Кэт Эллис

Призрак Сейди

Глава первая

Через год после того, как я (почти) умерла

Усадебный дом откликается эхом, пока я иду по его коридорам. Он звучит как гробница – и мне ли это не понимать. В каждой комнате я останавливаюсь и озираюсь. Хочу убедиться, что ничего после себя не оставила. Речь не о предметах мебели или картинах. И не о рояле, научиться играть на котором у меня так и не хватило терпения. Все эти вещи давно исчезли – проданные и вынесенные грузчиками. Нет, я занимаюсь совершенно другим. Каталогизирую, отмечаю на мысленной карте каждый уголок каждой комнаты того места, в котором я выросла. Фиксирую все в памяти – словно делаю оттиски в воске.

Усадьба Тёрнов… Дом моих родителей и всех прочих Тёрнов, проживавших в нем прежде… Вот комната родителей – с обоями, усеянными певчими птицами, и огромным эркерным окном, у которого обычно проводила все воскресенья за чтением мама (она утверждала, что там светлее всего).

А вот отцовский кабинет, вход в который был официально воспрещен. Правда, в верхнем ящике своего большого письменного стола из орехового дерева папа всегда хранил бонбоньерку с моими любимыми конфетами. На тот случай, если я все-таки прокрадусь внутрь, чтобы его увидеть. Теперь эта комната – пустая коробка с бледными пятнами на голубых стенах, оставшимися в тех местах, где когда-то висели гранжевые постеры отца из девяностых.

А дальше кабинет дедушки, в котором у камина из темного дуба всегда стояло зеленое кресло с подлокотниками. В этой комнате до сих пор сохраняется запах яблок и табака для курительной трубки. Словно дедушка стал ее частью. Мама бы сказала, что это его дух и в усадьбе Тёрнов всегда найдется место для нового призрака.

В комнате дяди Тая и Кэролин все еще остаются несколько коробок, ожидающих перевозки в новый коттедж. Для нас троих время переселения практически подошло. Мы последние в длинной череде Тёрнов, обитавших в этом доме. Но с завтрашнего дня моя нога уже не переступит его порог. Никогда… И мне от этого очень паршиво!

Я иду дальше, теперь уже быстрее. Иногда мне кажется, будто я слышу другие шаги, следующие за мной по пятам, а краем глаза вижу вторую тень, скользящую рядом с моею. Но это лишь скрипящие половицы да игра лучей вечернего света, изменивших угол наклона.

«Ты уверена?» – почти вижу я поддразнивающую мамину улыбку, однако упрямо трясу головой. Здесь нет призраков, хотя порой мне очень хочется, чтобы они были. Западное крыло дома после папиной кончины было закрыто, так что туда я не сворачиваю. А спускаюсь вниз по лестнице-галерее, обхожу холл, солнечную комнату, библиотеку. Из столовой (в которой, насколько мне помнится, никто и никогда не завтракал) я попадаю в оранжерею, которую дядя Тай использует… использовал как свою художественную студию. На полу до сих пор заметны пятна краски – она слишком давно въелась в древесину, чтобы ее можно было смыть за один раз. «Ох и намучаются с этими пятнами новые владельцы!» – ухмыляюсь я.

Последняя на моем пути – кухня. Я готова пересечь ее и вернуться в свою комнату, но взгляд падает на дверь погреба. Я сознаю: мне бы и туда следовало спуститься, чтобы завершить финальный обход дома. Из всех комнат она единственная сейчас не пустует. Полки с яблочной кислятиной проклятых Тёрнов были проданы по особой договоренности вместе с домом. Но это также единственная комната в усадьбе, которую я ненавижу. Всегда ненавидела. Развернувшись, я поспешно устремляюсь по лестнице наверх.

В моей комнате осталась лишь одна коробка – под стать севшей на мель лодчонке, она угнездилась посередине подоконника. В этой коробке все мои художественные принадлежности и альбомы для рисования. Я подхожу к ней, намереваясь забрать, и невольно выглядываю в окно. Оно выходит в яблоневый сад – источник яблочной кислятины проклятых Тёрнов и всех тех денег, что были затрачены на строительство дома. В центре сада стоит старый павильон с остроконечной крышей. Глядя на него, я вспоминаю: перед тем как покинуть усадьбу, мне надо сделать еще одно – последнее – дело. А за садом виднеется речка, несущаяся к мосту Бурден. Мост стоит в том самом месте, где стремительный поток низвергается вниз 60-футовым водопадом. Старожилы называют его мостом Бремени, веря в давнее предание: если кто-то, стоя на мосту, покается в своих грехах и пороках, их непременно смоет вода. Вот и сейчас на мосту кто-то стоит…

Мост Бурден находится на нашей земле – нашей на последние несколько часов. Так что это не какой-то выгульщик собаки, наслаждающийся дивным видом. По моей коже пробегают предостерегающие мурашки. Так бывает всегда, когда мне мерещится там чья-либо фигура.

Это она?.. У меня перехватывает дыхание. Я склоняюсь ближе к окну. Нет, не она. Это не та, о ком я подумала. А всего лишь дядя Тай. Склонившись над перилами высотою по пояс, что ограждают низкую каменную стену моста, он смотрит на вздымающуюся туманную дымку.

Прижав к бедру коробку, я стоически киваю своей комнате, быстро спускаюсь и выхожу из дома – к поджидающей меня «Бесси». «Бесси» – это моя машина-развалюха. «Ниссан», когда-то ярко-зеленый, а теперь приобретший отстойный блеклый цвет, который я иначе как илистым назвать не могу. Заднее сиденье машины уже завалено вещами до потолка, и свою последнюю коробку я ставлю на переднее пассажирское сиденье. А потом с хрустом под ногами направляюсь по гравийной дорожке в сад.

