в наших краях и при простом распахивании поля можно на древнее городище наткнуться. Нет ничего глупее, чем как некоторые помещики: выбросить находки в выгребную яму и пшеницу посадить, будто не было ничего. Начнем с ценностей сугубо материальных, – принялся загибать пальцы германец. – Коли сыщете время ко мне заехать, покажу вам золотые украшения из скифского кургана, что мы раскопали, когда распахивали заброшенные при Аннином покойном муже поля.

– Везет Свенельд Карловичу! – угрюмо восхитился исправник. – Золото прям из земли выкапывает.

– Думаю, дело в том, что Свенельд Карлович в этой земле копается, – улыбнулся отец, а Штольц смутился.

– Сами увидите, работа древняя, – пробормотал он. – Анна все порывалась в них на губернаторский бал явиться. Я, конечно же, не позволил…

– Тираните вы супругу! – ухмыльнулся Зиновий Федорович.

По лицу германца пробежала неприятная гримаса, но выдержке его можно было позавидовать – голос звучал по-прежнему ровно:

– Господа, а вы вполне сознаете, что именно может обнаружиться в сих раскопках?

– Мне уже говорили об опасности. – Отец скользнул глазами по подпрыгивающему в кузове телу путейца. – Вы и впрямь полагаете, что здесь можно обнаружить что-то вроде алтаря Макоши или Велесова камня?

– От той опасности нас церковная купель хранит да святой истинный крест, – важно вставил Зиновий Федорович. – А там и кровные Макошичи подоспеют, уж они-то знают, что со своим родовым имуществом делать.

– По мне, так лучше б тех камней да алтарей и вовсе не было, – пробурчал Гнат Гнатыч. – Глядишь, и нечисть вся с нежитью передохли б…

– Гнат Гнатыч, ты меня в гроб вогнать хочешь! – застонал исправник. – Крамола на Кровные Роды и… – Он жутким шепотом, перекрывающим даже стук и пыхтение автоматонов, закончил: —…на самого государя Даждьбожича! И от кого? От полицейского урядника!

– Виноват! – От покаянного рева урядника присели даже парокони.

– Так уже пробовали делать: от камней и алтарей да и от Кровных связей с Древними избавиться во имя веры святой, – даже не пытаясь воспитывать проштрафившегося Гната Гнатыча, тихо сказал отец. – И вы совершенно правы, урядник! Нечисти с нежитью там не просто поубавилось, а исчезла вовсе.

– Это где ж такое место райское? – спросил тот, робко косясь на начальство – неужто сам главный полицейский чин из Петербурга так же думает?

– Уж нигде. Избавились они от злобных Иных Тварей… и от незлобных тоже… и от внуков Афродиты, Ареса, Зевса… А те, кто остался, позабыли про Кровное свое Родство. Так что когда на земли Византийской империи пришли турки-османы, вера у византийцев была, а вот Кровной связи с землей не осталось. И они потеряли все: и землю, и себя, и… храмы Божьи. Вот потому князь Владимир Красно Солнышко, принимая веру в Господа нашего для себя и своего народа, повелел Сварога, Макошь, Перуна, Белеса и прочих Древних хоть и за богов не считать, но уважать и почитать, как Силы земли нашей, что проявляются в их Кровных потомках.

«Еще Владимир полагал, что лучше быть потомком Даждьбога-Солнца, нежели постельничим басилевса, в каковые византийцы без стеснения записывали всех государей крещенных ими народов. Да и от дружинников-перунычей отказываться вовсе не собирался», – про себя усмехнулся Митя.

– Ось воно як! – Гнат Гнатыч запустил пятерню под фуражку и принялся скрести в затылке так, что скрип, похоже, был слышен даже Ингвару на его паротелеге, – тот оглянулся. Или это мысли урядниковы скрипели?

– Беда в том, господа, что на этой земле были и другие Древние, – так тихо, что Мите даже пришлось податься вперед, чтоб его расслышать, сказал Штольц. – Здесь жили скифы, киммерийцы, а до них те, о ком и упоминаний в хрониках не осталось. За неимением тогда не только хроник, но и букв. Но боги-то свои у них наверняка были?

– Шо ж то за боги? – удивился урядник. – Как в пословице кажуть: «В лесу живут, пню кланяются»?

– Это еще ничего. С потомком людей и леших мне приходилось встречаться, – пробормотал отец.

– Где же?

– В министерской канцелярии. С ним даже легче, чем с остальными: сразу видно, что дуб дубом, даже немножко коры на щеках.

– Согласен с вами, пень – не самое страшное, – склонил голову Штольц. – Но археологические изыскания говорят нам, что у древнейших народов случались… весьма своеобычные божества. На здешних землях следует проводить постоянные планомерные раскопки, иначе Фригг[23] его знает, на что может наткнуться обычный крестьянин, копая погреб.

– Удалось вам меня напугать, Свенельд Карлович, – протянул отец. – Митя! Ты чего такой молчаливый? – неожиданно обернулся он к сыну.

– Разве меня когда-либо можно было упрекнуть в неуместной болтливости, батюшка? – как всегда светски огрызнулся Митя.

Мысли разбегались, как мыши из-под лап кота, и главная среди них: «Не слишком ли я молчалив?» Надо рассказать отцу… не намекать, упоминая о вони, а прямо рассказать, раз уж он такой непонятливый, про то, что прячется в доме Остапа Степановича… Который тоже что-то копал, колодец, кажется… И сдается, выкопал. После слов германца отец поверит… или, наоборот, решит, что Митя все выдумал? Именно после слов Штольца. И что тогда? Клясться, как ребенок, что не ел варенья из буфета? Не-ет, на такое унижение он не готов! Митя бросил злой взгляд на пристально глядящего на него отца. Мгновение они смотрели глаза в глаза…

– Прошу прощения, ваше высокоблагородие. – Голос исправника заставил вздрогнуть обоих. Тот придержал коня, заставляя и отца потянуть за рычаг автоматона. – Насчет жителей окрестных… не докладывал вам, заняты вы были… А только известие поступило – покража в одной из экономии… можно сказать, грабеж…

– И что же похитили?

– Так ульи с пасеки! Убытки изрядные. Скоро земли Свенельда Карловича начнутся, там вы вихрем помчите, глядишь – и станция. А я пока со стражниками в экономию – очень просили быть. Пчелы редкие, особых пород!

– Откуда же вы об том узнали? – приподнял брови отец.

«Все-таки одну бровь поднимать у него не выходит!» – порадовался своему превосходству Митя.

– Опять девчонка прибегла: из Николаевки или, как ее… Васильковки? – устало спросил отец.

– С Карнауховки, – почему-то смутился исправник.

– Езжайте конечно, Зиновий Федорович, – кивнул отец. – Урядника вот да пару стражников оставьте – и езжайте. Не одно ж дело уездной полиции расследовать. Только убедительно прошу! – остановил он обрадованно вскинувшегося исправника. – В следующий раз как к вам девчонка прибежит – протокол составляйте, с именем оной и местом жительства. Порядок такой. Я, как вещи свои со станции заберу, вам настольный полицейский справочник подарю. Он хоть и для низших чинов, а вам тоже сгодится.

– Как будет угодно вашему высокоблагородию.

Исправник, кажется, обиделся. Сухо отдал честь, свистнул – и небольшая группка всадников ринулась прочь.

– Что значит – на ваших землях вихрем помчим? У вас договоренность с кровными Стрибога-Ветра? – пошутил отец.

– Сейчас увидите! – засмеялся Штольц.

Глава 27

Битва автоматонов

Паротелега подпрыгнула на выбоине, перекосилась, провалившись задним колесом в яму, натужно фыркая и густо пыля, выбралась на дорожный горб и исчезла за ним, будто провалившись. Митя заметил, что урядник со стражниками принялись чуть отставать, явно пропуская их с отцом вперед и с ухмылками переглядываясь. Его пароконь поднялся на возвышение… и Митя рванул рычаг, заставляя автоматон замереть на месте.

Дальше была дорога. Нет, не так: дальше дорога БЫЛА! Вроде такой же проселок, что и раньше, но ровнехонький, напоминавший хорошо откатанное полотно, – ни единой ямы, выбоины или горба. По обочинам тянулись как по шнуру выверенные полосы зелени, а дальше простирались разноцветные поля, тоже больше смахивающие на картинки из гимназического учебника: квадраты и прямоугольники.

– Добро пожаловать в Анечкино имение! – улыбаясь, сказал Свенельд Карлович.

– Как вам это удается? – изумленно спросил отец.

Паротелега неслась вперед птицей, страшный груз в кузове больше не скакал, навевая пугающие мысли, а лишь чуть подрагивал. Автоматоны тоже ускорились, и, хотя пароконь мог пройти где угодно, ехать по ровному было не в пример приятнее.

– Повинность по поддержанию трактов у нас на крестьянах, – принялся пояснять германец. – А им какая нужда ровно делать? Самые большие ямы закидали – и достаточно, крестьянская телега пройдет. Это нам с нашими автоматонами, паротелегами и даже просто конными бричками требуется ровное полотно дороги. Я неоднократно выступал в земстве с предложением господам помещикам принять участие в мостовой повинности – для собственного же блага! Однако всегда имел лишь один ответ – дорого. Но хотя бы на своей территории я могу позволить себе не ломать дорогую машинерию из-за небрежно закопанной ямы.

Бух! Бух! Бух! Митя повернулся в седле так быстро, что чуть не вывалился. Вдоль пушистого, ярко-розового клеверного поля в густых клубах пара двигалась громадная стальная фигура, отдаленно напоминающая человеческую. То и дело она останавливалась, опуская заканчивающиеся ковшами «ручищи», – и тогда во все стороны летела земля.

– Паробот – паровой работник! – с гордостью сообщил Свенельд Карлович. – Боронят, сеют, дорогу закатывают… Ими же я и скифский курган раскапывал. Один мой, на нем работаю я или Ингвар, второй арендую у нашего механика, герра Лемке, разом с его услугами.

Только тут, хорошенько присмотревшись, Митя понял, что в проеме меж «плечами» железного чудища сидит человек.

– Я надеялся, что удастся обучить какого-нибудь любознательного юношу из местных…

– Шоб наши мужики на оту монстру полезли – та ни Боже мой! – покачал головой урядник.

– Желающие нашлись, но приучить их заботиться о пароботе не представляется возможным: они недоливают воду, забывают его включенным, а чистить и смазывать автоматон их можно заставить только под страхом смертной казни.

– Та шо ж сразу казнить, можно ж сперше по мордасам, – осуждающе начал Гнат Гнатыч.

– Я не бью своих работников «по мордасам», я их увольняю.

– От я и кажу – чого ж сразу казнить!

Митя их не слушал – у него аж в груди ныло! Паробот… Он должен забраться в эту штуку и закатать, или покопать, или как его… поборонить… Ну почему их пригласили Шабельские, у которых так много дочек… и всего один парокот! Остановись они у Штольцев, он бы нашел случай… Хотя, сядь он в паробот, Алексей непременно об этом узнает и начнет измываться, что Митя в крестьяне подался. Где этому провинциальному ничтожеству понять чистый восторг перед автоматоном! Но так и впрямь можно опозориться, и поди докажи потом, что ты светский человек, скажут: землю пахал… Но видеть паробот – и даже не попробовать?

Митя почувствовал, что его душа разрывается на части, и с ненавистью поглядел на катящего впереди Ингвара. Репутации никакой, делай что хочешь: хоть на паротелеге, хоть на пароботе. А еще за Лидией ухаживает… Не слишком ли много для германца из простого рода?

Ингвар, даже не догадывающийся, какой он счастливчик, все гнал паротелегу меж полями. А трупы в кузове опять стали подпрыгивать, хоть дорога и ровная.

Крикнуть Митя не успел – просто потому, что в этот раз сам себе не поверил. Солнце же светило! Утреннее солнце! Даже тени не было!

Длинный сверток в кузове вдруг сел. Как был, свертком в рогоже, похожим то ли на червя, то ли на серый гороховый стручок. И из этой вот неестественной, невозможной позиции прыгнул. Прямо из кузова. Взвился в воздух.

Ингвар, не замечая, продолжал гнать паротелегу вперед.

Картина отпечаталась в глазах Мити, как изображение с модной серебряной фотопластины. Утреннее небо, чистое, точно его ночью тщательно протерла заботливая прислуга. Едва поднявшееся над горизонтом солнце уже слепит. И сквозь полуприкрытые веки – темный сверток на фоне золота и голубизны.

Рогожа слетела, и восставший мертвяк рухнул на шею бегущей за паротелегой лошади. Раздался жуткий всасывающий звук – конь жалобно, протяжно заржал… и упал на подогнувшиеся передние ноги. Выброшенный из седла стражник кувыркнулся через конскую голову и с размаху грянулся оземь. Его конь судорожно взбрыкнул точеными ногами и затих.

Перемазанная кровью тварь оторвалась от конского горла… и Митя увидел их недавнего попутчика. Лицо инженера раздулось и казалось омерзительно глянцевым, как туго натянутый кожаный мяч. Синюшные пятна расползлись, покрывая лоб и щеки, в них совершенно утонули пустые темные провалы на месте глаз. Видна была только длинная узкая щель рта – черные, как у пса, губы растянулись, из по-стариковски пустых десен лезли треугольные клыки. С влажным чавканьем лопнули сапоги, выпуская кривые когти. Длинный раздвоенный язык по-змеиному ощупал воздух, и проклюнувшаяся в теле путейца тварь на четвереньках рванула к бесчувственному стражнику.

Истошно ржали живые кони. Каурый урядника взвился на дыбы, отчаянно молотя копытами воздух, а сам Гнат Гнатыч вцепился в узду, пытаясь удержаться в седле. Лошадь второго стражника просто мчалась прочь, унося седока.

Отец очнулся первым – посеребренный клинок вспорол воздух, целясь в обтянутую форменным сюртуком спину. Тварь изогнулась с неожиданным проворством – точно сложилась пополам с запредельной, невозможной для живого существа гибкостью костей. Нож воткнулся в землю. Когти твари вспахали дорогу глубокими бороздами, мертвяк развернулся – и кинулся на отца.

Рывок рычага – автоматон поднялся на дыбы, стальные копыта нацелились мертвяку в морду. Тварь прыгнула и повисла на ноге пароконя, с диким воем рванула зубами паровой шланг. Тенькнула лопнувшая пружина, раздался пронзительный свист… и струя кипящего пара ударила твари в морду. Стервец истошно завизжал и покатился кубарем. Обезножевший пароконь принялся заваливаться набок.

– Прыгай!

Отец со Свенельдом дружно сиганули из седла.

Пар мгновенно окутал автоматон.

– Вжжжх! – Черная тварь рассекла белое облако, перемахнула завалившийся автоматон и кинулась на людей.

– Банг! – Пустивший своего пароконя наперерез Митя сшиб мертвяка стальной грудью автоматона.

Тот покатился, вскочил…

– Ашшшш! – Половина лица мертвяка была сожжена паром, ошметки кожи висели лохмотьями, черная жижа капала на грудь, расплываясь по обшлагам форменного сюртука.

– Bruder[24]! – Ингвар отчаянно дергал рычаги, пытаясь развернуть паротелегу… А над плечом у него медленно поднималось раздутое лицо мертвеца. Мите даже показалось, что так страшно оживший Гриша ему подмигнул – жутко выпученный глаз закрылся и открылся, и когтистые лапы схватили Ингвара за шею.

– А-а-а! – Ингвара отдернуло от рычагов, ударило спиной об кузов и тут же выгнуло дугой – мертвяк навис над ним, щеря зубы.

Нож привычно скользнул Мите в руку. Он вскочил в седле… Оставшаяся без управления паротелега с грохотом пронеслась мимо, а брошенный нож гулко воткнулся в бортик кузова меж мертвяком и Ингваром. Мертвый Гриша повернулся и страшно зашипел.

– Арррр!

Вот теперь Митя поверил в дедовскую секиру на стене в поместье Штольцев. Яростный Свенельд на ходу запрыгнул в кузов, схватил мертвеца поперек туловища, рванул, оттаскивая от брата, – и, вскинув на вытянутых руках, с ревом швырнул под колеса. Паротелега врезалась в мертвяка, подпрыгнула на колесе, проехавшись ему поперек груди.

И бортом зацепила Митиного пароконя.

Автоматон шатнуло, так что Митя чуть не вылетел из седла, и за шею пароконя тут же ухватилась когтистая раздутая лапища. Мертвый путеец подпрыгнул, целясь Мите в горло, и юноша ткнул его отверткой в широко открытый тусклый глаз.

Отвертка застряла в глазнице, мертвяк отпрянул, точно в страхе, но Митя знал, что это всего лишь остатки памяти живого, – убить нава простым железом невозможно. Но все равно врезал по голове твари гаечным ключом, с каждым ударом все больше приходя в отчаяние, потому что мертвяк лез – и ничего ему не делалось!

Отцовский нож вонзился в ладонь нава, и тот повис, бешено ревя и цепляясь за край седла одной рукой. Самого отца не было видно.

И даже оглядеться невозможно, можно только бить, бить, бить…

Бух! Бух! Бух! От тяжелых шагов содрогнулась земля, сверху упала тень…

Блямс! Митя саданул гаечным ключом, с хрустом ломая наву пальцы, и добавил каблуком в морду.

Мертвяк сорвался. Наконец-то сорвался, оставив на краю седла парочку оторванных пальцев; оскалился, подбираясь, как зверь перед прыжком…

Бух! Земля снова дрогнула, рядом промелькнула громадная стальная «нога» – и послышался влажный хруст. Ступня размером с рояльный табурет придавила мертвого путейца. Тот распластался на земле, но его руки и ноги еще отчаянно дергались в конвульсиях нежизни. Бах-бух-шлеп! Низкорослый старикан в седле паробота азартно орудовал рычагами, гоняясь за расползающимися на пальцах руками мертвяка и пытающейся ускакать ногой.

Глава 28

Гибель гардероба

Гаечный ключ выпал из рук – провалился внутрь седла и стукнул по пальцу, но Митя толком и не почувствовал боли. Он вытер заливающий лицо пот и огляделся. Отец был жив, это Митя увидел сразу. Стоял, цепляясь за своего пароконя, припавшего на изломанную ногу, словно автоматон преклонил колено, и хрипло, загнанно дышал. Свенельд тормошил Ингвара – тот скреб пальцами по земле, пытаясь подняться, и громко стонал.

Рядом с завалившейся набок паротелегой лежали двое. Многократно перееханный поперек и пару раз вдоль Гриша еще пытался шевелиться, скреб когтями по земле. И вылетевший из седла стражник – тот не шевелился вовсе и гораздо больше походил на мертвого, чем настоящий мертвец. Глаза его были накрепко зажмурены, и открывать он их явно не собирался.

– Alles![25] – выкрикнул седок паробота, и его автоматон бухнул ножищей в последний раз.

Под стальными ступнями расползалась нестерпимо смердящая черно-коричневая жижа… и эта жижа – волновалась! Бугрилась пузырями, пучилась, булькала, тянулась во все стороны омерзительными отростками – жижа… жила! Митя показалось, что прямо посредине нее мелькнул… глаз!

– Все целы? – Отец нашел глазами Митю на автоматоне – и шумно выдохнул. – Спирт у кого-нибудь есть?

– Heir, mein Herr! Guter deutscher Schnaps![26] – Лихой старичок с готовностью сорвал с пояса фляжку.

На подгибающихся ногах отец доковылял до навов, походя пнул прикидывающегося мертвым стражника, заставив того ожить и торопливо отползти прочь, и принялся скупо и аккуратно поливать мертвяков из фляжки.

– Guter deutscher Schnaps! – Теперь тот же возглас старичка был полон истинного трагизма.

У отца в руках ломались спички – он чиркал одной, второй, третьей, пока наконец на кончике не затеплился огонек… И тогда отец просто уронил спичку в спиртовую лужицу. Вспыхнул синий огонек, побежал по тонким «дорожкам». Останки мертвяков отчаянно задергались в огне, воздух дрогнул, словно принимая беззвучный вой. И все стихло. Зато заорал отец:

– Средь бела дня! И серебро их почти не берет! Что за мертвецы такие!

– И в роще умрун средь бела дня. Ах да, простите, батюшка, я совсем забыл – я же его выдумал! – словно сплевывая, процедил Митя.

– Право же, Митя… не ко времени вы! – укоризненно пробормотал Свенельд Карлович, помогая Ингвару сесть.

Митя воззрился на него возмущенно: вы бы, господин Штольц, с братцем… спасенной царевной, нянчились, чем другим замечания делать! Даже увернуться от мертвяка не смог, не то что ударить!

Ингвар посмотрел на Митю, густо покраснел, вскочил, покачнулся, но, оттолкнув руку брата, поковылял к паротелеге, напоследок одарив Митю ненавидящим взглядом.

Тот досадливо цокнул языком: не дело, чтоб по лицу светского человека читал каждый провинциальный мальчишка. Все-таки и его самого эти мертвяки, можно сказать, выбили из колеи. Совсем как паротелегу.

– Ingvar, mein Junge, shneller! Mal sehen was da ist![27] – Старик с ловкостью обезьяны соскочил с паробота и заспешил к покалеченному автоматону – Нож ты все же носишь. – Отец протянул выдернутый из борта паротелеги Митин нож. – Только бросать разучился.

– Я боялся попасть, – очень сухо обронил Митя.

– О да, для Ингвара получить тоненький ножик в ногу, конечно, ку-уда страшнее, чем быть сожранным мертвяком, – иронически протянул отец. – Да и самому бы не пришлось гаечным ключом отбиваться.

Митя только передернул плечами: пусть думают, что он боялся поранить Ингвара. Не объяснять же, что попасть он боялся в мертвяка.

«А ведь так и убьют, – отчетливо понял он. – Вот замешкаюсь, потому что не хочу упокаивать, – и убьют, загрызут попросту, и не будет ни возвращения в Петербург, ни балов, ни новых жилетов от Генри. А не замешкаюсь и упокою… Как же я попался, как жутко и глупо я попался!»

Словно в подтверждение этих его мыслей с небес донесся скрипучий каркающий смех. На фоне ярко-голубого неба парил похожий на крест крылатый силуэт. Кто-то мог бы подумать, что это орел или гриф, но Митя-то точно знал, кто там. Словно для того чтоб развеять уж все сомнения, тварь сложила крылья, стремительно падая вниз. И распахнула их вновь только над самыми головами, обдавая испуганно присевших людей запахом нагретых перьев и раскопанной земли. Пронеслась над ними, едва не мазнув Митю по лицу краем черного одеяния. И, тяжело хлопая крыльями, снова пошла вверх.

– Мара, – тяжело проговорил отец. – Да еще и рыжая. Надо полагать, та самая, что в поезде… И та… – Он вопросительно поглядел на сына, вспомнив, что тот пытался рассказывать о маре в поместье.

Митя только оскорбленно выпрямился в седле и отвернулся.

– Ингвар с герром Лемке, – подошедший Свенельд Карлович кивнул на старичка-германца, любовно заматывающего порванную мертвяком трубку на ноге пароконя, – ваш автоматон слегка подлатают, но этого хватит только до мастерской. Так что позволю себе пригласить вас, Аркадий Валерьянович, к нам в имение. У нас мастерская есть.

– Мда-с… Очень ваш механик вовремя появился, – пробормотал отец. – Да и вы, Свенельд Карлович, весьма… хм, сильны. Мертвяка голыми руками…

– За Ингвара испугался, – слегка смущенно ответил германец.

Митя только злорадно улыбнулся: господин Штольц думает, что батюшка ему комплимент сделал? Наивное дитя Одина! Уж Митя-то отца знал: сейчас у него в голове с неслышным шелестом обрушиваются все предыдущие построения относительно двойного убийства. И в первую очередь то, что связано оно с пропавшим докладом по делам железнодорожным, а вовсе не с местными проблемами. Вместо отброшенной версии рождается новая, где есть место и мертвяку в роще, и рыжей маре, и следам паротелег… и подозрениям насчет их владельцев.

Митя ухмыльнулся снова, еще злораднее. Батюшка так гордится собой: дворянство выслужил сыскным талантом, имение… А только в деле сыска никчемный светский сын его обогнал: Митя-то уже и про господина Бабайко знает, и что рыжая мара к здешним делам никакого касательства не имеет. И от Митиного расположения зависит, рассказывать отцу или нет. Он еще хорошенько подумает, стоит ли!

– Везти тела на станцию уже не имеет смысла, – продолжал отец, глядя на еще полыхающее пятно посреди дороги – все, что осталось от двух оживших мертвецов. – От них уж сама Жива толку не добьется, не то что местный малокровный целитель. Так что с благодарностью принимаю ваше…

– А багаж? – перебил Митя, только что давший зарок не говорить отцу ни слова, пока не услышит извинений. – На мне даже сейчас чужая сорочка!

– На мне, честно говоря, тоже… – отец явственно растерялся. – Право, даже не знаю… – Он перевел взгляд с оставшегося без лошади стражника на урядника с его каурым.

– Я вас, ваше высокоблагородие, одних не оставлю! – мгновенно подобрался Гнат Гнатыч. – Багаж и почекать може, а з вами два паныча молоденьких. Ну как знов якась нежить привяжется? Да и третьего нашего сыскать надобно, куды он там утек…

– Може, и схарчили его уже! – немедленно вставил уцелевший стражник.

– Мовчи вже, трусло несчастное! – Урядник замахнулся на него хлыстом.

– А чего я мог-то, Гнат Гнатыч? У меня вона даже ножиков, как у их высокородия, нету.

«Потребовались ожившие мертвецы, чтоб местные начали величать отца „высокородием”», – меланхолично подумал Митя.

– Придется вам мою сорочку взять, Аркадий Валерьянович! – устало улыбнулся Штольц. – Мите тоже что-нибудь подберем. Он у вас герой: не струсил, не растерялся.

– Все мои рубашки к Митиным услугам! – раздался звонкий от ревнивой злости голос Ингвара, и юноша выразительно оттянул рукав своего простонародного безобразия, измаранного в пыли, копоти и брызгах мертвяка. – Правда, все они несколько… немного совсем… в машинном масле… Не отстирываются уже… – и с явным наслаждением уставился на перекошенную Митину физиономию.

– Ингвар! – раздраженно перебил его старший Штольц и торопливо заговорил: – Бери господина стражника в кузов. Я тоже с Ингваром поеду, ваш автоматон лучше не перегружать.

Отец взобрался в седло и бережно потянул рычаги. Пусть и с неприятным клацаньем, но автоматон ожил.

– Вы молодец, Ингвар! – радостно крикнул отец, выводя автоматон на дорогу.

«Для этого плебея у отца похвала нашлась, не то что для родного сына. Да если бы не здешняя дорога, пароконь бы и шагу не прошел!» – глядя на шумно припадающий на переднюю ногу и то и дело брызгающий кипятком автоматон, скривился Митя.

– Я так понимаю, с Ингваром ты тоже не поладил? – Скрежещущий отцовский автоматон поравнялся с Митиным. – Да что с тобой такое? Солнышко светит, мы выжили… а могли ведь остаться тут, как те двое несчастных…

«И тоже потом восстать?» – мелькнула мысль, и Митя тряхнул головой: даже думать о таком было омерзительно – до тошноты, до ледяной ломоты в костях.

– Если уж вы сами понимаете, что тут опасно, отпустили бы меня в Петербург, к бабушке, – сквозь зубы процедил он.

– Бросишь меня? За бабкину юбку прятаться побежишь? – помрачнел отец.

– Я думал, вы сами хотите защитить своего единственного ребенка, – сладко протянул Митя.

– Какой ты ребенок! Шестнадцать скоро, дед твой покойный в этом возрасте уж в сторожах ходил, а к семнадцати околоточным надзирателем стал. Времена тогда, конечно, другие были, ну да какая разница! Неужели тебе самому не интересно, кто за всеми здешними делами стоит?

– Совершенно не интересно, – равнодушно бросил Митя и злорадно подумал: «Тем паче, что я-то знаю… а не скажу! И плевать, что это глупо! А постоянно сына попрекать, теперь вот тем, что я не околоточный, – это хорошо? Сами докапывайтесь! Мне сейчас только одно интересно – я со всех окрестных помещиков сорочки переношу, пока мы багаж со станции получим? Может, уж проще сразу новых из Петербурга заказать, все быстрее станет?»

Он ускорил пароконя, стремительно обгоняя искалеченную машину отца.

– Только о тряпках и думаешь, чисто девица! – крикнул тот вслед, но Митя уже умчался вперед.

Пугнул каурого урядника, обогнал паротелегу мстительно швыряя пыль из-под копыт в лицо Ингвару И понесся дальше клацающей механической рысью. Дорога поднималась в гору, Митя бросил пароконя вперед, взлетел на пригорок – и рванул рычаг автоматона так резко, что чуть не вылетел из седла.

– Что? – Каким образом отец на своем покореженном пароконе оказался рядом, обогнав остальных, Митя не знал и не интересовался. Он только поднял руку указывая вперед, но отец уже и сам видел.

Впереди был перекресток – дорога, по которой они ехали, встречалась с другой, поуже, но такой же гладкой и ухоженной во всем… кроме перегородившей ее разбитой телеги. Обыкновенной, не паровой. Борта телеги выломали, так что во все стороны торчали острые щепы. Искореженные оглобли висели лохмотьями, будто их погрыз гигантский кролик. И никого – ни возницы, ни лошадей. Только странно знакомые ящики и баулы вывалены в дорожную пыль.

Не дожидаясь отца, Митя тронул автоматон и подъехал к телеге. Большинство коробок оказалось вскрыто – не ножом, а будто их когтями рвали или грызли. У тележного колеса натекла темная лужа. Над ней, сыто звеня, кружили мухи. Земля вокруг была так взрыта, что не поймешь, кто тут топтался. Только у края лужи четко отпечаталась босая ступня – детская.

– Да… – сказал подъехавший сзади отец.

Молчаливые Ингвар с братом стояли у него за спиной – им явно было не по себе. Урядника и вовсе не было видно.

– Да… – Отец нагнулся к распотрошенной коробке и вытащил из нее завернутую в солому паровую яйцеварку. Следом выпала механическая кофемолка с отломанной ручкой. – Это наши вещи. Я просил начальника станции, чтоб он при первой же оказии отправил. Сдается, это она и была. – Он склонился над другим ящиком и зло хмыкнул, глядя на осколки стекла и обломки проволоки. – Оборудование, что я привез из питерского департамента, вчистую разломано! Ящик с книгами и амулетами тоже.

Митя выпрыгнул из седла и бросился к громадному дорожному сундуку, больше похожему на шкаф. Рванул крышку – безжалостно, с мясом выдранные замки только жалко клацнули. Крышка отлетела в сторону, обнажив отделанное кожей нутро – с вешалками для сюртуков и брюк и ящиками для белья. Митя замер.

Все его сюртуки были безжалостно иссечены: без рукавов, с раскромсанными полами и изувеченными воротниками. Панталоны будто растягивали, а потом рубили шашкой пополам, одни за другими. Митя дернул ящик с сорочками – ременная ручка осталась у него в руке. Рыча и обламывая ногти, он потянул ящик на себя… и под ноги ему посыпались посеченные белые лоскуты.

– Эта была французская, – сжимая в кулаке откромсанный с чудовищной яростью манжет, прошептал он. – Лионский шелк. – И вдруг издал протяжный вибрирующий смешок.

Отец и Штольцы поглядели на него с одинаковой брезгливой жалостью, кажется, принимая смех за истерику. А Митя уже хохотал в голос – потому что теперь он знал не только про Остапа Степановича, который стоял за разгулом навов в окрестностях и за убийством путейца с сыном наверняка тоже. Он знал и тех, кто стоит за самим Остапом Степановичем!

Был только один человек, способный не тронуть дорогую домашнюю машинерию, но уничтожить полицейское оборудование… и искромсать Митины бесценные сорочки.

Алешка Лаппо-Данилевский, вот кто!

Наверняка не сам, а по указу своего папеньки. Точнее, отцовские вещи – по отцовскому указу, а Митины – по велению собственной завистливой душонки!

Одного только Митя понять не мог – для чего им все это надо?

Глава 29

Орднунг и стряпуха

Зависть – сильное чувство. Шершавое такое, ворочается в груди, по сердцу проходится металлической теркой, под ребрами ковыряется. Ну почему? Митя снова завертел головой, разглядывая аккуратные поля, то окопанные канавой, то обсаженные кустарником. Рядом с одним кустом Митя не выдержал, остановился: на нем то и дело звучно щелкало металлическое реле, с тугим гулом включался паровой насос – и вода рассыпалась маревом брызг над выстроившимися, точно солдаты на плацу, ростками. Нет, у дядюшки Белозерского супруга из внучек Даны-Водной, так она тоже в засушливые годы умудрялась родники прямо к полям выводить, – но тут-то никакой Кровной Силы, чистейшая паровая механика! Кое-где меж полями виднелись новехонькие, по-германски аккуратные домики с палисадниками – одинаковые, будто горошины из одного стручка. И от всего этого создавалось впечатление, что они каким-то чудом перенеслись в окрестности Берлина или Бонна. Ну и почему здесь живет убогий Ингвар, а он, Митя, вынужден ютиться в запущенном и обобранном имении, вокруг которого еще и дела какие-то странные творятся?

На миг Митя подумал, что он даже понимает Алексея, если при виде Митиных рубашек у того так же пекло в груди. Митя тряхнул головой: да знал бы младший Лаппо-Данилевский, сколько на каждую вещь из Митиного гардероба сил положено! Сколько ссор с отцом, сколько умильных улыбок бабушке, сколько выгадываний из собственных карманных денег и постыдной, приказчицкой прямо, экономии на всем, – и так на каждую сорочку, каждую пару перчаток или модный жилет. Каждый дюйм шерстяного с шелком камлота или тонкого батиста кровавым потом полит, а этот… тварь, хуже нава, ножом их рубить? Ну ничего, любезный Алексей Иванович, сочтемся – и с вами, и с батюшкой вашим! Отольются вам… покромсанные манжеты да отпоротые пуговицы.

Ворота в помещичью усадьбу были далеко не такими узорчатыми, как у въезда в отцовское имение, зато и ржавчины на них ни пятнышка, а дорога вымощена камнем. И открывались ворота тоже на пару – зашипело, затрещало, и створки разъехались сами, никаких тебе кланяющихся мужиков с причитаниями: «Ты дывы, яка радость нам привалила – паны с гостями понаехали!», как у Шабельских. Разве что вдалеке промелькнула баба, торопливо орудующая метлой, да у дома, похожего хоть на усадьбу Шабельских, хоть на их с отцом, наметилось некое торопливое шевеление. На заполошный вопль: «Германец наш йиде! А з ним ще якись бесы!» – Свенельд угрюмо поморщился:

– Несмотря на то что мои соплеменники живут здесь со времен Ее Величества Екатерины, немец для деревенских жителей – по-прежнему такой вид нечисти.

– Может, у них есть основания? – хмыкнул Митя.

– Может, и есть. – Ингвар остановил паротелегу, стрекотание и гул смолкли, и его слова прозвучали особенно громко: – Тех, кто заставляет работать, не любят. Хотя откуда вам, Дмитрий, про работу знать?

– Ингвар! – предостерегающе окликнул его брат.

– Совершенно верно! – глядя на него свысока, согласился Митя. – Светская жизнь отнимает слишком много сил, чтобы тратить их на такое скучное занятие, как работа.

– Митя! – простонал отец.

– Ho-ho, die Jungs kämpfen immer zuerst, und danach werden sie Freunde![28] – пронзительно проорал старик-механик, и его паробот погрохотал к новехонькому кирпичному бараку, накрывшему своей длинной тушей место для цветников.

– Я ни в коей мере не собираюсь с Ингваром драться. – Митя возмущенно поглядел ему вслед. А уж тем паче – становиться друзьями. Ни после. Ни до. Ни вместо.

– Ваше счастье! – задиристо ответил Ингвар, расправил плечи аж до хруста и, слегка округлив руки, как борец на цирковой арене, величественным шагом направился следом за пароботом.

– Может, за целителем? – вроде как себе под нос, но все же довольно громко пробормотал Митя. – Судя по походке, мертвяк его здорово помял… руки вон как свело.

Ингвар бросил на Митю яростный взгляд, рванул створку… Изнутри сильно пахнуло устойчивым ароматом смазки, нагретого металла и влажного пара.

– Заводите! – скомандовал Ингвар отцу.

Тот только укоризненно покосился на Митю – и повел автоматон внутрь.

Кирпичный барак был забит всяческой машинерией: Митя и не видал такой никогда! Булькали котлы, негромко гудели винты, и то и дело вырывались из труб струйки пара. Соскочивший с автоматона механик ухватился за ручку и принялся ее яростно крутить. Гудение усилилось, будто внутри заметались тысячи стальных пчел, шестеренки громадной паровой машины завертелись быстрее… и иззубренная «Перунова стрела» ломаной сверкающей линией промелькнула вдоль стены барака и тут же исчезла, оставив за собой резкий запах озона.

– Что это? – зачарованно прошептал Митя, делая шаг к дверям.

– Работа наша. Вам неинтересно! – злорадно объявил Ингвар и с грохотом захлопнул створку перед самым Митиным носом.

Даже поглядеть не дал! Какая низкая… бесчестная месть! И главное ведь – за что? Что он Ингвару такого сделал? Хотя глупо ждать от плебея благородства.

– Чисто котлы пекельные, з яких навии на землю лезуть! – Урядник перекрестился и укоризненно поглядел на закрытые двери сарая – из-под них мелькали вспышки и слышался свист и стук, будто внутри заработала паровая машина.

«Она, небось, и заработала», – досадливо вздохнул Митя.

– Простите, Дмитрий. Ингвар иногда бывает… слишком резок. Особенно с теми, кто, как ему кажется, меня обижает, – мягко сказал Свенельд.

Еще с теми, кто раз за разом видит, то как его чуть младший Шабельский не зашиб, то мертвяк чуть не задушил. А отец еще говорит, что это у Мити друзей нет! Ингвар – вот у кого проблемы с равными по возрасту… даже с уже покойными. Митя позволил себе едва заметную усмешку.

– А вообще он весьма разумный, волевой и неленивый юноша. Я горжусь своим братом, – сухо бросил увидавший эту усмешку Штольц. – Я покажу, куда поставить автоматон.

И, не дожидаясь ответа, он направился куда-то за кирпичный барак.

Понятно: сам-то братца как угодно осуждать может, остальным же положено только восхищаться. Нет уж, увольте!

– Григорий! Катерина! Вы меня отлично слышите, так почему я должен бегать, выкликая вас? – донесся из-за барака раздраженный голос Штольца.

Митя направил автоматон туда, но весьма неспешно, – разбираться с прислугой хозяину лучше без свидетелей. За Митей потащились и урядник с оставшимся стражником.

– Так я це… работу работала, пане! Ось, прибиралася! – ответил Штольцу пронзительный женский голос.