Захожу в павильон и встаю на стремянку с малярным валиком в руке. Ради своего дела я даже стягиваю с рук никогда не снимаемые черные перчатки – в них трудно красить. И последние вздохи зимы, проникающие внутрь сквозь щели в оконных рамах, заставляют шрамы на моих ладонях заныть болью. Я сгибаю и разгибаю кисти – сначала одной руки, затем другой. От этого розовые перекрещенные линии на ладонях багровеют, но вскрыться шрамы уже не могут. Год – достаточно долгий период, чтобы тело затянуло свои раны.

Стену перед моими глазами покрывают разные образы, перемешавшиеся, как рисунки тату-рукава. Эти образы – горькие воспоминания об изменившей все в одночасье аварии и о ее последствиях. Те самые, которые доктор Эренфельд порекомендовала мне записывать в дневник, как будто это помогло бы вытравить их из моей памяти. Но я никогда не тяготела к писательству. Я иду путем дяди Тая. Наша стезя – искусство. И записывать свои воспоминания я не стала. Я рисовала их на стенах павильона. «Кто их увидит, кроме меня?» – думала тогда я. А теперь мой дом купил какой-то незнакомец, и мне не хочется, чтобы чужие люди увидели частицу моего внутреннего мира. То, что волнует мне сердце и беспокоит душу.

Я еще накануне принесла в павильон банку черной краски, намереваясь замалевать свою настенную роспись. Но оказалась к этому не готова. Теперь у меня выбора не остается.

На секунду мне кажется, будто я что-то слышу. Голос? Я вглядываюсь в окно, хотя и сознаю, что это бессмысленно. Сад стал слишком густым – он дико разросся, словно яростно сопротивлялся болезни, подкосившей его в прошлом году. Я все еще чую запах яблок, хотя оголенные ветви деревьев почернели и скрючились. Душная жара, внезапно сменившаяся в минувшем мае жутким холодом, оставила на них идеальные призрачные яблочки – маленькие ледяные коробочки вместо плодов.

Где-то поблизости раздается выкрик – резкий и похожий на проклятие или ругательство, хотя слов я разобрать не могу. Это дядя Тай. И я вспоминаю, где его увидела пару минут назад. На мосту! Он стоял, склонившись над перилами! Черт!

Малярный валик падает на пол. Спрыгнув со стремянки, я бегом бросаюсь на крик. Низко свисающие ветви вцепляются в меня когтями хищных зверей, пока я продираюсь сквозь их переплетенные дебри. Наконец я выныриваю из сада. И, мчась к мосту, слышу, как дядя сыплет отборными проклятиями. Я притормаживаю и останавливаюсь. С ним все в порядке. Похоже, он пьян. Но с ним все в порядке.

Однажды летом, когда дяде Таю было семнадцать, он привел в наш дом школьных приятелей. Помню, как я украдкой наблюдала за теми подростками. Они казались мне, семилетней девочке, такими взрослыми! Ребята взяли из дедушкиной коллекции в погребе пару бутылок и пошли напиваться в укромное место, где дед не мог их застигнуть врасплох. Они были всего лишь мальчишками. Но через некоторое время дядя Тай прибежал назад, умоляя деда о помощи: один из его приятелей, Джером, упал с моста. «Быстрее, быстрее!» – давясь слезами, выкрикивал дядя Тай.

Увы, от расторопности деда уже ничего не зависело. Даже в том возрасте я понимала: уцелеть при падении с моста Бурден было невозможно. На следующий день на каменной стене моста установили оградительные перила, а дядя Тай после того случая никогда больше не приводил друзей в наше поместье (до появления Кэролин, ставшей его женой). Но время от времени я замечаю, как он «общается» на мосту Бурден с туманом. И каждый раз задаюсь одним вопросом: он – под стать герою старинной легенды – молит воду унести его тяжкое бремя или на самом деле разговаривает с Джеромом?

Я приближаюсь по мосту к дяде Таю, все еще опирающемуся на перила. Мост дребезжит под моими стопами, содрогаясь от мощи падающей под ним воды. Темная копна дядиных волос свисает вперед, спина выгибается горбом вверх. Папа часто подшучивал над ним, сравнивая с угрюмым подростком. И доля истины в его шутках была. Дяде Таю сейчас двадцать семь; он почти на десять лет старше меня, но выглядит моложе. Возможно, потому, что худощав и невысок – как будто ему еще расти и расти. Но в нашем семействе все такого сложения. Люди вокруг называют нас проклятыми Тёрнами не потому, что мы крикуны и скандалисты. Мы просто не из тех людей, кого другим захочется доставать. По крайней мере, мои родители были такими. А до них дедушка.

– Дядя Тай! – говорю я достаточно громко, чтобы мой голос не заглушил шум водопада, но не настолько громко, чтобы напугать дядю.

Я не хочу стать причиной его падения. Но дядя все же пугается, зато его ясные глаза заверяют меня: он не пьян, как я подумала.

– Ава? А я уронил свою… я кое-что уронил в воду, – поводит он рукой в неопределенном жесте.

Я догадываюсь, что именно он уронил. Последние несколько дней дядя пил слишком много. Много даже для него. А из своего личного опыта я знаю, как быстро водяной пар на мосту заставляет бутылку выскользнуть из твоей руки.

– Надеюсь, вода смыла твое бремя? – говорю я полушутя-полусерьезно.

Дядя Тай пожимает плечами. Вряд ли упавший с моста ликер способен что-либо для него исправить.

Я опираюсь на перила рядом с дядей.

– Помнишь, ты привел меня сюда и научил, как правильно плеваться? – Свой вопрос я сопровождаю плевком, задавая ему такую дугу полета, чтобы он попал не в водопад, а в бассейн внизу.