– Ваше демонстративное размахивание метлой показывает только, что за время нашего отсутствия вы ни разу не удосужились подмести. На кухне для работников опять грязь, посуда стоит немытая. Вот что за гадость всюду насыпана? Немедленно беритесь за веник.

– Та це ж соль! Я панночке ведьме ще того месяца кланялася, щоб она повсюды посыпала, та як след, з наговорами.

Митя вздрогнул: панночка ведьма? И соль… В деревне Бабайко тоже вокруг каждого дома была насыпана соль. Местный обычай?

– Фригг знает, что за глупости вы несете! Сейчас же приступайте к уборке.

– Чого ж глупости? – пробормотал дисциплинированно торчащий рядом с Митей Гнат Гнатыч. – Катерина – баба нахальная, а только правая она – без соли нечистики враз поналезут, а хто краще за ведьму им соли на хвосты насыплет?

– Вы верите в ведьм? – Митя с интересом поглядел на урядника.

Тот крякнул, шмыгнул носом, смущенно провел кулаком по усам и пробубнил:

– Верю я, панычу, в Бога Единого та государя нашего императора, бо до першого, як то кажуть, высоко, а до другого – далеко. А ведьмы… че в них верить, когда оне вокруг так и шныряют.

– Ведьмы? – изумленно повторил Митя.

– Ну… – Урядник смутился еще больше.

– …И начинайте готовить! – продолжал отчитывать служанку Свенельд. – И колбасу нарежьте.

– Та не жруть мужики ту кишку ковбасную, а як бачуть – плюются!

– Поэтому весь запас колбас, выданный вам на время нашего отсутствия, Ингвар обнаружил в лавке господина Бабайко? – Голос Свенельда звучал крайне недобро.

Митя даже подал автоматон назад – вот сейчас появление гостей точно будет некстати. Но какая же давешняя деревенька интересная – каждый что-нибудь да найдет. Сам Митя – странных детишек… ну а Ингвар – знакомую колбасу.

– Стоимость украденных продуктов будет вычтена из вашего жалованья, Катерина! – отчеканил Свенельд. – В пользу работников, которых вы обокрали.

– Та воны ж пропьють! Им з цих грошей ниякой пользы, окромя вреда! Без ковбасы им навить краще, бо не звыклы они до того германского кушанья, а картопля им родная, свойская.

– Картошку, к вашему сведению, к нам из Америки завезли!

– 3 Америки? – Уцелевший стражник вопросительно поглядел на Митю. – Де ци… ацтыки людёв на алтарях режут? Неужто правда?

– Правда, – покивал Митя и, не выдержав, добавил: – А потом их с картошечкой…

– Тьфу! – Стражник смачно сплюнул. – От же ж… немцы!

– Ацтеки.

– Та хиба ж ацтеки не немцы?

– Принимайтесь за дело, если не хотите, чтоб я вас выгнал. А вы, Григорий, закатите паротелегу в сарай и найдите место для автоматонов господ Меркуловых. И пусть приготовят гостевые комнаты. Митя… Где он? – Послышались шаги, и Митя снова повел пароконя вперед – неприятно будет, если решат, что подслушивал, ведь именно этим он и занимался.

Они вывернули из-за угла – впереди Митя на пароконе, сзади, почетным эскортом, стражники на живых лошадях. За бараком начинался хозяйственный двор – ничего похожего на разномастные сараи, как на заднем дворе Шабельских. Кирпичные коробки, безликие, но предельно аккуратные, выстроились ровнехоньким квадратом вокруг площадки с крепко сбитыми обеденными столами на козлах – не иначе как для работников. Даже в поленнице возле кухни дрова были, кажется, одинаковой длины. Впечатление идеального немецкого орднунга нарушала только всклокоченная бабища, что, уперев руки в толстые бока, со слезой вещала небольшой кучке сочувствующих и не очень слушателей:

– У яких тильки панов не працювала: и у пана Лаппо-Данилевского, хай йому грець, и у пана Шабельского, дай йому Бог, а такого ще не бачила! Уж на що пан Данилевский жадюга, так вин хиба що грошей не додаст, але щоб за ковбасой своей слидкуваты краще, ниж за жинкою – такого ще не було!

– Ты рот бы закрыла, Катерина, – немедленно потряс плетью урядник. – Що про нас паныч з Петербурху подумает – що у нас стряпухи панам наказують?

– Не вмешивайтесь, господин урядник! – сквозь зубы процедил Свенельд. По его лицу пробежала злая гримаса: похоже, не только младший Штольц, но и старший не терпел свидетелей своего унижения. – И прошу запомнить, что я – не пан! – Он вымученно улыбнулся Мите: – Ставьте автоматон и проходите в дом. Ингвар закончит скоро, и будем обедать. После сегодняшних потрясений совершенно необходимо как следует поесть.

Митя тоже улыбался, кивал в ответ – и не слышал ни единого слова. За спинами у воодушевленно глазеющей на него прислуги застыла знакомая тощая фигурка. Девчонка сама напоминала навь: личико с кулачок, туго стянутая мышастая косица, острые ключицы торчат из растянутого ворота местной рубахи с широкими рукавами – и даже яркая вышивка не добавляет красок бледной коже. Только глаза, иногда кажущиеся зелеными, а иногда и желтыми, как у кошки, посверкивают из полумрака. Ручка здоровенной корзинки, которую девчонка прижимала к боку, была толще ее руки, да и кренило девчонку набок под тяжестью тоже изрядно.

Сдается, из-за этой самой тяжести она и не успела скрыться: увидела, что Митя на нее смотрит, попыталась шарахнуться за конюшню… Митя вытащил из кармана отнятый у девчонки крестик и многозначительно качнул его на гайтане. Девчонка смирилась: замерла, покорно опустив руки и едва не выронив свою корзину.

– А що це у вас, панычу? Ого! Никак, справжний ведьмин хрест? – немедленно полюбопытствовал урядник.

– Он чем-то отличается от обычного? – разглядывая потемневший медный крестик, поинтересовался Митя.

– Так ведьмы ж таки носють! – удивился урядник.

– Резонно… – согласился с таким определением Митя.

– Вы його з Петербурху привезлы, панычу? – вмешался стражник. – Невже там теж ведьмы водятся?

– Кто его теперь знает… – задумчиво откликнулся Митя. – А крест… Здесь нашел. Вон, обронила, хочу отдать. – Он кивнул на девчонку – урядник тут многих знает, глядишь, и о ней что расскажет.

– Хто? – пробормотал Гнат Гнатыч, щурясь, будто что-то ему мерещилось, а что – и не разглядишь. И наконец заключил: – Нема там никого, пане!

– Возможно. Показалось, – согласился Митя, разглядывая отлично видимую ему девчонку. Ну и как это понимать: урядник и впрямь ее не видит… или просто дурит заезжего гостя? – Ставьте лошадей, а я пока… – Что именно, он пока уточнять не стал, просто с деловым видом принялся копаться в ящиках автоматона.

Зацокали копыта, из конюшни раскатами доносился грозный голос урядника: тот требовал коням сена, воды, обтереть их, а заодно и вопрошал, когда его со стражником кормить будут. Похоже, это напугало стряпуху посильнее гнева Свенельда: та заметалась по кухне, окриками подгоняя мальчишку-помощника.

Глава 30

Даринка-невидимка

Движение за спиной было таким легчайшим, что казалось, там возник не живой человек, а тень.

— Теперь я знаю, как те следы от паротелеги исчезли, – не оборачиваясь, бросил Митя. – Э-э… ты заставила исчезнуть. – Он недовольно поморщился. Деревенской девке все равно, но язык светского человека должен быть изящен и точен. Человека с неправильной речью даже правильная одежда не спасет.

– Та ты шо, панычу! Як же я це зробыла? – насмешливо… не то чтоб сказали, прошелестели сзади.

Митя снова поморщился от недовольства собой.

– Также, как заставила урядника тебя не заметить! – выкрутился он.

– Ото ж ба, як ты все складно сам себе про меня разъяснил! – В ее тихом голосе звучала откровенная насмешка.

Слишком уж она ехидна для крестьянской девчонки.

Мите ничего не оставалось, как перейти в наступление:

– Вижу, как ты выполняешь обещание ждать меня у Шабельских!

– Ой, панычу, так я зараз пиду! До Шабельских. Там почекаю.

– Стоять! – Он уже привычным движением сцапал девчонку за косу и затащил под прикрытие автоматона.

– У тебя, паныч, метода такая – за волосся тягать? – пропыхтела пленница, пытаясь выдрать свою тощую косицу из его рук. – Самая что ни на есть мужичья!

Это было обидно. Настолько, что он чуть не выпустил куцую косичку из рук. Потом вспомнил, что светский человек не беспокоится о мнении простолюдинов, и обмотал косу вокруг запястья, заставив девчонку согнуться в три погибели.

– Хрест-то мой виддай, – неукротимо пропыхтела она.

– Отдам, – согласился он. – Как получу, что мне нужно, так и отдам.

– Обещался: как приду – отдашь, – упиралась девчонка.

– Так ты ж и не пришла! Ты попалась! – ласково пропел Митя, для убедительности дергая ее за волосы.

– Ну и що тоби треба? – смирилась девчонка.

– Давно бы так! – победно ухмыльнулся Митя, отпуская ее волосы. – Мертвяков.

– Поди да накопай, – проворчала она.

Митя многозначительно протянул руку к косе – девчонка торопливо прикрыла ее ладонями.

– Как там тебя… Даринка! – проникновенно начал он. – У вас по всей губернии нежить людей убивает.

– Так уж и по всей! – фыркнула неукротимая девчонка.

– Если я и преувеличил, то ненамного, – отрезал Митя и… даже на миг замер с неприлично приоткрытым ртом. Опомнился и закрыл его так торопливо, что щелкнул зубами.

– Споймав? – сочувственно спросила Даринка.

– Кого? – рассеянно отозвался Митя.

– Ну так блоху! Сирко наш, пес дворовый, так блох ловит.

– Нет… – столь же рассеянно отозвался Митя.

Сельские потуги к остроумию его не задевали, потому что он и впрямь поймал не блоху, но мысль: а ведь навь в розовом платье, напавшая на Гришку, тоже попадала в общий ряд разбушевавшейся нежити. И там тоже… тоже были детишки! Двое! В окне! Стояли, тесно прижавшись друг к другу… А запах, отлично слышный Мите и не замеченный остальными… это ведь их запах он принял за вонь нави! Слишком он был сильный для одной мертвячки!

Это что ж выходит? Навь на вокзале, убиенные путеец с сыном, умрун в роще, призрачные детишки у дома Остапа Степановича, снова путеец с Гришкой, только уже в роли поднявшейся нежити… Многовато для несчастливой случайности… Зато в самый раз для раздела «Об умышленном пробуждении навов и нечистой силы с целью нанесения вреда жизни либо имуществу» имперского Уголовного уложения. И в трех из четырех случаях отец и Митя были рядом, ну а четвертый, закончившийся смертельным исходом… А нужны ли были господину Бабайко… и стоящим за ним Лаппо-Данилевским Гришка с отцом, или… их просто приняли за других? Вчера утром (неужели только вчера?) исправник не верил, что они с отцом и впрямь хозяева имения. Все подозревал, что убили несчастных, чтоб бумаги забрать да поместьем завладеть, пользуясь сходством. Гришка самому Мите ровесник, да и путеец на отца смахивает… Для знакомцев сходства нет, а ежели по описанию узнавать – ошибиться можно. И ошиблись. Только наоборот: путейца с Гришкой приняли за Митю и его отца. И пролетка, которой так удивлялся покойный, на самом деле приехала за… ними? Чтобы увезти на смерть… их?

Ледяной холод продрал по позвоночнику, Митя повел плечами, с немалым страхом понимая, что прав. На багаж ведь их тоже напали – чтоб не дать отцу добраться до привезенных из Питера следственных амулетов. Сына Лаппо-Данилевский отправил, не кого-нибудь… на свою же беду… Так, Митя, табань, как говаривал загребной в Речном клубе, не сходится. Это что же… здешняя банда мазуриков из высокомерного дворянина и деревенского богатея из бывших крепостных обнаглела настолько, что… пыталась убить главу новосозданного губернского полицейского департамента? Да это вовсе обезуметь надо… Если только… Если только они знали, что отец и есть этот глава! Тот ведь никому о своем приезде не сообщал да и представлялся всего лишь «новым здешним помещиком».

«Говорил я, что скромность до добра не доведет!» – злобно подумал Митя и повернулся к девчонке:

– Дело в нашем поместье, верно? В том, что у него появился нежданный… и нежеланный хозяин? И что вы там такое творите, за что и убить не жалко?

– Чого «вы-то»? Я тут и вовсе ни до чого!

– Ты знаешь! Все знаешь! – ни мгновения не сомневаясь, обвинил ее Митя. – Говори, ну! – Он тряхнул девчонку за плечи.

– А меня потом – раз, и нема! – Она выразительно провела большим пальцем по своей тощей шее. – Ни, панычу, мени тебя жалко… – По выражению мелкого личика понятно было – нисколечко не жалко. – Але ж себя всяко жальче!

Митя скривился: ну и где те преданные холопы, а в особенности красавицы-холопки времен давних, что жизнь без колебаний отдавали за господина? Вымерли вместе с крепостным правом, остались только вот такие Остапы Степановичи да Даринки?

– Вот себя и пожалей! – прошипел Митя, зная, что сейчас в его интонациях звучит что-то гадючье, – так и отец шипел, когда пойманных убийц уговаривал сознаться, не устраивать сыскарям лишних трудностей. Ну как уговаривал… вот как он сейчас девчонку. – Крест не отдам – то и впрямь не беда, в храме новый возьмешь. Я отцу про тебя расскажу. А отец мой – самый главный полицейский на всю губернию. – Митя невольно сморщился: всегда стыдился отцовской службы, а теперь приходится за нее прятаться. Хотя отец сам виноват, так что даже справедливо. – Рассказывать не мне будешь, а ему, и не на заднем дворе, а на съезжей да под кнутом.

– Маленькая я, кнут – не по закону! – Девчонка ощерилась зло, по-крысиному.

– Убивать – по закону? Мертвых поднимать – по закону? – взъярился Митя: последнее бесило особенно. Вот хотелось быть сдержанным и равнодушным, хотя бы внешне, но… не получалось. Его трясло от ярости и омерзения, сильнее даже, чем когда он увидел свой изувеченный гардероб! – На тебя и розог хватит, а вот семейству твоему… Есть ведь у тебя семейство? Наверняка есть, на сиротку не похожа. Вот с них его высокоблагородие и спросит, да не так, как я с тебя, а как положено. Замешаны ли? А не замешаны, так знали ли? А ежели знали – почему не донесли?

– Они ни при чем. – Девчонка с мрачной угрозой глядела на него исподлобья, и глаза ее поблескивали, будто волчьи.

«А ведь ей страшно!» – с ликованием понял Митя, и было это ликование так сильно, что на миг проснувшийся в нем самом страх погас, как залитая водой свеча.

– Кто ж поверит? – улыбаясь особенно гнусно (день перед зеркалом – эта улыбочка ему легко далась!), процедил Митя.

– Не можу я тебе ничого сказать! – уже окончательно сломавшись, взмолилась девчонка.

– А показать? – мгновенно ухватился за ее оговорку Митя.

Стояла. Молчала, ленту линялую в косе теребила. Наконец тягостно вздохнула и едва слышно шепнула:

– Бери коня своего железного и на кладбище приезжай, что за деревней. Дорогу найдешь? У ограды тебя ждать буду.

– На кла-адбище? – недоверчиво усмехнулся Митя. Просто роман тайн. Деревенский. – Небось, в полночь?

– Зачем в полночь? После заката приходи, в полночь уже поздно будет, – рассудительно сказала девчонка и отвернулась прочь, давая понять, что разговор окончен.

– И что мы на кладбище делать будем? – все еще с усмешкой спросил Митя.

– Бабку провожать, Оксанину Ну Оксана… яка тебя з ночной вазы молоком поила. У их семейства долги дюже большие… Только смотри ж… – Она погрозила ему тощим кулачком. – Батьке своему донесешь – ничего не узнаешь, уж я позабочусь! – И пошла прочь, волоча свою тяжеленную корзину, неспешно огибая снующих по двору людей. Те скользили мимо нее взглядами, будто и не видели. Или и вправду не видели?

– Панычу, вы ще тут? Коня своего железного ще не обиходили. Подмогнуть, може? – из-за стального плеча автоматона выглянул удивленный урядник, и пришел он явно не от конюшни, а со стороны дома.

Только тогда Митя задумался, сколько он и девчонка простояли посреди двора и почему их никто не потревожил?

– Свенельд Карлович до кабинету зовет: откушать чем Бог послал, – продолжал болтать Гнат Гнатыч. – В столовой накрывать не стали – Катерина-то здешняя думала, хозяева с гостевания ден пять не вернутся, от и не готовила ничего. Да и то сказать… – урядник вздохнул. – При старом пане, першом муже Анны Владимировны, как уедут по соседям, так пока всех не напроведываются, на вечерах не напляшутся, у кажной роще пикник с дамами не устроят, ну и дебош в деревне, уж без дам… Домой не вертаются! А и вертаются, так не своими ногами – на телеге привезут! Ото был пан так пан! Справжний! – в его голосе звучало восторженное восхищение.

– Как же нарушение порядка? – поинтересовался Митя.

– Тю! Так то ж паны, не мужики какие: сами нарушат, сами и заплотют. И мужикам с того кой-чего перепадает… ну и нам прибыток, не без того!

Митя остался невозмутим. Урядник вздохнул: не понял, чего паныч питерский насчет его откровений думает, а понять хотелось. Через паныча и до батюшки его подобраться можно: прощупать, чего ожидать от нового начальства и есть ли способ то начальство… умилостивить. А решит мальчишка отцу о словах неосторожных донести – так и отпереться завсегда можно.

Митя усмехнулся: ему были понятны эти простенькие провинциальные хитрости. Ни размаха, ни блеска, ни серьезной интриги. И это – после Петербурга и причастности к тайнам двора? Почти причастности…

– Говорят, предыдущий хозяин имение и разорил, а Свенельд Карлович восстановил.

– Так разоряться – це ж самое панское дело и есть! Негоже панам гроши считать, не купцы! – наставительно сообщил Гнат Гнатыч. – А от Свенельда Карловича и положения к праздничку не дождешься. Вот увидите еще, как обживетесь: он и исправнику с полицмейстером внимания не оказывает, а как надо чего, так законников нанимает вместо того, чтоб те ж самые гроши хорошему человеку поднести за помощь. Эх! Что там казать… – махнул рукой урядник. – Не пан, как есть не пан.

– Так он и сам признает, – напомнил Митя.

– Вот и нечего было в помещики лезть! – досадливо огрызнулся Гнат Гнатыч. – Немец-перец-колбаса…

Урядник остановился у парадной двери: за время разговора они успели и автоматон поставить в стойло, и к дому вернуться.

– Вы до кабинету идите, паныч, а я уж до кухарки. Пан Штольц хоча и не пан, а простого урядника з собою за стол не посадит. Честь имею! – Коснулся фуражки и заспешил обратно на задний двор, к столам.

Митя задумчиво поглядел ему вслед: что б ни творили с мертвяками господа Лаппо-Данилевский и Бабайко, уездная стража б заметила. Если, конечно, им, как тем же покойникам, глаза деньгами не закрыли. Да не по серебряной монетке на каждый, а по целой стопке. Казначейских билетов. А урядник подношения любит. Есть о чем подумать.

Глава 31

Под свечами Яблочкова

Митя с любопытством оглядел парадный вход в дом. Митину… отцовскую усадьбу украшали колонны – краска на них облезла, и было ясно, что это не мрамор, а выкрашенное под мрамор дерево. У Шабельских на парадном крыльце возлежали два льва – и впрямь мраморных, но с мордами облупившимися и отколотыми хвостами. Здесь же на тумбах перед широким крыльцом красовались две грубо вытесанные статуи – едва намеченные контуры позволяли опознать в них женские фигуры. От статуй веяло бесконечной и жуткой древностью… а прямо над ними возвышались кованые фонари. Приходилось признать, контраст древности и времен нынешних выглядел весьма… тонко. Даже аристократично.

Зато внутри его никто не встретил: сдается, вся здешняя прислуга разбежалась по собственным делам, нимало не интересуясь вернувшимся прежде срока хозяином. Да и за хозяина господина Штольца, похоже, никто здесь и не считал. Все же слуги – ужасные снобы, всегда рады указать место тем, кого считают недостойными. Когда после смерти татап отец получил повышение и они перебрались в Петербург, Митя начал часто гостить у Белозерских. Его отправляли в детскую к кузенам, где гувернантка и даже горничные весьма явственно показали, что «полицейского сыночка» они настоящим барчуком не считают. Далеко не сразу обнаруживший это дядюшка рвал и метал: рвал рекомендации, без которых враз уволенных девиц ни в один приличный дом не примут, а метать… метать не пришлось, увидев его закаменевшее в ярости лицо, те сами бежали из дома. Ну так Митя же – сын настоящей Кровной Княжны, пусть сам и не Кровный, а Штольц кто? Всего лишь «немец-перец». И соответствовать даже не старается. Братец его младший так и вовсе полнейший моветон. Даже удивительно, что таких успехов смогли достичь.

Митя шел по дому, ревнивым глазом подмечая каждую деталь: стулья под аккуратными серыми чехлами с пышными бантами, старинные буфеты, бюро с гнутыми ножками – не столь изысканно и дорого, как в поместье Белозерских, но тоже весьма достойно. А ведь когда-то было еще достойнее: на старинных шелковых обоях виднелись прямоугольные пятна – наверняка раньше там висели картины, распроданные, когда имение начало разоряться. А вот охотничьи трофеи остались: видно, покупателей на головы зубров и старые волчьи шкуры не нашлось. Кипы журналов – германских и российских – наверняка самого Штольца. Новейший германский каталог паровиков Митю заинтересовал, а на агрономический журнал он скривился.

– Митя, где ты там застрял? – Из приоткрытых дверей выглянул отец и тут же кивнул: – А, понятно, возле журналов я застрял тоже. Даже завидую Свенельду Карловичу: есть что почитать по вечерам. Обязательно попросим парочку; надеюсь, господин Штольц будет так любезен…

Митя посмотрел на отца с возмущением: читают по вечерам только те, кого никуда не приглашают! Он перелистнул «Отчеты Императорской археологической комиссии», коснулся новехонького, пахнущего типографской краской томика под названием «Киевская старина» и небрежно уронил его обратно.

– Скука какая… Я просто кабинет искал. Совершенно не у кого спросить: прислуга не балует вниманием… гостей господина Штольца, – с достоинством сообщил Митя, заходя внутрь.

Он не оглядывался, но знал, что отец у него за спиной снова осуждающе качает головой. Ну да какая разница: отец не одобрит его, что бы он ни делал. А так хоть на вспыхнувшую физиономию Ингвара можно полюбоваться.

– Может, вам в деревне поискать кого-нибудь, чтоб и на пароконе с вами ездил? – делано-сочувственно пробормотал Ингвар. – А то ведь заблудитесь в здешних степях… раз уж в доме сами, без прислуги, дорогу найти не можете.

И как назло, ответа, вот такого, чтоб отбрить начисто, в голову не приходило.

– Благодарю. – Пришлось просто подпустить в голос холоду. – Пароконь – слишком ценная вещь, чтоб доверять его… «кому-нибудь». Да вы и сами все понимаете… недаром на паротелеге ездите. – И нет, не усмехаться, а лишь мазнуть взглядом, будто сомневаешься, что у собеседника хватит ума понять заключенный в словах намек.

Надо же, понял! Покраснел, кулаки стиснул… становясь невероятно, пугающе похожим на… покойного Гришку. Не того, что, раззявив пасть с острыми, как шилья, зубами, с ревом лез на автоматон… а живого и такого же… глупого. Все на место Митю поставить пытался…

Стало как-то… неприятно. Хотя казалось бы, что Мите за дело хоть до Гришки, хоть до Ингвара… Разве что изобилие наглых выходцев из низов в здешних землях несколько раздражало.

– Ингвар великолепно починил автоматон! Почти сам, без помощи герра Лемке, – как всегда, не вовремя вмешался отец. И с явным уважением поинтересовался: – Мы не слишком обременим вас, Ингвар, если при необходимости приедем за помощью?

– Вам, Аркадий Валерьянович… я всегда помогу, – тот польщенно засмущался, но на Митю посмотреть не забыл – проверил, понял ли тот, кому Ингвар помогать не собирается.

Митя делано-равнодушно отвернулся. Автоматоны и впрямь не вечны, и механик может понадобиться. Вот и с чего Ингвар на Митю обозлился? Тот же ему ничего плохого не сделал! Все подлость плебейской натуры.

– Даже если б не знал, сразу бы понял, что это кабинет вашего брата! – попытался перевести разговор отец. – На него комната похожа.

– Единственная в доме, – проворчал Митя. Пусть старший Штольц ему нравился, но он брат Ингвара – и будет страдать!

Комната и впрямь изрядно отличалась от остального дома: никаких бантов или безделушек. Только пара кресел, заваленный бумагами письменный стол, простые полки с книгами – и видно было, что книги эти достают, и весьма часто, и… широкая стеклянная витрина.

– Та самая археологическая находка? – хмыкнул отец, заглядывая туда.

В витрине лежал древний, полурассыпавшийся от ржавчины меч, однако ножны из прелой кожи украшали многочисленные золотые накладки с фигурками оленей и кабанов. Сложенные плотно один к другому золотые браслеты – каждый со своим рисунком – изгибались через всю витрину прихотливой змеей, а на роскошной и наверняка тяжелой, как рыцарские наплечники, гривне летучие грифоны охотились на мчащихся в ужасе скакунов. Посредине на небольшой подставке – венок из золотых дубовых листьев, тончайших, совсем как настоящие, даже с прожилками.

Митя шумно сглотнул.

– Ведь это десятки тысяч рублей стоит, – ошеломленно пробормотал отец. – Если не сотни, – и еще тише прошептал: – Снова археология… Ты и впрямь следы паротелеги у той рощи видел?

Митя не ответил, только бросил быстрый взгляд на Ингвара. Сознает ли тот, что милый гость Аркадий Валерьянович, которому Ингвар помочь обещался, сейчас напряженно раздумывает: не причастен ли старший Штольц к призыву навий и убийствам? Чем не подозреваемый: и в обрядах древних разбирается, и паротелега имеется. А столь яро ненавидимый вами столичный франт – Митя самодовольно поправил булавку с серпом в шейном платке (да, он франт!) – уже знает и о Бабайко, и о Лаппо-Данилевских. Знает, но не скажет. Потому что участие Штольцев все едино не исключено… Нет! Из вредности не скажет, конечно же из вредности! Пусть уж батюшка по ложному следу побегает, а Ингвар за братца поволнуется.

– Впечатляет, не правда ли? – На пороге возник Свенельд Карлович с подносом в руках. За ним следовал нагруженный вторым подносом механик паробота, всё в тех же промасленных парусиновых штанах, разве что шлем и гоглы снять удосужился.

– Oh ja, tolle Sachen![29] – важно, будто все эти вещи принадлежат ему, кивнул механик, выгружая тарелки с хлебом, соленьями и пресловутой колбасой на стол.

Митя посмотрел на него с неодобрением: неужели Свенельд Карлович разрешит пусть и ценным, но все же работникам сидеть с ними за одним столом? Судя по тому, как решительно герр Лемке водрузил жирный колбасный шмат на ломоть хлеба, сооружая пресловутый немецкий belegtes Brötchen[30], так и есть! Эдак скоро Штольц и кухарку с дворником рядом усадит. А еще хочет уважения от прислуги! Митя презрительно фыркнул и тут же наткнулся на негодующий взгляд Ингвара.

– Да вы, Свенельд Карлович, супругу буквально… озолотили, – откликнулся отец.

– Она хотела надеть эти украшения на губернаторский бал. Но здесь я решительно воспротивился! Курган, несомненно, царский, но Фригг знает, какими силами обладали те древние цари и сколько тех сил осталось в их золоте. Вспомните хотя б родовые обереги Кровной Знати!

– Золото и впрямь хорошо накапливает Кровную Силу, – кивнул отец.

– Погодите, сейчас получше рассмотрите! – объявил Свенельд Карлович, что-то щелкнуло, загудело… и Митя разом с отцом дружно вскрикнули. С потолка на кабинет обрушился золотистый свет, не оставивший ни единого темного уголка, а золотой венок в витрине вспыхнул и заиграл тысячей бликов.

– Это что… свечи Яблочкова? – мгновенно позабыв о такой ерунде, как древнее золото, Митя запрокинул голову, щурясь на три – целых три! – свечи с угольными стержнями под прозрачными стеклянными абажурами.

Значит, он не ошибся, в бараке для автоматонов была настоящая «Перунова машина»! В отдаленном поместье глухой губернии!

– Да в Петербурге только на Литейном мосту… – столь же ошеломленно пробормотал отец. – Губерния здешняя… полна неожиданностей.

– Это вы еще неожиданностей здешних не видели! – глухо и как-то утробно проворчал Свенельд Карлович и поглядел на гостей мрачно, исподлобья. В резком свете электрических свечей его лицо казалось резким, словно бы состоящим из острых углов, а глаза запали черными ямами. Склонившийся над столом механик резко выпрямился, глаза его странно вспыхнули – будто шахтерские фонари в подземных глубинах, а в зажатом меж зубами куске колбасы словно проступила кровь…

Свечи под потолком мигнули раз, другой, заставляя комнату то вспыхнуть ярко, с четко очерченным контуром каждого предмета, то вдруг кануть в сумрак… и снова засветились с равномерным гудением.

Митя сдавленно вскрикнул, отшатываясь назад… Свенельд Карлович стоял прямо перед ним, пристально глядя ему в лицо, и протягивал тарелку.

– Вы, Митя, как наши рабочие, тоже колбасы боитесь? – Он сунул тарелку юноше и вернулся к столу, уже обычным голосом, словно бы шутливо, жалуясь: – Свечи эти – полезное и весьма модное изобретение; думал, Анна обрадуется, а она говорит – излишняя роскошь. Вот какая у меня экономная супруга!

– Угу, если без электрических свечей, можно в Ниццу съездить, – пробурчал Ингвар. – А если еще и дороги не обихаживать, так и пожить курортной жизнью месяца три.

– Девять месяцев у себя дома во тьме и бездорожье, чтоб накопить денег на три месяца в чужом удобстве и комфорте… а потом, истратившись, снова вернуться в бездорожье и тьму? – криво усмехнулся отец и тут же негромко закончил: – Впрочем, на некоторых наших господ дворян похоже.

Митя только передернул плечом: в Ницце повеселее, чем в деревне. Даже если с дорогами и электрическими свечами.

– Надеюсь, любование диковинами заставит вас простить обед… по-походному. Придется есть то, что подают работникам.

– После смертельной опасности всегда хочется есть, и не так уж важно, что именно, – вдруг тихо сказал отец, и на кабинет пало молчание.

Трое мужчин и двое совсем еще юношей, почти мальчишек, не глядели друг на друга, словно вдруг осознав, что живы остались лишь чудом.

А потом вдруг Митя почувствовал себя таким… живым и таким… голодным, что только воспитание удержало его от того, чтоб схватить кусок колбасы и затолкать в рот целиком.

– Будем радоваться, что на той дороге мертвыми остались лишь мертвецы, – еще тише закончил отец и принялся решительно намазывать хлеб ярко-желтым, почти как золото, маслом. – Да вы роскошно кормите работников, Свенельд Карлович!

– У меня же пароботы, так что, как бы это сказать… живых работников немного, могу себе позволить. Их и не найдешь, этих живых, всех господин Лаппо-Данилевский перехватывает. Он паровыми машинами в хозяйстве не пользуется: говорит, не окупается. Сейчас с наймом и вовсе плохо…

– Почему? – энергично работая челюстями, вопросил отец.

Свенельд Карлович замер, точно оцепенев, – с маринованным груздем на вилке в одной руке и скомканной салфеткой в другой.

– Так… сложилось… – Под отцовским вопросительным взглядом тяжко вздохнул, кинул груздь в рот, проглотил и наконец пояснил: – Здешние крестьяне или на своей земле работают, или, кто вовсе разорился, на заводы уходят.

– Как же господин Бабайко? – негромко спросил Митя.

– Бабайко – мерзавец! – решительно отрезал Ингвар.

– Господин Бабайко за работу не платит, ему местные долги отрабатывают. А запутать и насчитать процентов втрое больше, чем сам долг, он большой мастер, – пояснил Свенельд Карлович.

– Местная стража его покрывает! – заявил неукротимый Ингвар и выразительно покосился на отца.

– Давайте вернемся к работникам. – Тот никак не отреагировал на выпад. – Мне казалось, для открытия заводов необходима готовая железная дорога?

– Самые предусмотрительные уже здесь, – покачал головой Свенельд Карлович. – Кто первым, до чугунки, пришел, тот потом самые сливки и снимет. В Екатеринославе уже и бельгийцы, и франки. Даже альвионцы есть! Вон, Джон Хьюз еще лет двенадцать назад у князей Кочубеев земли под чугунолитейный завод выкупил, а сейчас в районе Донца угольные шахты ставит.

– Эти-то откуда? – проворчал отец.

Митя закатил глаза: раз уж в свете принято восторженно трепетать перед древней мудростью и поэтичностью Туманного Альвиона, то солдафоны вроде батюшки считают правильным кривиться при любом его упоминании.

– Беглые, как правило. Те, кто не поладил с Хозяевами Холмов, – усмехнулся Свенельд Карлович. – Вроде мисс Джексон, учительницы у Шабельских. Вы же видели, как она… некрасива? – невольно понизил голос он. – Даже у нас к некрасивым женщинам общество не слишком милосердно. Альвы же уродства не выносят вовсе. Детей не трогают: говорят, их собственные детишки вовсе не хороши, пока не вырастут и не превратятся в блистательных Дам и Господ. Ну а дальше… – он развел руками. – Единственное, что ждало настолько некрасивую девушку, – стать дичью в первый же Ноль, когда Херн-Охотник со свитой выедет из-под Холмов. Отец ее дожидаться Охоты не стал, спрятал девчонку в корабельном трюме и отправил в империю. Она даже в Петербург с Шабельскими не ездит – боится на кого-нибудь из посольских полуальвов наткнуться. Но при этом сохраняет восторженное благоговение перед красотой альвийских дам. – Он грустно усмехнулся.

Митя задумчиво кивнул. В Туманном Альвионе правили альвы. Тамошние Древние – пресветлый Луг, Херн-Охотник, иные – все еще являлись среди них. За исключением Морриган Темной – да и что ей делать среди вечно живущих (если не убьют, конечно!) Дам и Господ из Полых Холмов? Но и к смертным подданным альвийских владык Госпожа Воронов не снисходила иначе как по… служебной надобности. Повезло им… Митя вздохнул. Хотя мисс Джексон наверняка считает иначе.

– А сюда капитал тянется, да-с… Тут ведь и глина, и металл, и уголь, и свекла для сахарной промышленности… и сахар для водочной, да и море в губернии свое, в Мариуполе уж вырос изрядный порт. Вот и тянутся в губернию предприимчивые люди, ну а местные, в свою очередь, тянутся в города: оплата повыше, жизнь почище. Местным помещикам в сезон приходится довольствоваться артелями из губерний победнее, вроде Полтавской. Но в последнее время наш уезд они обходят – предпочитают в других получать меньше, но только не к нам.

– В чем же дело? – настойчиво повторил отец.

Ответом ему было гробовое молчание.

– Да в суевериях! – вдруг взорвался Ингвар. – Вроде тех, что соль и какие-то там травы ограждают от болезней!

– Ограждают, – с полнейшей уверенностью кивнул отец. – И не какие-то там травы, а полынь и чабрец. – Он посмотрел в растерянное лицо Ингвара, усмехнулся. – Десять лет назад, в последний мой год службы в Москве, на эпидемию холеры в центральных губерниях отправляли: борьба с мародерством, расследование совершенных под шумок преступлений… Митьку тогда пришлось к матушкиной родне отослать – не тащить же с собой в очаг заразы. – Он со вздохом мазнул по сыну взглядом – то ли сожалел, то ли просто воспоминания одолели. Подробностей Митя не знал, но зато отлично помнил, что в Москву они больше не вернулись: именно после той поездки отца перевели в Петербург с повышением. – Больше ста тысяч заболевших, целителей не хватало…

– Помню, – пробормотал Свенельд Карлович. – Тут то же самое было.

– Нас тогда местные знахарки научили солью полы посыпать и травы в комнатах жечь. Кто делал – уцелел, ну а кто с суевериями боролся… – Теперь уже отец развел руками, давая понять, что участь последних была незавидна.

– В вечного работника вы тоже верите? – явно не убежденный, обиженно пробормотал Ингвар.

Отец в ответ воззрился вопросительно.

– Местная легенда… – словно извиняясь, пояснил Свенельд Карлович. – Возникла… уж не знаю, когда возникла, сам я о ней услышал года два назад, когда не смог на сбор вишни работников найти. Пшеницу и пароботы сжать могут, а вишню подавят. Условия я предлагал хорошие, артели соглашались… но стоило им услышать, куда идти, тут же отказывались. Готовы были наниматься на много худших условиях, лишь бы не сюда. Ну я и попросил герра Лемке побеседовать с ними… по-свойски…

– Та! – кивнул кудлатой головой механик. – Viele, viele Schnäpse![31]

– И один из артельных рассказал, что будто бы стоит кому-то из них заболеть, или напиться, или еще как-то отстать от артели в наших местах – и его больше никогда не видят. И будто бы попадают эти люди в некое… место, где им приходится работать днем и ночью, без сна и отдыха, и работа эта длится вечно.

– Хм… Вроде тех людей, что альвы забирают в Полые Холмы? – Отец задумчиво побарабанил кончиками пальцев по столешнице. – А господин исправник еще говорит, тихо у вас.

– У нас тихо, – подтвердил Свенельд Карлович. – Из местных все тут, да и из других губерний, насколько я знаю, запросов на розыск пропавших не поступало. Даже если и отстал кто от своей артели, могли к другой примкнуть или вовсе в город на заработки податься. Так что ничего, кроме россказней сезонных работников да их нежелания переступать границу нашего уезда. Да и нежелание это… – Он махнул рукой. – В конце концов работники находятся, просто следует поднять оплату, что, конечно, весьма невыгодно сказывается на цене той же вишни.

– Выдумки необразованных крестьян! – непримиримо вскричал Ингвар. – Вы тут такого… фольклора еще наслушаетесь: вроде любимой местной истории про давно умершую родственницу Шабельских… Будто бы та была ведьмою и могла галкой летать над губернией и все про всех узнавать!

– А она могла? – со всей серьезностью поинтересовался Митя. – Что Шабельские говорят?

Бешеный взгляд Ингвара его даже не порадовал.