– Ты натренировалась.

Судя по тону, дядя Тай пусть и не сильно, но впечатлен. Он никогда не остается в плохом настроении долго.

– Я всего лишь преподал тебе урок, который мне преподал твой дед.

– Это было перед тем, как ты бросил колледж, верно? – говорю я, растягивая губы в улыбке. – А в следующий раз ты заявился домой с бакенбардами артиста и гнусавым бостонским выговором. И требовал называть тебя Тайлером.

– Не напоминай мне, – рычит дядя.

– Тайлер был слишком хорошим, чтобы плеваться со своей любимой племянницей. Он носил оксфордскую рубашку и намеревался отрастить усы.

Дядя Тай смеется. Это хорошо.

– Дед посетовал, что видел больше волос на коже бекона. И зашел за мной в ванную, чтобы удостовериться, что я их сбрил.

Дедушка никогда не боялся высказывать свое мнение.

– Ты закончил на сегодня всматриваться в бездну? – Оттолкнувшись от перил, я в притворном нетерпении скрещиваю на груди руки.

Дядя Тай выпрямляется, салютует мне по какой-то дурацкой причине и разворачивается в сторону дома. Но в тот момент, когда он проходит мимо, обдавая меня шлейфом ликерного амбре, я замечаю, как между деревьями у дальнего конца моста что-то движется.

– Ава? Я думал, что ты пришла загнать меня обратно…

– Да-да, иду… – Я несколько секунд пристально, до рези в глазах, вглядываюсь в тени, но там ничего нет.

Глава вторая

Час спустя, когда солнечный свет уже начинает меркнуть, мы наконец уезжаем из дома. В последний раз и… навсегда. Кэролин и дядя Тай с ревом уносятся по подъездной аллее в своем спорткаре. А меня терпеливо ожидает набитая доверху «Бесси». Окна усадьбы зияют темными впалыми глазницами. Величавая архитектура размывается сумерками, как уже подернутая пеленой тумана память. И я не могу избавиться от беспокоящего ощущения: мне кажется неправильным покидать отчий дом вот так. Я к этому не готова. Однако выбора нет – и я это понимаю. После смерти родителей выяснилось, что наша семейная винокурня в бедственном финансовом положении. Дядя Тай и Кэролин изо всех сил пытались ее спасти, но в итоге нам пришлось продать все поместье.

Впрочем, старый коттедж, который сняла для нас Кэролин, находится недалеко. И если повернуться на мосту Бурден лицом на юг, то можно разглядеть округлую стену мельницы, стоящей на берегу реки примерно в полумиле ниже по течению.

Доехав до железных ворот в конце подъездной аллеи, спорткар испускает веселый гудок. Даже не видя дядину жену, я отчетливо представляю, как растягиваются в улыбке ее губы, когда она выруливает из ворот на узкую улочку, ведущую к Ред-роуд. Да, Кэролин не станет оглядываться назад. Это не в ее духе. И дядя Тай, скорее всего, тоже не станет. Но по другой причине – он не сможет окинуть дом прощальным взглядом. Не выдержит.

Я сажусь в «Бесси» и, по обыкновению, бормочу похвалу Люциферу за то, что она заводится с первой попытки. Выехав за ворота на улицу, я останавливаюсь. Новые владельцы дома заедут в усадьбу через эти же ворота уже завтра. Я пытаюсь представить себе это – представить их, новых хозяев. Но у меня не получается.

В одном из коттеджей на противоположной стороне улицы свет то зажигается, то гаснет. Он мигает еще трижды в быстрой последовательности. А потом я замечаю его – свисающий из окна самодельный баннер со словами «ПОКА, ДРЯНЬ». А над баннером ухмыляется мой лучший друг (из парней, по крайней мере) – Форд. Покачав головой, я открываю окошко автомобиля.

– Козел! – кричу я Форду.

Ответом мне изысканный поклон, после которого парень исчезает из виду. Но его придурочная выходка, как всегда, срабатывает. Я с улыбкой закрываю окошко, отгораживаясь от холода, и следую за Кэролин и дядей к нашему новому дому.

Табло на Ред-роуд обозначает западную границу городка. На обращенной ко мне стороне написано: «ВЫ ПОКИДАЕТЕ БУРДЕН-ФОЛЛЗ – возвращайтесь поскорее!» Табло также информирует о численности горожан – их 9504 человека. А еще на нем нарисована темноволосая девушка: стоя к водителям спиной, она смотрит на волшебный водопад. Непосвященным приезжим даже в голову не придет, что она мертва. Но все местные об этом знают. И для городка эта девушка – своеобразный неофициальный талисман.

Наблюдая в зеркало заднего вида за тем, как уменьшается в размере табло, я поворачиваю к центру. Если изобразить Бурден-Фоллз в виде лица, рассматриваемого сверху, то наше, то есть уже не наше, поместье будет его левым глазом, а огибающая его дугой Ред-роуд – бровью над этим глазом. Ред-роуд вливается в убегающую на юг Ривер-роуд (нос, если вам угодно). И я выезжаю на нее. Свернув у бензоколонки, в минимаркете при которой я работаю по выходным, а иногда даже будними вечерами, я попадаю в «оскал зубов» из крошечных коттеджей. Самый дальний слева теперь наш.

Я припарковываюсь перед ним, Кэролин и дядя Тай уже внутри. Я видела этот коттедж раньше, но только снаружи. И по-моему, часть меня все еще цепляется за нелепую мысль: если бы я встала в позу, переселения бы не было. Ну да, ну да…

Коттедж квадратный, а стоящая у реки мельница имеет округлую форму. Когда-то эти два строения соединялись друг с другом гаражом. На вид коттедж со своими маленькими скученными оконцами, уже освещенными теплым светом, очень миленький. Схватив коробку с рисовальными принадлежностями, я устремляюсь внутрь. Верх входной двери закруглен, как у жилища хоббитов.