В голове так и крутились слова Петра Шабельского об эгоистично позволившей себя убить старой ведьме… Странная фраза Даринки насчет долгов в семействе крестьянки Оксаны, владелицы ночной вазы с вензелями… А главное – слова молодого мужика на деревенском причале. Как он там сказал? «Нема часу разговаривать, паныч, а то вечно робыть придется». И то и другое Митя и впрямь тогда посчитал… художественным преувеличением. Фольклором.

Глава 32

Сын к отцу пришел

– Автоматоны и вареники, электрические свечи и ведьмы! – Отец склонился над стоящей на столе у кровати лампой с абажуром бело-молочного стекла, некоторое время сосредоточенно рассматривал ее фарфоровый цоколь, а потом торжествующе повернул круглую пуговку. Лампа вспыхнула, выхватывая из темноты широкий золотистый круг. Некоторое время что отец, что Митя зачарованно смотрели на нее, наконец отец пробормотал: – Это какая-то уж вовсе невообразимая роскошь. Наше новое место жительства меня все больше поражает! Даже проселочные дороги – и те с чудинкой. Хорошо, хоть мертвяки самые обычные.

– У нас нет места жительства – мы вторую ночь укладываемся спать в чужих домах. Твои следственные артефакты уничтожены, новехонький автоматон сломан, я лишился гардероба. – Митя старательно отвел глаза от золотистого круга света – все, что в доме Ингвара, ерунда, и никакой роскоши, тем паче невообразимой, тут быть не может. Даже если это электрические свечи. Подумал и добавил: – И мертвяки тут не обычные.

– Ворчишь, как старик! – фыркнул отец. – Сядь уже, не стой передо мной, как городовой на докладе.

– Я не городовой! – зло вскинулся Митя. Отец невыносим!

– Не ершись! – рассеянно обронил отец. – Я подумал… может, ты хочешь мне что-то рассказать? Например, почему мой гардероб не тронули, а твой был уничтожен полностью?

Митя прикусил губу и тут же поторопился отпустить ее: недостойная светского человека манера, появляющаяся у него, когда он нервничал. Скрывать глупо… и опасно. Отец был сыскным, а он, Митя, спортсмэном, как говаривали в Петербурге на альвийский манер, светским юношей, наконец… просто юношей! Он и сам не понимал, почему ему так отчаянно хочется утереть отцу нос… в его же собственном деле. Обида обидой, но… Митя же никогда… или, скажем так, давно, с самого переезда в Петербург, не увлекался сыскарством. Честь и славу видел в успехах в свете, а лучше – при дворе, а вовсе не в вульгарной погоне за всяческими мазуриками.

Митя открыл рот… прикрыл… вздохнул… С чего начать? Сразу с Остапа Степановича? Не забыть мужика на причале, объяснить, почему его истерзанные вещи указывают на Лаппо-Данилевских…

– Сын… – Отец вдруг шагнул к нему, с высоты своего роста пытаясь заглянуть Мите в лицо. – Может, хватит тебе уже со мной воевать? Ингвару бедолаге, житья не даешь, изъязвил парня совсем. Парень-то хороший, а с сегодняшнего дня и вовсе, считай, боевой товарищ. Нас только что убить пытались – это же чудо, что мы все живы! Радоваться надо, а не… гонор свой показывать.

«Ах, значит, вот так… Ингвар – хороший парень, а я – показываю гонор». Митя почувствовал, как внутри стало горячо от злости.

– Может быть, просто для меня, в отличие от вас, батюшка, и столь любимого вами Ингвара, вот эти попытки несколько утратили новизну? Приелись, привычка появилась…

– Быть может… это моя вина, что я не поверил тебе тогда в роще, – проворчал отец. Было заметно, что он смущен.

– Быть может? – повторил Митя.

– Быть может! – рявкнул отец. – В любом случае я хотел бы снова взглянуть на твою шею.

– Я выпил заряженной воды, – перебил его Митя. – Никаких следов не осталось.

– Значит, в мой саквояж лазил ты! – с явным удовлетворением, что можно больше не оправдываться, воскликнул отец. – Ты хоть понимаешь, что я собирался уже жаловаться Шабельским на их прислугу?

– Мне следовало мучиться?

– Тебе следовало спросить у меня!

– Лекарство от травмы, в которую ты не веришь? – ответил Митя. – А если я тебе скажу, что мертвячка на полустанке приходила за нами, – ты поверишь? И Гришка с отцом погибли случайно – потому что их приняли за нас? На самом деле это нас хотят убить – тебя и меня! – отчаянно выпалил он.

На мгновение в комнате воцарилась тишина. Отец недоуменно приподнял брови и… расхохотался. Громко, заливисто, совершенно искренне.

– Ох, Митька! – вытирая набежавшие от смеха слезы, наконец простонал он. – Надо же такое придумать! Кто бы осмелился убивать начальника губернского департамента полиции? Какие же дела тут должны твориться – не меньше, чем государственная измена! Хватит уж труса праздновать, никто тебя не…

– Вы уже второй раз обвиняете меня в трусости, – с трудом размыкая сведенные от ярости челюсти, выдавил Митя.

– Почему это второй? – удивился отец, потом, видно, вспомнил разговор в курительной у Шабельских, на миг снова смутился… и тут же гневно выпалил: – Это в свете учат под дверьми подслушивать?

– Совершенно верно. А иначе откуда узнать, что говорят у тебя за спиной… близкие люди, – холодно отчеканил Митя. – Простите, батюшка, но я очень хочу спать. Если вам угодно еще указать на какие-то мои ошибки и несовершенства, извольте отложить до завтра. – И, не дожидаясь ответа, он шагнул за дверь.

– Митя, немедленно вернись! Да что ж мы никак договориться не можем!

«Наверное, потому, что и не хотим договариваться?» – с грохотом захлопывая дверь за собой, подумал Митя и, гордо задрав голову, направился в соседнюю, отведенную для него комнату. Немедленно споткнулся о складку ковра и едва удержался на ногах, ухватившись за высокий постамент со статуэткой бронзового коня. Конь качнулся, едва не приложив Митю по затылку. Сзади послышался смешок, Митя стремительно обернулся – и увидел в конце коридора отчетливо обрисованную светом угольной свечи фигуру Ингвара. Подслушивал, мерзавец! Получал удовольствие от его унижения!

Глава 33

Раздумья юноши

Митя шагнул в свою комнату – и шарахнул дверью снова. От толчка распахнутая створка окна протяжно заскрипела и качнулась. Митя замер на пороге, судорожно втягивая пахнущий разогретой землей и травой воздух. Легкий ветерок качал занавеску на окне.

Опять! Да что ж это такое! Его опять подозревают в трусости, и кто – родной отец! А слышит это ничтожество Ингвар! И разнесет небось по всей губернии, чтоб скомпрометировать его перед Лидией… Да и Предки бы с ней, с провинциальной красавицей, но ведь и до Петербурга дойдет – это только кажется, что империя велика, на самом деле все друг друга знают. Это будет полнейший конец! Митя сразу представил, как великий князь Николай Михайлович цедит юному князю Сандро: «Помнишь того полицейского сынка в Яхт-клубе? Говорят, он еще и трус!» Митя схватился за голову. С подозрением в трусости жизнь заканчивается, как в сочинении «Маскарад» господина Лермонтова, где горячему и наивному Перунычу князю Звездичу приходиться ехать на войну, чтоб обелить себя от подозрения в трусости, что навлек на него коварный Велесович Арбенин.

Сейчас и войны-то нет, да и не хочется Мите на войну – хватит того, что прямо тут приходится без ванной обходиться. И что же делать?

Митя скривился: придется все же окунуться в неблагодарное дело сыска! Не по желанию, а исключительно по необходимости. Ежели он, рискуя жизнью, раскроет преступление, кто поверит, что Митя Меркулов – трус? Да никто! А ежели еще и погибнет в попытке совладать с убийцами… Вот тут-то отец и пожалеет, что был к сыну так жесток! А сестрички Шабельские так просто обрыдаются.

Некоторое время Митя представлял, как лежит в гробу, весь такой бледный и интересный, а горючие слезы златокосой Лидии падают на его мраморно-холодный лоб… нет, чело, лучше – чело! Потом встряхнулся, сел к тяжеловесному письменному столу у окна и повернул круглую пуговичку на цоколе лампы. Ничего особенного в доме Ингвара быть не может… но когда еще выпадет случай полюбоваться на этот мягкий желтый свет, да не на улице или в публичном здании, а вот так запросто. Потом даже в Петербурге не грех обронить: «Лучше всего работается ввечеру под электрической свечой…» И ловить на себе восторженно-недоверчивые взгляды: дескать, где это такая роскошь бывает?

У Ингвара! Вот почему одним – всё, а другим, гораздо более достойным, – ничего?

Ну, погоди ж, немчик! Ежели окажется, что Штольцы замешаны вместе с Лаппо-Данилевскими… глядишь, удастся избавиться от всех неприятных типусов разом! Надо только хорошенько подумать…

Митя потянул к себе листок бумаги из стопки на столе и стал думать солидно, с пером в руках, тем паче что и перо было новомодное, железное. До сих пор сведения стекались к нему сами, теперь пришло время задуматься – где взять недостающие? Во-первых, у Бабайко! Митя решительно макнул перо в чернильницу и вывел на листке цифру один и фамилию лавочника. Полюбовался на собственный почерк и скептически хмыкнул. Ничего ему лавочник не расскажет. Допрашивать обывателей только судебный следователь может, а откровенничать с отцом Митя больше не намерен.

Остается девчонка. Митя потянулся обмакнуть перо в чернильницу да так и застыл, задумавшись. Он и в самом деле потащится за ней в ночь на деревенское кладбище, кишащее мертвецами? Тем паче что здешние мертвецы не лежат спокойно, где положены, а на людей кидаются… И девчонка с ними как-то связана. Девчонка, с которой он должен был встретиться в поместье Шабельских… А она вдруг возьми да и окажись за десяток верст оттуда, у дома Штольцев. Еще и столь своевременно… Ему бы сразу об этом задуматься…

– Может, она и правда ведьма? Как в сказках: проснулся поутру добрый молодец не в палатах царских, а на гнилом болоте… Обвела, заморочила его ведьма…

Митя поморщился, вспомнив тощую блеклую девчонку – вот кто не похож не то что на сказочную царевну, а даже и на лягушку. Скорее уж на мышь. Из самого бедного крестьянского подпола. В голодный год.

Только вот могла ли эта мышь деревенская как-то туманить разум? Ведь исчезли же следы и паротелег, и пальцев умруна на его шее… Ну или не ведьма, а байстрючка с Переплутовой кровью… Митя покачал головой – навряд ли. Это разве что дядюшке Белозерскому повезло – он супругу свою, Дановну-Водницу, в отпуску, в имении на деревенском балу встретил. А Вода, она любую Кровь, кроме Огневичей, усиливает изрядно: вот и кузены все как на подбор, с изрядной Кровной Силой. А так-то главам Кровных фамилий уж как изворачиваться приходится, чтоб браки родовичей устроить заради усиления Крови, и то все чаще малокровные потомки появляются. А с недавних пор и вовсе… бессильные. Ротмистр Николаев рассказывал о рождении у князей Вадбольских, младшей ветви Белозерских, младенца без малейшего намека на родовую Силу и скабрезно подмигнул, намекая на недостойное поведение княгини. Очень хотелось простонародно дать ротмистру в морду, но… пришлось делать вид, что не понял намека. Устрой Митя драку, и вспомнили бы, что его мать тоже была малокровной, а дальше и до гнусных намеков в адрес бабушки-княгини, так сказать, языком подать… Языком первого же светского сплетника. Вот и пришлось молчать, сцепив зубы. Зато с того раза он точно знал, какой грязью господа служилые дворяне поливают Кровных у тех за спиной. В глаза-то не осмелятся, разумно опасаясь встретить горячий прием… у тех же Огневичей. Или очень холодный у Данычей.

Митя слегка погрустил: такой удачный каламбур вышел, а и поделиться не с кем… И тут же снова нахмурился, вспомнив единственный случай, когда и у бескровных могла появиться Кровная Сила… всего один, весьма особенный… думать о котором Митя не собирался! Ни за что! Еще недоставало! Тем более что будь Даринка даже Переплутовной… допустим… она бы могла запутать дорогу… Но не разметать в пыль умруна! Переплутычи против мертвяков ничего не могли, а загадочная девчонка – на что она способна? И стоит ли к такой на ночное свидание идти? Прямиком к мертвякам в зубы?

– Уж не трусите ли вы и в самом деле, господин Меркулов-младший? – пробормотал Митя. Тогда точно идти надо: вон, сам господин Грибоедов в своих дневниках писал, что, заподозрив в себе страх перед воинской канонадой, нарочно лошадь погнал под самый обстрел, чтоб отучить себя бояться.

Только вот боязни Митя не чувствовал, наоборот, в душе полыхал бесшабашный азарт, как… как перед гребными гонками! Раз боязни нет, так, может, и не ходить? В душевном раздрае Митя кинул перо в чернильницу… и замер.

Она стояла на карнизе: худая, как палка, жилистая старуха с аккуратно убранными в седую косу волосами, но почему-то в одной лишь пузырящейся на ветру длинной бесформенной рубахе. И ничего-то особенного в ней не было. Только когда она ухватилась длинными загнутыми когтями за оконную раму, оцепеневший разум сообразил, что по окнам второго этажа обычные старухи не лазают!

Глава 34

Мертвые кусаются

Митя метнулся вперед и опустил лампу прямиком на l сунувшуюся в комнату старушечью физиономию с оскаленными треугольными клыками. Стекло абажура негромко тренькнуло, ударившись о сложенную короной косу и осыпалось крупными кусками. Электрическая свеча мазнула навь по физиономии. Старуха беззвучно заорала, широко разевая клыкастую пасть, – сморщенный черный язык задрожал в неслышном вопле. Митя с размаху ударил оконной створкой – крепкая дубовая рама врезалась в старуху… и гулко треснула. Отколовшаяся щепка вонзилась в мертвый, неподвижный глаз. Навь взмахнула руками – тускло блеснули когти, вздыбились белые рукава савана – и рухнула вниз. Митя метнулся вперед, яростным толчком вбил перекосившуюся створку в проем и защелкнул оконный замок.

Плеснули белые рукава савана, и старуха вновь взмыла на карниз. Всем телом ударилась о раму и повисла, как громадная летучая мышь, прижавшись лицом к окну. Из одного ее глаза торчала дубовая щепа, второй, похожий на шарик молочного стекла, неподвижно пялился на Митю, а когти яростно скребли по створке, оставляя длинные продольные полосы.

Митя метнулся к саквояжу…

Дверная ручка за спиной тихо клацнула, и дверь начала медленно открываться.

Митиному прыжку позавидовали бы австралийские кенгуру. Саквояж полетел в сторону, посеребренный нож блеснул в руке…

– Злякався, панычу? – ехидно поинтересовалась возникшая на пороге тощая девчонка. – Штанци-то сухие, чи як?

Занесенный для стука в стену кулак на мгновение замер…

– Пишлы звидси! – решительно скомандовала Даринка.

Дзанг! Стекло покрылось паутиной трещин под весом навалившейся на него нави.

– Чи репетуваты будешь: папаша, спасите! – погано усмехнулась девчонка, и ее тощее личико показалось и вовсе крысиным.

– Я? – сквозь зубы процедил Митя. «Чтимые Предки и Господь наш Боже, чем же я так перед вами провинился, что вы забросили меня сюда? Надо же, „репетуваты”! Словцо-то какое гнусное! Светский человек „репетуваты” не может!»

Мысли пронеслись в стремительном хороводе и стихли, оставив после себя ледяное звенящее спокойствие. Сегодня он прояснит все до конца: и со здешними событиями… и с отцом… и с собой. Митя покосился на настойчиво напирающую на стекло мертвячку – и вихрем вылетел за дверь, захлопнув ее за собой и на всякий случай подперев колонной с бронзовым конем.

– Идешь, панычу, чи под теми дверями ночуваты будешь? – шепот Даринки доносился с другого конца коридора. А он не услышал ни ее шагов, ни даже движения воздуха.

Митя высокомерно поглядел во мрак, сообразил, что толку от надменной физиономии все равно нет – никто ж не видит, и, аккуратно ступая, двинулся следом. Доски у него под ногами едва слышно поскрипывали: вот как у девчонки получается ходить настолько бесшумно?

– Швидше! – Влажные пальцы обхватили его ладонь, и Даринка поволокла его вниз по лестнице. Ступеньки взвыли под ногами. – Ох и шумный же ты, панычу!

Митя выдернул руку и принялся демонстративно протирать каждый палец извлеченным из кармана платком. Девчонка едва слышно фыркнула и осторожно толкнула входную дверь. Высокая и широкая створка медленно и тоже бесшумно, как все, что происходило вокруг Даринки, распахнулась…

– Трррр! Тррррр! Трррр!

Митя отпрянул назад – пространство перед входом заливал мерцающий золотистый свет. В его сполохах то появлялись, то исчезали черные, изъеденные временем бока древних каменных статуй у входа. «Фонари у дверей тоже электрические!» – восторженно ахнул Митя, теперь уже кидаясь вперед: плевать на мертвецов, это надо увидеть!

Банг! Мертвячка спрыгнула сверху на вымощенное камнем крыльцо. Лапа с выпущенными когтями мелькнула у самого Митиного лица. Отпрянуть он не успел – навь сама шарахнулась назад, сдавленно шипя и прижимая лапу к груди. Припала к земле, растопырившись, точно громадный паук, – и снова прыгнула, целясь прямо в распахнутые двери помещичьего дома. С пронзительным скрипучим шипением покатилась кубарем, точно натолкнувшись на невидимую стену.

– Ne serait-ce pas charmant? – пробормотал Митя, глядя на мечущуюся у круга света навь. Мелко ступая обутыми в тяжелые чеботы ногами и широко раскинув руки, как канатоходец над площадью, старуха обходила световой круг по самому краешку, даже носочком не заступая за его границу. Глубоко вошедшая дубовая щепка так и торчала из глазницы, зато уцелевший глаз пялился на Митю. – Похоже, она боится угольных свечей – прямо как перуновых молний! – с восторгом первооткрывателя воскликнул он.

Быть может, он даже расскажет об этом отцу – пусть напишет доклад на Высочайшее Имя о пользе электрических фонарей для защиты от навов, глядишь, быстрее из здешней провинции выберется.

– Свезло нам – навить на кладбище идти не треба, сама пришла! – Даринка не отрывала глаз от мертвячки.

Странные у нее представления о везении.

– Ту женщину, Оксану, что за ней присматривала, она уже загрызла?

– Ох и добрый ты, панычу, прям страх сказать! – мерзко щурясь, протянула девчонка.

Митя только скривился – при чем тут доброта?

– Голодная навь будет во что бы то ни стало прорываться в дом, – пояснил он этой дурочке.

– Кажу ж – добрый-добрый…

Словно в подтверждение его слов навь снова кинулась прямиком на световой круг и снова с яростным шипением откатилась.

– Шо тут коиться? – раздался гневный женский голос, и из мрака вынырнула давешняя бойкая стряпуха. – Шо за шум…

Шея мертвячки скрутилась: лицо вывернулось за спину, а Митя увидел старушечий затылок – блекло-розовая кожа просвечивалась сквозь поредевшие космы. Навь глянула на замершую перед ней стряпуху – руки тетки были все еще уперты в крутые бока, – и из пасти мертвячки вырвался скрежещущий свист. Без единого звука стряпуха подхватила юбку и дернула в темноту. Навь ухнула и длинными скачками кинулась за ней.

– Да ну что ж! – как-то неопределенно возмутилась Даринка и выскочила за световой круг. Митины пальцы на сей раз поймали не ее косицу, а воздух.

Митя замер на пороге. Единственное разумное деяние – вернуться в дом. И запереться в своей комнате. Может, еще проверить, как это отец столь восхитительно крепко спит, когда по фасаду нави ползают. Мертвячка сожрет стряпуху – отяжелеет, до свету заползет в укрытие, и отыскать ее будет несложно. А подзакусит девчонкой – так и вовсе обожрется, бери ее голыми руками. Мешало разумному плану лишь одно: пришлось бы признать, что он и впрямь трус. Да и девчонка – единственная, кто что-то знает о здешних делах!

– Говорить с ней после навьих зубов будет затруднительно, – процедил он, ныряя в темноту.

– Пошла! Геть звидси! – Стряпуха обнаружилась в распахнутых дверях своей кухни – над этой самой дверью тоже светил электрический фонарь.

«На кухне! Для работников! Эдакая вещь! Ну это уж и вовсе слишком, Свенельд Карлович!» – Митя расстроился.

Стряпуха жалась спиной к дверям и горстями кидала соль из мешка прямо в оскаленную морду нави. Мертвячка металась, отпрыгивая от разлетающихся белых крупинок, жалко, как больной щенок, повизгивала, когда они попадали на серую складчатую кожу… и не уходила, все так же жадно протягивая когтистые лапы к стряпухе и отдергивая их от светового круга.

– А ось тоби! Пишла!

Колбасный круг ударил мертвячку в лоб, та припала на четвереньки, слепо принялась тыкаться мордой в землю, наконец нашарила колбасу – и с рыком, как оголодавшая шавка, вцепилась в нее зубами. Запах нагретой травы перебил резкий запах чеснока. Навь взвизгнула, роняя изгрызенную колбасу, раззявила рот и заметалась, точно пытаясь охладить обожженную пасть. И с протестующим воплем снова сиганула в атаку на световой круг.

– Що стоишь, панычу? – Словно сгустившаяся из мрака девчонка запрокинула к нему лицо. – Я-то думала, ты нас, биднесеньких, рятуваты кинешься. Ледве на порох не извелась, дожидаючись. Невже драться с навьей не станешь?

– Ни за какие коврижки! – самым натуральным образом испугался Митя. Он? С навью? Знала бы эта дура, о чем просит!

– Тобто не лыцарь ты! – нахально заключила девчонка.

– Ну что ты, я самый настоящий рыцарь! – очень всерьез заверил ее Митя. – Просто ты не принцесса.

Даже если б ему можно было навов убивать – она и впрямь думала, он станет рисковать жизнью ради крестьянской девчонки? Или вороватой стряпухи?

– Не трусь, панычу! – Даринка неотрывно следила глазами за мертвячкой. – Зараз она пийде…

Сговорились они, что ли? Даже дурочка деревенская, не знающая, что свежевылупившаяся навь от живой крови не уйдет, его в трусости обвиняет!

Ночной воздух дрогнул и потек, как течет туман. Из мрака пахнуло ковылем и шерстью, потянуло дымком далекого костра, сдается, засмеялся кто-то… стукнул топор… нечто шумно вздохнуло и затопало… и тихо-тихо зашептали тоненькие детские голоса:

– Скок-поскок, мертвячок…

У Мити невыносимо заломило виски. Казалось, мозг пульсирует, ударяясь об стенки черепа, отскакивая… и колотясь снова… и снова…

– Скок на запад, на восток…

Песенка шелестела над самым ухом, лишая сил, маня то ли идти куда-то, то ли сбежать в дом и закрыться в комнате, подперев дверь комодом…

Короткая злая оплеуха обожгла лицо. Митя схватился за щеку, с возмущением глядя на девчонку.

– Що з тобою, паныч, ты ж вроде живой, а не мертвяк? – На бешеный Митин взгляд Даринка ткнула в сторону не слишком чистым пальцем. – Туда гляди!

Мертвячка корчилась. Подпрыгивала на всех четырех конечностях, как заводная игрушка, выгибалась так, что жутко, до излома, запрокинутая шея хрустела, или вдруг замирала, отчаянно впиваясь когтями в землю, словно норовя удержаться на месте.

Голоса, тихие, настойчивые, продолжали манить, звать, притягивать…

– Мертвым холодно в земле, скачут резво при луне… Скок-поскок, под кусток…

Еще разок выкрутившись, как полураздавленный червяк, навь вдруг высоко подпрыгнула, громко щелкнув суставами, скрестила руки на груди, составила ноги, как гвардеец на параде… и поскакала прочь, складываясь пополам при каждом прыжке, будто перочинный ножик. Скок! Скок! Скок!

– Наконец-то! – выдохнула девчонка, и Митя понял, что все это время они оба не дышали. – Ваш автоматон… Коняку свого парового где дел, паныч? – Не дожидаясь ответа, она подбежала к обессиленно привалившейся к дверной створке стряпухе и выдернула у нее из рук мешок: – Соль дай сюда!

– Та не можна, панночка-видьмочка! – Та вдруг попыталась ухватиться за мешок. – Мне ж ще пану Штольцу про ковбасу казаты, шо я навье скормила!

– Я все сам объясню Свенельду Карловичу!

Митя наскоро залил под хвост пароконя воду. Прижал ладонь к напитанным силой кого-то из Огневичей сплетениям рун – тепла человеческого тела хватило, чтоб котел забулькал. Запрыгнул в седло и, ухватив девчонку под мышки, забросил себе за спину, разом с мешком соли. Мешок, сдается, весил больше. Глаза пароконя вспыхнули – и, с каждым шагом разгоняясь, автоматон помчался следом за навью.

– Скажить ему, панычу, как есть скажить! Пять ковбас та тварюка сжерла! Шесть! – донесся следом настойчивый голос стряпухи. – 3 силью! Та з перцем! Та ще маслица чуток!

Из горла Мити вырвался сдавленный смешок.

Автоматон на полном ходу проскочил ворота усадьбы, оставив позади темный, без единого огонька дом. Суета у конюшен не разбудила ни отца, ни Свенельда Карловича.

Глава 35

Фабрика мертвецов

Белая фигура в саване скакала по полю, то полностью исчезая среди кажущихся серебряными под луной колосьев, то взмывая над ними, как ярко-белый штрих на черной бумаге неба. Скок! Скок! Скок!

– Знаешь, куда она скачет? – перекрикивая яростно бьющий в лицо ветер, спросил Митя.

– Догадываюсь! – проорала в ответ Даринка.

Митя тоже… догадывался. Выхоленные поля имения Штольца сменились прорезанными трещинами оврагов пустошами – они въехали в их с отцом имение. Митя кивнул сам себе: иначе и быть не могло.

Мертвячка неслась вперед со скоростью призового рысака.

– Быстрее! – Пальцы девчонки сомкнулись на его плече, как бульдожьи челюсти.

– Пружины посыплются.

Но Митя все равно прибавил скорость. Хотя бы на один его вопрос уже есть ответ – зачем он так сильно понадобился девчонке, что она его даже у Штольцев отыскала. Пароконь ей был нужен, а не он. Пешком, да и верхом на обычной лошади за навью не угнаться. Оставалось узнать, зачем ей вообще за навью гнаться, но Митя понимал, что ответ на этот вопрос тоже будет.

– Свет! У! Бе! Ри! – подпрыгивая в такт скачкам пароконя, проорала Даринка. – Увидят!

– С ума сошла? – возмутился Митя.

Он не знал, кто и зачем решил погубить их с отцом, но эта девчонка точно решила загубить его автоматон. Он же в темноте да по полному бездорожью все ноги переломает.

– Убери-и-и!

Девчонка заколотила кулачками ему по спине. От звенящего в ее вопле ужаса Мите стало откровенно не по себе, и он дернул рычаг, даже не думая о неподобающей манере крестьянской девки лупить дворянина.

Лучи из глаз коня погасли, и тут же, словно по сговору, луна рухнула за тучи, погружая поле во мрак. Митя скрипнул зубами. Он уже несколько лет старался не пользоваться этим своим умением, но когда на кону новехонький автоматон…

Митя на миг прикрыл веки, и мир изменился: плотная чернота уходящей до горизонта степи рассыпалась на четко различимые контуры. Полусгнивший пень проступил сквозь сплетение трав – Митя потянул рычаг в сторону, проводя автоматон мимо. Заставил сделать кульбит на задних ногах, отворачивая от распахнувшегося под самыми копытами овражка, – только комья земли посыпались на дно. Сзади ойкнула и сдавленно замычала девчонка, и Митя искренне надеялся, что от прикушенного языка. Впрочем, хватать его руками ей это не помешало: перевесившись юноше через плечо так, что тощая косица стукнула его по груди, Даринка принялась тыкать пальцем в темную купу на горизонте. Но Митя и без того знал, где они: запах разрытой земли, тлена и разложения ударил в нос. Запах был старым и наполовину развеявшимся, но к горлу подкатило удушье, а шею свело от боли. Они приближались к той самой роще.

Мертвячка, похожая в темноте на белого червяка, взмыла над степью раз, другой, провалилась в яму, выскочила… и пропала меж деревьями.

– Все, прийхалы! Дальше – сами! – пискнула Даринка, перекидывая ногу через край седла.

Уже привычно дернув за косицу, Митя заставил девчонку замереть.

– Та панычу ж! Я тоби не пароконь, а коса моя – не ручка! – взвыла Даринка.

– Это даже и не коса, – фыркнул Митя, мельком глянув на зажатое меж пальцами тонкое, как мышиный хвостик, и такое же серое недоразумение. – Что значит – сами?

– Ты до навьего логова на парокони въихаты збирався? Давай видразу на пароходе, чого вже там!

Митя растерянно уставился на девчонку. Оставить пароконя? Посреди степи?

– Пусти! Отстанем – не пройдем! – Она мотнула головой, выдергивая косицу из его пальцев, и лаской соскользнула вдоль стального бока. – Ну? Чего застыв? А, що з тебя визьмешь, сама справлюсь!

И Даринка сломя голову побежала к роще.

Единственным правильным решением было развернуть автоматон и немедленно скакать прочь! Если бы девчонка попыталась его уговорить, он так бы и сделал!

– Наверное, меня тоже оморочили. Манят… как мертвячку.

Правда, омороченные обычно бредут как в тумане, а не гасят котел автоматона, чтобы затем помчаться со всех ног, задыхаясь от азарта и больше всего боясь, что мертвячка и впрямь скроется из виду. Митя обогнал девчонку за пару шагов – его схватили за руку и дернули назад. Тощий кулачок погрозил ему из темноты, потом девчонка прижала палец к губам… и повела к роще, ступая легко и бесшумно.

Митя снова на миг ослеп – даже после ночной степи под кронами деревьев царил непроглядный мрак. Растерянно переступил с ноги на ногу, и подвернувшаяся ветка щелкнула звонко, как выстрел. Митя медленно опустил глаза и едва не заорал – лишь вцепившиеся в руку ледяные пальцы девчонки заставили его удержать крик.

Мертвячка была здесь, у самых его ног! Растопырившись, как паук, она покачивалась на жутко и странно вывернутых конечностях. Щелк! Щелк! Щелк! Голова нави начала снова выворачиваться назад – неподвижные глаза уставились прямиком на них двоих. Девчонка резко дернула Митю за руку – от неожиданного рывка он наклонился – и с силой прижалась виском к его виску.

– Гыыыы! – Прежде чем он успел отпрянуть, мертвые губы растянула… улыбка. Мертвячка улыбалась, и это было настолько жутко, что Митя чуть не грохнулся в самый настоящий обморок.

– Хозя… хозя… хозя… – насилуя уже мертвые легкие, попыталась выдавить навь.

Вновь зашелестевшая в воздухе песенка заставила мертвячку судорожно подпрыгнуть и заметаться, как пес между двумя хозяевами. Наконец она замерла, водя по земле носом, и медленно, точно ее на веревке тащили, поползла между деревьями.

– Ты… ты ведь знаешь, кто те двое? У дома Бабайко, мальчик и девочка? – едва слышно прошептал Митя, когда Даринка отстранилась.

Но девчонка только предостерегающе прижала палец к губам и, ступая неслышно, как тень, двинулась за мертвячкой. Митя сцепил зубы и пошел следом: шаг… еще шаг… иди, стыдно трусить при крестьяночке… Ноги свело напряжением – ощущение, что жуткие выпученные буркалы пялятся на него из темноты и сейчас что-то темное, страшное, клыкастое кинется из листвы и снова вопьется когтями в горло, заставляло мышцы мелко подрагивать. Сухие листья назойливо шуршали при каждом шаге, сухо потрескивали ветки.

– Ох и неуклюжий ты, панычу! Навязался на мою голову, – пробурчала Даринка.

Хамка! Нахалка малолетняя! У Мити даже страх пропал.

Мертвячка замерла на четвереньках, не переставая водить лицом над землей, – в редких проблесках ныряющей за облаками луны ее пустые глаза вспыхивали тусклым мертвенным светом, как две гнилушки. Покачалась туда-сюда и быстро засеменила прочь, сильно отклячивая растопыренные локти и колени. Примятые сорняки громко шуршали, саван цеплялся за колючки, оставляя мелкие клочья ткани.

«По колее бежит. Той самой, от паротелег… что исчезла!» – сообразил Митя.

Мелко и часто дыша, его обогнала девчонка.

– Хоть бы луна не вышла! – прошептала она.

Митя запрокинул голову, глядя на мчащиеся по небу рваные облака, а когда снова глянул вперед, мертвячка была уже далеко. Со всех ног он кинулся вдогонку – только бы не остаться в степи одному!

«Вовсе рехнулся. К мертвецу жмусь», – безнадежно подумал он, но продолжал бежать, мерно, как автоматон, переставляя гудящие от усталости ноги и хватая воздух пересохшим ртом. В конце концов, он гребец… и автоматонщик… не бегун, нет… Сильно закололо в боку. Даринка вдруг глухо застонала и упала на колени. Он остановился над ней, покачиваясь и хрипло дыша.

– Может, поможешь, панычу? – зло прошипела девчонка и, вдруг ухватив его за локоть, дернула под прикрытье кустов. – Тихо! Гляди!

В темноте над степью медленно плыл желтый огонек.

– Фьють-фьють! – засвистели, точно подзывая собаку. – Щось ты довго! – раздался смутно знакомый голос.

Митя осторожно выглянул меж ветками. Над притаившейся в траве навью склонился сторож Юхим – пламя прячущейся за стеклами его фонаря свечи скользило по ее растрепанным космам, серой коже и мертвым, неподвижным глазам.

– Ну пишлы вже, пишлы! – пробурчал сторож, бестрепетно поворачиваясь к мертвячке спиной, и зашагал прочь, освещая себе путь фонарем. Беспечно заброшенное за спину ружье хлопало его по заду.

Навь прижалась к земле, оскалилась – острые, как шилья, черные клыки полезли из ее пасти. Затрепетал, точно ощупывая воздух, сморщенный язык. Мертвячка оттолкнулась руками и ногами и прыгнула, целясь сторожу на плечи. Приземлилась у него за спиной… и торопливо захромала следом. Юхим даже не обернулся.

Прячущийся за кустом Митя ошеломленно переглянулся с девчонкой и тут же торопливо отвел глаза. Недоставало еще у этой крестьяночки поддержки искать!

– Скор… Швидче! – прошептала девчонка, срываясь с места. – За ними треба!

И кинулась бы за уходящими во мрак фигурами, прямиком, не скрываясь, если бы Митя ее не перехватил, как всегда, за косу. Дернул обратно за куст. Девчонка едва слышно ойкнула. Сторож замер. Ружье соскользнуло с его плеча, он зажал приклад под мышкой и медленно начал поворачиваться, настороженно поводя стволом. Фонарь в другой руке покачивался, выхватывая из мрака поросшую сорняками землю, куст неподалеку… лицо застывшей у сторожа за спиной мертвячки. Пару мгновений Юхим пялился на равнодушно замершую навью, потом смачно сплюнул и, не оглядываясь, пошагал дальше.

Митя облегченно выдохнул и скатился с припечатанной к земле девчонки.

– Совсем глупая? – поинтересовался он, с удовлетворением глядя на ее перемазанную землей физиономию.

– Ты не понимаешь! – сплевывая набившуюся в рот землю, яростно процедила она. – Если не пойдем за мертвячкой след в след… не пройдем!

– А если пойдем – сами станем мертвяками. Сторож нас пристрелит. Давай за мной! – Низко, пригибаясь чуть не до самой земли, Митя поспешил за огоньком фонаря.

Сторож беспечно вышагивал по накатанной паротелегами колее. Митя в очередной раз покосился на девчонку – как же она все-таки заставила колеи исчезнуть из виду, а его самого кружить на месте? Но не сейчас же затевать этот разговор!

Кусты закончились, но топот мертвячки и самого сторожа глушил шаги преследователей, да и собственный фонарь слепил Юхима. Пару раз только пришлось падать носом в землю, дергая девчонку за собой, – издалека донеслось тарахтение, похожее на рокот паротелеги, но тут же стихло. Да и сторож не обеспокоился вовсе.

Даринка вскочила первой, нетерпеливо бросилась за удаляющимся огоньком… и завязла, точно муха в варенье. Митя изумленно глядел, как она упрямо бодала воздух головой и упиралась ногами, но лишь бессмысленно шаркала подошвами на одном месте.

Да что такое? Митя шагнул за ней… и мир поплыл. Резко запахло разрытой землей, тленом и еще чем-то острым: то ли свежей кровью… то ли сушеной травой. Отчаянно закружилась голова, появилось совершенно четкое ощущение, что степь вокруг него поворачивается: то, что было впереди, переместилось за спину, воздух уплотнился, связывая руки и ноги ледяными жгутами, грубо и безжалостно выворачивая тело.

Митя отчетливо понял, что сейчас его развернет и… погонит обратно, и брести ему по ночной степи, пока не рассветет. Окажется, Предки знают где, в окончательно изуродованном сюртуке, в компании сомнительной крестьянки… и без малейшего объяснения для отца, куда его носило и где автоматон. Ну уж нет! Митя закрыл глаза, с силой потянул носом и… рванулся вперед. Облепивший его плотный воздух был омерзительно-студенистым, как щупальца медузы, и таким же жгучим. Митя протяжно застонал, рванулся еще разок… Удерживающие его щупальца стали удлиняться, растягиваться и лопнули, соскользнув с рук и плеч и заставив Митю рухнуть на колени. Он стремительно вскочил, оглянулся на все так же барахтающуюся девчонку. В глазах ее стояла паника. Подумал немного: а нужна ли она еще? Без местной не обойтись… да и девчонкины секреты его все еще интересовали. Протянул руку и выдернул ее из вязкого воздуха. Для разнообразия даже не за косу.

– Я же говорила! – с трудом удержавшись на ногах, прошипела Даринка. – Казала! Якщо за мертвячкой не пидемо – не пройдемо! А… а как… як ты нас протащил?

– Давай меняться: ты мне – свои секреты, я тебе – свои, – усмехнулся Митя.

– Нам… поспишаты треба, – пробормотала девчонка.

Митя огляделся. Вокруг вроде бы ничего не изменилось – все та же погруженная во мрак земля, только колея под ногами, кажется, стала глубже и уходила куда-то вниз. Фонарь сторожа исчез, зато впереди, как из-под земли, мерцал слабый свет и слышалось мягкое равномерное буханье.

– Ну и куда нам? – поинтересовался он.

– Откуда… Звидки я знаю! Я тут николы не була! – истерично откликнулась девчонка.

Митя посмотрел на нее осуждающе: светские дамы, с их тонкой душевной организацией, имеют на истерики право, но истерика у крестьянки – это, государи мои, как говорят альвионцы, an absolute casserole of nonsense[32]. Она бы еще в обморок упала!

Он фыркнул и зашагал по уходящей под уклон колее в сторону свечения и буханья. Первое становилось все ярче, а второе – громче. К нему добавились металлический стук, позвякивание, шум… Так что нарастающий еще и сзади стук и рокот Митя едва не проворонил. Смутный ореол света дотянулся из-за спины – даже не оглядываясь, Митя сгреб девчонку в охапку и прыгнул в сторону. Покатился по невидимому в темноте склону… и с размаху врезался в очередной куст – весь из сплошных колючек!

Мимо вереницей прокатили паротелеги. Фонари под крытыми парусиной кузовами болтались из стороны в сторону, облизывая светом пустую колею. Залегший в кустах Митя считал катящие мимо колеса.

«Одна пара… две… четыре… Пять паротелег! Ого! У Штольцев всего одна была… Хотя это тоже не повод считать их непричастными…»

Их убежище снова погрузилось во мрак, подсвеченный только исходящим снизу мерцанием. Митя огляделся, хмыкнул и, запечатав лежащей рядом девчонке рот ладонью, сорвал завязанную на ее талии юбку из двух полотнищ. Наскоро обмотал ими руки и принялся раздвигать колючий куст.

– Мог бы и свий сюртук взять, а не з дивчины останню плахту снимать! – зло прошипела Даринка.

Сюртук как у герцога Мекленбургского, почти под сотню рублей? Митя зло фыркнул, надавил на торчащие во все стороны колючие ветки, одна с треском сломалась, и он замер испуганно – вдруг услышат? Наконец раздвинул «окошко» для обзора и замер, глядя вниз в абсолютном ошеломлении.

Куст рос над краем хоть и неглубокого, зато обширного котлована. Видно все было совершенно отчетливо: тускло светились печи, мерцало расплавленное стекло, выстреливали оранжевыми языками пламени разложенные тут и там костры. У края котлована выстроились в ряд паротелеги с открытыми кузовами – почему-то только четыре, хотя по промелькнувшим мимо колесам Митя точно насчитал пять. К ним, волоча какие-то ящики, тянулась вереница грузчиков. Котлован был забит людьми: работники то появлялись, то снова пропадали под навесами, небрежно натянутыми на плохо обструганных деревянных столбах. Возились у печей, и возле ритмично бухающих прессов, и возле мерно вжикающих туда-сюда механических пил, и… возле бог весть чего еще! Посреди этой толпы он увидел Юхима – сторож неторопливо шел вперед, а старая мертвячка неотвязно ковыляла следом.

Крутился деревянный столб, разминая мерно чавкающую глину. Толкающий поворотный рычаг мужик в длинной белой рубахе вдруг споткнулся, и… у него отвалилась нога. Полусгнившая конечность в ошметках ветхого лаптя сама собой дергалась на земле, а мужик с тупым упорством судорожно топал уцелевшей ногой, пытаясь заставить ворот двигаться.

Подошедший сзади Юхим ухватил мужика за шкирку, оторвал от рычага и подтолкнул на его место мертвячку. Та покорно налегла грудью и пошла, упираясь в рычаг. Столб завертелся, глина влажно чавкнула. Юхим ушел, волоча обвисшего в его хватке мужика, точно ребенок тряпичную куклу. Оставшаяся нога скребла по земле.

Воздух над котлованом тихо затрепетал от едва слышного детского шепота:

– Мертвячки хороши – все довольны от души!

Митя почувствовал, как волосы у него на голове начинают шевелиться. Картинка внизу придвинулась близко-близко, будто он заглянул в окошко «волшебного фонаря». Существо, загружающее в кузов паротелеги отчетливо позвякивающий ящик, обернулось… Сквозь наполовину сгнившую щеку проглядывала голая кость. Отсветы от чанов с расплавленным стеклом озаряли темные силуэты – вот один из них наклонился, подбрасывая дров в пылающую топку. Язык пламени выметнулся из жерла печи, лизнул протянутую руку, и та вспыхнула, мгновенно занявшись темным дымным пламенем. Не переставая гореть, работник продолжал подкидывать дрова. Толпа внизу была не людской! Людей, кроме Юхима, там и вовсе не было! Тут и там, у чанов и рядом с пилами тащили, грузили, подливали, топили, помешивали – мертвецы! Мертвые руки вертели ворот, приводивший в движение прессы и пилы, мертвецы закладывали глину в форму, вылепливая кирпичи, мертвецы направляли бревна под пилы… Мужчины и женщины, старики и молодые крепкие парни, юркие девичьи фигурки и совсем маленькие, детские… А в воздухе плыл, шептал, подгонял, дрожал завораживающий мерный шепот, выпевая слова глупых детских стишков!

– Как… как это возможно? – прошептал Митя. Ледяной пот покатился по его лбу, заливая глаза, на миг лишив способности видеть жуткую картину внизу и дав надежду, что все это ему лишь привиделось. – Откуда… все эти мертвецы?

– Так с кладбища, – равнодушно ответила Даринка.

– С кладбища, – повторил Митя. – Но…

Мертвецы вставали – это случалось, для того и нужна была Кровная Моранина Сила, чтоб возвращать их обратно. Но… кладбища целиком поднимались только в годину чудовищных бедствий, когда потревоженные Силы нарушали покой мертвых! А тут… ни войны, ни эпидемии, а мертвяков, сдается, пять, а то и шесть десятков… Митя почувствовал, как его внутренности скручиваются от ужаса и чудовищного отвращения. Мужики на пристани говорили, что надо работать, чтоб целую вечность потом не отрабатывать…

– А среди них есть… – прошептал Митя – во рту стало сухо и кисло, как после рвоты, и говорить было трудно. – … Должники… Бабайко?

Девчонка тихонько хмыкнула:

– Памятливый ты, паныч… Сообразительный…

Митя стиснул губы, понимая, что его сейчас и в самом деле вывернет. Смерть стирает обязательства. Смерть снимает долги. Но… случалось, прижизненный долг, неважно, перед родом, возлюбленным, государем, был настолько силен и важен, что выдергивал даже из-за последней черты. Так и появлялись гонцы, сумевшие и мертвыми доставить весть. Матери, выбирающиеся из могилы, чтобы защитить детей. Воины, мстящие за погубленных соплеменников. Но кто-то… кто-то… сумел превратить в посмертный долг жалкие гроши в долговой книге деревенского богатея? И это был точно не Мораныч! Да все его предки Белозерские сами бы поднялись из могил, узнай они о таком! Ведь это… хуже убийства. Это оскорбление!

– Как… они… посмели? – захлебываясь ненавистью и яростью, черными, как кладбищенская земля, прохрипел Митя. – Поднять кладбище… ради вот этого? Чтоб мертвые… лепили кирпичи? – переводя взгляд на штабеля свеженьких, только вышедших из-под рамки кирпичей, выдавил Митя. – Всего лишь?

Девчонка изумленно поглядела на него:

– Кирпичный цех, да стекольный, да лесопилка, да винокурня ще… Машинерии – тьфу, ничего, за глину не платить, за песок, за лес, работники не пьют, не едят, не спят, днем и ночью работать могут. Да еще и податей вносить не надо: ни на земство, ни в казну! Ничого соби – «всего лишь»! Да ты хоть розумиешь, панычу, яки це гроши?

– Хорошо хоть, колбасного цеха здесь нет, – только и смог выдавить Митя.

Глава 36

Бегство для героя

Насчет денег Митя разумел побольше, чем глупенькая крестьяночка. Светскому человеку нужны деньги: на правильных портных, ювелиров, на Елисеева с его черной икрой, на кофейни на Невском, на балы, маскарады, на коней, живых и автоматических… Истинно светский человек не заботится о деньгах – деньги просто есть. Как трава по весне, как солнце, как воздух. А тем, кто вдруг лишился этого света и воздуха… Кровным с их родовыми Силами проще: они и разоряются редко, к тем же Велесовичам золото, словно родовая чешуя, липнет. Но даже случись с легкомысленными Лельевичами или буйными Перунычами такая оказия, для них всегда найдется государева служба, пусть тяжелая и порой опасная, но позволяющая достойно и без ущерба для чести выйти из неприятного положения. А служилым дворянам как быть? Или делать вид, что все в полном порядке, все глубже залезая в долги, или уезжать в имение.

Только кто из господ захочет затворяться наедине с нищетой и какой-то парой-тройкой слуг? Вот и приходится пускаться на всяческие ухищрения: Митя отлично помнил молодого дворянина, явившегося на детский бал к юным Огневнам, княжнам Огинским, короткими перебежками под проливным дождем, не имея денег даже на извозчика. Случайно заметивший это младший князь Волконский жестоко высмеял неудачника, и Митя смеялся громче прочих, опасаясь, вдруг проведают, что сам он немногим лучше – приехал на наемном извозчике. Да и приглашения на бал не имел, явившись с приятелями из Речного клуба. Сына полицейского сыскаря, будь он хоть трижды родичем Белозерских, иные Кровные Роды приглашениями не баловали.

Так что стоявших за здешней мерзостью Лаппо-Данилевских он понять мог… Только вот спускать не собирался! На их с отцом земле… В сущности, за их счет… Они осмелились… нанести смертную обиду самой грозной из Великих Предков! И пусть Митя ЕЕ никогда не простит, но… посягать на обещанный ЕЮ покой не позволит!

А еще у них в имении рощи повырубили, Митин гардероб уничтожили и убить их с отцом пытались! Теперь, по крайности, ясно почему. Последнее, что нужно было почтенным господам Лаппо-Данилевским с полупочтенным Бабайко и их сообщнику из стражи, кто б он ни был, – это появление хозяина имения, который рано или поздно обнаружил бы их… деловые интересы. Отцовская должность их, конечно же, напугала, как узнали, но ровно настолько, чтоб начать старательней готовить убийство. Потому как за умышленное создание навов, да в таких количествах, виновным, всем до единого, светит лишение званий, прав и наследственных привилегий и лет десять каторги. Это ежели все мертвяки упокоились естественным порядком, в чем Митя изрядно сомневался, – а так и повесить могут. И никакие связи не спасут, к подобным преступлениям что Кровные, что церковь, что государь император одинаково безжалостны.

Митя почувствовал, как губы растягиваются в почти восторженной ухмылке: нарисованный воображением портрет Алексея в полосатой каторжной робе радовал несказанно. После эдакой мести даже сюртуки от Ладваль перестанут являться Мите во сне, укоризненно помахивая рукавами. Теперь главное – вернуться и… так уж и быть, рассказать отцу. В Митиной отваге больше никто не усомнится. Да во всех здешних гостиных только и разговору будет, что о нем: «Вы слыхали, mon ami[33], как этот очаровательный юный петербуржец, что так хорошо одевается, в одиночку, в ночи, прокрался в самое логово навов!»

Конечно, в одиночку, не девчонку же считать!

А в ответ: «Ах, какая смелость! И какой ум! Как легко он разгадал коварные планы злоумышленников!» И веера – фыррр, фыррр! И Лидия: «Как я могла принимать ухаживания этого негодяя Алексея! Но вы, Митя, меня спасли!» А может, в губернии и покрасивее Лидии барышни найдутся… Для героя-то?

Митя потянулся оттащить девчонку от куста, но замер, осененный малоприятной мыслью. А если отец… не поверит? В тайный котлован прямиком в их имении, в скрытые мороком цеха, в поднятых мертвецов, трудящихся там денно и нощно… Как наяву он представил скептическую мину отца… да еще небось Ингвара. Вот у кого физиономию перекосит…

Митя торопливо моргнул. В отблесках мерцающих в котловане огней он вдруг увидал перекошенную физиономию Ингвара – расширенные изумлением и страхом глаза, глупо приоткрытый рот… И понял, что видит ее наяву!

Всем телом вжавшись в землю, Ингвар настороженно выглядывал из-за соседнего куста!

Краткий, как биение сердца, миг они с Митей глядели глаза в глаза. Потом Ингвар покраснел – даже в неверном свете огней котлована видно было, как вспыхнули у него щеки, – и шарахнулся назад, будто надеясь спрятаться от Митиного взора. Сухой куст перед ним качнулся, спекшаяся в мелкие камешки земля сыпанула по склону в котлован.

На голову сторожу Юхиму.

Скрип-скр…

Тишина обрушилась на котлован, точно с темных небес уронили громадную подушку. Деревянный ворот, который крутила мертвячка, еще разок скрипнул – и остановился. Налегавшая на его рукоять навь замерла в неподвижности. Замерли и те, кто склонился над печами, замерли грузчики-скелеты, держа ящик с товаром на весу. На полшаге, с поднятой ногой застыла с корзиной грузная старуха в роскошном, отделанном кружевами саване. Обитатели котлована застыли, пялясь прямо перед собой пустыми глазницами – словно бы портные на Невском устроили жуткую выставку манекенов. И только пила, распускающая доски, продолжала деловито жужжать, кромсая пальцы застывшему наву.

– А-а-ашшш! – тихим вздохом колыхнулся замерший воздух. – Ахххшшш!

Щелк. Щелк. Хрусь-хрусь! Медленно, механическими рывками мертвецы начали поворачивать головы…

– На звезды, что ли, он зевал иль мертвяков у ног считал… – тихо-тихо, на пределе слышимости прошептал детский голос.

Младший Штольц дернулся, пытаясь отползти, и вместе с отколовшимся пластом земли, как на салазках, поехал вниз – прямо к мертвякам!

Щелк! Все до единой головы крутанулись к рухнувшему на дно котлована Ингвару.

– И вот уже одной ногой повис над страшной глубиной… – также шепотом подхватил другой детский голосок.

– Вот он! – заорал сторож, тыча ружьем в копошащегося на земле Ингвара.

Ингвар на миг замер на четвереньках, растерянно пялясь на мертвецов: еще не ушедшее изумление на его лице мешалось с подступающим ужасом. И вдруг как есть, не вставая, он с воплем рванул вверх по склону.

– Ауууу!

Мертвецы глухо, утробно взвыли и кинулись следом. Впереди всех шустро ковыляла уже знакомая мертвячка.

– Бежим! – Митя вскочил и рывком вздернул на ноги девчонку.

Вот теперь уже неважно, поверит ли отец, когда они до него доберутся, теперь просто бы – добраться.

Девчонка бросилась куда-то в сторону, и Митя едва удержал ее за руку.

– Нет! – рявкнул он, волоча ее по краю котлована как раз туда, где по оползающей глине отчаянно карабкался Ингвар.

– Мы не сможем ему помочь! – пискнула упирающаяся девчонка.

– Я похож на безумца – помогать ему? – не останавливаясь, пропыхтел Митя.

Девчонка пришла сюда с ним, ее он защищать должен, а Ингвар… Ингвар явился сам, никто его не принуждал. Не выпуская мокрой холодной ладони Даринки, Митя помчался еще быстрее.

– Тут где-то его паротелега!

Теперь-то он понимал, почему мимо него проехало пять паротелег, а в котлован спустилось всего четыре. И как Ингвар вообще попал в котлован!

Они пронеслись возле самого края… Митя едва не наступил на шарящую в поисках опоры руку – Ингвар отчаянно рвался наверх! Костяные пальцы взметнулась над головой германца и вцепились ему в волосы. Ингвар снова заорал – пронзительно, страшно, как заяц в волчьей пасти! А Митя рванул прямиком к темной груде впереди. Паротелегу Ингвар и впрямь бросил неподалеку.

– А он? – завопила девчонка, когда Митя забросил ее в кузов паротелеги.

Митя ощупывал медные рычаги – оставалось только надеяться, что управление паротелегой не слишком отличается от управления пароконем. Руна, здесь должна быть руна! Отчаянно шарящие пальцы нащупали наконец выгравированную на рычаге Кано… Телега запыхтела, окуталась белой дымкой разогревающегося котла.

– Скорее же! – простонал Митя.

Паротелега со свистом выпустила струю пара, содрогнулась и затарахтела.

Из котлована снова раздался вопль: точно рыба из воды, Ингвар выбросился грудью на край, подтянулся и увидел прямо перед собой разогревающуюся паротелегу! Свою собственную.

– Помогите! – с диким воплем он рванулся вперед, цепляясь скрюченными пальцами за край.

«А вот теперь попробую… Если тебе, дурак любопытный, повезет…» – Митя рванул рукоять вбок. Паротелега, громоздкая, неуклюжая, не то что гибкий пароконь, заложила широкий… слишком широкий разворот! Митя задергал непривычными рычагами, повозка вильнула, качнулась, каучуковое колесо прошлось по самому краю котлована, обрушивая вниз комья земли…

И паротелега понеслась прямиком на карабкающегося наверх Ингвара.

– А-а-а! – заорал тот, и пальцы его разжались.

Выметнувшаяся над котлованом мертвячка вцепилась ему в плечи, и оба рухнули вниз. Проносящийся над котлованом Митя успел увидеть сомкнувшихся над Ингваром мертвяков… и сторожа Юхима, отчаянно бегущего к ним.

Митя всем телом налег на рычаги… Подпрыгивая и пыхтя, паротелега помчалась по степи – от котлована прочь!

Вслед им ударил человеческий вопль и утробный вой мертвецов.

Глухо и отчаянно вскрикнула в кузове девчонка.

– Может, еще и не убьют, – орудуя рычагами, выдохнул Митя. – Если мы успеем удрать.

Был бы тут кто из главных: Лаппо-Данилевский или хотя бы Бабайко, у них бы хватило соображения сохранить заложника. А сторож умом не блещет. И сможет ли он отобрать добычу у мертвяков?

– В любом случае лучше Ингвар, чем я!

Судорожно цепляющаяся за борта Даринка кинула на Митю мрачный взгляд. Ах да, надо было сказать не «я», а «мы»: был бы героем. Почти. Настоящий герой Ингвара не бросил бы ни за что, полез бы следом… обеспечив мертвякам обед сразу из трех блюд – с девчонкой на десерт!

Даринка напряженно смотрела назад. Митя тоже попытался оглянуться и тут же пожалел – рычаг немедленно вырвался из рук, а паротелега поддала задом, как норовистый конь.

Но Юхима на краю котлована и ружье в его руках Митя увидеть успел.

Банг! Пиууу! Сзади грохнуло, тяжелая свинцовая пуля просвистела между ним и девчонкой, врезалась в рычаг. Мите в грудь ударила плотная струя пара. Он заорал, шарахнулся в сторону… Пронзительно свистя, паротелега заскакала на месте. Колесо с размаху бухнулось в поросшую сорняками яму. Бешено разбрызгивая пар, повозка принялась заваливаться набок. Верещащая Даринка скакнула с облучка и покатилась по траве. Митя прыгнул в другую сторону. Удар о землю напрочь перешиб дыхание, он беспомощно разевал рот, норовя пропихнуть в сведенную грудь хоть глоток воздуха… Бабахнуло! В воздух взвились белые фонтаны пара, перемешанные с языками пламени, в лицо полетели брызги кипятка, а вокруг застучали обломки взорвавшейся паротелеги. Ду-дух! Над головой потемнело, Митя съежился… и на спину ему свалилось оторванное взрывом сиденье.

– Аииии! – рядом пронзительно завопила девчонка.

Митя рванулся, сбрасывая с себя изуродованную скамью… На фоне пылающей паротелеги мелькнул девчоночий силуэт: подол рубахи развевается, косица торчит параллельно земле… С разбегу Даринка врезалась в него, снова перешибив дыхание.

– Там! Там! – Она с визгом метнулась Мите за спину.

– У-у! У-у!

Из мрака в очерченный горящей паротелегой световой круг медленно выходили мертвяки. В дырах глазниц клубилась тьма, когтистые лапы тянулись к добыче…

Держась за отчаянно саднящую грудь, Митя криво ухмыльнулся. Он не хотел этого, видят Предки, не хотел… но все же не настолько, чтобы безропотно погибать в когтях навов!

Жаль, вверх не поглядишь – Митя уверен был, что где-то там, закрывая черными крыльями звезды, парит рыжая мара.

Посеребренный нож рыбкой скользнул в ладонь. Митя выпрямился и растянул губы в улыбке, подсмотренной у кровного Перуныча – боярина Толбузина, когда тот прямо в Мариинском театре бросал вызов Друцкому-Соколинскому Улыбка была еще не отработана, но Митя очень надеялся, что есть в ней и непреклонность, и бесшабашная лихость, и даже некоторая доля гордой обреченности. Настоящий светский человек даже перед концом должен… выглядеть. Жаль, оценить некому: мертвецы да крестьяночка.

– Иди сюда, старая подруга! – все так же продолжая улыбаться, он поманил к себе их недавнюю мертвую проводницу.

Мертвячка заскрипела, как несмазанная телега, и кинулась к нему. Митя взмахнул ножом…

На руке вдруг повисли, и в запястье впились мелкие острые зубки…

Боль прострелила от локтя до кончиков пальцев. Кисть судорожно дернуло… и пальцы разжались сами собой. Сверкнув серебром в отсветах горящей паротелеги, нож канул в траву.

«Обошли! Сзади!» – только и подумал Митя. Страха не было, лишь короткая вспышка изумления – он не почуял мертвяка за спиной! Митя даже успел обернуться…

Вцепившись зубами ему в запястье, на руке висела… девчонка! Даринка!

– Что ты… – Он дернулся, вырываясь из захвата.

Когти мертвячки впились ему в плечи, дохнуло смрадом, и перед ним распахнулась пасть, вдруг ставшая огромной, как дорожный сундук, и зубастой, как борона.

«Так не может быть! Только не со мной!» – еще успел подумать он.

Когти мертвячки пробили сюртук насквозь, потекла кровь. Навь взвыла, зубастая пасть ринулась на Митю, закрывая весь мир…

Банг! Ружейный приклад заехал нави в висок. Хрустнула кость, голова мертвячки дернулась в сторону… Второй удар отшвырнул навь прочь. Митя обернулся к неведомому спасителю, а ружье в руках сторожа Юхима взлетело снова – и приложило юношу в лоб. В голове вспыхнул фейерверк, и Митя уже не чувствовал ни как падает в траву, ни как на его щиколотках и запястьях смыкаются жесткие костяные пальцы и его несут куда-то…

Темнота навалилась пуховой периной среди лета. Митя задыхался в горячем поту, захлебываясь тошнотой. Пару раз он приходил в себя, видя над головой почему-то убегающее назад темное небо с крупными, мохнатыми звездами. Болели безжалостно скрученные руки, раскалывалась голова, будто бы сторож Юхим сидел рядом и все тюкал и тюкал по ней прикладом, не останавливаясь. Митя протяжно застонал, между ним и небом на миг возникло худенькое девчоночье личико с запавшими щеками и громадными, широко распахнутыми глазищами. Куцая косичка упала ему на грудь.

– Спи пока, – шепнула Даринка, надавливая пальцами ему на глаза, и боль облизала череп изнутри, точно языками пламени. Снова проваливаясь в беспамятство, он слышал тишайший, почти неразличимый шепот:

– Жил-был глупый мальчик Митя, мертвяков пошел ловить он, а мертвяк, разинув рот, прямо на него идет…

И шептали уже не два, а три детских голоса.

Глава 37

В плену Бабайко

Митя словно… включился. Наверное, именно так мог бы чувствовать себя автоматон: только что его просто не было, и вот он уже открывает глаза, разом выныривая из небытия, и мир бросается на него как озлобленный, оголодавший пес. Тупая, занудная, выматывающая боль глодала скрученные за спиной руки, точно перемалывая их тупыми зубами, – и терпеть ее сразу же не осталось никаких сил. Под лопатку уперлось что-то твердое и острое и впивалось все глубже при каждом толчке. Трясло немилосердно – твердая ребристая поверхность вздрагивала и вибрировала, злобно наподдавая при каждом толчке, словно задавшись целью сжить юношу со свету.

Митя со стоном приподнял голову… Его вдруг подбросило так, что он основательно приложился лбом. По толчкам, неумолчному тарахтению и шипению пара было ясно, что лежит он в кузове паротелеги – прямо поверх груженых кирпичей. Митя попытался перекатиться на бок и тут же замер, тяжело дыша, – волна боли заставила судорожно съежиться и снова застонать. По лбу медленно потекло – будто крошечная теплая змейка проползла, скользнула на веко и упала с ресниц. Неужто кровь? Нет, ну не прелестно ли – до крови разбили! А если шрам останется? Хорошо, если мужественный, а вдруг просто уродливый?

Сидящая рядом на кирпичах Даринка оглянулась, мазнула по нему невидящим взглядом, пробормотала:

– Уже скоро, – и, обхватив обтянутые рубахой острые коленки, снова напряженно уставилась куда-то.

– Зачем… – облизывая пересохшие губы, выдохнул Митя.

– Надо… треба, – отрезала девчонка и, насмешливо приподняв бровь, добавила: – Ну и лучше ты, чем я.

Вот ведь… мерзавка!

Паротелега снова подпрыгнула, под колесами захрустел гравий. В щелку бортов Митя разглядел промелькнувшие мимо беленые хаты и понял, куда его везут. Впрочем, он и не сомневался: Лаппо-Данилевские слишком умны и осторожны, чтобы подпустить врага, даже связанного, близко к себе. Тарахтение начало стихать, и над головой проплыл верх ворот. И тут же знакомая вонь мертвечины и свежеразрытой земли ударила в нос, лишний раз намекая, где он.

– Тащить його! – снизу прозвучал знакомый голос.

Бортик распахнулся, и Митю потянули за ноги, выдергивая из кузова, как морковку с грядки. Он грянулся спиной об землю. Из груди вырвался крик.

– А ну, цыть! – Удар сапогом в бок заставил его скорчиться.

«Пропал сюртук!» – задыхаясь от боли, подумал Митя. Эта тварь свои сапоги салом мажет – такое пятно не вывести!

– Що, болячи? А як вы з батьком мэнэ били-колотили? – над ним навис злорадно скалящийся Юхим. – Та ще и пёсыка заломали, а он грошей стоит. Думаете, як вы – паны, так можна робыть з простым человеком, шо хошь? А ни, простой человек теж вдарыты може! – И носок его сапога врезался Мите в живот.

Митю подбросило.

– Ну шо, отвел душеньку? – насмешливо спросил другой, и тоже знакомый, голос. – А теперь тащи его, бо сам он не дойдеть!

– Ще й як дойдеть! – угрожающе процедил Юхим и снова пнул Митю. – А ну, вставай! Ишь, разлегся… не паныч!

Ответом был издевательский смешок:

– Та он як раз паныч…

– Вставай, кажу! – И новый удар.

Митя еще больше съежился, прижимая голову к груди и прикрывая живот коленками. Жалкое зрелище, конечно же, но вставать он не намерен. Только встань, и последует удар в лицо, а разбитый нос не красит светского человека. Да и пусть думают, что он вовсе без сил.

– Встава…

– Досить! – остановил Юхима резкий окрик.

– А нехай знае, чия тут влада! – почти прорычал сторож.

– Моя, – отрезал его собеседник. – Влада тут моя. Чи ты инакше думаешь, а, Юхимка?

– Та ни… та вы шо! Як можно… – забормотал вдруг сторож, и в голосе его звучал откровенный страх. – Як скажете, хозяине, так и буде…

– Так от бери и тащи! А то много воли себе взял!

– Зараз, хозяине, зараз… – Смазные сапоги суетливо оббежали Митю по кругу, сторож наклонился, подхватил Митю под мышки и с кряхтением взвалил на плечо:

– Отожралися вы, панычи, мов кабаняры. Пора ризаты!

– А ты шо встав? Геть на пристань! Тут мертвяков нема за вас работать! – рявкнул второй голос.

Паротелега снова затарахтела.

Свисающий с плеча сторожа Митя осторожно поднял голову – и глаза в глаза уставился скользящей следом девчонке. Та усмехнулась – вызывающе и одновременно жалко… и тень похожего то ли на крепость, то ли на тюрьму дома накрыла их. Сторож рванул скрипучую дверь и шагнул в кромешную темень сеней. Запах навалился всей тяжестью – тошнота подкатила к горлу, Митя нервно сглотнул раз, другой… Конечно, занятно было бы вытошнить остатки ужина сторожу на штаны, но засим всенепременно последует битье. А не хотелось бы!

Двери захлопнулись, словно отрезая раз и навсегда от света и жизни. Митю проволокли через темноту: дверь, одна, другая, скрипучая темная лестница без единого окна… Его «носильщик» шагал уверенно, будто мог видеть во мраке. Митя был уверен, что его потащат вниз, в зловещие подземелья, как в мрачных романах мадам Радклиф. Тем паче что и волны вони накатывались оттуда. Но сторож зашагал наверх по узкой лестнице и грубо, будто мешок, стряхнул Митю с плеча прямиком на ступеньки – края больно впились в бок и плечо. Митин стон вызвал у сторожа только злорадный смешок. Над головой пленника звучно щелкнул замок. Очередная дверь распахнулась, заехав лежащему Мите по голове. Тот зажмурился… Юхим ухватил его за связанные руки и с размаху зашвырнул внутрь комнаты:

– А посыдыть поки тут, паныч!

Дверь с грохотом захлопнулась.

Митя ляпнулся на что-то мягкое. Мягкое застонало и: «Donnerwetter!» – жалобно выругалось по-немецки.

Митя торопливо откатился в сторону и в еще слабых отсветах рассветного солнца, падающего из узкого, как бойница, окошка под самым потолком, увидел Ингвара. Связанного, как сосиска, – даже плечи и ноги были обмотаны конопляной веревкой. Сквозь веревку лохмотьями свисала в клочья изодранная рубаха.

– Не сожрали! – восхитился Митя. – Даже у навов на вас аппетита нет.

– Вы! – простонал Ингвар, поднимая голову, и, извиваясь злобной гусеницей, пополз на Митю.

– Спокойно! – Митя зашаркал подошвами, торопливо отползая подальше. Подцепленный ногой домотканый половик полетел в лицо Ингвару В отбитом боку вспыхнула боль. – Держите себя в руках!

– В руках? – взвыл Ингвар, пытаясь приподняться, как кобра на хвосте. Равновесие он не удержал и немедленно ткнулся лбом в пол. – Вы меня бросили!

– Я не сомневаюсь, что вас бросили, Ингвар, – причем, возможно, даже с высоты и головой на камни. Но это точно был не я – я бы вас не поднял!

– Отрицать пытаетесь? Не выйдет! Вы просто удрали, спасая свою жалкую шкуру! На моей паротелеге! Подлец! Ein Schuft!

– А до этого я умолял, в ногах валялся: поедемте со мной, Ингвар, как же я там, в полном мертвецов котловане, и без вас! И вашей тарахтливой паротелеги…

Ингвар на мгновение смутился и тут же гневно фыркнул, сдувая со лба слипшуюся от пота прядь.

– Да! Я следил за вами! Я был уверен, вы что-то затеваете, – низкий, пустой человек! Я отлично знаю таких, как вы, – только и способны, что принимать красивые позы, говорить красивые слова… и морочить наивных, чистых девушек!

– Ах, так в девушках дело! Или в одной девушке? Очаровательной такой, золотоволосой… которая не обращает на вас внимания?

– Лидия… То есть Шабельские узнают! И мой брат тоже! Что на самом деле вы негодяй! И трус, да! Даже ваш отец говорит, что вы – трус!

– Подслушивали? – глухо переспросил Митя. Что ж, еще одно унижение, на которое его обрек отец. – Подслушиваете, подглядываете, следите… Да вы воплощенное благородство, Ингвар! Не забудьте рассказать своей любезной Лидии, как верещали и драпали от мертвяков на четвереньках!

– Вы! – яростно, хотя и несколько однообразно взвыл Ингвар и сильным броском, как выпрыгивающая из воды рыбина, кинулся на Митю.

Банг! Митин ботинок со всей силы врезался ему в нос. Ингвар сдавленно хрюкнул и отлетел в сторону. Да так и остался лежать, заливая деревянные половицы кровью из разбитого носа.

– Браво. Браво. Браво.

От двери раздались мерные аплодисменты.

Глава 38

Злодей в черной коже

Митя зло посмотрел на Ингвара. Все он виноват: отвлек Невозможно было спустить колбаснику дерзость, вот и не услышал ни как дверь открывается, ни как в комнату входят двое. Впереди, горделиво выставив меж разошедшимися полами сюртука обтянутое домотканой рубахой пузцо, возвышался гостеприимный хозяин – лавочник Бабайко. Но гораздо больше его интересовал второй – тот, что аплодировал. Неприятно сознавать, но… пришелец был хорош. Плащ для автоматонной езды, из струящейся, точно маслянистой, антрацитово-черной кожи настолько тонкой выделки, что казался шелковым, ниспадал до самых пят. Высокий ворот поднят, скрывая нижнюю половину лица, а залихватски заломленная шляпа прятала остальное – лишь изредка из-под широких полей загадочным, зловещим блеском сверкают непреклонные, поистине злодейские глаза. Митя чуть не застонал: да это же лучше самого изящного сюртука не то что от питерского – парижского портного! Вот чего ему самому не хватало! Эдакий загадочный всадник на автоматоне стал бы героем девичьих грез навеки!

– «Рокамболей» начитались, сударь? – поднимая голову от пола, презрительно прохрипел неукротимый Ингвар. – Так это вам не сюда, это вам в Екатеринослав. Фабричные работницы будут в полной ажитации!

– А как же крестьяночки? – старательно давя в себе неприязнь к колбаснику, подхватил Митя. Потому что германец, хоть и дурак, на сей раз прав: не можешь обойти соперника в стиле – сделай этот стиль смешным!

– Крестьяне эдакой дряни не читают! – отрезал Ингвар.

– Ада заботится? – заинтересовался Митя, старательно не обращая внимания на демонического злодея в плаще. – Прелестная девушка! Ну, или по крайности умная. Вы ей нравитесь, Ингвар!

Хотя навряд последнее – показатель ума.

– Я? Аде? – Ингвар на миг позабыл и про неприязнь к Мите, и про нынешнее их печальное положение. – Да что вы такое говорите… Ада, она… – Он растерялся, похоже, неспособный даже вспомнить – а какая же она, Ада. – Серьезная! Думает о народе, о его просвещении! А не о всяких… глупостях! Скажете тоже – Ада!

– Плохо вы знаете барышень! – с видом умудренного столичного щеголя вздохнул Митя, старательно не глядя на переминающихся в дверях собственных тюремщиков. – Она – серьезная девушка, вы – серьезный юноша…

– Молчать! – визгливым фальцетом вдруг выпалил облаченный в черную кожу «злодей», невольно делая шаг вперед. – Заткнулись, оба!

– Можно, я им вдарю? – заглядывая в комнату, с готовностью предложил сторож Юхим.

Митя мысленно покивал: лица вовсе не видно, да и бесформенный плащ скрадывал и рост, и очертания фигуры, и злобные вопли не походили на обычный томный голос младшего Лаппо-Данилевского – но кто еще это мог быть? Не десяток же их, участников «мертво-заводской» аферы, на десяток доходов не хватит, двое-трое – и то уж много! А батюшка-то у Алексея изрядный хитрован: не только за господина Бабайко прячется, но и собственного сынка не жалеет. Приятно все же осознавать, что Митя не единственный сын, страдающий от эгоизма собственного родителя. Мысли о том, что младший Лаппо-Данилевский не страдает, а наслаждается, а старший сыном не рискует, а попросту уверен: ни Ингвар, ни Митя никому уже ничего не расскажут, – он старательно гнал.

– Пошел вон отсюда! – рявкнул на Юхима Бабайко и неприязненно зыркнул на кипящего от ярости Алексея. – Вам, молодые панычи, не про панночек бы зараз думать, а про то, як вы до эдакой жизни-то докатилися. По ночам шастаете, за чужими делами подглядываете…

– В своем-то собственном имении, – в тон ему подхватил Митя.

Бабайко криво усмехнулся:

– Да-с, с имением нехорошо вышло – только-только справжние гроши пошли, и надо же – хозяева заявилися, будь вы неладны!

– Жадничать не надо было, Остап Степанович, – сказал Митя, копируя наставительный тон отца, каким он говаривал на допросах, излагая фармазонам совершенные ими ошибки. Хотя там-то фармазоны обыкновенно в кандалах на стуле сидят, а не сам скрученный да оборванный на грязном полу валяешься. – И впрямь выкупили бы имение, не было б эдаких… неприятностей.

– Эх, молодый вы ще, панычу, несмышленый! – ухмыльнулся Бабайко. – Як бы я выкупил, так уси заводики тамошние мои были и мертвяки при них теж. То ж верная каторга! А так… поди докажи! И я – не я, и усадебка – не моя, ни про яки заводики да мертвячков знать не знаю. Вы, панычу, сами виноватые! Знали бы мы, кто ваш батюшка есть, – хиба тронули? Пока вы туды-сюды, в имение заселились, по сусидям раззнакомились, мы б усе швыденько и прибрали. Жалко, а що поробышь, з государевым собственным полицмейстером вязаться – себе дороже. Кажуть, он самих великих князей, будто карманников каких, за ворот и пред ясны очи государевы! А уж звычайных князей, да бояр, да дворян – тех и вовсе прямиком на съезжую перетаскал без счета. И даже поротые среди них есть – одного сенатора из собственных рук плетью охаживал, пока тот во всех злодеяниях своих как на духу не сознался! Признание потом стоя писал, бо сесть ему было аж никак невозможно! А, панычу? Правду люди кажуть или брешут про батюшку-то твого?

Митя поглядел на сельского лавочника растерянно. «Государев собственный полицмейстер? Поротый сенатор? Это что за народные легенды? А отец – их главный персонаж, эдакий благородный разбойник навыворот? Благородный полицейский? Великие Предки, ну и ну!»

– Все правда! – выпалил он. – А бандитов простого звания, особливо тех, кто на него самого покушается, он как мертвяков… без суда и следствия – чик!

– Сдогадался, значится, батюшка-то… насчет мертвяков. – Бабайко тяжко вздохнул. – Чего уж теперь-то скрывать – наши мертвячки. Мы ж как думали: пан соби и пан, даром що з Петербурху Хто его хватится, особливо ежели б до имения вы не доехали? Аж цельных двух мертвяков на это дело выделили: девку приблудную да полтавского одного, шо от артели своей отстал. Свеженькие мертвяки, справные, могли б ще робыты и робыты, – в голосе Бабайко послышалось искреннее сожаление. – А твой папаша мертвячку ножичками посек, как варнак какой! А потим зятек мой, дурень, що вас про всяк случай на станции караулил, заместо одного пана с сынком зовсим иншего увез! – Бабайко расстроенно махнул рукой. – Мы-то думали: сделано дело, вот и не прибрали ничего… а тут вы! А теперь-то уж шо: ко всему прочему убийства выходють и покушения на особливого государева чиновника, да с семейством… с тобой то ись, панычу. Теперь у нас уж выбора нету: либо мы вас з батюшкой… того… либо вы нас. Може, и не сразу – чик! – але ж в каторгу тоже неохота. Так что не обессудь, паныч! – И Бабайко вдруг ему поклонился чуть не в ноги. – А только своя рубаха к телу ближе.