– Эй, вы!

На мой зов никто не откликается, но я слышу звуки приглушенных голосов, распространяющиеся по узкой лестнице. Поднявшись по ней наверх, я оказываюсь на лестничной площадке, которую замыкают три двери. Две из них открыты. Одна ведет в ванную. Другая, судя по всему, – в большой чулан (там нет кроватей, только громадная гора коробок с одеждой дядиной жены).

– А вот и ты!

Обернувшись, я вижу Кэролин, стоящую на пороге третьей комнаты.

– А я уже было подумала, что ты заблудилась, – поддразнивает она меня.

За ее спиной застилает постель дядя Тай.

– Куда мне девать свои вещи? – киваю я на с трудом удерживаемую коробку.

– Давай я покажу твою комнату. – Легко, словно пушинку, подхватив ее из моих рук, Кэролин направляется по лестнице вниз. – Надеюсь, она тебе понравится!

Я выхожу следом за Кэролин из кухни. Пройдя по чудному гаражному отсеку, мы оказываемся в круглом чреве мельницы. Пространство поделено на два полумесяца. Первая половина набита коробками, а второй, похоже, отведена роль моей спальни. Внутри холодно и пахнет свежей краской. Но она… прекрасна. Я имею в виду, что столетняя мельница хорошо сохранилась, как и наша уже бывшая усадьба. И это вызывает ощущение, что ты дома. А еще в моей новой спальне имеется крошечное окошко – круглое, как иллюминатор корабля. И выходит оно на реку. А в щели старой оконной рамы со свистом задувает ветер.

Кровать для меня уже застелена. Более того, Кэролин с дядей Таем выкрасили стены в теплый грязно-голубой цвет – как в моей прежней спальне в усадьбе. Кэролин ставит коробку на письменный стол у окна.

– Она больше, чем та темная комнатушка на втором этаже, и здесь имеется отдельная ванная. Тебе не придется по утрам воевать с Таем за право первой принять душ. И еще один плюс: если тебе вдруг захочется… гм… улизнуть куда-нибудь ночью, ты никого из нас не разбудишь. – Лукаво подмигнув, Кэролин толкает меня в плечо. – Ну что, она тебе нравится?

– Конечно. Она роскошная.

Кэролин спадает с лица:

– Ох нет, я вижу, ты ее уже ненавидишь. Черт, это Тай меня надоумил выделить тебе комнату здесь. Но я хотела как лучше – чтобы у тебя было свое, личное пространство. Я так рассчитывала, что получится хоть один приятный сюрприз на исходе такого трудного дня! – Кэролин подхватывает коробку, которую только что поставила на стол; она выглядит жутко расстроенной. – Извини, я сейчас же переселю тебя на второй этаж.

– Нет, Кэролин! Честно, эта комната замечательная.

Забрав у нее коробку, я ставлю ее обратно на стол и мысленно попрекаю себя за то, что повела себя как неблагодарная скотина после всего, что организовала и сделала сегодня Кэролин. Эх, если бы светлые, счастливые мысли озарили мое лицо хотя бы пятью процентами Кэролинности! Увы, этого не происходит.

– Я просто устала, и мой мозг не в состоянии все воспринять.

Кэролин молча изучает меня, а затем уточняет:

– Ты уверена? А то мы можем поселить тебя в маленькой комнатке рядом с нашей, без проблем…

– Мне здесь хорошо, правда! Мне нравится эта комната. Честно-честно!

Дядя Тай за ужином хранит молчание. И буравит взглядом быстро опустошаемую коробку с пиццей так, словно пытается именно на нее возложить всю вину за то, где мы сейчас находимся. Но пеперони никогда никому не подкладывала свинью.

– Так странно представлять чужих людей в усадьбе, да? – говорю я, прекрасно понимая, что посыпаю наши раны едкой солью, и стараясь смягчить свои слова сочувственным тоном.

Нож и вилка Кэролин (она единственная из нас троих ест пиццу с помощью этих столовых приборов) звякают о тарелку.

– Тай, серьезно? Ты ей так еще и не сказал?

Я едва не давлюсь огромным, во весь рот, куском пиццы.

– Что не сказал?

Толком не прожеванная пицца застревает у меня в горле – кажется, меня ждет порция по-настоящему плохих новостей. Пожалуй, даже пеперони не скрасит сегодняшний вечер.

Дядя Тай делает глубокий вдох, бросает на Кэролин неодобрительный взгляд и поворачивается ко мне:

– Я собирался тебе сказать, да только не было подходящего момента, а на тебя и так в этом году столько всего навалилось.

Черт! Новости точно не из хороших… Голос дяди Тая звучит так, словно он репетировал эту сцену перед зеркалом сотни раз.

– Тай, да скажи уже наконец, – тихо призывает мужа Кэролин. – Ты что, не видишь, что она на взводе?

Дядя Тай вздыхает:

– Дом купил Мэдок Миллер. Завтра он уже перевозит туда семью.

Что-то влажное касается моей щеки – я не замечаю, что уронила кусок пиццы на стол, заляпав все вокруг каплями томатного соуса.

– Ты… продал дом… Мэдоку Миллеру?