От этого поклона у Мити впервые по-настоящему захолодело в груди, вытесняя и злость, и азарт, и отчаянное желание принять ванну и сменить сюртук.

– Отец вас найдет, – прошипел он. – Найдет и… вы даже не представляете, что он с вами сделает!

Митя тоже не представлял. Да и найдет ли? Пока что отец подозревал кого угодно, но только не почтенного лавочника и соседа-помещика.

Из-под низко опущенных полей шляпы Алексея донесся издевательский смешок.

– Найдет, найдет… – успокаивающе покивал Бабайко. – А як же! На то и расчет.

– Пусть он напишшшшет письмо, – прикрывая рот краем воротника и переходя на глухой, зловещий шепот, процедил Алексей. – Куда его отцу прийти и…

– Зачем? – без всякой почтительности перебил Бабайко. – Вещички какой хватит… Бона, хоть платка! Юхим, принеси! Батюшка-то сынов платочек опознает, а, паныч?

– Да этот платок весь уезд опознает – он его уж который день не снимает! Прирос, не иначе, – издевательски прошелестел Алексей.

Митя содрогнулся от гнева и ярости, только теперь понимая, как это чудовищно и унизительно: быть беззащитным в руках зла! Наглого, беспардонного, безнаказанного зла, которое сперва твой гардероб безжалостно уничтожает, а потом само же и попрекает, что шейный платок сменить не можешь!

– Ничого, отдерем! – буркнул Юхим, с явным удовольствием сгребая Митю как раз за платок.

Туго натянувшийся шелк впился в шею, но Митя злорадно усмехнулся… а пусть попробует этот мужик развязать скрепленный булавкой фигурный узел.

Юхим немедленно напоролся на острие булавки, зашипел сквозь зубы, недобро косясь на Митю… Выхватил из-за голенища нож и с размаху полоснул. Вжикнуло, шелк треснул, булавка со звоном упала на пол, а прямо на нее рухнул Митя – из груди его вырвался невольный стон. Юхим торжествующе вскинул над головой располосованный платок и торжественно вручил его хозяину.

– За своим-то ребятенком небось и зверь дикой прибежит, не то шо государев полицмейстер, – оскалил крупные желтые зубы Бабайко, деловито, как приказчик покупку, уворачивая платок в бумагу. – А записку мы и сами напишем.

– Отец придет со стражниками, и вам не поздоровится! – выпалил Митя.

– Пущай приходит, – равнодушно согласился Бабайко.

Ой как плохо-то! Порой быть правым так… несвоевременно. Митя подозревал, что кто-то из полицейской стражи должен здешние художества покрывать, – и по равнодушию Бабайко понятно, что так и есть. Покрывают. Скорее всего, урядник. Исправник-то, Зиновий Федорович, уехал. Стражников отец всенепременно с собой возьмет, а кого еще брать, разве что Свенельд Карлович увяжется, сообразит, что братец пропал там же, где и Митя…

«Все пропадем!» – безнадежно подумал он.

– А этих – убить! – жутким шепотом прошелестел Алексей.

Ох, как же он вульгарен в своей зловещести!

– Мени дайте, у мэнэ мертвяки одна Морана знае, скильки не кормленные! – радостно вскинулся сторож.

Митя посмотрел на него тяжелым взглядом: не боится же!

Хлесткий удар прилетел Юхиму по шее:

– Нашел кого туточки поминать – саму Темную-от! – В голосе Бабайко промелькнул настоящий страх. – Подождут твои мертвяки. 3 навьей на станции мы теж думали, що все враз выришим, але ж батько у паныча больно шустер! Про всяк случай, нехай поживет ще – щоб було чем торговаться!

«Что значит „чем”? Какое я вам „что”!» – возмутился Митя. Но промолчал.

– А… а я? – вдруг пробормотал Ингвар.

Митя покосился на него иронически: хочет уговорить убить себя пораньше, чтоб не мучиться ожиданием? Это единственное, на что он может рассчитывать.

Алексей издевательски хмыкнул из-под шляпы. Тоже так подумал? Митя посмотрел с возмущением – так и собственных умных мыслей стыдиться начнешь.

– Ну панычу… – Растерянность в голосе Бабайко сменилась откровенно сюсюкающими нотками – так с малым дитятей разговаривают. – Сами ж розумиете… Вас отпусти, так вы ж про нас расскажете. – Он смущенно развел руками. – Да и натуральнее так-то: приехал новый хозяин с друзяками имение глядеть – в гнездо мертвяцкое и угодил! Ач, беда какая: имение заброшенное, земство недоглядело, полиция пропустила… Горе, как есть горе, такие уси молодые, а хлопцы так и вовсе – дети горькие! – Бабайко расстроенно покивал головой, видно, репетируя горе. – Следствие будет, не без того. Ну так цеха приберем. Кирпич готовый, да доски, да другое-прочее и вовсе вывезти успеем, там товару тыщи на три золотом, если не более. А как закончится все, може, и наново поставим. – Бабайко усмехнулся почти как скалящийся мертвяк и повернулся к дверям.

– Вы! За кирпичи человеческие жизни уничтожить готовы! – Ингвар яростно задергался в путах.

Митя покачал головой: ну а как иначе, кирпичи-то – Бабайкины, а жизни – чужие.

– И без нас найдется кому рассказать! Девчонка-то сбежала!

Уже шагнувший через порог Бабайко замер с поднятой ногой:

– Девчонка?

– Да! – злорадно завопил Ингвар. – Она приведет помощь, она…

– Какая еще девчонка? – еще громче и истеричнее завопил Алексей.

Не отвечая, Бабайко повернулся к Юхиму… и взял сторожа за горло. На голову возвышающийся над хозяином здоровяк застыл, будто оцепенев.

– Яка ще девчонка? – тихо и так страшно, что даже Митю проняло, процедил Бабайко.

– А… Э… – здоровенный мужик замер навытяжку, только косился испуганно на стискивающую его горло широкую лапу лавочника. – Девчонка… А була! – вдруг заорал он так восторженно, что Алексей аж шарахнулся в сторону, и даже Остап Степанович судорожно дернулся. – Як то я забув, була дивчина! Вдвох на паротелеге тикали! Ось з ним! – Он ткнул пальцем в Митю, явственно надеясь, что ответ теперь придется держать тому.

Лицо Остапа Степановича стало страшным, кажется, он попытался переглянуться с Алексеем, но под полями шляпы лица того было не разглядеть, и Бабайко снова обернулся к сторожу.

– И где ж она?

– Хто? – опять растерялся сторож.

– Девчонка! – неожиданно терпеливо повторил лавочник.

– Девчонка? Яка… А, девчонка! Так споймали ее, хозяине! – снова возрадовался сторож.

– И где она? – повторил лавочник, а сторож вдруг впал в тяжелое раздумье:

– Так той… пиймалы и… пиймалы… – Лоб его пошел складками, как поверхность воды под ветром. – И до паротелеги вкинулы, ось до нього… – Он снова ткнул пальцем в Митю. – Она навить тикать не пыталася… Девчонка-от… А потим… потим… – Из-под кудлатой шевелюры сторожа выкатилась капля пота, поползла по лбу, по переносице и повисла на носу. – А потим – все! – с отчаянием выкрикнул он. – Не було ниякой девчонки! Не було!

– Тихо! – шикнул на него лавочник и стремительно повернулся к Мите: – Где девчонка, паныч?

– Какая… девчонка? – Митя старательно нахмурился. Он понятия не имел, что здесь только что было, но раз этим вот, которые их с отцом убить собираются, нужна Даринка – они ее не получат.

– С тобою, панычу, девчонка была… – всматриваясь в Митю так пристально, точно рассчитывал высмотреть движение мысли за нахмуренным лбом, повторил Остап Степанович.

Митя растерянно поглядел в ответ… а потом перевел взгляд на Ингвара:

– Напрасно вы так, сударь… Не очень-то он на девчонку и похож.

Мгновение царила тишина… а потом Ингвар вспыхнул гневным румянцем, а Алексей раскашлялся, маскируя сдавленным кашлем вовсе не зловещий хохот.

– Она тут! – вовсе не веселясь, глухо выдохнул Бабайко и кинулся к выходу. – Тут, в доме! Шукайте ее! Пошлите когось до його батька… – Он небрежно, кажется, потеряв всякий интерес, сунул сверток с Митиным шейным платком сторожу и выбежал за дверь. – Та шукайте!

Алексей развернулся на каблуке, эффектно взметнув полы автоматонного плаща, и вышел следом.

Глава 39

Путы долой!

– Я вовсе не похож на девчонку! – прошипел разъяренный Ингвар.

– Тихо вы! – успел шикнуть на него Митя.

– Та я сам схожу – хочу в рожу пану полицмейстеру подывыться, – донесся из распахнутой двери голос сторожа.

– Бовдур! – яростно выдохнул Бабайко. – А кто девку шукать будет? Мертвяки? Ее треба найти! Якщо житы хочете!

– Что за девчонка и что в ней такого? – раздался требовательный голос Алексея, и тут же дверь захлопнулась.

«Вот и я б хотел знать», – подумал Митя.

– Вы опять врали! – ненавидяще процедил Ингвар. – С вами была девочка, вы с ней убежали, когда… когда отдали меня мертвецам!

– Та самая девочка, которую вы только что выдали хозяевам мертвецов? – задумчиво поинтересовался Митя.

– Не равняйте меня с собой! – взвился Ингвар. – Я всего лишь хотел их напугать! – В голосе его промелькнуло сомнение. – Она ж… она же убежала, верно?

– Когда меня тащили сюда, была рядом, – холодно сообщил Митя. – Наверное, прячется в доме.

– Зачем бы ей это понадобилось? – воинственно вопросил Ингвар.

– Увы, но меня о своих планах она не уведомила.

Митя откатился в сторону, оперся плечом на бревенчатую стену, с трудом поднялся и поковылял к связанному Ингвару.

Тот с явным недоумением глядел, как Митя приближается к нему. Едва снова не свалившись на Ингвара из-за связанных за спиной рук, Митя плюхнулся рядом.

– Э… чему обязан? – пробормотал Ингвар, на всякий случай пытаясь отползти подальше.

– Нет-нет! – Митя торопливо вытянулся рядом, подсовывая связанные запястья Ингвару под самый нос.

– Уберите от меня эту грязную тряпку! – возмущенно пропыхтел тот.

– А как же вы будете ее грызть? – невозмутимо поинтересовался Митя.

– Вот еще недоставало! Не буду я это грызть!

– Полагаете, будут кормить… перед смертью? – не удержался от реплики Митя. За спиной раздалось гневно-непримиримое сопение, и Митя тяжко вздохнул: ну ясно, без уговоров никак не обойтись. Что ж, второе после элегантного жилета оружие светского человека – умение говорить… и договариваться. – Ну что мы с вами все собачимся, Ингвар?

– Я, сударь, не собачусь, ибо не собака. Никак не собака! – злорадно бросил тот.

«Ты просто наглый немецкий колбасник – немногим лучше тех свиней, из которых эту колбасу делают!»

Митя порадовался, что лежит к Ингвару спиной – хоть за выражением лица следить не надо! Голос его звучал по-прежнему увещевающе-мягко:

– Возможно, мы оба совершили ошибки…

– А, так вы по ошибке бросили меня в котловане и удрали на моей паротелеге? Просто захотелось прокатиться перед сном? Даже не попытались помочь!

– Попытался… Теперь жалею – хоть бы не зря все это сейчас выслушивал! – потеряв всякое терпение, рявкнул Митя. Со вторым оружием светского человек пока выходило плохо – хотелось просто дать Ингвару чем-нибудь тяжелым по голове! – Нас убьют: и меня, и вас! И моего отца – уж не думаете ли вы, что мой шейный платок забрали постирать? Бабайко заманит отца в ловушку… а если вы не совсем уж безразличны своему старшему брату, – не удержался он от шпильки, – то и Свенельда Карловича вместе с ним.

– Не посмеют… – неуверенно пробормотал Ингвар. – Четырех человек убить… Да этот Бабайко – обычнейший деревенский лавочник, а не разбойник с большой дороги!

– Двоих убить они уже посмели, – напомнил Митя. – Да и убивать ведь не сам Бабайко будет, а мертвяков натравит.

– Откуда у него такая власть над мертвяками? Он же не кровный Мораныч!

Митя заскрежетал зубами. Вот если сейчас хорошенько дернуть головой назад, попадет он Ингвару по носу? Чтоб тот кровью захлебнулся, зануда германская!

– Отец разберется, – тратя все душевные силы на ровный тон, ответил Митя. – Если мы отсюда выберемся, конечно же. Мы с вами нынче в одной лодке, Ингвар.

– Ну хорошо, хорошо… – буркнул Ингвар. – Но почему это я должен ваши веревки грызть? Вы тоже можете перегрызть мои!

О Боже Всевышний и Великие Предки, дайте терпения!

– Потому, что вы связаны весь, целиком… да еще и явно не одной веревкой, а мне связали только руки.

– Понимали, что от вас никакой опасности! – немедленно возрадовался Ингвар.

– Да, после удара по голове, – невинно согласился Митя. А вот не станет он понимать немецкий колбасный сарказм, не станет, и все! – Решайтесь же, Ингвар! – И, тяжко вздохнув, – на что только не приходится идти, чтоб выжить! – добавил в голос трепетной искренности: – Без вас мне не выбраться!

– Ладно уж… чего там… действительно…

За спиной у Мити завозились. Сперва его ткнуло чем-то в ноги – это коленки у Ингвара такие острые? Потом боднуло в спину – а голова, похоже, дубовая, может, сразу и дверь попросить выбить? Боднуло еще раз…

– Руки поднимите… – пропыхтел сзади Ингвар. – Не видите – мне неудобно!

– Не вижу. Вот честное слово! – буркнул в ответ Митя и приподнял связанные за спиной руки так, что плечи застонали от напряжения.

– Только вы уж меня потом тоже развяжите, слышите? – настороженно напомнил Ингвар.

– Слышу, давайте уж! – удерживая связанные руки на весу, простонал Митя.

– Не ведите себя, будто вам нынче хуже всех! Светский нытик! – буркнул Ингвар.

Запястья обдало теплым дыханием, потом на них что-то капнуло… Митя поморщился: не иначе как слюна. Наконец Ингвар с пыхтением ухватился за веревку зубами и принялся дергать ее, встряхивая Митю, как охотничий терьер тряпку. Желание дернуть руками – будто бы случайно! – и все же расквасить Ингвару нос становилось почти невыносимым.

– Не рвите ее, вы перетирайте, перетирайте зубами! – простонал Митя, в очередной раз утыкаясь лицом в грязный пол, когда веревка вырвалась из зубов Ингвара.

– Держите свои теории при себе! – фыркнул в ответ Ингвар. – Тут с практикой помоги Вотан справиться! – Сзади снова зашуршало: Ингвар перевалился на спину и некоторое время лежал, тяжело дыша. – У меня уже все десны в крови, – невнятно прошепелявил он. – И губу я прокусил. И язык.

– Кто из нас нытик? – хрипло буркнул Митя, яростно дергая руками за спиной – мокрая веревка и не думала рваться! Так еще задубеет от крови…

– Если бы вы не полезли к тем мертвякам…

– То мертвяки явились бы к нам сами – чуть позже… но зато уж наверняка, – отрезал Митя. – Если Бабайко решил от нас с отцом избавиться, точно сообразил бы отправить своих мертвяков… прогуляться… нам навстречу. А с таким количеством навов даже мой дядюшка Белозерский не справится. А он, чтоб вы знали, сильнейший из ныне живущих Моранычей. Под Плевной весь Навий батальон Осман-паши упокоил. – Подумал и добавил: – Артиллерией. Ну и вампиры генерала Ангелеску помогли…[34]

Ингвар помолчал: возразить было нечего, хотя очень хотелось.

– Вам следовало все рассказать господину Меркулову, а уж он бы…

– Вы же подслушивали, Ингвар! Я пытался! – оборвал его Митя. И досадливо прикусил губу: он оправдывается? Ему не нужны от Ингвара ни симпатия, ни понимание – только его зубы! – Вы бы лучше подумали, как станете брату объяснять собственное ночное путешествие. Держу пари, первым делом он спросит, почему вы не рассказали ему. И бормотание насчет вашей ко мне подозрительности вряд ли примет во внимание.

– Брат вообще… очень доверчивый. Всем верит… кому не следует! – мгновенно помрачнев, процедил Ингвар. И навалился на Митю, мстительно боднув головой в поясницу. Впился зубами в веревку…

– Да вы кусаетесь, Ингвар! – Митя судорожно дернул руками, и веревка треснула. Он рванул еще раз изо всей силы, и окатившая запястья острая боль подтвердила, что он свободен.

С мучительным стоном Митя развел руки – и те ляпнулись об пол, точно два туго набитых песком чулка. Такие же распухшие и ни на что не способные. Закололо в пальцах… а потом руки по локоть точно окунуло в кипяток.

– Оуу! Уй-юй-юй! – взвыл Митя, от боли перекатываясь на животе и стукая по доскам пола почти не слушающимися руками.

– Скорее! Развязывайте меня! – сквозь глушащую все – и слух, и зрение, и соображение! – боль донесся голос Ингвара.

– Помолчите! – только и смог простонать Митя, дергаясь всем телом.

Онемение отпускало, но боль только усилилась. Теперь руки словно глодали тысячи мельчайших муравьев: кусали и поливали своей муравьиной кислотой, кусали и поливали…

Постанывая, Митя поднялся на колени и принялся раскачиваться, зажимая кисти рук под мышками.

– А у меня все тело вот так! – зло прошипел Ингвар, извиваясь в путах. – Развязывайте!

– Сейчас… Еще минуту… – сквозь зубы выдавил Митя и запрокинул голову, плотно зажмурив глаза, чтоб незаметны были выбитые болью слезы.

Под веками все пылало красным от падающих сквозь окошко-бойницу солнечных лучей. Недавно еще оттуда сочился серенький рассвет. А господа преступники его шейный платок отобрали уже давненько. Надо спешить.

Продолжая сдавленно постанывать, Митя подполз на четвереньках к валяющейся на полу булавке и попытался ухватить ее распухшими пальцами. Дважды булавка выскальзывала, и наконец Митя сумел крепко зажать ее в кулаке.

– Ну что же вы? – Скрученный веревками Ингвар вертелся как свалившаяся с листа гусеница.

Митя шумно выдохнул, вытер пот со лба и наконец поднялся. Прошелся по комнате, разминая вернувшие чувствительность руки. Подпрыгнул, попытавшись добраться до окошка, но то оказалось слишком высоко. Жаль, не мешало бы для начала оглядеться.

Продолжая разминать руки, он направился к запертой двери. А все же страсть хозяина к хитрым немецким замкам сыграет с ним дурную шутку. Обошелся бы лавочник засовом – и надежды бы на побег не осталось.

– Ингвар, вы замки вскрывать умеете? – разглядывая узкий черный глазок замочной скважины, с любопытством спросил Митя.

– Какой еще… – начал тот.

– Да вот этот! Как мы иначе отсюда выберемся? – Митя нетерпеливо кивнул на дверь.

– Никогда не проявлял интереса к чужому имуществу! А от собственного у меня ключи есть, – глядя в потолок, с достоинством сообщил тот. И с некоторым сомнением добавил: – Но разберусь, наверное… со временем.

– Вот времени у нас как раз и нет. – Митя присел у замочной скважины на корточки. – Ладно, что уж там… Думал, вы лучше справитесь, все же механик… А я уж лет восемь не практиковался. – И он, запустив в замок булавку, принялся аккуратно ковыряться внутри тонким ее острием.

Ингвар даже забыл снова потребовать, чтоб его развязали. Изогнулся, пытаясь разглядеть, что Митя делает, и стал еще больше похож на гусеницу.

– Что вы все врете! Восемь лет он не практиковался! – Ингвар не удержал равновесие и свалился, чувствительно стукнувшись головой об пол. – Посчитали бы хоть! Так у вас выйдет, что вы в шесть лет замки вскрывали!

– В шесть лет меня научили, – продолжая ковыряться в замке, пробормотал Митя. – Фантик-фармазонщик.

Пальцы почти не гнулись, и он в раздражении прикусил их покрепче.

– Кто? – переспросил Ингвар. История звучала настолько глупо, странно и непривычно, что он даже растерялся.

– Мошенник, – сквозь пальцы во рту прогундосил Митя. – Ну и вор тоже. – Он снова принялся ковыряться в замке. – Мы тогда в Москве жили, от нас как раз очередная моя нянька сбежала: увидела, дура, как отца с Хитровки с ножевым ранением принесли, да и уволилась. Будто это ее касалось! Ну а пока новая не нашлась, отец меня в участок с собой брал. А тут тревожно на Москве было – то ли банды передрались, то ли нигилисты губернатора убить хотели… Уж не помню, давно было. Всех городовых на улицы отправили, вот и остались в участке я да Фантик в камере. Ненадолго совсем, но ему хватило. Ключи от камер отец с собой забрал. Вот Фантик мне и предложил… «Чего, – говорит, – барич, зря скучать, давай замки шпилькой отмыкать научу».

Речь Мити зазвучала отрывисто и вместе с тем отрешенно. Он полуприкрыл глаза, точно прислушиваясь к отдаленной музыке. В замке что-то едва слышно щелкнуло.

– И что… этот ваш Фантик? – завороженно пробормотал Ингвар.

– Сбежал, – резко открывая глаза, выдохнул Митя. – Камеру-то я ему открыл. А уж из участка он сам…

В замке снова щелкнуло.

– От вас и тогда были одни беды, – фыркнул Ингвар. – Да сколько же можно! Будете вы меня развязывать или нет?

– Тесс! – резко бросил Митя, хитро выворачивая запястье. Кончик булавки прижал шпенек замка, тот щелкнул уже отчетливо, и… дверь открылась. Резко выдохнув, Митя прижал пальцем язычок замка и торопливо притворил дверь обратно. – Нет.

– Что нет? Вот что вы за невнятный человек, только и приходится, что переспрашивать!

– Освобождать вас – нет, не буду, – рассеянно обронил Митя, едва-едва, на четвертушку дюйма снова открывая дверь и чутко прислушиваясь. – Вы шумно ходите, лезете куда не надо и не умеете слушаться.

– С чего бы я стал слушаться – вас?

– Вот и я об этом, – кивнул Митя.

Мгновение Ингвар молчал, только отчаянно хлопал глазами, не в силах осознать такое коварство, и наконец с некоторой даже радостью (еще бы, ведь подтверждалось его мнение об этом человеке!) выдохнул:

– Вы меня обманули! Заставили меня грызть веревку, а сами…

– Перегрызть веревку – это самое малое, что вы могли сделать в искупление вашей вины. – Митя приник ухом к дверной щели.

– Какой еще… Уж перед вами-то у меня никакой вины нету, наоборот, это вы меня бросили тогда и обманули теперь! – задохнулся от негодования Ингвар.

– Не потащись вы за мной, я бы уже давно был с отцом, а сюда ехала бы полицейская стража. А не сидел бы связанный… мечтая даже не об освобождении, а о нужном чулане.

Ингвар вдруг мучительно покраснел:

– Я тоже… мечтаю… Освободите меня немедленно! – Он отчаянно забился в путах.

– Лежите тихо, Ингвар. – Митя бесшабашно улыбнулся. – Если у меня все получится, я за вами вернусь. – И он скользнул за дверь, на ходу бросив: – Быть может.

– Стойте… Сто… Вы негодяй, вы… Держите его, кто-нибудь! – завопил изнутри Ингвар.

– Вот дурак. – По другую сторону двери Митя отпустил замок – и тот мгновенно вернулся в паз. Плотно подогнанная створка неслышно захлопнулась, тут же отрезав крики изнутри. Будто их и не было. – Неужели и вправду думал, что я стану таскать его за собой?

Митя огляделся, напряженно вслушиваясь. Охраны и впрямь не было, господин Бабайко вполне полагался на любимые им замки и ключи. Снизу доносились тревожная перекличка голосов и хлопанье дверей. А непонятная крестьяночка, сдается, напугала лавочника всерьез – вон как ищут! Митя досадливо покусал губу: если Бабайко уже отправил посланника с Митиным шейным платком, отца заманят не сюда, а в какое-нибудь глухое место… может, даже к тем самым цехам. Мертвяков там достаточно… как раз чтоб объезжающий свои угодья новоявленный помещик в компании с соседом-немцем могли напороться на навье кубло… и пасть в неравной битве. Если он хочет спасти отца – и себя, в первую голову, конечно же, себя! – надо быть в поместье Штольцев раньше посланника Бабайко.

Только вот спускаться – прямиком к шарящим по комнатам Бабайкиным домочадцам – было несусветной глупостью.

Внизу заскрипело, пол содрогнулся под тяжелыми шагами. Митя невольно вжался в стену, тут же сообразив, что действие это бессмысленное – площадка над лестницей крохотная, и для любого, кто поднимется, он как на ладони. Шаги остановились, кажется, прямо под лестницей, внизу хлопнула очередная дверь, и кто-то торопливо затопотал прочь. Чувствуя, как струйка холодного пота скользит по позвоночнику, Митя шумно перевел дух. Невидимым для окружающих, как Даринка, он становиться не умеет, а значит, хочешь не хочешь, придется ждать. И Митя принялся ковыряться булавкой в замке второй выходящей на площадку двери.

Второй замок поддался даже быстрее первого. Внизу продолжали топотать, хлопать и перекликаться, и Митя торопливо скользнул в приоткрывшуюся дверь, позволив замку защелкнуться за спиной. И тут же отпрянул, стукнувшись лопатками о твердый выморенный дуб.

– Затейники вы, однако же, господа… – нервно прошептал он, чувствуя, как рубашка на спине становится мокрой.

В бревенчатые стены комнаты, строго друг напротив друга, были вделаны ручные кандалы. Осторожно ступая, будто боясь, что его услышат или заметят, Митя двинулся к сползающим на пол, точно стальные змеи, цепям.

– Затейники… – повторил он. Теперь не только по спине бежали струйки ледяного пота, но и волосы его шевелились, будто их ворошил невидимый ветер. Потому что одна пара кандалов была на коротких цепях, зато вторая на длинных, настолько длинных, что второй узник мог бы дотянуться до своего соседа… почти дотянуться, если, конечно, лечь на пол… и вытянуть руку… И вот там, где эта вытянутая, чуть не выдернутая из сустава рука почти дотягивалась до пяток вжавшегося в стенку пленника… Там пол был изодран. Изодран, искромсан, исцарапан глубокими бороздами от когтей.

– Вот же… стервь!

Потому что такие когти бывают только у стерви.

А еще длинная цепь была оборвана. Выдрана из стены, так что место, куда был вбит удерживающий кандалы стальной штырь, теперь лохматилось торчащей во все стороны острой щепой.

Медленно-медленно, точно преодолевая сопротивление, Митя двинулся ко вторым, коротким кандалам и присел рядом на корточки. Большое темное пятно вокруг них отдаленно напоминало очертания человеческой фигуры, а на браслетах… на браслетах кандалов налипли ссохшиеся ошметки кожи. Митя с силой потянул носом: пахло мертвечиной и старой, давней кровью.

Митя зажал себе нос и шумно задышал ртом.

– Мне это неинтересно… Мне все равно, кто это был… Все равно, что с ним сталось… У меня свои беды… только свои… Я все равно не мог ему помочь… Что за глупости, и не собирался помогать…

Теперь понятно, как Бабайко и Лаппо-Данилевский так легко решились на убийство, – путеец с сыном не первые. И не последние. К трупам отца и Свенельда вовсе не трудно будет подложить еще тела Ингвара и его… Мити. Тоже обглоданные мертвяками! А он еще сам сюда залез – осталось только мертвяка запустить!

Узкое, как все здесь, окно было под самым потолком, но вогнанный в стену железный штырь окровавленных кандалов давал неплохую опору. Митя мгновение поколебался, потом решительно стиснул зубы и бестрепетно (очень хотелось, чтоб бестрепетно!) оперся ногой о штырь. Толчок со всей силы вверх… Не грянулся он оземь только чудом, успел приземлиться на ноги и кинулся на стену уже с разбега… Прыжок, оттолкнуться от штыря, и Митя повис, вцепившись в решетку на окне. Напряг мышцы, подтягивая себя в хоть и узкий, но глубокий оконный проем, оперся коленом… и, чуть не обдирая щеки о прутья оконной решетки, прижался к ней лицом. Раз уж через дом пройти нельзя, то надо найти путь, которым можно!

Извернувшись даже не ужом, а штопором, Мите удалось рассмотреть двор Бабайковой усадьбы – почему-то с мечущимися туда-сюда людьми. Сейчас дом еще больше напоминал крепость, только крепость, что вот-вот подвергнется нападению, и местные жители спешат загнать внутрь коз и овец… ну или вот паротелеги… и закрыть ворота. Последняя из отправившихся на разгрузку четырех паротелег, вся окутанная клубами пара, влетела во двор – в ее кузове подпрыгивали и грохотали невыгруженные кирпичи. Спрыгнувший с облучка возница ринулся к воротам… Створки и впрямь начали закрываться – сперва неторопливо, а потом все быстрее и быстрее.

– Швидче, бовдуры ленивые, а то вас перших им виддам! – пронзительно заорал откуда-то снизу Бабайка.

– Да что там такое? – Митя подтянулся к самому верху окна и вдавился лицом в решетку.

И увидел! По похожей на развернутый рулон домотканого полотна деревенской улочке катился клуб пыли… и пара. Внутри него блестел металл… и то мелькала громадная железная ручища, то яростно сверкал на солнце стальной нагрудник. Вспарывая облако, точно кинжал подушку, из пыльной завесы вырвался пароконь и на предельной скорости понесся к закрывающимся воротам. И… бух-бух-бух! Обгоняя даже шлейф пыли, следом бежали два паробота, гулко бухая стальными ножищами. А за ними, то появляясь из пыльных клубов, то исчезая в них, скакали всадники.

– Удивительно… Кажется, отец мне все-таки поверил… – пробормотал Митя.

Глава 40

Полиция идет на помощь

Аркадий Валерьянович Меркулов, начальник первого губернского департамента полиции, коллегии советник и множества орденов кавалер, продрал еще слипающиеся после недолгого и тревожного сна глаза и моментально захотел уснуть обратно. Сонные тревоги – ничто перед тревогами бодрствующими, что караулили его у самой кровати, словно кредиторы – неисправного должника.

Следует признать, что назначение в Екатеринославскую губернию не задалось с самого начала. Хотел ли он этого назначения? И да и нет. Новая должность могла послужить как головокружительному взлету… так и провалу, не менее головокружительному, от которого уже не поднимешься. Будут желающие и поглубже столкнуть, и камешек потяжелее на голову кинуть – он и до последнего дела многим ноги-то пооттоптал, а уж с последним… Иногда и сам себе не верил: он, младший сын провинциального городового, изобличает в краже кузена императора… Да полноте, господа, возможно ли это? И ведь почти уверен был, что не помилуют. Или расстреляют за оскорбление величия, или по-тихому законопатят в крепости дальней, без суда и следствия, чтоб и имя его забылось. За Митьку не боялся, Белозерские пропасть не дадут, за себя… за себя боялся… Да только то ли сыскной азарт оказался сильнее осторожности, то ли еще что… Довел до конца, хоть и понимал уже, к кому все ниточки тянутся.

И… не расстреляли, даже не сослали. Это уж потом женин братец-князь объяснил, какая выгода государю-императору от сыщицких разоблачений выходила, а тогда… ничего, кроме изумления, не чувствовал. Будто с того света вернулся да в какой-то мир иной, где сразу и имение, и должность, и губерния из непростых. Твори что хочешь, хозяин – барин. Все, что в Петербурге не удавалось, в дело пустить можно, проверить, опробовать, одобрить или забраковать – лучшего шанса в твоей жизни не будет, не упусти! Он и не упустил – сына в охапку да на поезд.

Чтоб с ходу столкнуться с навами на станции, убитыми попутчиками и усадьбой, даже не разоренной, а скорее разобранной по кирпичику.

И все не беда: что он – навов либо убиенных не видал? Да и поместье можно восстановить… А с сыном что делать?

Отношения не складывались, и Аркадий Валерьянович не исключал, что и по его вине тоже. И когда он Митьку упустил? Когда жена умерла и он в растерянности не знал, что делать с малышом? Или… и вовсе в самом начале, когда женился на Кровной княжне?

Аркадий Валерьянович не пытался обманывать ни себя, ни других – женился он по расчету. Знания и умения по наследству только у Кровных передаются, даже у простых дворян такого не бывает, но когда Великие Предки ведают, сколько поколений Меркуловых в сыске служило, а вместо сказки на ночь тебе про скокарей да фармазонщиков отец рассказывает, удивительно ли, что ты умеешь непростые дела раскрывать. Да так лихо, что и дворянство выслужить довелось без помощи и протекции.

Не будь того дворянства, княжна Рогнеда Белозерская за него б не пошла. И хотя, пообтершись среди Кровных, Аркадий Валерьянович понял, что те и старое дворянство немногим выше крестьян ставят, но нет, не пошла бы. И с дворянством не пошла б, не будь покойная Митина мать, скажем так… изрядно некрасива и болезненна. Это в Петербурге-то, рядом с завораживающими Лельевнами, темпераментными Огневнами, грациозными, как текучая вода, Дановнами и пышущими здоровьем внучками Живы. Приданое тоже не такое, чтоб ту некрасивость покрыть, да еще и страшненькое ее Кровное Родство, от которого и у крепких мужчин мороз по коже случался. Да только ему ли того Родства бояться – уж с кем с кем, а рядом с Древней Бабушкой рода Белозерских он по службе, считай, каждый день ходил. Привык.

И в браке он был… счастлив! Два года до рождения Мити и почти четыре после. Женились, может, и по расчету, а только настоящая Кровная Княжна – не толстопузая купчиха, не устающая напоминать о своем приданом, и не дворяночка, требующая светских развлечений. Недаром граф Толстой писал о женитьбе с расчетом, в которой будущая жена помогать, а не мешать станет. Знал, о чем пишет, недаром сам из Велесовичей Молодой Крови, потомков Истинного Князя Индриса. Когда три года назад его новый роман читал, где Анна, хоть и Лельевна, а под поезд легла, чтоб Кровному Делу Перуныча Вронского не мешать, так будто жену увидел! Никогда ведь ни словом не попрекнула ни за ночи, проведенные не дома, а в сыскном, ни за балы и премьеры, променянные мужем на облавы и допросы. Очень скоро у него появилась привычка проговаривать запутанные дела, особливо которые со смертоубийством, перед молчаливой женой – и чудо, как легко и просто приходило решение! Уж почти десять лет миновало, как ее нет, а он так и не женился ни на одной из очаровательных молодых дворяночек, что подсовывали ему в редкие выходы в свет. Сына ему Рогнеда родила, хоть и опасались все, что не сумеет, – мертворожденные младенцы в семействе Белозерских были горем привычным. Наследник есть, чего еще надобно?

Вот только какой из Митьки наследник сыскному роду, коли он отцовское дело… пусть не дело Крови… но дело жизни – позором считает!

Пока жива была Рогнеда, Митей занималась она. Сына он видел по вечерам, ежели, конечно, не оставался ночевать на службе. Рогнеда приводила малыша в кабинет, где тому разрешалось трогать вещи и книги, смотреть отцовские ножи и паробеллум и даже забираться к отцу на колени. Да, изрядно времени мальчишке уделял, изрядно, бывало, и до получасу проходило, прежде чем его забирала гувернантка и они наконец оставались с женой наедине.

Аркадий Валерьянович мечтательно улыбнулся – счастливое было время! Тем страшнее стало, когда жена как-то вдруг, в одночасье, угасла, будто невидимая рука просто взяла да и вынула из нее жизнь, оставив их с Митей одних. Помнится, тогда он растерялся, не зная и не понимая ничего: что делать с домом, с хозяйством, с Митькиным наследством… с самим Митькой, наконец? Четырехлетний сын его измучил: все жался, цеплялся, норовил повиснуть, прижаться, ревел, когда отец уходил, и, главное, спрашивал! Спрашивал и спрашивал! «Где мама? Когда вернется мама?» И что он мог ответить? Вот и сбегал на службу – там, по крайности, знал, что делать, а азарт очередного полицейского расследования мгновенно избавлял от растерянности и глушил боль. Иногда приходилось Митю брать с собой – бонны с гувернантками после смерти Рогнеды у них не приживались, сбегали в явном страхе, не иначе как перед службой хозяина. Иногда ему, впрочем, казалось, что это Митя выживал их из дома, – с такой умиротворенно-довольной физиономией после бегства очередной мадемуазель он брал отца за руку и шествовал вместе с ним в присутствие. Но это, конечно, была глупая мысль – что взрослым женщинам мог сделать четырех-пятилетний малыш? Но и держать такого маленького ребенка в полицейском участке тоже было не дело – вспомнить, какого страху он натерпелся, когда шестилетний кроха-сын остался в участке один на один с арестованным вором. Что вор из запертой камеры сбежал, Бог с ним, счастье, что Митюшу не тронул!

Так что каждое предложение Белозерских отпустить к ним Митю Аркадий Валерьянович принимал с радостью. Сперва на лето погостить, потом почти на год, когда он во время холеры по губерниям носился, а уж стоило Меркуловым перебраться в Петербург, Митя у родственников жены, почитай, дневал и ночевал. И вырос… светским хлыщом.

А ведь Белозерских Аркадий Валерьянович уважал: и братьев жены, и княгиню, матушку их, женщину нрава строгого. Только вот у Митьки в голове вместо дела наряды, прямо как у барышни, да светские развлечения. Как такое вышло? Он даже с жениным братцем-князем об этом заговорил, а тот только усмехнулся мрачно в ответ да отмолчался – и понимай как хочешь!

Ну почему Митька не может быть… хотя бы как Ингвар? Умница парень, брату помощник, никаких с ним хлопот! А Митька ничего понимать не хочет! У отца дело важное, убийство – двойное! – тут не до глупостей…

Аркадий Валерьянович зло ткнул кулаком подушку и резко сел на взбаламученной кровати. А ведь Штольц тоже господин занятой, и пусть дела его и не так важны, как сыск… но братца небось сам воспитывал, не ленился. Аркадий Валерьянович пнул подушку еще раз и принялся быстро одеваться. Сын у него один, и он не отступится! Вот прямо сейчас пойдет и поговорит с мальчишкой, и не как вчера, а… пока не поймут друг друга! Хорошо бы, чтоб побыстрее поняли… и тогда можно будет спокойно заниматься убийством и только убийством, не отвлекаясь на… душевные тонкости.

Возле отведенной Мите комнаты он остановился. В свое время покойная супруга изрядно натаскала его в домашнем этикете, но даже сейчас ему случалось теряться. В двери в своем доме что прислуга, что домочадцы входят без стука – ибо даже за закрытыми дверями не может происходить ничего такого, чего нельзя было бы показать каждому. Но сейчас они в чужом доме, и Митя уже не совсем ребенок… скоро и юношей назвать можно будет… А с Митькиным преклонением перед этикетом ошибешься – и весь разговор насмарку.