Это шутка! Совершенно дурацкая, несмешная шутка! Не может быть, чтобы дядя Тай продал наш дом негодяю, который убил моих родителей. И, черт возьми, чуть не убил меня! Я жду, что дядя Тай скривит в ухмылке губы: «Что, повелась?» Но он только распрямляет ладони. Затем, наверное сообразив, что это не поможет (ведь шрамами на ладонях я обязана как раз Мэдоку Миллеру), дядя Тай сплетает перед собой пальцы:

– У нас был только один вариант…

– Я тебе не верю, – перевожу я взгляд на Кэролин в надежде на поддержку.

Но та лишь вздыхает и вытягивает над столом руку, словно собирается дотронуться до моей. Но уже в следующий миг я осознаю, что Кэролин подает мне салфетку – вытереть соус.

– Ты не мог продать ему дом…

Даже если дядя Тай пренебрег тем, что наша семья враждовала с Миллерами из поколения в поколение, он все равно не посмел бы взять деньги у Мэдока Миллера после трагедии. Это кровавые деньги!

– У меня не было выбора, понимаешь? – Схватив последний кусок пиццы и ключи от своего автомобиля, дядя выскакивает из-за стола. – Я проветрюсь.

– Куда ты…

Вопрос Кэролин обрывает громкий хлопок входной двери.

– Мне действительно очень жаль, Ава, – говорит она после долгой неловкой паузы. – Но Тай сказал правду. У него не было выбора. Банк отобрал бы все, не продай мы дом вовремя.

Умом я понимаю: Кэролин права. Дядя Тай не продал бы дом этому человеку, появись другой вариант. Но тем не менее я все еще колеблюсь, воображая Миллера, его самодовольную жену и парочку их ядовитых отпрысков в нашем поместье.

Глубоко вдохнув, Кэролин достает из холодильника бокал яблочного сока и мой любимый холодный кофе.

– Ну хоть переезд в наш новый дом мы можем отметить? – поднимает она свой бокал.

В голосе Кэролин слышится нотка неуверенности, и я понимаю: нельзя вымещать на ней свою горечь. Как, впрочем, и на дяде Тае. Просто все, что происходит сейчас с нами, – чертовски вопиющая, незаслуженная несправедливость.

– Дом, милый дом, – апатично выговариваю я и опустошаю свой бокал.

* * *

Несмотря на сильную усталость, заснуть мне в эту ночь не удается долго. За окном постоянно шепчет река. И как только я о ней думаю, мне сразу же хочется в туалет. А еще меня терзает видение – воспоминание, должно быть. Об автомобильной аварии. Я буквально ощущаю ее: удар, ужас… Потом я выползаю – одна – из-под груды искореженного металла. И вижу Мэдока Миллера, стоящего возле своей слегка поцарапанной машины.

Где-то в час ночи меня вырывает из объятий беспокойного сна крик наверху, в стропилах мельницы. Резко вздрогнув, я открываю глаза. Несколько секунд я не могу понять, где нахожусь и что за крик мне послышался. Но потом медленно прихожу в себя и начинаю соображать.

Я в коттедже. Никаких убийц с топором поблизости не бродит. Кричала, скорее всего, сипуха – возможно, точно такая же, какую я порой наблюдала в поместье. И мои родители все так же мертвы.

Изо рта вырывается сдавленный звук. Только бы не зарыдать! Постепенно мое дыхание выравнивается. Зловещий совиный крик мне хорошо знаком. Как и скрипящие половицы старого дома или хаотичные холодные пятна, которые, казалось, возникали в нем ниоткуда. Эти мелочи заставляли мое сердце пускаться вскачь, но в действительности не были погибельными и не несли угрозы. Хотя мама всегда понимающе выгибала бровь и заявляла, что в дом опять наведались духи. Только мама выросла, выслушивая вместо сказок суеверные слухи о Бурден-Фоллзе. А я всю жизнь прожила в усадьбе, и ее скрипы, невнятные ворчания, а порой и зловещие крики для меня всего лишь часть ее очарования. Похоже, у старой мельницы тоже есть свои чары.

Я вылезаю из постели и поднимаюсь по шаткой лестнице этажом выше. Свет фонарика в моем телефоне бликует жутковатыми тенями, пока я вожу им по чердаку. Но проклятой крикливой птицы нигде не видать. Все тихо и спокойно. Мои ступни приземляются на что-то хрустящее. Таракан? Я шустро отскакиваю в сторону. Но это всего лишь совиная лепешка, или погадка.

Совиные лепешки – это то, что сова отрыгивает после заглатывания какого-нибудь маленького существа. Обычно они состоят из того, что птица не может переварить: костей, меха и прочих несъедобных вещей. Лепешка, хрустнувшая под моими ногами, очень старая, засохшая до белой корочки. А из разлома, образовавшегося под моей ступней, выглядывает идеальный крошечный череп. Наклонившись ближе, я освещаю его фонариком. Поначалу мне кажется, что это череп мыши, но затем я замечаю зубы. Они остроконечные, с удлиненными клыками. Больше похоже на череп хорька.

Он реально классный! Или был бы таким, не застрянь засохшая совиная лепешка между пальцами моих ног. Надо будет вернуться сюда утром. Посмотрим, получится ли очистить кости. Моя находка будет здорово смотреться на подоконнике.

Стряхнув остатки лепешки со ступни, я возвращаюсь в комнату. И понимаю: мне не уснуть. Я слишком разнервничалась. И вместо того чтобы опять лечь в постель, я усаживаюсь за стол и открываю блокнот. Но моя рука лишь машинально водит по листку (я даже не представляю, что именно она рисует), а взгляд снова устремляется в окно – на серебристую реку, петляющую на север к водопаду, мост Бурден, поместье и дом.

Дом… Увы, это больше не мой дом. Свет в его окнах не горит, и он расплывается пятном на фоне окружающего ландшафта. Еще миг – и я замечаю на мосту Бурден какую-то точку. Мелкую крапинку с такого расстояния. Но мне кажется, что она направляется по мосту к усадьбе. Я наклоняюсь ближе, оконное стекло под моим дыханием запотевает. Это она? Я поспешно протираю стекло рукавом. Но фигура уже исчезла.