Аркадий Валерьянович помялся еще немного, наконец нажал на ручку двери и тихонько позвал в приоткрывшуюся щель:

– Митя… Ты спишь? Мить… – Он аккуратно заглянул в комнату… после чего все мысли об этикете вылетели у него из головы и, распахнув дверь во всю ширь, метнулся в комнату. – Митька!

Комнату заливал странный свет – лишь через мгновение старший Меркулов понял, что к дневному свету примешивается неестественно яркий свет свечи Яблочкова, разожженной на столе. На брошенном посреди стола листе в геометрически правильном световом круге лаково поблескивала чернильная лужица. На кровати никто не спал – покрывало так и осталось несмятым. Мити в комнате не было.

Первая мелькнувшая мысль – «Сбежал! В Петербург!» – заставила Меркулова-старшего досадливо скривиться: теперь гнаться, возвращать, пойдут слухи… Ну почему он не видит от сына ничего, кроме позора!

Он шагнул вперед… и замер, упершись взглядом в длинные глубокие борозды – как от острых кривых когтей – снаружи на окне. И тут же стремительно обернулся на донесшийся из коридора топот.

– Аркадий Валерьянович… – Штольц ворвался в комнату. – Мне неловко вас беспокоить… – Он явно пытался сохранять невозмутимость, но губы его заметно подрагивали, а взгляд метался. – Ингвар пропал! Его нет в комнате.

– Какое совпадение! – пробормотал Аркадий Валерьянович.

Он останется невозмутимым, чего бы ему это ни стоило. Глава Департамента полиции в панике – хуже только государь император в публичной истерике.

Свенельд некоторое время смотрел на него, словно не понимая, затем огляделся… Его взгляд остановился на следах когтей на окне.

– Что… это? – выдавил он, стараясь удержать прыгающие губы.

– Следы навьих когтей, конечно же. – Меркулов-старший уже распахнул окно, внимательно разглядывая выщерблины в солидных дубовых рамах. Пригладил торчащую щепу ладонью. – Но внутрь навь не пролезла, окно осталось закрытым.

– У Ингвара тоже! Тоже окно закрыто! – Лицо Штольца на миг вспыхнуло надеждой. – Но куда же они могли… ночью… Думаете, они вместе?

Аркадий Валерьянович только дернул бровью – еще с вечера дружбы меж Митькой и Ингваром не было, но… кто знает, что случилось за ночь?

– В первую очередь надо посмотреть, на месте ли автоматон, – останавливаясь у стола и аккуратно, кончиками пальцев подхватывая листок с одним-единственным словом, ответил Митин отец.

– И паротелега! – Свенельд Карлович бросился прочь.

Меркулов еще прошелся взглядом по скудно обставленной комнате и, старательно сохраняя неторопливость, двинулся следом.

– Их нет! – Свенельд Карлович уже выбегал из распахнутых дверей конюшни. – Ни автоматона, ни паротелеги.

– Was ist passiert? – за ним спешил испуганный герр Лемке. – Meine Herren, was ist das?[35]

Аркадий Валерьянович снова дернул бровью: стискивающая внутренности словно бы когтистая лапа слегка разжалась. Пароконя могли свести, но одновременно с паротелегой – сомнительно. Скорее вроде бы не ладившая парочка и впрямь направилась куда-то вместе. Куда? И по доброй ли воле?

«Неужели глупый мальчишка обиделся, что я не принял всерьез его детективные фантазии и решил мне что-то доказать? А Ингвар тогда причем? И навь… следы на окне…»

– Навь! – пронзительно заверещал из рабочей кухни женский голос. – То не я вовсе, то все навь!

– И скатерть со стола навь сперла? И ходики со стены? Навищо мертвым – ходики? Хиба воны куда опаздывают? – раздался в ответ гневный бас урядника. – А соль? Мешок соли вчора був, а сегодня – як не було, яишню присолить нечем! Скажешь, теж навь забрала? Засолиться решила? Така соби навь власного посолу!

– А соль панычи забрали! Ось поди та спытай, панычи небось чесну жинку заздря виноватить не станут, не то шо некоторые!

Меркулов и Штольц переглянулись и кинулись в кухню для рабочих.

Упираясь пудовыми кулачищами в столешницу – и впрямь без скатерти! – Гнат Гнатыч гневно уставился на кухарку Катерину. Та в ответ столь же гневно уперла руки в крутые бока и вся подалась вперед, выказывая немедленную готовность к бою. Кухня и в самом деле выглядела как после налета: ни мешков с крупой, ни караваев хлеба, ни медных кастрюлек и ковшиков на печке – ничего не осталось. Полки зияли пустотой.

– Зачем? Зачем панычи соль забрали? – не давая набравшему полную грудь уряднику разразиться воплем, требовательно спросил Аркадий Валерьянович.

– Та хиба ж я знаю! – непримиримо фыркнула Катерина. – Може, того… хочут пуд соли разом зъисты. А може, от навий отбиваться.

– Вы видели навь? – быстро спросил Аркадий Валерьянович.

– Та не слухайте вы ее, ваш-высокобродь! – вмешался урядник. – Сама десь усе припрятала, щоб на ярмонке продать, а туда же – навь!

– Одно другого не исключает, – пробормотал Меркулов-старший.

– Видела, ваше высокородь, как Бог свят, видела, от как вас сейчас вижу! – Кухарка размашисто перекрестилась. – Така страшна, у-у-у! Клыки – во! Когти – во! В колбасу як вцепится да як давай заглатывать – ну, думаю, пропала я! Сперва на кухне усе пожреть, а потом и до мэнэ доберется! И пожерла ж, бачите! – Она махнула дебелой рукой на пустые полки и кинула на урядника торжествующий взгляд.

– Мертвячка? Крупу? От брехуха! – смачно сплюнул тот.

– Панычи, – терпеливо напомнил отец. – Панычи что?

– А паныча ведьма уволокла, – равнодушно обронила стряпуха. – Подскочила уся така: волосья – ууух! – Она изобразила вставшие дыбом волосы. – Подол тряхнула подолом. – Мертвячку аж покорчило всю – и ну тикать! А ведьма на воздуся взвилась, паныча Митрия под мышку, мешок соли под другую… та и крупу ж… и муку… – Взгляд стряпухи стал задумчивым – видно, вспоминала, что бы еще из несъедобного для мертвецов навьючить на ведьму. – В скатерть завернулася и як полетить! Так во тьму и канули. А потим и паныч Ингвар из дому выскочил, мов встрепанный…

– Теж полетел?

– Телегу свою пыхтючую раскочегарил и за ними! Я ему вслед кричу: «Кастрюли! Хоч кастрюли мои отнимить у нежити поганой!» А вороны по всему небу крыльями – шшшурх-шшшурх! – размахивая руками для большей выразительности, стряпуха заметалась по кухне. – И волки – уууууу! – От ее пронзительного воя захолодело в душе и засвербело в ушах.

– А чортив? Чортив не було?

– Може, и булы… – с сожалением покачала головой старуха. – Алеж сама не бачила, а врать, – она благостно сложила руки на животе и поджала губы, – не приучена!

– Авжеж, тебя учить – только портить! Природный талант! – покрутил головой Гнат Гнатыч.

– Если отбросить волков, ведьм и прочий фольклорный элемент, – старший Меркулов обернулся к Свенельду Карловичу, не обращая внимания на странное выражение, мелькнувшее на лице урядника, – то Митя уехал за мертвячкой… и впрямь решил доказать, глупый мальчишка… А Ингвар последовал за ним. Наверное, остановить хотел.

Герр Лемке только молча всплеснул руками.

– Не стоит переоценивать моего младшего брата – скорее, поучаствовать! – фыркнул Свенельд.

– Шалуны, такие шалуны! – по-немецки забормотал герр Лемке. – Взять ценную вещь, чтоб гоняться за мертвяками, – пфуй, не ожидал от Ингвара! Но мы можем взять пароботов, господа! – оживился он. – Мы догоним мальчишек, и тогда они узнают розгу, да, только так! – И он энергичным взмахом руки хлестнул воздух.

– Хм… Гнат Гнатыч! – Аркадий Валерьянович повернулся к уряднику. – Следы в степи прочитать можете… как тогда, от трупов до нашей усадьбы?

– Так то ж не я! – расстроенно подергал вислый ус урядник. – То з паном исправником хлопец, а воны поихалы ж…

– Значит, вернутся. Позволите занять ваш кабинет, Свенельд Карлович? Напишу записку Зиновию Федоровичу.

Не дожидаясь ответа, Аркадий Валерьянович направился прямиком в кабинет.

– А если они… если с ними что-нибудь… – сдавленно пробормотал следующий за ним по пятам германец.

– Делается все возможное, – привычно и сухо буркнул Аркадий Валерьянович… и чуть не застонал в голос. Проклятая полицейская служба впиталась в плоть и кровь! Отвечает, как всегда отвечал перепуганной родне… а ведь это его родной, единственный сын уехал и пропал в ночной тьме, среди навов. Глупый, беспечный мальчишка! А он даже не может пойти по следу, потому что сам отпустил исправника… еще и про долг что-то толковал, дурак!

Позади хлопнула дверь, в витрине звякнули скифские древности, в распахнутое Свенельдом Карловичем окно донесся радостный вопль урядника:

– Едут! Ваш-высокобродь, сами едут! Надо же, як свезло-то!

«Митька вернулся!» – плеснула отчаянная мысль, Аркадий Валерьянович метнулся к окну… Видно, то же самое подумал и Штольц, потому что через подоконник они перевесились вдвоем, чтобы услышать топот множества копыт и недоумевающий возглас исправника:

– Что у вас тут стряслось, Гнат Гнатыч?

– Что ж… так тоже неплохо, – давя в душе разочарование, пробормотал Меркулов-старший. – Сразу сможем по следам пойти. Подымайтесь наверх, Зиновий Федорович! – прокричал он из окна.

Послышалось звяканье шпор, и доски зала закряхтели под шагами.

– Надо же, беда какая – неужто пропали? Оба? – донеслись из-за двери голоса, исправник шагнул в кабинет, лицо его жалостливо морщилось. – А я еще думал: везти, не везти… а тут такое! Я, ваше высокоблагородие, в степи человека встретил, – пояснил он. – Вроде как до вас прорывался. С запиской! Не иначе как про паныча Дмитрия. – И подтолкнул вперед прячущегося у него за спиной человека.

Тот прошел мимо исправника, переваливаясь, будто у него плохо гнулись ноги. Выглядел он странно: блуза-косоворотка вроде той, что носил Ингвар, сильно измарана землей, на темных шароварах еще более темные пятна. Но лицо пришельца было совершенно невозмутимо, а в руках он сжимал небольшой бумажный сверток.

– С кем имею… – вопросительно начал Аркадий Валерьянович.

– Господин маркшейдер? Вы? – изумленно воскликнул Штольц и шагнул вперед. – Господа, это тот самый маркшейдер из Земельного комитета, что отыскал для меня глину под кирпичный завод в нашем имении… – И, явно не удержавшись, саркастически закончил: – Которой после не оказалось!

Лицо пришельца не дрогнуло, оставаясь все таким же неподвижным и невозмутимым. Он даже не глянул на Штольца, продолжая неотрывно смотреть на Меркулова-старшего – и медленно и равномерно моргать, широко раскрывая и прижмуривая глаза, точно разбуженная среди дня сова.

– Но где же вы были? – продолжал Свенельд Карлович. – Что ж вы никого не предупредили? Мне про вас письмо из Екатеринослава пришло, они не знают, куда вы подевались, беспокоятся даже.

– У вас для меня известие? – вмешался Аркадий Валерьянович и протянул руку за запиской.

Пришелец дрогнул. Шагнул навстречу – туф-тух! – грузно и неуклюже переступая по скрипучему дощатому полу. Его рука стала медленно подниматься, протягивая Меркулову записку…

Аркадий Валерьянович стремительно и мягко скользнул в сторону и рванул висящую на стене секиру. Хрясь! Удерживающие ее крепления хрустнули, нижнее отлетело прочь, угодив в грудь заглядывающего в дверь исправника. Мгновенным движением перенимая секиру в боевой хват, Меркулов развернулся, секира взвилась в воздух винтом дирижабля…

Исправник заорал. Свенельд Карлович кувыркнулся через стол.

Секира описала сверкающую дугу и врезалась пришельцу в шею.

Крак! Словно срезанный ножом колос, голова слетела с плеч и ляпнулась на стол среди деловых бумаг Штольца.

Перед укрывшимся за дубовой столешницей хозяином очутилось бледное и неподвижное лицо… Глаза закрылись… и открылись снова! Срубленная голова продолжала моргать!

Оставшееся без головы тело стояло посреди кабинета. Срез позвоночника белым изломом торчал меж потемневшим мясом и трубками сосудов, из которых не выкатилось ни единой капли крови. Сверток вывалился из руки мертвеца и упал на ковер, а безголовое тело стремительно кинулось к Аркадию Валерьяновичу, намереваясь вцепиться ему в горло.

Меркулов-старший взмахнул секирой – вжжжих! – лезвие крутанулось в воздухе и начисто снесло протянутую руку нава. Вжжжих! Обратным ходом секира смахнула вторую, Аркадий Валерьянович тут же выронил оружие и, точно обезумев, кинулся в объятия мертвеца.

Они застыли на краткий миг, плотно прижавшись друг к другу… Мертвец пыхнул черной пылью и рухнул на спину, задрав к потолку обрубки рук. От удара витрина со скифскими драгоценностями тонко и жалобно задребезжала. Лежащая на столе голова медленно закрыла глаза и больше их не открыла. На враз заострившемся лице начали проступать темные трупные пятна.

Меркулов наклонился и выдернул торчащий в груди мертвяка нож. Льдисто сверкнуло посеребренное лезвие.

– О дает барин! – выдохнули из коридора, где столпились стражники.

– Да как же это… Да что же это… – Застывший в дверях – не обойти! – исправник шагнул внутрь и уставился на Меркулова почти безумным, стылым взглядом. – Вы что же… убили его, ваше высокоблагородие?

– Удивляете вы меня, Зиновий Федорович! До исправника дослужились, а давность трупа определить не можете. Убили этого несчастного две, может, даже три недели назад, – хмыкнул Меркулов-старший, протирая платком клинок и возвращая его в ножны под рукавом. Подхватил с пола секиру: – Прошу прощения, Свенельд Карлович, что воспользовался вашим оружием. Только крайняя нужда может служить мне извинением. – Он коротко поклонился и протянул секиру, как положено, на обеих ладонях хозяину. – Отличное оружие, господин Штольц. Только посоветовал бы вам нанести на лезвия серебренное напыление. Пригодится, особенно в ваших тихих местах… я бы даже сказал – покойных! – Он иронически покосился на все еще не пришедшего в себя исправника.

– Так… Оно ж всегда… пока ваше высокоблагородие не приехали-с… тихо было, да… – Тот развел руками.

Аркадий Валерьянович одарил его мрачным взглядом, явно пытаясь понять: последнее высказывание – растерянность или дерзость? Но исправник только ошеломленно смотрел на неподвижное тело.

– Благодарю… Какие извинения, что вы… – прижимая к себе секиру, как ребенка, откликнулся Штольц и вдруг вскинулся, точно разбуженный: – Две-три недели, говорите? Помните, я на обеде у Шабельских рассказывал: глину у нас в имении он нашел, я кирпичный завод ставить хотел, а оказалось, глины-то и нет!

– Припоминаю… – кивнул Аркадий Валерьянович.

– Так вот этот господин и нашел! Я еще письмо отослал с претензией, и как раз недели три назад. Могу и точно сказать… только тут все в голове… то есть… если позволите голову с моих документов прибрать, скажу точно. – Штольц сбился и засмущался, будто просил о чем-то крайне неприличном.

– Убирайте, конечно. Все равно тело похоронить надо… и голову тоже, – задумчиво кивнул Аркадий Валерьянович. – Вы написали. А этот бедолага, выходит, отписываться не стал, а сам приехал. Но здесь его встретили… кто-то… или что-то… Так что, думаю, глина в вашем имении все же имеется.

– Не из-за глины же его убили? – нахмурился Свенельд Карлович.

– Так убили все ж таки? – подхватил исправник.

– Осмотрим – узнаем, – хмыкнул Аркадий Валерьянович. – Сейчас нужно найти детей.

– Да! Так чего он принес-то! – Видно, во всей нынешней круговерти Зиновий Федорович наконец нашел нечто простое и понятное, за что можно уцепиться, и кинулся к валяющемуся на полу свертку. Дернул за бумажный край, и на ковер выпал изодранный в клочья Митин шейный платок. Исправник замер, став еще потеряннее. – Извините, ваше высокоблагородие… не хотел читать первым… – повернулся он к Меркулову-старшему, протягивая листок бумаги.

– Что ж вы нервничаете так? – Аркадий Валерьянович досадливым жестом выдернул бумагу у него из рук, расправил рывком и после краткой паузы протянул: – Однако же…

– Что там? – вскинулся Свенельд Карлович.

– Тут сказано, – Аркадий Валерьянович начал медленно складывать записку, – чтоб я следовал за этим мертвяком. – Он кивнул на тело. – Если хочу найти сына. – И он нагнулся, поднимая с ковра Митин изодранный шейный платок. И скомкал его в кулаке.

– Шо, так и казалы – за мертвяком идтить? Ну, зовсим знахабнилы, – прогудел из коридора Гнат Гнатыч.

– Сказано: «за подателем сего», – криво усмехнулся Аркадий Валерьянович. – Занятно, что нет требования не сообщать в полицию.

– Наверняка знают, что вы и есть полиция, – пробормотал старший Штольц. – Как же мы теперь, Аркадий Валерьянович? – Он все еще нянчил секиру, растерянно поглядывая то на Меркулова, то на мертвое тело. – Он-то нас уж точно до места не проведет.

– Кто вам сказал, любезный Свенельд Карлович, что он бы нас довел до места? Во всяком случае, до места, нужного нам? – усмехнулся Аркадий Валерьянович. – Мы с вами пойдем вовсе не туда! – закончил он, вынимая из кармана другой листок, взятый в Митиной комнате.

Глава 41

Злодеи и сообщники

Митя шумно выдохнул. Руки, цепляющиеся за решетку на окне, мелко дрожали. Мощные, сбитые чуть ли не из цельных стволов ворота дома-крепости с грохотом захлопнулись, тяжеленный засов ухнул в пазы, но Митя лишь засмеялся – отрывисто и нервно, отпуская скопившийся внутри страх. Что эти ворота для двух пароботов?

«Обошлось, неужели обошлось…»

На лестнице заорали – пронзительно и страшно:

– Как они здесь очутились? Их же должны были к цехам отвести! Вы обещали, что там их и закопают! – верещал пронзительный голос, похожий и одновременно непохожий на голос младшего Лаппо-Данилевского.

– Не верещить, паныч! Здесь закопать ничуть не хуже выйдет! – прогудел напряженный, как провод к свечам Яблочкова, голос Бабайко.

– Вы в уме? Они же сейчас все тут разнесут! – снова заверещали ему в ответ.

– Не разнесут… Тащить сюды тех двоих!

Множество ног затопотало по лестнице, и вместе с ними вверх покатился знакомый чудовищный смрад.

Митя судорожно сглотнул подкатившую к горлу тошноту и почувствовал, как бледнеет, – точно льдом провели по щекам. Пока еще его тошнит от… ЭТОГО, но если он не найдет способ выкрутиться и на сей раз, тошнить перестанет, и тогда – все. Конец. Он взбрыкнул ногами, торопясь спрыгнуть на пол… Манжет его единственной оставшейся приличной рубашки зацепился за оконную решетку. Митя стиснул зубы, чтобы не взвыть в голос, отчаянным усилием воли подавил панику, подтянулся на одной руке и принялся аккуратно отцеплять манжет от железной занозы:

«Я не позволю себе порвать рубашку. Я не позволю себе… панику».

Грохот шагов докатился до крохотного пятачка в деревянной башне.

– Открывайте быстрее! – взвизгнули пронзительно.

– Не орить, панычу… – гремя ключами, пробурчал Бабайко.

– Не смейте так со мной разговаривать, вы… – сорвался на верещание Алексей.

Манжет наконец отцепился, Митя повис, ухватившись за решетку и костеря на все лады вдруг озаботившегося уважением к своей особе Лаппо-Данилевского.

– Ежели дуже хочете, щоб вас признали, – та пожалуйста, хто може запретить, – пробухтел Бабайко.

Звучно лязгнул ключ.

Гро-гах! Гро-гах! По дому-крепости словно прокатилась мелкая, испуганная дрожь – пароботы приближались. За дверью гнусно выругались…

Митя наконец спрыгнул вниз. Метнулся к разорванным оковам у стены, подхватил стальной наручник, наматывая обрывок цепи на кулак.

– Где этот мерзавец? Куда он делся? Говори, говори! – вопил Алексей. И глухие звуки – будто кулаком в подушку: за дверью кого-то били. Легко догадаться кого.

– Уймиться! Уймиться, кажу, вы ж его вбьете, а он нам потрибен! Ты! Тащи его наружу! – заорал Бабайко.

Смрад стал сильнее – будто вскрытый могильник разворошили палкой, снова раздался топот и крик:

– Отпустите меня немедленно! Schweine! Schurke[36]!

– Давай, давай, немчик! Там за тобой брательник приехал – перемолвься с ним словечком! А ну, не дергайся! – проорал Бабайко.

Снова донесся шум, грохот, что-то… или кто-то покатился по ступеням – Ингвара волокли наружу.

– Ишь, немчура поганая! – совсем рядом прохрипел Бабайко. – Ничего… Мы к воротам, а ты ищи второго! Соседнюю камеру проверь!

– Та шо там проверять, Остапу Степановичу, заперто усе! – чуть не над самым ухом у Мити жалобно проныл Юхим, следом донесся смачный удар, и тяжелое тело врезалось в створку двери, за которой притаился Митя.

– Поговори мне еще! – рявкнул Бабайко, и его шаги загрохотали вниз по лестнице.

– Чого сразу бить-от? – обиженно пробормотал Юхим.

В замке зашебуршал ключ.

От накатившего из-за плотно сбитых досок смрада темнело в глазах и невыносимо хотелось блевать. Ледяная дрожь прошила тело, пришлось перехватить правой рукой левую, с намотанной на нее цепью, чтоб звенья не щелкали друг об друга.

«Только бы не… только бы…»

Створка медленно, с тягостным скрипом отворилась. Блеклая тень упала на пропитанный старой кровью пол, и в камеру шагнул мертвец. Огромная широкоплечая туша в одной лишь перепрелой, почерневшей от земли рубахе. Мертвяк сделал шаг, другой и начал медленно поворачиваться. Его глаза – один вытекший полностью, а другой ссохшийся, так что казался горошиной в пустой глазнице, – уставились на прижавшегося к косяку Митю…

– Що, нема? – Сторож нетерпеливо сунул голову в комнату.

Как учили дядя и кузены! Митя резко, без замаха выбросил обмотанный железом кулак вперед…

Браслет кандалов врезался Юхиму в лоб. Тот почти беззвучно вякнул, широко разинув рот, и начал валиться на пол.

Митя даже не ожидал, что успеет так много и сразу: ухватить падающего сторожа за шиворот, выдернуть у него из рук ключи, пнуть, направляя башкой мертвяку в живот, и сигануть через порог, захлопывая за собой створку.

Он успел еще всем телом навалиться на дверь, когда с другой стороны в нее врезалась громадная туша, едва не отбросив юношу к противоположной стене. Ключ не вошел, а со скрежетом вбился в замочную скважину, и Митя быстро провернул его в замке.

Дверь снова прогнулась от чудовищного удара изнутри, но устояла. Не теряя времени, Митя ринулся вниз по лестнице, прочь из деревянной башни.

На верхнем житье крепости-терема стояла тишина настолько нерушимая, что Митя даже утратил часть своей настороженности. Зашагал через анфиладу бревенчатых комнат широко и быстро и едва не врезался в застывшую у стены молодуху в простом крестьянском платье, прижимавшую к себе паренька в одной нестираной рубашонке. Мите сперва показалось, что это снова мертвяки, – так неподвижно они стояли, таким застывшим было лицо женщины. Лишь глаза блеснули живо и уставились прямо на Митю… Решение пришло мгновенно. Он выпучил глаза, напрягся, деревенея мышцами лица… и, не останавливаясь, промаршировал мимо женщины на негнущихся ногах, гулко бухая пятками в пол.

– О Господи, знову мертвяк! – едва слышно простонали ему вслед. – Не гляди, сыночка, не гляди!

Продолжая размеренно топать, Митя отходил все дальше… Потом воровато оглянулся – и лаской шмыгнул на лестницу. Он знал, что радоваться рано, но счастливое облегчение все едино пело в его душе: обошлось, и дело об убийстве, считай, раскрыто, и делать ничего не пришлось. Отец ему поверил, Бабайко арестуют, и особый, самый сладкий подарок – Алешка Лаппо-Данилевский тоже здесь! Когда во двор ворвутся пароботы и конные стражники, Алешке не сбежать и не отвертеться! Настоящий charmant! Осталось только где-нибудь затаиться, пока пароботы ворота ломать станут.

– А ну, стой! Не то конец твоему братцу, немчик! И сынка твоего тож порешим, благородие!

– Высокоблагородие! – сквозь зубы прошипел Митя и кинулся к окну.

Здешнее окошко было хоть и мало, но на высоте людского роста, не пришлось никуда карабкаться. Под ним открывался вид на подворье и деревенскую улицу за воротами. Митя сразу понял, почему в доме никого не осталось, кроме той бабы. Бабайковские домочадцы были все на дворе – пара мужиков настороженно топталась рядом с взобравшимся на крышу колодца хозяином, еще двое удерживали колодезный журавль. Тянущаяся от него цепь была наброшена на шею Ингвара. Ему развязали ноги, но оставили спутанные за спиной руки, и теперь он замер на стене бабайковского подворья, отчаянно стараясь сохранить равновесие и не рухнуть на торчащие прямо меж ног ржавые пики на ее гребне. По другую сторону стены, у самых ворот, опустив увенчанные ковшами ручищи, замерли два паробота. В седле одного из них Митя отчетливо различил Свенельда Карловича, вторым наверняка был герр Лемке. Способные в один миг сковырнуть ворота, пароботы не двигались, застыв беспомощными железными куклами. И из-за кого? Из-за Ингвара!

«Ну и повесили бы его, невелика потеря! – зло подумал Митя. – И отец, конечно, туда же: о немчике заботится, вместо того чтоб сына родного спасать!»

Солнце сверкнуло на стальных боках пароконя: отец выехал едва не к самым воротам. За ним тронулись два обычных, не паровых коня. Приникший к окошку Митя узнал урядницкого гнедого и тут же облегченно вздохнул: рядом ехал исправник Зиновий Федорович! Успел! Вернулся! Теперь, если урядник и впрямь служит за деньги Бабайко, сделать он ничего не сможет. В присутствии начальства стражники его не послушают.

– Господин Бабайко! – складывая руки рупором, прокричал отец. – Вы ведете себя неразумно. Мы уже все знаем…

«А вчера на это самое „все” меня трусом назвал!» – злорадно подумал Митя.

– Ваше сопротивление не имеет смысла, только увеличивает грядущее наказание…

– На виселицу пойдешь, р-ракалия! – грозя закрытым воротам плетью, рыкнул Гнат Гнатыч. – А прикидывался-то как, прикидывался…

«Сам-то ты не лучше!» – иронично хмыкнул Митя.

– Немедленно отпустите детей…

«Я не ребенок!»

– И сдавайтесь, я обещаю вам справедливый и беспристрастный суд!

– Каторгу, стал-быть! – немедленно откликнулся урядник.

– Шиш тебе, благородие! – со двора во всю глотку проорал Бабайко. – Я из Питера от верного человека письмишко получил: ничего-то ты мне сделать не можешь! Только рады будут все в том Питере, коли ты сдохнешь! И байстрюк твой разом с тобой – вот уж гаденыш, не приведи Предки!

Только узость окошка – ну и четверка мужиков, Бабайкиных родичей, рядом с ним – удержали Митю от прыжка во двор. Как смеет этот лавочник… Да он законный сын княжны Белозерской! И уж кто бы говорил про гадов!

– Ты говори, да не заговаривайся! – заорал Гнат Гнатыч, размашисто выхватывая саблю…

Митя дернулся, понимая, что ничего, ничегошеньки уже изменить не может!

Лезвие сабли остро сверкнуло на солнце, нацеливаясь отцу в бок.

Отец яростно рванул рукоять, автоматон дернулся в сторону уходя из-под удара…

А удар взял да и обрушился совсем с другой стороны! Лезвие хищно метнулось к отцовскому затылку…

– Пане исправнику, а що це вы робыте? – принимая чужую саблю на клинок, изумленно выдохнул Гнат Гнатыч.

Они так и замерли на миг, скрестив сабли у Митиного отца за спиной: прикрывший его Гнат Гнатыч… и исправник, пытавшийся зарубить Меркулова-старшего со спины.

– Невже його высокоблаародь порубать хочете? – неверяще выдохнул Гнат Гнатыч.

– Ты болван, Гнат! – проорал в ответ исправник, выворачивая саблю из-под чужого клинка. – Никакое он не «высоко»! Слышал, что уважаемый человек говорит?

– Навколо цього «уважаемого» мертвяки, як куры по селу, бродят! – рявкнул в ответ Гнат Гнатыч, снова отбивая оружие противника. – За такое, ежели по справедливости, самого… в мертвяки определить треба!

– Стража! Взять его! Это самозванец! А Гнат – сообщник! – провизжал исправник, заставляя коня прыгнуть вперед – на отца.

Стражницкий десяток замешкался: недавно того же самого человека уж обвиняли в самозванстве, и ничем хорошим это не кончилось. А ведь тогда их собственный, хорошо знакомый уряднику него в сообщниках не числился!

События сыпанули горохом из прохудившегося мешка.

Глава 42

Битва живых против мертвых

Конь исправника гибким, прямо кошачьим прыжком оказался рядом с Меркуловым-старшим, и предатель выбросил саблю в глубоком выпаде… Клинок, что должен был по рукоять уйти в живую плоть, ударился о металл и с треском сломался.

Отцовский автоматон взвился на дыбы… и принялся стремительно преображаться, щелкая стальными суставами! Голова его распалась надвое, раскладываясь в щит перед наездником, задние ноги укоротились, ловя равновесие для всей вставшей на дыбы конструкции, зато передние удлинились, выметнув прямиком из копыт два широких тесака.

«Так я и знал, что отец мне взял спортивный, а себе – боевой!» – успел подумать Митя.

Дзанг! Клинок автоматона с тяжелым свистом махнул прямо над головой исправника.

– А-а-а! – пронзительно заорал тот, по-казачьи перевешиваясь с седла, и рванул узду, заставляя коня метнуться в сторону.

Ставший двуногим боевой пароконь тяжеловесно побежал за предателем, пластая воздух взмахами тесаков.

Все завороженно пялились на преобразившийся автоматон, и только Свенельд рванул рычаг, бросая свой паробот вперед. Грохот, стремительный длинный шаг… Ковш на ручище паробота с размаху обрушился на стену.

Да-данг! Стена содрогнулась: с хрустом ломались стальные пики, брызнуло во все стороны щепой.

– А-а-а! – Ингвар покачнулся – и рухнул прямиком в ковш.

Дзонг! Свенельд потянул рычаг паробота, и ковш медленно поплыл обратно…

– Дави его! – внизу, на подворье, заверещал Бабайко.

Родичи его всем немалым весом навалились на колодезный журавль…

Колодезная цепь на шее Ингвара натянулась, звенья впились в шею, паренек страшно захрипел…

Прямо с плеч паробота Свенельд прыгнул на стену. Родовая секира взметнулась над головой Ингвара… Бзданг! Обдав зажмурившегося парня ледяным ветром, лезвие с размаху обрушилось на натянувшуюся цепь… Бданг! Разрубленное звено с треском лопнуло. Ингвар рухнул вниз, а свободный кусок цепи, точно бешеная стальная змея, хлестнул по подворью, сметая Бабайко с колодезного сруба. Искореженный ковш накренился, и Свенельд и связанный Ингвар полетели вниз, пароботу под ноги.

Бабайко приподнялся на локтях, сплюнул кровь и выбитый зуб. Поперек его лица наливался краснотой след от удара цепью.

– Сдохнете, паны! А потом в цехах моих еще отработаете… за мои хлопоты… А я полюбуюсь! – И, запрокинув голову, он издал пронзительный переливчатый вопль.

Все замерло. Свенельд Карлович, вскочивший, чтоб выловить брата из-под ног паробота, Меркулов-старший, взметнувший клинки пароконя над предателем-исправником, стражники и растерянный герр Лемке… Вопль ширился, длился, разливался окрест, как мутное весеннее половодье, несущее за собой обломки домов и трупы утонувших. Где-то вдалеке взвыл последний уцелевший на деревне пес и смолк. На окрестности обрушилась чудовищная, невыносимо жуткая тишина.

Из подвалов дома густым облаком накатил удушающий смрад – будто тысячи тысяч могил разверзлись разом.

Митя отчетливо услышал, как где-то под домом с протяжным скрипом распахнулась дверь. Застонали несмазанные петли… и два детских голоса тихо-тихо зашептали:

– Вот идет старик седой, он несет мешок большой, шалунов в него сажает, в темный их подвал бросает, а уж мертвецы ребят переловят и съедят…

Шепот заполнял дом как подступающая вода, ледяными струйками сочился сквозь половицы, переливался через порог, заливая подворье, растекался окрест, заставляя цепенеть от ужаса. Митю затрясло, мелко и отвратительно, так что заклацали зубы. Он обеими руками вцепился в оконную раму, словно его уже волокли за ноги, пытаясь оторвать от этого ненадежного прибежища: «Нет! Не хочу! Не могу! Не надо!»

Тяжелая поступь донеслась из глубин земли, она слышалась все ближе, ближе, можно уже было различить топот множества шагов… Дверь дома сорвалась с петель. Тяжеленная, окованная металлом дубовая створка пролетела через все подворье, будто ею выпалили из пушки, и с грохотом врезалась в ворота. На подворье ступил старец. Налетевший ветер рванул космы седых волос, подкинул кудлатую бороду… открывая проткнутую собственными его костями пергаментную шкуру нава. Старик глухо, утробно зарычал, из-под выпяченной губы выдвинулись кривые черные клыки – и он с ревом ринулся к воротам. Следом хлынули мертвецы.

Их было много. Очень много: цельные, вышагивающие на собственных ногах, и уже почти рассыпавшиеся, ползущие на локтях и подтягивающиеся на зубах. Похожие на костяных кузнечиков скелеты без единого клочка кожи, полуразложившиеся хлюпающие туши, утратившие всякие очертания, и вовсе сгустки тьмы, то и дело складывающиеся в контуры человеческих фигур и тут же расплывающиеся снова. Совершенно бесшумно и безмолвно волна мертвяков прихлынула к воротам… и те рухнули. Навий поток черным половодьем разлился по окрестностям.

Клыкастый старец прыгнул на стражника – конь вместе с седоком рухнул наземь, отчаянно забился, заходясь сумасшедшим ржанием, вскочил и ринулся прочь, оставив неудачливого всадника судорожно биться под навалившимся на него навом. Мертвяк яростно грыз выставленную стражником шашку в ножнах, прорываясь к живой плоти.

– Ось вам, тварюки! – Гнат Гнатыч рванул с шеи флакон-ладанку – брызги святой воды оросили мертвецов, и те попадали, дымясь и расползаясь на глазах.

Однако поверх уничтоженных перли еще и еще. Упал второй стражник. Кони, обезумев, метались по полю, унося на себе седоков, но мертвецы длинными прыжками уже настигали их.

Пара скелетов перемахнула забор, рухнув между неподвижным пароботом и братьями Штольц. Свенельд отшвырнул младшего к стене и встал перед ним с секирой на изготовку. Взмах, острый просверк заточенного лезвия… Секира развалила скелет пополам, и, подтягиваясь на руках, верхняя половина поползла к Свенельду, норовя ухватить его за ноги. Секира германца завертелась, как винт дирижабля, но в ворота валили еще и еще мертвяки… Пронзительно заверещал герр Лемке:

– Nein! Nein! Geh raus, du verdammtes Ding![37] Мертвяки карабкались на его автоматон, точно муравьи на слона. Удары рук-ковшей расшвыривали их во все стороны – тела обрушивались на головы подступающих навов, но те перли все вперед и вперед. Гроздья мертвых тел повисли на железных ручищах паробота, раздался пронзительный свист – струя кипящего пара рванула из сочленения, и оторванная железная конечность рухнула наземь. Костяные пальцы сомкнулись на щиколотке Лемке. Вопль германца ввинтился в уши, как отвертка.

Отец развернул пароконя – посеребренная грудь автоматона ударила в толпу мертвецов, разрезая ее надвое, клинки поднялись и упали, срубая мертвяков, как колосья…

– Рви его! Кромсай! – приплясывая на колодезном срубе, заорал Бабайко.

«Ну вот и всё. – Митины мысли текли спокойно, холодно. – Такое количество мертвяков – это конец. Для всей округи. Сперва они сожрут ближайшие деревни, пройдутся по усадьбам…» На миг он представил навов, неспешной поступью входящих в имение Шабельских. Родион Игнатьевич и Петр встанут на пороге, давая сестричкам возможность бежать, подхватив юбки, младшую Алевтину попытаются спрятать… Переступив через тела защитников, мертвецы ворвутся внутрь… Не уйдет никто. Потом, конечно, сюда пришлют войска, может, даже приедет дядюшка с сыновьями – еще бы, прорыва таких размеров с русско-турецкой войны не видали. Но к тому времени навы выжрут всю губернию… А первыми – первыми лягут вот они… Штольцы. Урядник Гнат Гнатыч. Отец.

«Ты же сам хотел, чтоб он умер? – в глубинах Митиного сознания прозвучал насмешливый голос. Женский голос, похожий… и непохожий вовсе на скрипучий голос мары. – А ты сумеешь уйти. Не бойся, мертвецы не заметят. Не почуют. Доберешься до станции. Даже полезное дело сделаешь – сообщишь властям. Может, спасешь кого. Не отца, конечно. И не Ингвара, которому обещался. Не Шабельских. Но кого-то – спасешь. Даже сможешь этим гордиться. И будешь дальше жить как сам хочешь, я тебя больше не трону».

– Ах ты ж… – прошипел Митя и выругался: грязно, гадко, как никогда не позволит себе ни один светский человек, тем более в адрес… дамы. Кем бы эта дама ни была. Но Мите сейчас было наплевать. Его трясло. От оглушающей, лишающей разума, чувств, инстинктов, всепобеждающей… ярости. – Я – не боюсь, – процедил он. – И ты у меня больше ничего не заберешь! Хватит, что маму забрала!

«Я?» – изумленно охнул тот самый женский голос.

Но Митя уже не слушал: он рванул оконную створку и прыгнул через подоконник.

Показалось ему или нет: в оставленном им окне мелькнул силуэт тощей девчонки с серой мышиной косицей? Мелькнул и пропал.

Разбираться было некогда. Скелет, на который он обрушился сверху развалился на части, острые обломки костей впились в колени и ладони, а подпрыгнувший, как мяч, череп впился в плечо, вырывая клочья из подбитого ватой сюртука. Митя заорал, теперь уже сам не понимая, от ярости или страха, выдернул из лацкана булавку от шейного платка и с криком: «Я не хочу этого делать!» – вогнал серебряную иглу в пустую глазницу черепа.

И почувствовал, как тонкое острое лезвие… вонзается в его собственный глаз.

Глава 43

Прах к праху

Боль, чудовищная боль… Кровь выплескивается из глазницы, заливая лицо, словно его накрыли алым платком. Пропадает зрение, слух, осязание, остается только боль и ощущение, что серебряное лезвие уходит в глазницу все глубже… Вонзается прямо в мозг, мгновенно расколовшись на десятки… нет, сотни… нет, тысячи тонких и безумно острых игл. И эти иглы рыбками скользят по сосудам и венам, прошивая его разум и тело сверкающей сетью.

– Батьку! Шо це? – дергая скачущего на колодезном срубе Бабайко за рубаху, в ужасе взвыл его старший сын.

– Шо… – тот яростно обернулся, собираясь прибить некстати влезшего наследника, и так и замер со вскинутым кулаком.

Валящие из подвалов мертвецы замерли, как были, – в прыжке, на бегу, оскаленные, с выпущенными для удара когтями, точно враз окаменев. А под распахнутым окном стоял беглый паныч, полицейский сынок. У ног его лежал рассыпавшийся на мелкие кости мертвяк, вокруг медленно и плавно раскручивалось нечто вроде тончайшей темной вуали…

Из глаз паныча тонкими струйками текла чернота.

Запрокинув голову паныч зашелся в крике… но из его разинутого рта не вырвалось ни звука. Вместо этого из глотки ударила струя черного дыма! С небес ответил торжествующий скрипучий клекот, и крылатый женский силуэт зловещей тенью располосовал ярко-голубое утреннее небо.

Митина кожа высохла, обратившись в темный прах, и осыпалась, топя его в запредельной, разрывающей боли. Он рассыпался, точно сделан был из песка, но чувствовал, как отпадает каждая крупинка его плоти. Перед глазами чернота сменялась ослепительным белым светом. Черный, белый, черный… и боль, боль, боль!

Плоть его стекала с костей, сочилась из глаз, ушей и рта, зависала в воздухе… И вдруг завертелась вокруг сплошным черным коконом, отделяя его от всего: забитого мертвяками подворья, отца, его спутников, деревни за оградой… мира, людей, неважно, живых или мертвых. Тонкий излом серебряной молнии прошил кружащийся вокруг него кокон – точно драгоценная нить невесомую вуаль, а с небес грянул скрипучий хохот. Серебряные молнии принялись стрелять одна за другой, они становились шире, шире, шире, вот уже танцевали вокруг него, точно обезумевшие змеи, переплетая непроницаемую тьму с нестерпимым блеском…

Кокон ринулся на заключенного внутри мальчишку, облепил плотно, как кожа… Мите казалось, что его завернули в лист раскаленного металла и кости плавятся, стекая горячими каплями, будто восковые. Он закричал – и кричал, кричал, кричал, пока раскаленный поток не хлынул ему в глотку, начисто выжигая внутренности… И рухнул во тьму.

Без сил, без мыслей, без ощущений… Без боли. Вокруг была тьма, тьма и покой, и они… она смотрела на него тысячей тысяч глаз: выжидательно, оценивающе и словно бы с некоторым сомнением, но и… с надеждой. Хотя какие сомнения и надежда могут быть там, где только покой?

Ощущения начали возвращаться, робкой струйкой просачиваясь обратно в тело… И первое, что почувствовал Митя, было тепло – точно огромная, но мягкая и нежная ладонь подхватила его, и все тот же женский голос проворчал:

– Давай уж возвращайся, ежели не хочешь, чтоб тебя там съели.

– А хоть бы и съели, – с угрюмой неукротимостью пробормотал Митя и услышал в ответ короткий и почти беззвучный смешок – словно самой тьме стал забавен маленький человечек.

– А хоть бы и так, – неожиданно согласилась тьма. – Все едино.

Тьма обратилась в вихрь, Митя стремительно понесся вперед и… грянулся с невероятной, запредельной высоты… А может, вылетел из-под земли, будто его выплюнуло?

Мрак раздернуло перед глазами, как театральный занавес. Митя взвыл от острой боли в ладонях и коленках… и уставился прямо в мертвые глазницы черепа, в одной из которых торчала булавка для шейного платка.

– А-аххх! – протяжно выдохнул он. – За такое… положена хоть какая-то награда!

Митя прислушался к себе, вспоминая рассказы кузенов о силе, которая приходит один-единственный раз. И понял, что те вовсе не преувеличивали. Наоборот, еще и недоговаривали. Что ж, очень своевременно вышло. Более чем.

Митя криво усмехнулся… и пальцы его сомкнулись на булавочном навершии в виде то ли серпа, то ли полумесяца.

Бабах! Он с грохотом захлопнул дверь в дом, наскоро чиркнув по косяку булавкой, – и деревянную створку будто приварило к косяку. Никто больше отсюда не выйдет.

Зажимая посеребренное острие меж пальцами, на манер кастета, Митя кинулся на войско мертвецов.

Удар! Кулак врезался в мертвяка, и тот вспыхнул черным дымным факелом, мгновенно осыпавшись горстью пыли. Единственное, чего он не любил, гостя у Белозерских, – это когда кузены втягивали его в свои учебные схватки.

Но у них разве откажешься! Армейцы, грубые люди… Удар, удар, удар! Слитным движением Митя пробил «тройку» – таким ударом кузен, что на границе с Австрийской империей служит, трансильванских упырей останавливал. А уж троица обычных мертвяков только жалобно хрупнула и осыпалась кучкой костей. Митя то ли шумно выдохнул, то ли хрипло рассмеялся – он и сам не понял, что за звук вырвался из его груди. И помчался к воротам, раздавая тычки и удары. Непобедимое войско мертвецов стало напоминать костяшки домино – они сыпались один за другим, исчезая, превращаясь в пыль и прах. Под ногами захрустели кости…

– Это шо ж… Ты шо робышь, гаденыш? – заорал Бабайко, в изумлении глядя на фонтаны праха и разлетающихся костей, отмечающих путь мальчишки в изодранном сюртуке. Навы не знают страха, но… вот мальчишка навис над скособоченным скелетом – и тот присел, в ужасе закрываясь костяными руками и не смея ни сопротивляться, ни бежать.

Бабайко посмотрел на просеку в недавно плотных рядах мертвецов. Посмотрел за ограду, откуда снова неслись крики – на сей раз не ужаса, а скорее бешеного боевого азарта. У самого забора послышался свист боевой секиры, а потом над оградой взметнулась уцелевшая ручища паробота и резко рухнула вниз.

– Holesdir![38] – проорал герр Лемке.

Нескончаемый поток мертвецов больше не лился из ворот, а с оставшимися старший Меркулов со товарищи, сдается, справляются…

– Они ж зараз сюды ворвутся, батько! – вдруг отчаянно закричал старший сын Бабайко, дергая отца за край рубахи.

Лицо Бабайко исказилось – на нем мелькнули попеременно неуверенность, страх, ненависть, снова страх… и жуткая, лютая решимость.

– Думаете, з Петербурхов понаехали и зможете победить Бабайко? Я тут хозяин!

Он выдернул из-за голенища короткий засапожный нож…

Митя разнес в прах очередного мертвяка и коротко усмехнулся – и вот с этим шильцем господин Бабайко рассчитывает остановить его? Или отца?

Но Бабайко всадил нож в шею собственного сына.

Коротко булькнула хлынувшая из раны кровь. Мужик вскинул руки, хватаясь за торчащую над ключицей рукоять ножа. Он еще успел обернуться и глянуть в лицо собственному отцу, прежде чем рухнул наземь и вокруг него медленно начало расплываться кровавое пятно.

«Не у меня самые большие проблемы с родителем!» – только и смог подумать Митя.

Остальные трое домочадцев Бабайко шарахнулись прочь, в ужасе глядя на лавочника в шитой рубахе и шевиотовом пиджаке, ставшего вдруг страшным, как тот самый бабайка, что караулит детишек под кроватями.

Пальцы Бабайко скрючились, как когти:

– Нате вам! – проорал он. – Плоть и кровь свою отдаю! Пейте! Только убейте его! – Он ткнул коротким волосатым пальцем в Митю. – Убейте!

Родная кровь… Высшая жертва… Но кому? Не мертвякам же!

«Тому, кто этих мертвецов поднял!» – пришла мысль, странно спокойная для впервые шевельнувшегося в душе ледяного ужаса.

Глава 44

Последняя искра

– Пришли навы зубатые за малыми ребятами… – Уже знакомый шепот детских голосов зашелестел по подворью.

Солнечный свет вдруг пригас, точно подернувшись пеплом, вокруг заплясали серые тени.

Выломанные мертвецами ворота взлетели в воздух. Словно подхваченные невидимой рукой тяжеленные створки встали в пустой проем, и зазор между ними с треском схлопнулся, будто, лязгнув зубами, захлопнулась жадная пасть. Половинка попавшего меж створками скелета свалилась на двор и задергалась, по-насекомьи перебирая костяными конечностями.

Из-за забора донесся крик: «Митя! Там остался Митя!» – и что-то с грохотом обрушилось на ворота. Створки даже не качнулись.

Лапища паробота появилась над забором, зацепилась ковшом за край…

Забор рванул вверх. Ленты серого марева покачивались, как водоросли в воде, и тянулись все выше… выше… Доносящиеся из-за забора звуки отсекло как взмахом ножа… От навалившейся тишины остро заболели уши. Митя провел ладонью по щеке и с удивлением уставился на покрытые кровью пальцы. Мир исчез, осталось лишь дымное кольцо стен да пятно ярко-голубого неба над головой.

Митю прохватило холодом, таким леденящим, что казалось – прикоснись сейчас к уху, и оно отвалится розово-голубой льдинкой. Они возникли рядом: те двое, мальчик и девочка. Все то же странное сочетание простецких курносых носов с пухлыми, как у чернокожих арапов, губами, и окутывающее нескладные детские фигурки свечение, мерцающее в сгущающемся вокруг сером сумраке. Их головы прижимались виском к виску, и, если бы не неподвижные, чеканно-невозмутимые лица, казалось бы, что детишки смотрят с любопытством.

– Жрите его! Жрите, навьи твари! – взвизгнул от колодца Бабайко – голос его доносился приглушенно, как через подушку.

Детишки медленно развернулись – как в танце, по-прежнему соприкасаясь склоненными головами. Лавочник судорожно заперхал, точно пытаясь вырвать вдавленный в горло кляп. Дети так же медленно повернулись к Мите, и от пристальных взглядов сквозь зашитые веки у него волосы на голове шевельнулись.

– Чужой… чужой-чужой-чужой… – прошелестели тонкие голоса. Губы детишек не двигались, но шепот сочился, точно дождевая взвесь пропитывая воздух. – Здесь-здесь-здесь…

– Что, стишки закончились? – Митя оскалился не хуже навов. – Почитали бы что-нибудь новенькое, господина Тютчева, к примеру, из посвященного Моранычам: «В крови до пят, мы бьемся с мертвецами, воскресшими для новых похорон». – И, не дожидаясь ответа, ринулся на них. – И я вас похороню! Чтоб не смели тянуть свои плебейские ручонки к владениям моей Бабушки!

Митя с размаху всадил посеребренную булавку в лунное мерцание вокруг детских фигурок…

И отлетел прочь, чуть не свалившись в открытый колодец. Уцепился за сруб, стремительно повернулся.

– Это наши владения! – Отлетевшие друг от друга, словно подхваченные ветром листья, детишки притянулись обратно, как сжимается пружина. Висок снова прижался к виску. – Она не смеет сюда лезть. Тут все наше! Наши люди! Наша земля! Наше-наше-наше… Кто с нами не жил, кто нам не служил, тех закусаем-закусаем-закусаем!

Чудовищный визг располосовал воздух. Сквозь кровавую пелену в глазах Митя успел увидеть несущиеся на него прозрачные лица и отчаянно полоснул булавкой.

От звенящего вопля взрывалась голова. Бледные детские лица завертелись сплошной каруселью, и Митя сделал единственное, что оставалось, – бросился вперед. Прыжок! Посеребренное лезвие чиркнуло поперек лица девочки… Глубокая черная борозда развалила ей щеку надвое, и точно такая же рана мгновенно перепахала щеку мальчишке.

Они завизжали вместе, разом, в один голос, так что Митя схватился за голову, чувствуя, что кости черепа не выдержат этого вопля.

Тело убитого Бабайко сына содрогнулось и начало медленно приподниматься, точно его тащила за шиворот невидимая рука. Покойник рывками, как марионетка, поднял руки, неловко ухватился за торчащий над ключицей нож и выдернул его. Густая темная кровь потекла из раны медленной струей, прямо в воздухе скручиваясь в тонкий темно-бордовый жгут, – и этот жгут потянулся к парочке жутких детишек, точно к месту, где их головы соприкасались висками. Жгут запульсировал, гоня темную кровь, как шланг в автоматоне.

Раны на щеках детишек закрылись, как и не было, и тут же взвыл ветер. Завертелся в ограде, колотясь об стены, как попавший в ловушку зверь, подхватил кости мертвяков и кинул их в Митю. Тот уклонился от летящей навстречу решетки ребер, увернулся от черепа… и получил по лицу толстой бедренной костью – острый обломок вспорол ему щеку. Сквозь вихрь донесся мстительный двухголосый хохот. Вынырнувший из вихря гибкий костяк оплел ноги, дернул… Митя плашмя рухнул наземь и стал погружаться в утоптанную землю, как в болото.

«Что это… Что? – отчаянно метались мысли. – Ветер… Земля… Для такого нужен хоть один Стрибожич… и Симарглыч… и Даныч-Водник…»

Митя яростно рванулся, пытаясь выдернуть из чавкающей жижи вязнущие ладони, но стало только хуже. Новоявленное болото с жадным причмокиванием засасывало его. Черная жижа вскипела у самого лица и начала неумолимо подниматься.

Тела… Скелеты, обломки, останки – единственное, к чему он может обратиться! Живой мир стоит на смерти: людских костях, ушедших в землю так глубоко, что и не найти, легших в нее так давно, что и не вспомнить. Но дозваться… дозваться можно, если ты, конечно… Неважно. Не делал никогда, но сейчас должно получиться. Митя напрягся: сейчас, вот сейчас… Словно плот в бурном море, древние кости и прах всплывут сквозь растекающуюся в болото землю и поднимут его над чавкающей трясиной…

Всплыли. Два скелета – от одного лишь торс с руками, другой с одной ногой, но без головы, – подтянувшись, выбрались из земли… и навалились на Митю, вдавливая его в булькающую жижу. Перемешанная с водой земля хлынула ему в горло.

Сверху донесся пронзительный клекот, и нечто черное и крылатое рухнуло Мите на спину. Ледяные даже сквозь сюртук пальцы ухватили его под мышки и дернули вверх. Ему показалось, что сейчас его разорвет пополам: трясина не желала отпускать, а его все тянули и тянули. Чвяк! Жижа булькнула, и Митю выплюнуло наверх. Он взвился в воздух… и пряди длинных тускло-рыжих волос хлестнули его по лицу. Черные крылья ударили воздух и сомкнулись над головой.

– Что творится? – проскрипел хриплый голос мары. – После первого ты должен был упокоить остальных легко!

– Не выполняю свой долг! – успел зло процедить Митя.

Пронзительно визжащий вихрь из тысячи тысяч детских лиц налетел со всех сторон.

– Наша земля! Наш воздух! Наша вода! Наше племя! Всё наше! Уходи, чужая служанка! Наше-наше-наше…

Мара тоже заверещала – скрипуче и жутко, так мог бы скрежетать раздавленный автоматон. Крылья ее заломились, и они оба кубарем полетели к земле.

Бах! По груди точно бревном навернули. Глаза затянуло кровавым туманом… а внизу была чернота. Митя судорожно моргнул и понял, что лежит грудью на колодезном срубе, заглядывая в стоящую внизу угольно-черную воду.

Вода в колодце вскипела и ринулась ему навстречу.

Блуп! Вода была как ледяная оплеуха. В последний момент его рванули за шиворот. Столб воды взвился из колодца, обдал вымораживающими брызгами и рухнул обратно.

– На ногах держись! – скрипуче рявкнула мара.

Митя почувствовал спиной ее острые, как шилья, лопатки… и понял, что стоит у колодца спиной к спине с мораньей нежитью.

– Чужие! Чужие! – Два голоса казались сотнями, тысячами голосов. Призрачная стена из стремительно вертящихся детских лиц придвинулась совсем близко. Бесчисленные рты вопили: – Воры!

Митю окунуло в холод и тут же в жар, какой бывает только в жерле вулкана. Это ему казалось, что после пережитого он никогда больше не испугается боли?

– Мне больно! Больно! Мне! – вдруг за спиной у него заверещала мара… и он увидел, что по ее рыжим волосам струится огонь. – Что за мертвяки такие? – С жутким визгом она всадила когти в летящее ей навстречу детское лицо, с треском распорола его от уха до уха.

Лицо лопнуло… тут же сменившись новым.

– Не мертвяки! – только и успел выпалить Митя.

Удар кулака разнес несущихся на него девочку-мальчика не хуже когтей мары… и столь же безрезультатно.

– И-и-и-и! – Детские лица вертелись вокруг, снова сливаясь воедино – в мальчика и девочку, плечом к плечу, висок к виску.

Дети взмыли в воздух и ринулись на него. Удар, еще удар! Они налетали снова и снова, врезались в грудь, в живот, в плечи. Митя пытался отмахиваться, но все удары вязли в лунном сиянии. Очередная атака швырнула его на колодезный сруб. Он едва успел ухватиться за крошащееся под руками дерево. Опять толчок… его перегнуло через край…

– Об колодец он споткнулся – бух! И в воду окунулся! – прошептал детский голосок в одно ухо.

– Вынырнул, рукой взмахнул – плюх! И насмерть потонул! – прошелестел голосок в другое…

Яростно сияющий сгусток лунного света ринулся на него, растворяя весь мир в нестерпимом блеске, и последнее, что Митя видел, – две пары глаз, озорных, как у детей, задумавших шалость… и равнодушных, как у богов.

– Аааааа-ахххх! – И эти глаза замерли прямо перед ним в совершенной неподвижности.

Мгновение детишки висели над обреченным и вдруг с пронзительным криком метнулись к дверям дома.

Банг! Лунный сполох ударился о запаянную Митей дверь. Он был неслышен, неощутим, но дом-крепость содрогнулся. Банг! Банг! Лунный сполох метался, все колотясь и колотясь в двери, и в его судорожных рывках были непередаваемый ужас и отчаяние.

– Ииииии! – Двухголосый вопль располосовал трепещущий воздух, и лунный блик попытался дотянуться до окна.

Подскочивший Митя врезался в него всем телом. Ему показалось, что его окунули в кипяток и в ледяную реку, в боль и в бесчувствие, в кипящий ураган и в пустое, лишенное воздуха пространство… Он чувствовал, что умирает, но каким-то чудом вцепился в этот лунный свет, удерживая его. И нащупал тонкие детские пальцы, которые яростно дергались, пытаясь выскользнуть из его хватки.

– Что ты делаешь? – Хлеща крыльями, мара упала сверху.

– Не пускай их в дом! – закричал Митя.

– Почему?

«Вот ведь… Мара – а девчонка!»

Он в ярости рявкнул:

– Потому что им туда надо!

Как будто могла быть другая причина! Враг чего-то хочет? Сделай так, чтоб не досталось!

Пылающий меж его ладонями свет рванулся, просачиваясь сквозь пальцы, как вода, детские лица мелькнули сквозь марево, и лунное сияние взмыло вверх, к окну… Широко распахнутыми крыльями мара перегородила оконный проем и зашипела, скаля клыки. Сияющий сгусток скользнул к другому окну – мара метнулась тоже. Они танцевали перед фасадом – сверкающее серебристое облако, очертанием напоминающее две тесно прижавшиеся фигурки, и тонкая, как штрих карандаша, мара в ореоле черных крыльев. Они метались отчаянно, но мара успевала, успевала, успевала, точно чутьем угадывая, куда кинутся детишки.

Смутные образы рассыпались следом за ними, призрачные изображения на миг зависали в воздухе… Неспешно шагающие меховые горы – мамонты! Грохот обтянутых кожей барабанов! И двое детей, ничего не видящих – их веки зашиты, ничего не слышащих – даже рев рогов не может поколебать их спокойствия, – безучастно шли сквозь толпу людей в шкурах. К яме. Длиннобородый седой жрец, взмах копья… Наконечник с хрустом вошел в висок мальчишке, пробил насквозь и вышел… из виска девочки. Они рухнули в яму, вдвоем, соединенные навеки одним ударом. Люди вокруг ямины заорали, потрясая копьями, их вопль отразился от небес. И сыпались, сыпались в ямину меха и шкуры, костяные ожерелья и наконечники стрел – прямо на вытянувшиеся на дне детские тела. Плечом к плечу, виском к виску, в медленно разгорающемся вокруг лунном блеске…

…Лунный блеск вдруг скатился вниз, как пролитая на оконное стекло вода. Две детские фигуры зависли в воздухе на фоне бревенчатой стены дома-крепости – изогнувшись, словно нанизанные разом на невидимое копье. Зашитые грубыми стежками веки впервые дрогнули, точно пытаясь подняться, по телам прокатилась дрожь, на безучастных лицах мелькнул отблеск эмоций… Митя даже не понял – каких. То ли страха, то ли… облегчения? Лунный блеск вспыхнул еще раз, последний, окутывая тонкие фигурки, и пропал вместе с ними, рассыпался бликами.

Когда погасла последняя искра, не осталось ничего.

Рыжая мара извернулась в воздухе, посмотрела на замершего внизу Митю, хрипло то ли каркнула, то ли расхохоталась и, тяжело взмахивая крыльями, рванула вверх, навстречу опускающимся на двор сумеркам.

Глава 45

Местные и пришлые

С протяжным, душераздирающим скрипом дверь в дом обвисла на одной петле и вдруг осыпалась древесной трухой. Тонкая струйка праха потекла через порог. Дом-крепость с тягостным скрипом просел на угол.

С грохотом рухнули ворота.

– Митька! – заорали с другой стороны, из вдруг вернувшегося мира, и, словно подстегнутый этим криком, Митя ринулся в разрушающийся дом.

Вокруг все сыпалось. Рассыпались в прах цветные коврики под ногами. Опадающими листьями срывались со стен ярмарочные литографии. Гниль охватывала сундуки и поставцы, черно-зелеными разводами бежала по деревянным стенам. В доме перекликались тревожные голоса – кто-то из домочадцев Бабайко все же уцелел. Мимо, захлебываясь рыданиями, проскочила уже виденная баба с ребятенком. Мите не было до них дела, он мчался по… он вдруг понял, что бежит по следу как пес, по четкому даже не запаху – чувству. Чувству смерти. Тот, кого ему так хотелось догнать, был живым, но… его словно покрывал слой костной пыли и могильной земли. Тот, за кем он бежал, был… виновен.

И зачем этот самый виновный ему нужен? Да вовсе незачем, не его это дело… если только… если только это не Алешка Лаппо-Данилевский! Из груди у Мити вырвалось что-то вроде сдавленного рычания… и он ринулся вперед. Скорее, скорей! Не зря же поганец здесь в плаще и шляпе Рокамболя изображал, наверняка его лица никто не видел. Если он каким-то чудом улизнет – Митя лишится удовольствия спровадить поклонника Лидии на каторгу! Разом с его батюшкой! Митя понесся вихрем, каким-то чудом огибая груды праха и перескакивая ямины в насквозь прогнившем полу. Впереди мелькнул край черного плаща – знакомая фигура перемахнула подоконник. Митя вскрикнул от азарта и прыгнул следом.

Волна пара окутала его, напрочь закрывая видимость, а когда развеялась, он понял, что в погоне за улепетывающим «Рокамболем» проскочил весь дом и теперь стоит на заднем дворе. А отчаянно плюющаяся кипятком паротелега мчится прямиком на рассыпающийся от гнили забор. Митя вскрикнул снова… Вперед, вперед, у него еще есть шанс! Один прыжок – и он в кузове, задрать Алексею его же собственный плащ на голову и приложить кулаком… Скорее, иначе тот уйдет, и причастность не доказа…

Чудовищный удар сбил Митю в прыжке. Мир перед глазами перевернулся, забор встал «вверх ногами», Митя покатился по земле… Удары кулаков посыпались, казалось, со всех сторон.

– Получай, получай! – Лицо Ингвара было красным, безумным, отчаянным. – Ннна, предатель!

Митя коротко, без замаха всадил выпрямленную ладонь Ингвару под печень. Руку прострелило болью от кончиков пальцев до локтя, зато Ингвар только хрипло охнул и скорчился, поджимая кулаки к груди.

Митя шумно выдохнул, свалил с себя съежившееся от боли тело и с трудом поднялся на четвереньки. В заборе зиял пролом. Тарахтение паротелеги доносилось издалека и казалось издевательским. Все, не догнать.

Митя, пошатываясь, поднялся, посмотрел на скорчившегося у его ног Ингвара. Криво усмехнулся: из-под разорванного ворота блузы виден был след от цепи на шее.

– Надо же, как мы похожи… – пробормотал Митя, поколебался мгновение и все-таки саданул носком сапога Ингвару в бок. Для большего сходства. Потер грудь и собственные бока – кулаками немчик бился больно.

– Между нами ничего общего! – неукротимо прохрипел Ингвар. – Я… Я расскажу, как вы меня бросили, трус! Если бы не брат и Аркадий Валерьянович… Но они узнают про вас все! И Лидия тоже!

Все – это навряд ли: резню, учиненную Митей среди мертвяков, Ингвар не видел, по другую сторону забора он свалился раньше. Хоть в этом повезло. А остальное…

Митя присел рядом с Ингваром на корточки и стиснул пальцы у него на плече. Немчик снова дернулся от боли – так и есть, вывихнуто. Митя просто-таки с нежностью улыбнулся в побелевшее от боли лицо Ингвара.

– Ая расскажу… и моему отцу, и вашему брату… и ей, Лидии… – Губы его чуть заметно скривились. – Например… например, о том, как вы так умоляли Бабайко вас не трогать… Сапоги ему целовали… Обещали сделать что угодно…

– Аааах! – Глаза у Ингвара распахнулись широко-широко, и не понять, от боли или возмущения. – Но это же… неправда! Я не…

– Вот и посмотрим, кому поверят, – усмехнулся Митя. – Ваш брат и даже мой отец, – он неприязненно скривился, – может быть, и вам. А вот Лидия…

– Вы! Вы подлец! – жарко выдохнул Ингвар.

– Вот и помните об этом, – успел еще шепнуть Митя.

Из-за угла медленно оседающего, проваливающегося внутрь себя дома выскочил Свенельд с секирой наперевес и в изодранном в клочья сюртуке, сплошь покрытом коркой праха и, кажется, внутренностей. Прилипший к рукаву глаз Митя точно заметил.

– Он здесь! Аркадий Валерьянович! – закричал немец.

Мгновенным движением Митя перетек в другую позу – пальцы разжались, ладони заботливо подхватили Ингвара под спину, а на лице возникло выражение обеспокоенности.

– Ингвар! – Старший брат рухнул рядом на колени. – Митя, что с ним?

– Он… он… – прохрипел Ингвар и замолк, глядя на Митю с беспомощной ненавистью.

– Он… – повторил Митя, одаривая Ингвара испытывающим взглядом. Хмыкнул – вот так-то лучше! – и с искренним участием в голосе воскликнул: – Он пытался задержать сообщника Бабайко! Но тот сшиб его и умчался на паротелеге! Вот туда! – И драматичным жестом указал на пролом.

– Герр Лемке! – заорал подбегающий к ним отец.

– Яволь, герр командирен! – рявкнул с высоты паробота механик, и громадные ножищи автоматона гулко протопали мимо – бух-бух-бух!

Переходя на стремительный тяжеловесный бег, паробот ринулся в погоню. Сидящий меж его могучими железными плечами механик приподнялся в седле, озирая окрестности из-под руки.

– Митька! Живой!

Дальше уж Митя ничего не видел: отец сгреб его в охапку, притиснул, потряс, отстранил, судорожно ощупывая в поисках ран, не нашел… и залепил такой подзатыльник, что у Мити мотнулась голова.

– Как ты… как ты додумался, глупый… несносный мальчишка! Полез, ночью, где разгуливают навы! Ты обезумел, ты… Зачем?

Достаточно было просто обнять отца в ответ. Обхватить обеими руками, ткнуться лбом в плечо, как в детстве… На глазах у Ингвара, взирающего на него с бессильным, но лютым презрением. Репутация так тяжело достается и так легко рушится.

Митя поглядел на отца холодно и словно бы вскользь. И голос тоже был спокойным, холодным и ровным, не сочетающимся с общей растерзанностью внешнего вида. Но если нельзя сохранять хороший тон в одежде, остается лишь блюсти манеры.

– Что же мне оставалось делать, батюшка, раз вы поставили под сомнение мою храбрость?

Отец отпрянул так резко, точно его укусили:

– Что… Когда…

– Вы не поверили, что убить хотят нас, и назвали меня трусом, – монотонно, как говорящий автоматон, повторил Митя. – Поэтому, когда появилась навь, мне ничего не оставалось, как последовать за ней. Она привела меня к цехам, в которых работали мертвяки.

– Цеха? – растерянно повторил Свенельд. – Какие еще… – Он перевел взгляд на Ингвара, точно желая услышать подтверждение.

Тот неохотно кивнул: настолько неохотно, что Мите даже показалось, сейчас руками поможет, чтоб шея согнулась.

– Лесопилка. Винокуренный. Кирпичный, – столь же монотонно продолжил Митя. – В нашем поместье. Если бы мы начали его осматривать… нашли бы. Чего господину Бабайко совершенно не хотелось.

Отец открыл рот… закрыл… открыл снова… подавился… Казалось, слишком много слов столпилось у него в горле и толкалось боками, не давая друг другу проскочить.

– Начальника Департамента полиции… пытались убить из-за нелегальной винокурни в его поместье? – наконец прохрипел он.

– Я понимаю, что это оскорбительно для вашего положения, батюшка. Но что поделать, господин Бабайко – стихийный либерал. Деньги ставит выше чинов.

– Был, – рассеянно пробормотал отец. – Был либерал. Ставил. Даже под суд отдать некого… – И, словно придя наконец в себя, заорал: – Митька, что за дурацкие поступки! Да мне и в голову не приходило считать тебя трусом!

– Зачем же вы говорили слова, после которых у меня не может быть никакой будущности в обществе, пока я не докажу их… ошибочность? – чувствуя острое, болезненное наслаждение и от собственного высокомерного превосходства, и от растерянного взгляда отца, процедил Митя. – Чтобы подтолкнуть меня на дурацкие поступки?

– Опять твое… общество? – фейерверковой «шутихой» взвился отец. – Ты можешь хотя бы сейчас…

– Аркадий Валерьянович! – негромко сказал Свенельд, и отец замолк и отвернулся, тяжело дыша. Штольц-старший некоторое время смотрел на него, потом вернулся к Мите. – Только как… стихийный либерал Бабайко мог приказывать мертвецам?

– Вот именно! – с ненавистью глядя на Митю, прохрипел Ингвар. – Он что… тайный Мораныч?

Митя полоснул его таким взглядом, что Ингвар невольно отпрянул. Тут же разозлился на себя, захотел что-то сказать…

– Ингвар! – голос Свенельда Карловича лязгнул металлом. И уже почти шепотом он добавил: – Помолчи!

– А это и не он приказывал. – Митя двинулся к оседающим развалинам дома.

Кучки полусгнившего тряпья у колодца не заставили его остановиться – мало ли тут мертвяков валяется… И только отойдя на пару шагов, он обернулся и стремительно пошел, почти побежал назад. Они лежали там все: убитый Бабайко сын, его младший брат и оба зятя… и последним, глядя в небеса пустыми неподвижными глазами, – сам Бабайко. И узнал-то лавочника Митя только по вышивке на рубахе: пухлые щеки опали, повиснув складчатыми курдюками, живот провалился до хребта, будто сдувшийся воздушный шар, а нос, наоборот, заострился.

– Когда мы вошли, они были уже мертвы, – вопросительно поглядывая на Митю, сказал Свенельд.

– Он принес в жертву сына. Собственную плоть и кровь, – выдавил Митя. – Сам сказал: берите! Вот они и взяли. Всю. Всю плоть. И всю кровь. Наверняка там, в доме, – он мотнул головой в сторону осыпающихся развалин, – и дочерей найдем.

Вспомнились выскочившие из дома баба с ребенком – значит, не родственники. Повезло им.

– Кто – они? – нетерпеливо спросил отец. – Кто взял?

Митя снова кивнул на развалины. Сил ворочать языком не осталось, слабость накинулась как мазурик из засады, подломились ноги, так что он обессиленно плюхнулся на бортик колодца, заработав очередной гневно-презрительный взгляд Ингвара. «Чем этот колбасник недоволен на сей раз?» – подумал Митя и тут же обнаружил, что уселся совсем рядом с мертвецами. Зло дернул подбородком: его соседство не смущало, а Ингвар – как угодно.

– Внизу? – деловито спросил отец и на Митин слабый кивок обернулся к немцу. – Свенельд Карлович, вы не могли бы…

Ковши паробота принялись медленно и аккуратно раскапывать развалины. Сыпалась древесная пыль, раскатывались чурбаки, из ковша вываливалась то золоченая ножка стула, то медная кастрюля. Очередной взмах ковша открыл буфет – от него осталась лишь половина, перебитые полки топорщились ломаной щепой, а в глубине стояла знакомая бело-голубая фарфоровая чашка с монограммой их поместья. Хоть обратно забирай. Митя криво усмехнулся.

Ковш паробота вгрызся в остатки стены, и вскоре из-под груды древесной трухи выглянул край настила из цельных бревен, золотистых, ровно только что ошкуренных. Еще пара взмахов ковша, и обломки просыпались в открытый люк в подпол. Уводящие вниз ступеньки терялись в темноте.

Отец и Свенельд Карлович переглянулись.

– Сомневаюсь я, что у него там бочки с квашеной капустой хранились.

Свенельд Карлович кивнул. Паробот запыхтел, пуская пар из сочленений стальных лап, уперся в землю могучими ножищами… Край его ковша подцепил бревно и принялся выковыривать, точно как выковыривал камни из заброшенной пашни. Пыхнуло, хрустнуло, выломанное из настила бревно с грохотом отлетело в сторону. По бревнам пробежал серебристый свет – стремительно, как огонек по пропитанному керосином фитилю, прокатился от края до края, рассыпался ледяным фейерверком, стрельнул разок-другой мелкими искрами и потух, исчезнув, точно и не было. Бревна начали стремительно темнеть, запахло гнильем.

Не выдержав, Митя колупнул ближайшее и оторвал длинную щепу, тут же осыпавшуюся в пальцах горстью мокрой трухи.

– Митя! – гневно рявкнул отец. – Хватит уже доказывать!

– Там никого живого нет… – повел плечом Митя. – И неживого тоже…

Ковши паробота смахнули уложенные бревна, как крышу с собачьей будки. Автоматон так и застыл, задрав к небу «лапы». Свенельд Карлович приподнялся в седле…

– Только полностью мертвое, – закончил Митя.

– Могильник. – Шепот Штольца упал с высоты паробота, точно кирпич с крыши.

Земля под бывшим домом Бабайко была словно расчерчена на крохотные клетушки-комнатки из вертикально вбитых чурбачков. В каждой в окружении скудной утвари – полузасыпанных землей битых горшков и обрывков ветхих тканей, скорчившись и поджав колени к груди, лежало по скелету, а порой и по два-три. И только посредине, в самой глубокой и просторной из ям, лежали двое. Окутывающие маленькие, ясно, что детские, скелеты меховые одежды, густо расшитые костяными бусинами, казались новехонькими, точно вчера сшитыми – ворсистый мех трепетал под налетевшим ветерком. Скелеты лежали бок о бок, склонившись головами друг к другу и прижавшись так плотно, будто срослись. И там, где их виски соприкасались… торчала рукоять ножа. Посеребренное лезвие вошло меж черепами.

– Кто… что это? – стоя на краю провала, прошептал отец.

– Боги, – тихо шепнул соскользнувший из седла паробота Свенельд Карлович.

– К… какие еще… – Таким растерянным Митя отца никогда не видел.

– Местные, – вздохнул Свенельд Карлович. – Племенные… Я, конечно, всего лишь любитель, – он смутился, но продолжил: – Но по особенностям захоронения, манере трупоположения, грубой керамике… видите, даже без гончарного круга, на плетеную основу глину лепили… могу сказать, что… здешний могильник старше не только христианства, но и Чтимых Кровных Предков вашего народа: Сварога, Даны, Макоши…

– И… что? – не понял отец.

– Неужели вы думаете, Аркадий Валерьянович, что в ту давнюю пору человеческие племена жили без богов? – криво усмехнулся Свенельд Карлович. – Хотя бы вот таких маленьких… и очень местных. Зато всевластных на своей территории.

Всевластных! Митя задохнулся. Так вот почему они и мертвецов подымали, и воду, и землю… Их мертвецы! Их вода! Их земля!

– Я видел! – прошептал он. – Видел, как их убивали!

– Пророком сделались, Дмитрий? – процедил молчавший до поры Ингвар. – Теперь в провидческих припадках биться будете, пену изо рта пускать?

Старший брат только мазнул по нему раздраженным взглядом и повернулся к Мите.

– Чтобы перестать быть человеком и стать… чем-то иным… всегда надо пройти через смерть. – Он вдруг смутился. – Во всяком случае, так утверждают наиболее известные ученые авторитеты по первобытным культам.

«И Кровные Потомки Чтимых Предков», – подумал Митя.

– То, что мы наблюдаем тут, больше всего похоже на картину культа Купалы и Купальницы… – продолжал старший Штольц. – Вероятно, Бабайко нашел их, когда строил дом.

– Колодец копал, – пробурчал Митя, не отрывая глаз от двух маленьких тел на дне ямы. Точнее, от рукояти воткнутого между ними ножа.

– А я ведь говорил! С ходатайством в земство обращался! И к губернатору! – зло бросил Свенельд Карлович. – В здешних землях надо проводить серьезные раскопки. И вводить государственную собственность на все находки.