Глава третья

Большинство выходных моя подруга Дафна работает на пару со мной в минимаркете при бензоколонке. Магазин называется «Подкрепись перед ездой», и его название рифмуется с «отъявленный факбой». Возможно, поэтому некоторые наши клиенты ведут себя по-скотски.

Отец Дафны высаживает ее из своей патрульной машины на передней парковке. Вероятно, по пути на работу. Подруга открывает дверь минимаркета, и в этот момент офицер Чавез, как всегда, включает сирену. А когда его дочь вскрикивает от испуга, разражается хохотом. Дафна входит внутрь, мотая головой. Ее темно-коричневая кожа пылает. И не только от холода.

– Он каждый раз меня подлавливает, – рычит подруга, становясь за кассой рядом со мной.

На самом деле отцовские розыгрыши совершенно ее не парят. Уж я-то знаю. Дафна очень близка с отцом (как я была со своим).

– И это по его вине я только что вляпалась в лужу, – продолжает бурчать подруга. – Глянь, что стало с моими любимыми сапожками!

Я опускаю глаза на рыжевато-коричневые кожаные сапожки. Да, они уделаны! Справедливости ради и в защиту офицера Чавеза должна отметить: у Дафны вся обувь любимая. Впрочем, я достаточно мудра, чтобы не указывать ей на это.

Дафна мастерски умеет обыгрывать поношенные вещи, которые она находит в магазинах секонд-хенда и онлайн. Она сочетает несочетаемые ретронаряды, но каким-то непостижимым для меня образом у нее это получается! Сегодня, например, на Дафне оранжевое цельнокройное платье 1960-х годов, красные шерстяные колготки и ее любимые сапожки. Два перекрученных хвоста, в которые собраны ее волосы, удерживает зеленый шелковый шарфик. Подруга также сама мастерит себе украшения, и сегодня на ней три ожерелья, сделанные (как я случайно узнала) из кусочков таймера для варки яиц, укулеле и лампы. Рядом с ней я – одетая во все черное, с глазами, подведенными под стать крыльям летучей мыши, и с обломанными и обкусанными ногтями – выгляжу просто жутко. Прямо-таки белый гот – я это сознаю.

На бензоколонке этим утром достаточно активно. За час после открытия в наш минимаркет наведались уже три клиента. Наличие двух кассирш почти себя оправдывает.

– Как прошла первая ночь в новом доме? – интересуется Дафна в перерыве между покупателями.

Она и Карла – третий член нашей тройки и подруга Дафны – уже пообщались со мной минувшей ночью в групповом чате. Так что обе в курсе, что поместье купили Миллеры. И обе оскорбились за меня и выразили не меньшее возмущение.

– Это было…

Меня перебивает перезвон колокольчиков над дверью. Лиам Уолш – студент колледжа, подрабатывающий в публичной библиотеке на Ривер-роуд, – заходит в магазин и, притопнув ботинками, оставляет у порога две кучки грязного снега. Лиам – высокий жилистый белый парень с чересчур аккуратной прической, благодаря которой он выглядит моложе своих лет. Заметив меня, он кивает.

В последнее время я подолгу торчу в библиотеке. Особенно с тех пор, как у нас в поместье отрубили вайфай. Правда, Лиаму я никогда этой причины не озвучивала. Я не настолько хорошо знаю парня, но почему-то мне кажется, что он бы мне не посочувствовал, а только поглумился.

Взяв с прилавка шоколадный батончик и газету, Лиам кладет их у кассы.

– Слышал, вам пришлось выселиться из поместья, – говорит он.

Я чувствую, как сжимается моя челюсть. Но совсем не удивляюсь тому, что парню все известно. О падении нашего семейства с вершины финансовой благодати наверняка судачат все жители Бурден-Фоллза.

– Это, должно быть, хреново… – добавляет Лиам.

– Да уж, – соглашаюсь я.

– А как тебе новое жилище? Оно ведь недалеко отсюда, верно?

– Нормально, – однословно отвечаю я.

Я не пытаюсь держаться холодно, но и не желаю обсуждать эту тему.

– Что-нибудь еще? – спрашиваю я, одаривая парня улыбкой, которая заставляет Дафну вздрогнуть и поморщиться (похоже, моя улыбка не источает дружелюбие, которое я постаралась в нее вложить).

Лиам направляется к выходу. Дафна прищуренным взглядом провожает его спину.

– Почему ты на него так смотришь?

– Что-то в этом парне наводит меня на мысль, что он со странностями, – мотает головой подруга.

Мы дружим с Дафной уже больше года, но я впервые слышу от нее о странностях. Хотя нетрудно догадаться, что она подразумевает под этим. И подобный вид Дафна напускает на себя всякий раз, когда какой-нибудь мерзкий парень-натурал узнает, что она в отношениях с девушкой, и изъявляет желание понаблюдать за ними. Будь на месте Дафны я, такой нахал схлопотал бы по шее. Но Дафне удается сразить недоумков одним своим взглядом. И это действительно впечатляет. Подруга утверждает, что унаследовала этот взгляд от пращурицы-ведьмы – точнее, от одной из тех ведуний с Красной дороги, что бежали из Массачусетса во времена гонений на ведьм. Пять женщин добрались до Бурден-Фоллза и осели здесь. Одна из них была чернокожей, по имени Доркас Дейн – или бабка Доркас, как называет ее Дафна.

Впрочем, сама я думаю, что испепеляющий взгляд Дафны – ее личная особенность. А потомками той или иной ведуньи с Красной дороги считают себя чуть ли не все обитатели Бурден-Фоллза.