– Своими скифскими сокровищами пожертвуете, Свенельд Карлович? – стараясь – почти безуспешно, чтоб его вопрос не звучал язвительно, спросил Митя.

– Мой брат думает не только о себе, – процедил Ингвар.

– Я нашел скифское золото… а господин Бабайко присвоил древнейших богов! – Брата Свенельд не слушал.

– Знать бы еще, как лавочник заставил их выполнять свою волю, – устало вздохнул отец и тоже уставился на скелеты в яме. Точнее, на рукоять воткнутого меж ними ножа.

– Если герр Лемке догонит сообщника… – начал Свенельд Карлович.

Бух-бух-бух! Из-за забора воздвиглись широкие стальные плечи автоматона. Привставший в седле паробота механик еще издалека кричал по-немецки:

– Герр командирен, я даже по окрестностям поездил, поискал, никаких следов! Вы уверены, юноши, что негодяй уехал на паротелеге? Ох, майн готт, что здесь у вас?

– Никаких следов… – не отвечая на удивленный возглас немца, повторил Митя. Враз исчезнувшие следы – знакомо-то как!

Отец испытующе посмотрел на него и спрыгнул в яму с двумя детскими скелетами.

– Аркадий Валерьянович, что вы делаете? – всполошился Свенельд Карлович, что-то удивленно каркнул по-немецки герр Лемке, но отец уже наклонился над телами… и выдернул нож.

Тот выскользнул без малейшего сопротивления, легко и плавно, точно из ножен. Митя с ужасом зажмурился и не открыл глаза, даже когда услышал рядом шаги. Шаги стихли. Митя тяжко, обреченно вздохнул и приоткрыл один глаз.

Отец стоял рядом и держал нож в руке. С коротким – как раз в ножнах под рукавом носить, – отблескивающим серебром лезвием и ухватистой костяной рукоятью.

– Твой? – тихо сказал отец. – Ты их упокоил?

– Нет, – коротко и зло отрезал Митя. – Не я.

– Почему ты мне все время врешь? – снижая голос до почти неслышного шепота, так же зло спросил отец. – Это ведь… подвиг, Митька! Ты всех спас – не только нас, но и жителей этой деревеньки, мертвяки бы потом туда пошли.

– Вот именно, – отрезал Митя. – И если я говорю, что не я, может, ты наконец поймешь, что я говорю правду? – И он отвернулся от отца. – Свенельд Карлович! Мне неловко вас беспокоить… но мой автоматон пришлось бросить в степи. Хотелось бы его найти до темноты, если он еще цел.

– Конечно, Дмитрий, – кивнул тот, направляясь к своему пароботу. – Если Аркадий Валерьянович не против, сейчас и поедем.

Паробот мерил громадными шагами степь. Мимо медленно плыли поросшие сорняками холмы. Стремительно темнеющий горизонт покачивался в такт то приподнимающейся, то опускающейся спине автоматона, за которую цеплялся Митя.

– Свенельд Карлович… – наконец решившись, он повысил голос, перекрывая шипение пара. – А ведьмы, про которых местные говорят… кто они? Или вы в них не верите, как Ингвар?

Штольц долго молчал, только и слышалось: бух-бух-бух – шаги автоматона, стук поршней и ш-ш-ш – шорох пара.

– Сейчас время людей, – наконец тихо, едва различимо среди шумов откликнулся Свенельд Карлович. – И Бога Единого, Бога людей. Но… Ингвар родился уже тут, а я – еще там, на берегу Северного моря. Мы помним… Помним, что те, кого сейчас называют Старыми, Древними, Кровными Предками, когда-то тоже… были богами. Ау них были служители. В рыбацких деревнях детей Одина еще живут вёльвы. А в здешних – ведьмы.

– Вы думаете… – неуверенно начал Митя.

– Я слишком… цивилизованный. Я – думаю. А мой дед знал: хочешь попросить Старых – ищи вёльву.

– И найдешь… – едва слышно шепнул в ответ Митя.

Глава 46

Новый управляющий

Митя сидел на крыше помещичьего дома, стараясь I слиться с трубой. От сложенного на заднем дворе очага тянуло запахом каши. Из комнат слышался топот, что-то бухало, шаркали лопаты, нанятые в деревне мужики совсем изредка перебрасывались парой слов и тут же замолкали. Надо отдать Бабайко должное, даже сейчас, после его смерти, жители деревеньки отличались редкой молчаливостью. Весьма приятной обычно, но не совсем уместной сейчас – под гул голосов было бы легче прятаться.

Заскрипело колесо, и мужик с тачкой протопотал по настеленным на парадных ступеньках мосткам. Вывалил обломки лепнины, серую штукатурочную пыль, мусор и старые кирпичи поверх кучи у поросшей сорняками клумбы и налегке поспешил обратно. Стараясь не смотреть на мусорную кучу впрямую, Митя припал к краю крыши и затаил дыхание.

Тишина… Кровь в висках – стук-стук! Неподвижность – очень хочется пить, кажется, язык наждаком скребет по пересохшим губам. Дрожит разморенный полуденным зноем воздух, покачивается едва-едва, как отражение в тихом лесном озере… Покачивается куча… приподнимается… приподнимается вся, целиком, будто спаянная некой силой… колыхаясь краями туда-сюда и выписывая вензеля, будто пьяная, ползет обратно к дому.

Шур-шур, шур-шур… Митя приподнялся, опираясь кончиками пальцев о черепичный желоб у края крыши… Шур-шур… Куча медленно заползла на мостки и, теряя по пути то отломанную ножку стула, то серый от въевшейся известки бальный башмачок, принялась карабкаться к парадным дверям. Двери снова распахнулись, и толкающий наполненную с верхом тачку работник с разгону въехал колесом в ползущую ему навстречу кучу.

– А-а-а! – От вопля мужика с полузасохших деревьев сыпанула старая листва.

Куча словно взорвалась, скинув весь мусор прямиком в распахнутые двери.

– А-а-а! – Работник заорал второй раз, когда сиганувший с крыши Митя рванул к выскочившему из-под кучи лохматому клубку.

– Ап-тяп-тяп-тяп! – жалобно запричитал клубок, уворачиваясь от Митиных рук.

– А-а-а! – Мужик заорал в третий раз: клубок запрыгнул в тачку, мрачно зыркнул на него круглыми, как пуговицы, глазищами… Тачка вырвалась из рук работника и помчалась вниз по сходням, наподдав тому рукоятью под дых. Верещащий клубок шмыгнул у мужика промеж ног и шустро запрыгнул в дом.

Митя в прыжке перемахнул тачку, промчался по сходням, отпихнул работника с дороги, ворвался в переднюю и помчался вслед за клубком по усыпанному битым камнем и известью старому паркету. Стремительно серея от налипшей на шерстку известки, клубок мчался через анфиладу первого этажа, бойко перемахивая с мусорной кучи на подоконник, с подоконника на дверной косяк, прокатился по притолоке, оттолкнулся от прислоненной к стене створки, походя обронив ее на Митю…

Тяжеленная дубовая створка рухнула перед ним, подняв фонтан серой пыли.

Улепетывающий клубок подпрыгнул на ветхом кресле с торчащими пружинами и с писклявым воплем сиганул в камин.

– Ап-тяп-тяп! – Из камина вырвалось облако черной золы, загрохотало, заухало, уходя вверх по каминной трубе, раздался торжествующий вопль: – Тя-яп-тяяяяяп!

И – буме! – удирающий клубок с разгону врезался в предусмотрительно вставленную в трубу заслонку.

Из засады за креслом выскочил Меркулов-старший и…

Блямс! Вместе с вихрем золы вопящий клубок плюхнулся в подставленный мешок.

– Ага, попался! – Отец затянул горловину мешка. – Ты что творишь, анчутка? Это ж надо – чтоб домовой собственный дом в порядок привести не давал! Разве справный хозяин станет в эдакой грязи жить?

– Разбойники! – из мешка донесся тоненький, похожий на мышиный писк, голосочек, и мешок с домовым отчаянно задергался, вырываясь из отцовской руки. – Ужо я вас, ворюги! Не сметь хозяйское добро воровать!

– Я здесь хозяин! – Отец с досадой тряхнул мешок. – Ты б лучше раньше хозяйское добро сторожил, чем теперь хлам обратно в дом таскать!

– Покра-али! – протяжным воем донеслось из мешка. – Все покрали, разбазарили, ничего не осталось! Анчутка ничего не смог, у анчутки дом пустой, без хозяев, анчутка слабый, молока, маслица, хлебчика анчутке никто не дает, вот и не смог, не остановил… Не дам! – Горестные причитания сменились пронзительным воплем. – Ничего не дам, не украдете больше ничего, ни кусочка, ни соринки, воры, разбойники…

Оба Меркуловых переглянулись.

– Домовой может сойти с ума? – неуверенно переспросил Митя.

– Кто его знает!

Сквозь ткань мешка проступил контур раззявленного рта и зубов. Домовой упорно жевал мешок, пытаясь прогрызться на волю. Вымоченный в святой воде и расшитый крестами полицейский спецмешок для злокозненной нечисти не поддавался, но и домовой сдаваться не собирался.

– И как мы теперь без домового?

– Из какого заброшенного дома сманить? – наблюдая, как шевелится мешок, предложил Митя.

– Точно такого же? – Отец встряхнул мешок. – Наш дом тоже… заброшенный.

Он устало плюхнулся в кресло и тут же вскочил, едва не напоровшись на торчащую пружину.

Бух-бух-бух! По земле прокатилась отдаленная дрожь. Сквозь распахнутое окно было видно, как над оградой усадьбы появляются широченные стальные плечи пароботов, – сидящие меж ними человеческие фигурки казались крохотными.

– Штольц! – Отец облегченно улыбнулся. – Надо же, даже раньше приехал, чем обещал… И оба автоматона привел. Надо велеть, чтоб сгребли проклятый мусор! Хотя бы сегодня мы его наконец вычистим! – мстительно процедил он.

Из мешка донесся горестный вой. Отец сунул Мите мешок с домовиком и направился к дверям. Митя нехотя поплелся следом – приезжих было трое, а встречаться с Ингваром ему совершенно не хотелось. Но не прятаться же от него – много чести!

Ножищи пароботов тяжело бухнули у парадных дверей, и все стихло.

– Свенельд Карлович, герр Лемке! Ингвар! – Отец шагнул навстречу гостям. – Не могу сказать, что не рад вашему раннему появлению, но право же, мне неловко, у вас и в своем поместье дел полно…

– У меня… – голос Свенельда прозвучал хрипло, он закашлялся и долго еще кашлял в полной тишине, пока наконец не произнес, ясно и четко: – У меня нет поместья, Аркадий Валерьянович, да и не было никогда, а к поместью Анны Владимировны я более касательства не имею.

Воцарилась тишина. Митя окинул внимательным взглядом всех троих: у ног каждого стояли дорожные саквояжи – большого количества вещей в них не вместишь, но смена белья да запасные штаны как раз войдут. За спиной у Штольца-старшего красовалась его секира, а герр Лемке держал чемоданчик с инструментами. Привычная трубка торчала у него во рту, и он так стискивал чубук зубами, что казалось, вот-вот разгрызет.

– Простите… я не понимаю, – сдался отец.

– Анна Владимировна отказала мне в чести и дальше быть ее супругом. Она расстается со мной и… собирается вновь выйти замуж, – очень сдержанно пояснил Свенельд Карлович.

– Но… как же… развод… – растерялся отец. – Это ведь такой скандал!

– Поскольку я не собираюсь как бы то ни было противиться ее решению, думаю, большого скандала удастся избежать, – пожал плечом Свенельд Карлович. Только вспыхивающие на скулах алые пятна давали понять, чего ему стоила эта механическая размеренность речи. – Однако же в связи с… такими неожиданными изменениями в нашей жизни я вынужден обратиться к вам с просьбой, Аркадий Валерьянович. Не могли бы мы… у вас погостить? Простите великодушно, но я напрашиваюсь на довольно длительный срок, пока не отыщется место управляющего. К сожалению, я оказался несколько… непредусмотрителен, и даже снять комнату для нас с Ингваром, увы, не имею возможности. Обещаю, в свою очередь, не докучать и всячески помочь с приведением поместья в порядок, пока мы здесь.

– Но… но это невозможно! – вскричал отец. Угол рта у Свенельда Карловича едва заметно дернулся, а в глазах мелькнула безнадежность. Митя посмотрел на отца с удивлением. – Господи, что я говорю! Конечно же, гостите, сколько вам угодно, и не обременительно вовсе, наоборот, для нас это только удача, знали бы вы, как мы с Митькой замаялись тут вдвоем… Я хотел сказать, это же невозможно… вот так… Вы столько сил вложили в поместье! Я тут человек новый, но даже я знаю, что без вас имущество Анны Владимировны было бы продано за долги… Да один скифский клад, что вы нашли, стоит огромных денег! Что бы вы там ни решили в пылу обиды, но Петр Родионович просто обязан возместить…

– Петр? При чем тут младший Шабельский? – Свенельд Карлович сперва удивился, потом понял и помрачнел.

– Простите… – в очередной раз извинился отец – на него, не привыкшего расшаркиваться даже перед знатнейшими семействами, сейчас было жалко смотреть. – Но я думал… знаки внимания, которые поручик оказывал Анне Владимировне…

– Анна Владимировна выходит замуж за Лаппо-Данилевского Ивана Яковлевича, – сухо отрезал Штольц. – Он не собирается предлагать, а я просить какого бы то ни было… возмещения. Да ему и не с чего. После свадьбы заводик кирпичный ставить собрался, глина обратно нашлась.

– Едва пароботы увести смогли! – звенящим от обиды голосом отчеканил Ингвар. – Хотя один брат еще до свадьбы купил, а второй и вовсе герра Лемке!

– Герру Лемке лучше бы вернуться. С нашим будущим все неопределенно, а его контракт обязывает любого владельца поместья предоставить ему стол и жилье… – начал Свенельд Карлович, но что механик лишь глухо ругнулся по-немецки да гневно стиснул чубук трубки зубами, давая понять: о возвращении не может быть и речи.

Вновь повисла тишина… А потом Митя расхохотался.

– Простите… – вслед за отцом присоединяясь к благому делу извинений, Митя стряхнул с ресниц выступившие от смеха слезы. Усмехнулся в перекошенную возмущением физиономию Ингвара и повторил: – Простите… Я вовсе не над вами смеялся, Свенельд Карлович. Просто… умиляет оборотистость господ Данилевских: в одном потеряют, в другом наверстают.

Отец скользнул по нему взглядом и промолчал. После кошмара в доме Бабайко он спрашивал, кем же был сбежавший сообщник, и Митя даже ответил, но получил только тяжкий вздох: то ли отец опять не поверил… то ли не знал, что делать с этими сведениями. Единственный арестованный – исправник – бил себя в грудь, каялся и обвинял во всем Бабайко с семейством, не упоминая больше никого. Может, и впрямь не знал.

– Свенельд Ка-арлович… – вдруг протянул отец, и глаза у него хитро блеснули. – А зачем вам, собственно, искать место управляющего? Я, конечно, понимаю, что наше поместье вконец запущено, но… хотя бы без долгов. Я с советами лезть не стану – не понимаю ничего в управлении имением, да и жить нам с Митькой все равно придется в Екатеринославе – служба! Выдам вам полную доверенность на ведение дел, жалованье, обычное для управляющего. Аренда ваших пароботов и труды герра Лемке оплачиваются отдельно. – Отец еще мгновение подумал. – И еще процент от доходов с имения, когда таковые появятся. Жить вам, правда, придется здесь, – он огляделся, – но надеюсь, до зимы хотя бы часть дома удастся привести в порядок… А Ингвар ведь в Екатеринославе учится, верно? Поселится у нас…

«Это еще зачем?» Только что радостно кивавший Митя скривился.

– Я лучше с братом… помогать… – ответно скривился Ингвар.

– Закончить курс – обязательно, – строго откликнулся Свенельд Карлович, но сразу видно было, что думает он вовсе о другом. – Цеха… те самые… винокурню, кирпичный, особенно кирпичный, – глаза Свенельда Карловича мстительно сверкнули, – тоже передадите в мое управление?

– Да их бы вовсе снести надо, – растерялся отец. – Незаконные ведь… И работать там больше некому.

– Кому работать, я найду: не мертвых бесплатно, а живых и за жалованье, но прибыль все одно будет. Там ведь и готовый продукт остался. Аузаконить не так уж сложно… вы же все-таки начальник губернского Департамента полиции, – усмехнулся Свенельд Карлович.

– Скажут, служебным положением пользуюсь… – задумался отец.

Митя чуть не взвыл: само ведь в руки идет, а отец… с его чистоплюйством они вмиг разорятся, никакой Свенельд Карлович не поможет!

– А так скажут: пользоваться не умеешь, решат, что новый начальник глуп, и начнут вертеть аферы одна другой хлеще, в полной уверенности, что их никто не поймает! – аж проскрипел он, настолько горло перехватило от злости. И тут же махнул рукой: – Зря я это сказал… Теперь ты точно цеха снесешь.

– Не знаю, почему ты себя в этом убедил… Мне казалось, я не давал повода, – не глядя на Митю, бросил отец. – Да и не имею я права ничего сносить без твоего согласия, ведь по старым дружинным законам… которые, к твоему сведению, никто не отменял… Это твоя добыча! Ты их обнаружил, ты злодея раскрыл… Так что если хочешь их оставить – твое право. Только узаконить придется. И не надо делать из меня семейного злодея! – раздраженно закончил он и отвернулся от застывшего в ошеломлении Мити. – Уговорили, Свенельд Карлович! Составите список необходимых документов… Если вы, конечно, согласны у нас работать.

Свенельд Карлович задумчиво склонил голову и вдруг выхватил из-за спины секиру.

– Свенельд, сын Карла, из дома Штольцев,

Кровью и жизнью, памятью предков и родовою секирой,

Аркадия Меркулова ярлом своим называю,

Хирдманном верным ему быть обещаю,

В войне ли, в походе встать с ним бок о бок,

В мира же час дом и усадьбу, иное хозяйство верно блюсти,

Быть на тинге-совете опорой,

В том моя клятва, и будь мне свидетелем Один и Фригг! – И поднятая на уровне груди секира сверкнула на солнце.

– Gut gesagt![39]– вынимая трубку изо рта, одобрительно крякнул герр Лемке.

Из отцовского рукава выскользнул посеребренный нож, Аркадий Валерьянович выпрямился, став на миг даже выше и внушительней, чем обычно, и размеренно начал:

– Клятву Свенельда Карлссона, Штольцев семейства, я принимаю,

На службу его отныне имею я право,

Ему ж обещаю припас, мирный и ратный, какой ему нужно,

Семейству и ближним защиту,

У очага моего достойное место,

Золотом плату и долю от общей добычи.

Вот мой ответ,

Свидетель ему Переплут-Покровитель и Та, к дому чьему я причастен!

– Eswirdgesagt![40] – торжественно подтвердил Лемке, а нож в руке отца полыхнул серебром.

И сразу же вся торжественность исчезла, все шумно выдохнули.

– Прошу, прошу! – Отец указал на двор, где у наскоро сложенного очага возилась нанятая в деревне стряпуха. – Настоящего пира для дружины предложить не могу – только обычный обед!

– Да мы и не завтракали, так что очень своевременно, – уже весело откликнулся Свенельд Карлович. Он был все еще бледен и словно бы слегка пришиблен, но того отчаянного, мертвенного спокойствия уже не было, старший Штольц начал оживать.

А младший Штольц за остальными не пошел.

Ингвар резко повернулся к Мите и глянул в глаза бескомпромиссно-ненавидящим взглядом.

– Вы теперь сын нашего ярла…

– Не вашего, – равнодушно обронил Митя. – Не переоценивайте себя, Ингвар. Маленьким мальчикам ярл не положен.

– Вот и отлично! – звенящим голосом ответил Ингвар и выпрямился до хруста в спине. – Я как раз хотел сказать вам, что не принимаю перед вами долга подчинения и уважения. Я готов повиноваться вашему отцу… Но не вам! Вы… бесчестный человек! Я даже не понимаю, как у такого благородного господина, как Аркадий Валерьянович, мог родиться такой… такой вот сын! Да вы и не цените его вовсе! Таким, как вы, только бездельников-князей в родню подавай!

– Вы только больше никому про бездельников-князей не говорите, – хмыкнул Митя. – Чтоб обожаемому вами Аркадию Валерьяновичу не пришлось арестовывать брата своего единственного хирдманна за кровное оскорбление.

– Величие, которое держится только на арестах! – строптиво вскинул голову Ингвар.

– Да-да. А осуществляет аресты мой отец, – покивал Митя.

Ингвар на миг растерялся, потом фыркнул, круто повернулся и уже у выхода бросил:

– Надеюсь, мы друг друга поняли! Вы мне никто!

– Не очень и хотелось, – пробурчал ему вслед Митя. Хотя жаль, конечно. Командовать Ингваром на правах сына ярла было бы забавно. Не так уж глуп, выходит, немчик, если сообразил, как говорят отцовы подопечные, «в отказ уйти». – И князья у меня в родне есть…

Он прислушался к доносящимся с заднего двора голосам, зажал под мышкой мешок с домовым и торопливо метнулся к своему пароконю. Сейчас, когда отец занят Штольцами и Лемке, ему будет не до Мити – самое время встретиться с еще одним самоуверенным ребенком из простонародья.

Глава 47

Ведьма, которой нет

Пароконь бежал по степи, пойманный домовик шуршал в мешке, все пытаясь прогрызть плотную ткань.

Наконец невдалеке показалась знакомая роща.

– Принес мий хрестик? Чи такому поважному панычу що до рук попало – то пропало? – спросил девчоночий голос, однако сквозь насмешку в нем отчетливо пробивалось напряжение.

– Ну почему же? Могу и отдать! – Митя нырнул под ветки.

Застилающий землю ковер старых листьев был вскопан там, где он отбивался от мертвяка.

Митя невольно передернул плечами и понял, что жест этот вовсе лишний. На самом деле он не вздрагивал, глядя на место, где умрун чуть не убил его. У него не холодело в груди, не бежали по лопаткам ледяные мурашки. Ему было лишь жаль – потому что совершенно не было страшно.

Никогда больше он не сможет испугаться мертвых.

Он не хотел такого! Совсем не хотел!

Девчонка стояла на том же месте, где он увидел ее в первый раз.

– Возьми! – Он шагнул ближе, протягивая сжатый кулак.

Даринка на мгновение заколебалась, чувствуя подвох, но забрать крест хотелось сильнее, и она протянула руку…

– Ай! – Она с испуганным криком выронила упавший ей в ладонь посеребренный нож. Тот самый, что отец вытащил из могильника.

Митя снова успел поймать ее за косицу, с силой притянул к себе и уставился в лицо. Должна же хоть как-то измениться та, что убила богов. Пусть маленьких, но и девчонка тоже некрупная. Все такая же серая, тощая и ушастая. Ничуть не изменилась.

– Это ведь ты упокоила их, верно? – Он дернул за косу, не обращая внимания на слабые пальцы, пытающиеся разжать его хватку. – Можно было и не отбирать твой крестик, чтоб ты пришла, ты бы и так меня не упустила, да, ведьмочка? Ох ты и забавлялась, небось, тогда, видя, как я тебя вроде как заманиваю!

– Ты ж досвидчена людына, паныч, сам знаешь, ведьм не бывает, – безуспешно пытаясь высвободить косицу, пропыхтела пленница.

– Оказывается, среди образованных людей на этот счет разные мнения, – фальшиво обрадовался Митя. – Некоторые утверждают, что такие, как ты, очень даже бывают! Даже описывают вас ну просто слово в слово: хитрые, наглые и беспринципные! Так и норовят врагам выдать да жар чужими руками загрести.

– Сам-то ты дуже хороший, панычу! – фыркнула Даринка. – Дружка свого в доме з мертвяками кинул, а сам утек! Як ты з ним, так и я з тобой!

– Так было нужно!

– Так и мэни треба було! Крим мэнэ, их никто упокоить не мог!

– Потому что ты их и разбудила? – тихо спросил Митя и по тому, как съежилась девчонка, понял, что угадал. – Зачем, ну зачем? – почти простонал Митя. – Тебе не хватало богов? Господа Вседержителя мало? Кровных Предков недостаточно? Ты хоть понимаешь, что бабайковские мертвяки только чудом всю вашу губернию не поели?

А чудо пришлось совершать ему. А ведь он вовсе не хотел. Просто, кроме него, там никого не было. Кто б справился.

– Столько смертей, столько… Зачем?

– Не знаю, – отворачиваясь, прошептала девчонка и, прежде чем он вспылил на эти ее слова, добавила: – Тоди не знала. Привели, показали… як воны там лежат, ци двое, мов заснули. Жалко якось стало – таки ж малые, як я, и не пожили зовсим.

– И из жалости ты разбудила древних племенных богов? – скептически хмыкнул Митя. – Тебе сколько лет тогда было, ты, жрица неведомого культа?

– Та навищо ж так ругаться, панычу! Семь мне було, семь!

– Семь… – повторил Митя и задумчиво протянул: – А может, тебя убить? А то мало ли что еще ты из жалости натворишь… Мало ли кого еще… Чертей там из пекла выпустишь…

– Як можно, панычу! – с чопорной укоризной покачала головой Даринка. – Бо про чотрив уси знают, що злыдни они, а про цих двох хто ж знал? Недоученная я. Тетенька рано померла… – Она опустила глаза. – Сказали, разбужу – долги батькови простят.

– По выкупным платежам долги? – зачем-то уточнил Митя.

Девчонка мрачно молчала, глядя в землю.

– А поднимала на своей крови.

Едва заметный кивок. Понятно. Если прав Свенельд Карлович и эти самые ведьмы и впрямь были некогда служительницами Древних и даже Прадревних… их кровь должна давать много сил, так много, что поднятых кровью девчонки божков только она сама упокоить и могла.

– А стишки те глупые – откуда взялись? Навряд ли древние племенные боги читали «Степку-Растрепку»?

– Боны – нет. Ада… панночка Ада Шабельская, она читала… вслух… – И девчонка вдруг зачастила: – Я вже килька рокив до них дистатыся намагаюсь, ось як трохи подорослишала, та зрозумила, що воны роблять! Та тильки воны ж, не будь дурни, меня до сэбэ не пускали! Аз тобою прошла. – Ее прозрачные, бесцветно-серые глаза уставились на него с пристальным, недобрым интересом. – 3 тобою теж не все просто, панычу? Бачила я, як ты тех мертвяков крошил.

– Больше столько за раз не получится, это только после первого упокоения… – неожиданно для самого себя поделился Митя и тут же сам себя одернул: – Не обо мне речь! Ты, выходит, бедное, несчастное дитя, заставили тебя, обманули… а следы зачем прятала? Алешку Лаппо-Данилевского, когда он из дома Бабайко удрал, зачем прикрыла?

Она снова уставилась в землю.

– Расскажешь о нем, – властно бросил Митя.

Худые лопатки под вышитой рубахой протестующе шевельнулись.

– Я сказал – расскажешь! – повысил голос Митя. – Пойдешь к моему отцу и во всем признаешься. Про Алешку, про его отца… Ты ребенок, тебе ничего не будет.

– И батьке моему, который велел сделать, чего паны попросят, иначе по миру пойдем, – тоже ничего не будет? Мамке, которая знала, да не донесла? – Даринка по выражению лица Мити сразу все поняла. – За поднятие навов сколько каторги дают?

– За сообщничество…

– Один черт, прости Господи! – отмахнулась девчонка и уставилась на Митю мрачными, разом потемневшими глазищами. – Хучь ты меня, паныч, полиции сдай – мовчаты буду! Хучь режь, хучь жги – а ни словечка не скажу!

И Митя понял – не скажет.

– Они ведь снова что-нибудь придумают. Алешка с его папашей, – так же мрачно процедил он.

Плевать на Бабайко, но невыносимо знать, что младший Лаппо-Данилевский от него ускользнул. Да и старший тоже… Смеются, небось, язвят… как ловко всех провели.

– То вже не моя печаль! – твердо отрезала девчонка. – Що сама натворила – за то расплатилася, а до чогось иншего мне дела нет.

– Расплати-илась? – злорадно протянул Митя. – По твоей… – он пожевал губами, словно проглатывая слова, и наконец выдавил: —…детской невинности здесь убивали живых и тревожили покой мертвых. Попрана воля и власть Мораны-Темной, а самое главное… Крестьянская девка подняла мертвецов и заставила их работать на местного лавочника. Знаешь, что скажут в обществе, когда прослышат об этом? – Он придвинулся к ней вплотную, уставился глаза в глаза, так что девчонка невольно вздрогнула под его мрачным, немигающим взглядом. – Скажут: удобно-то как! Мертвые рабочие у станков, мертвые крестьяне на земле… Не едят, не пьют, не обманывают хозяев, не просят жалованья. А живые тогда… Зачем, а, ведьма? Батька твой, мамка, которые так удачно рассчитались с долгами… На что они вообще?

Девчонка нервно сглотнула:

– А… нехай говорят… Где ж они снова богов-то найдут?

– Я тоже раньше не думал, что богов можно на огороде накопать. До того как приехал в здешнюю… – Митя стиснул челюсти и процедил сквозь зубы: —…провинцию.

– Но князья Моранычи не допустят…

– Ах, теперь ты вспомнила о Моранычах! Конечно, не допустят, только во что это роду обойдется? За дармовых работников глотки рвать будут – только намекни на возможность! Но это… как ты там говорила – не твоя печаль? Ничего, сейчас станет твоей, – и широкий толстый ремень сам собой скользнул в руку.

Даринка поглядела на него безумно расширившимися глазами, пронзительно взвизгнула и рванула прочь. Но Митя дернул ее к себе, перекинул через колено и огрел ремнем по обтянутому пестрой разрезной юбкой тощему заду.

– Да как вы смеете! – отчаянно суча ногами, пронзительно завопила девчонка. – Отпустите меня немедленно, вы…

– Это тебе за пробужденных богов: за одного! За второго! – не обращая внимания на крики, продолжал орудовать ремнем Митя. – За цеха у нас в имении! За Гришку из поезда – чем черт не шутит, вдруг бы мы с ним и впрямь подружились…

– Ни с кем ты подружиться не можешь, потому что изверг! Пусти-и! Меня по закону нельзя бить!

– А я тебя, как Гнат Гнатыч, – по беззаконию! За Тришкиного отца, за нападение в роще…

– Я тебе жизнь спасла, два раза, пусти-и-и!

– За первый я тебя отцу не сдаю, а за второй – дяде, уж он бы с тобой за поднятых мертвецов… И за тех, что на дороге… И за тех, что в имении…

– Вира-а-а! Выкуп! – извиваясь, провизжала девчонка.

Поднятый ремень остановился в воздухе. Даринка, отчаянно всхлипывая, скатилась с его колен, отползла, баламутя лежалую листву, вскочила.

– Ну и какую же виру ты готова предложить за все мои… неудобства?

– Только про сэбэ думаешь. До инших и дела нема! – зло размазывая слезы по щекам, всхлипнула девчонка.

– Уж кто б говорил…

– Мне есть дело! Я… – Она полоснула его взглядом.

Надо же, сколько ненавидящих – сперва Ингвар, теперь эта…

– Я… – Руки Даринки опустились, и она вдруг поникла. – Кажуть, вас домовик донимае. Можу допомогты.

– И что ж ты можешь? – подозрительно прищурился Митя.

– Можу навчиты, як нового вывести: береш зносок, тоб-то яйцо без желтка, та и носишь его девять ден под мышкою, да гляди – не моешься!

– Мало получила? – прищелкивая ремнем, поинтересовался Митя.

– А що таке, бани у вас все одно нету… Ладно, ладно! – Увидев его перекошенную физиономию, Даринка метнулась к брошенному под деревьями мешку и сунула Мите в руки ночной горшок с вензелем. – На! Це з вашего поместья. Ему виддашь! – И кивнула в сторону притороченного к седлу автоматона мешка.

– Зачем? – невольно подхватывая едва не упавший горшок, изумился Митя.

– Побачишь! – Даринка отскочила в сторону и юркой змейкой ввинтилась в кусты. – А тоби я ще помщуся! Ты мне не батько, щоб ремня давать! Чуешь? Помщуся! – донесся из-за деревьев ее голос.

– А ну, стой! – Митя ринулся за ней, в мгновение ока проскочил жиденькую рощу насквозь и остановился. Степь просматривалась на сотню шагов окрест. Вокруг никого не было. – Опять оморочила… в-ведьма! – зло протянул он. Повернулся и пошагал к автоматону Остановился возле мешка с домовиком… Чем избавляться от домашнего духа, лучше попробовать, даже если проклятая девчонка сейчас глядит да смеется.

Митя растянул веревку и сунул горшок в торбу с домовым.

– Ай! – донесся оттуда писк. Потом, спустя пару секунд тишины, раздался пронзительный счастливый вопль: – Вернулось! Хозяйское добро вернулось! Панычу, а, панычу, а ще щось вернуть можешь?

– Если будешь себя хорошо вести, – пробурчал в ответ Митя.

– Анчутка будет хороший, послушный, анчутка все-все делать будет! – радостно затараторил из мешка домовик. – Добро вернулось… – И вдруг подавился лепетом, кажется нырнув в горшок прямо там, в мешке.

Сзади дохнуло холодом и запахом раскопанной земли. Митя медленно обернулся.

На толстой ветке, сложив крылья, сидела рыжая мара и пристально глядела на него жуткими глазищами.

– Зря ты ее отпустил, – выщеривая клыки, проскрипела она. – Лучше б и вправду убил. Сразу бы второе условие выполнил. – Она вдруг свесилась с ветки, и ее обтянутая желтоватой пергаментной кожей физиономия оказалась прямо у Митиного лица. – Нежить ты упокоил – пора убить человека.

– Я… никого… убивать… не буду! – прямо в клыкастую морду выкрикнул Митя, запрыгнул в седло пароконя, дернул рычаг и погнал автоматон прочь, слыша, как в роще плещет крыльями рыжая мара и хрипло хохочет:

– Будешь, ой будешь! Куда ж ты теперь-то денешься!

Примечания

1

Языческое божество древней Грузии, отвечал в том числе и за справедливость. – Здесь и далее прим. авторов.

2

Ну разве не прелестно? (Фр.)

3

Это не ругательство, а термин. Стервь – падаль, стервец – мертвяк мужского пола, стерва – соответственно, женского.

4

Банды хулиганов Петербурга.

5

Прозвище извозчиков.

6

Хороший тон (фр.).

7

Дурной тон (фр.).

8

Выскочка (фр.).

9

Мой юный друг (фр).

10

Синим цветом обозначался вагон первого класса, желтым – второго, зеленым – третьего.

11

Ни забвенья, ни могилы

Не найдет твой дух унылый;

Заклинанье! – очарован

И беззвучной цепью скован,

Без конца томись, страдай

И в страданьях – увядай!

(Англ.) Дж. Г. Байрон. «Манфред», перевод И. Бунина.

12

Туалет.

13

Собеседник (фр.).

14

Прошу прощения; извините (фр.).

15

Т. е. пройти за караул кавалергардов, что дозволялось только особам знатным и приближенным к царской семье.

16

Панталончики для девочек, еще носящих короткие платья. С красивыми кружевами, которые могли из-под этих платьев выглядывать.

17

В нашей реальности – мифические родоначальники крупнейших княжеских и боярских родов, относятся к XIV в.

18

Это очаровательно, не так ли? (Фр.)

19

Семь классов – основной гимназический курс, восьмой класс в женских гимназиях давал выпускницам право преподавать самим.

20

Вульгарная девушка (светский сленг того времени).

21

Прозвище полицейских чиновников (тоже сленг).

22

Когда скот крестьян объедал принадлежащие помещикам луга, помещик имел право этот скот «арестовать», и его приходилось выкупать. Некоторые господа на этом делали целый бизнес.

23

Фригг, жена Одина, знает судьбу каждого, все, что было, есть и будет. Но никому не рассказывает.

24

Брат! (Нем.).

25

Всё! (Нем.)

26

Да, сударь! Отличный немецкий шнапс! (Нем.)

27

Ингвар, мой мальчик, быстрее! Давай посмотрим, что тут! (Нем.)

28

Хо-хо, мальчишки всегда сперва дерутся, а после становятся друзьями! (Нем.)

29

О да, великолепные вещи! (Нем.)

30

Бутерброд (нем.).

31

Да! Много, много шнапса! (Нем.)

32

Полная кастрюля чепухи (англ.).

33

Друг мой (фр.).

34

Русско-турецкая война 1877–1878 гг., операция русских и румынских войск против укрепившихся в Плевне войск Осман-паши.

35

Что случилось? Что это, господа? (Нем.)

36

Свиньи! Мерзавцы! (Нем.)

37

Нет! Нет! Убирайся, черт возьми! (Нем.)

38

Получай! (Нем.)

39

Хорошо сказано! (Нем.)

40

Сказано! (Нем.)

Content

Илона Волынская, Кирилл Кащеев
Фабрика мертвецов

Пролог Сумерки в степи

Глава 1 В гостях у бабушки

Глава 2 Скандальное происшествие в Яхт-клубе

Глава 3 Беседа на ковре о материях высоких и опасных

Глава 4 Прощай, столица, навсегда!

Глава 5 Неприятнейшее путешествие в пренеприятнейшей компании

Глава 6 Приключение на полустанке

Глава 7 Сон до Хацапетовки

Глава 8 Железный пароконь

Глава 9 Механический пес

Глава 10 Вор собственного имения

Глава 11 Преступление на месте преступления

Глава 12 Беспокойное семейство

Глава 13 Застольные беседы

Глава 14 Светский лев в провинции

Глава 15 Свидание на конюшне

Глава 16 Вслед за котом и телегой

Глава 17 Деревенское радушие

Глава 18 В гостях у Бабайко

Глава 19 Колыбельная призраков

Глава 20 Девочка-мышь

Глава 21 Крайне познавательная прогулка

Глава 22 Проклятие Шабельских

Глава 23 Мертвецкое поле

Глава 24 Утречко недоброе

Глава 25 Прощание с красавицей

Глава 26 Дорогою в степи

Глава 27 Битва автоматонов

Глава 28 Гибель гардероба

Глава 29 Орднунг и стряпуха

Глава 30 Даринка-невидимка

Глава 31 Под свечами Яблочкова

Глава 32 Сын к отцу пришел

Глава 33 Раздумья юноши

Глава 34 Мертвые кусаются

Глава 35 Фабрика мертвецов

Глава 36 Бегство для героя

Глава 37 В плену Бабайко

Глава 38 Злодей в черной коже

Глава 39 Путы долой!

Глава 40 Полиция идет на помощь

Глава 41 Злодеи и сообщники

Глава 42 Битва живых против мертвых

Глава 43 Прах к праху

Глава 44 Последняя искра

Глава 45 Местные и пришлые

Глава 46 Новый управляющий

Глава 47 Ведьма, которой нет

Примечания