– Ладно, я знаю, что тебе поднимет настроение. Давай-ка я тебе погадаю, – хватает подруга карты Таро. – Ты запрещала мне гадать тебе уже целую вечность!

Я ложусь на кассу: какая трагедия! Но в результате карты оказываются у меня перед глазами. Сама по себе колода реально крутая (по моему крайне предвзятому мнению). Я сделала эти карты для Дафны к ее днюхе в прошлом ноябре – вскоре после того, как подруга заинтересовалась Таро. Каждую карту я расписала вручную, используя цвета и оттенки драгоценных камней, любимые Дафной, а во всех четырех уголках каждой карты нарисовала глаза-обереги в виде концентрических кругов: черный зрачок, голубая радужная оболочка, белый наружный покров глазного яблока и темно-синий контур. В результате глаза выглядят почти как мишени или… орудия гипноза.

Для меня обратиться к колоде жутких карт за советом или руководством к действию – все равно что разворошить осиное гнездо и ждать, что оттуда тебе в пригоршню прольется мед. После нескольких раскладов, посуливших мне «ПОВСЮДУ РАЗРУШЕНИЕ И УЖАСНУЮ СМЕРТЬ», я решила отказаться от попыток узнать будущее по картам.

– Перетасуй колоду и задай вопрос, – с надеждой произносит Дафна, игнорируя мой хмурый взгляд. – Ну же, давай! Ты же знаешь, что на тебе нет проклятия.

– Убеди в этом всех остальных горожан, – бурчу я.

Слухами о моей семье полнится весь Бурден-Фоллз. Проклятие, естественно, связывают с водопадом и злым роком, который нас, Тёрнов, похоже, преследует. Особенно если учесть, что случилось с моими родителями…

Но я в проклятия не верю. И всецело убеждена в том, что затянувшейся черной полосой в своей жизни обязана Мэдоку Миллеру. В истории моего рода наверняка бывали плохие моменты. И думается мне, я любой из них могла бы повесить на какого-нибудь Миллера. У этих Миллеров в традиции быть гадами и мерзавцами.

– Ну так что, это «да»? – уточняет Дафна, подвигая ко мне колоду Таро.

Послать ее к черту я не успеваю. Дверь магазина открывается, и на пороге возникает Карла.

– Приветик, злодейки! – восклицает она, стряхивая с себя снег.

Это что-то новенькое. На прошлой неделе мы с Дафной были дьяволицами, хотя я думаю, что Карла и себя причисляет к кругу тех сущностей, которыми нас обзывает. Сдается мне (к неподдельному ужасу!), Карла надеется, что какое-нибудь из этих прозвищ прилипнет к нам и мы превратимся в эмо-версию дрянных девчонок из группы «Пластикс».

Карла – яростная поборница джинсов-бойфрендов и рокерских худи и почти каждый день меняет цвета своих прикидов. Сегодня на ней полинявшее худи из секонд-хенда, на груди которого оттиснута обложка альбома какого-то «Флайса», ансамбля из 90-х. От природы голубые глаза Карлы сейчас разноцветные – один черный, другой фиолетовый; на голове косой андеркат, при этом обесцвеченные до белокурых волосы скручены в два высоких узла, как у панкующей мышки Минни.

– Вы не поверите, что мне пришлось вытерпеть дома сегодня утром, – устремляется к нам Карла так, словно в этом виноваты мы, но затем она внезапно переключается и, наклонившись над кассой, приветственно целует Дафну.

– Кори все еще терзает металлофон? – спрашиваю я, притворяясь, будто не заметила ухмылок, которыми обмениваются подруги.

Выражение на лице Карлы снова предвещает грозу.

– Он перешел на скрипку.

Младший брат Карлы не так умен, как сестра – без пяти минут лучшая студентка-выпускница. Кори убежден, что в нем таится музыкальный гений – надо лишь найти верный инструмент. Насколько мне известно, он лишь за прошедший год сменил восемь или девять инструментов. Только от этого Карле не легче делать домашнее задание или сдерживать свой взрывной, под стать пороху, нрав. Увы, ее родители отказываются душить тягу Кори к самовыражению. А я бы на их месте вмешалась. А то, не ровен час, и Карла придушит это самовыражение подушкой, прижатой к лицу брата.

Опустив взгляд на кассу, Карла замечает колоду Таро.

– Ох нет…

Дафна натягивает на лицо свою самую обаятельную улыбку:

– Я поднаторею в чтении будущего лишь в том случае, если вы дадите мне возможность практиковаться.

– От меня ты услышишь только «нет», – твердо заявляет Карла. – Обратись к Корин. Ее это дерьмо уже с головой затянуло.

Корин – кузина Дафны. Практически каждое утро она подвозит Дафну и Карлу до школы. И ее точно затянуло это дерьмо, раз уж Карла так грубо, без обиняков выразилась.

Таро – одна из немногих вещей, по поводу которых мы с Карлой сходимся во мнении. Правда, по разным причинам. Карла – непоколебимый скептик относительно всего, что она не может оценить, объяснить или… ну, скажем так, просчитать математически… А я просто полагаю, что карты требуют особого подхода… специального настроя, что ли.

– А почему у тебя такой похоронный вид? – прищуривает на меня глаза Карла. – Все еще дуешься из-за своей днюхи?

«Похоронный» звучит слишком жестоко даже по меркам Карлы. Но она права насчет моего дня рождения.

– Я не дуюсь, – говорю я. – Я вообще не собираюсь его праздновать.

– Но тебе же исполняется восемнадцать! – возражает Дафна, как будто это что-то меняет.

– Мне пришлось выселиться из своего дома, у меня нет денег и… моих родителей нет в живых. Мне реально не катит развлекаться.

Но Дафна не намерена отставать, и я кидаю на Карлу убийственный взгляд: зачем она подняла эту тему? Впрочем, я подозреваю: она сделала это, чтобы отвлечь Дафну от карт.

– Мы устроим вечеринку на реке, – настаивает Дафна под мой тяжелый вздох. – Тебе не придется ничего делать. Все, что от тебя потребуется, – это явиться и хорошо провести время.

Пляски смерти уже стали в Бурден-Фоллзе традицией. С началом пандемии ковида и запретом собирать гостей дома молодежь отмечает ими такие важные события, как чья-то кончина. А иногда и дни рождения, если у парня или девчонки полно друзей.

И проводим мы подобные вечеринки в масках где-нибудь на открытом воздухе, в лесу или на кладбище, одеваясь на них, как на Хеллоуин, даже еще причудливей. А какой еще может быть вечеринка в масках?

– А можно ничего не устраивать? – говорю я, мысленно благодаря свой мобильник: просигналив об эсэмэске, он кладет конец неприятному для меня разговору.

Эсэмэска от Форда. Ему я тоже в ярости послала прошлой ночью сообщение о том, что Миллеры захватили мой старый дом. Проклятие! Я все еще не могу поверить в то, что дядя Тай продал его им.

Форд: «Миллеры переезжают. Пока четыре грузовика».

У меня в горле встает тугой ком. Миллеры действительно переселяются в мой дом! В мой старый дом…

Ава: «Близнецы уже там?»

На самом деле Доминик и Фрейя Миллеры близнецами не являются, но их все так зовут. Потому что Фрейя – якобы очень умная, просто гениальная девочка (хотя никаких признаков гениальности я не замечала) – после переезда в Бурден-Фоллз в прошлом году пошла в тот же класс, что и ее братец. Это произошло незадолго до аварии. И к сожалению, обоих близнецов взяли в мой класс. Так что я вынуждена лицезреть их рожи чуть ли не каждый день.

Мы с Дафной и Карлой – довольно известные персоны в школе. Но клика близнецов Миллеров – своеобразные знаменитости. Четверо из них – Доминик с Фрейей и двое других мальчишек из школы, Матео Медель и Каспер Джонс, – снимаются в низкопробном онлайновом сериале под названием «Земля призраков». И выкладывают в сеть видео, в которых они бегают по заброшенным зданиям и домам, с воплями падают в лифтовые шахты и колодцы и закрывают друг друга в темных комнатах. По сути, это беззастенчивое копирование «Воочию». Жуткая, отвратительная и неинтересная подделка. Но почему-то у близнецов Миллеров свыше миллиона подписчиков на разных платформах. И еще им – тоже непонятно почему – предлагают сниматься, зовут в модели и всякое такое. Родители Доминика и Фрейи также занимаются кинобизнесом – подыскивают места для съемок фильмов. И близнецы ведут себя так, словно они свои люди в Голливуде.

Приходит ответная эсэмэска от Форда: «Фрейю видел, Доминика еще нет».

«В какой она комнате?» – спрашиваю я. И мне тут же хочется выудить свое послание из эфира. Я не желаю знать, будет ли эта гадюка спать в моей старой комнате или нет. И, когда Форд отвечает, я испытываю облегчение. Он не знает. Ну конечно же, не знает! Откуда ему знать? Ему потребовался бы сверхмощный телеобъектив, чтобы заглянуть из своей спальни в окна усадьбы.

Форд: «Мама заставляет меня есть пирог. Свяжись со мной позже, и я предоставлю тебе полный отчет».

Как это типично для мамы Форда! Миссис Саттер попотчевала бы куском своего пирога даже Властелина Тьмы, появись он на ее пороге. Неужели она не в состоянии хотя бы ненадолго обуздать свою заботу о сыночке, раз дело касается Миллеров?

Интересно, что выяснит Форд, когда покончит с пирогом? Боюсь, мой старый дом обречен оказаться забитым безвкусной мебелью. Ведь эти Миллеры уже умудрились изуродовать свой прежний дом в Бурден-Фоллзе – некогда красивый особняк из красного кирпича в викторианском стиле. Они заменили его колоритные эркеры на тонированные стекла от пола до потолка, и из-за этих уродливых серых полос дом напрочь лишился самобытности. Этого примера вполне достаточно, чтобы вы поняли, какой у них вкус. Я побывала в том доме на виртуальной экскурсии, когда близнецы Миллеры устроили там вечеринку в канун Нового года и всю ночь стримили ее в сети.

«Интересно, как давно близнецы Миллеры узнали о предстоящем переезде в усадьбу?» – свербит в моей голове новый вопрос. Черт возьми! Да наверняка раньше меня! Удивительно, что они пока не ткнули мне этим в лицо при встрече в школе. Впрочем, у них еще полно для этого времени.

Я представляю себе, как Фрейя в моей комнате надзирает за своими приспешниками, выкрашивающими стены в золотистый цвет. И леденящий ужас заставляет меня содрогнуться. Выкрашивают… Черт! Я забыла закрасить росписи в павильоне! И вся моя кровоточащая личная жизнь осталась на его стенах. Если близнецы Миллеры ее увидят, они решат, что я спятила. И не только. Они не преминут снять их в одной из своих примитивных онлайновых страшилок, и тогда… тогда все смогут заглянуть мне в голову. Нет! Я не могу им этого позволить! Мне надо вернуться.

Глава четвертая

Когда я возвращаюсь после смены обратно в коттедж, дядя Тай смотрит «Свою игру». Я просовываю голову в гостиную.

– У этого южноафриканского города есть прозвище «Город жакаранды».

– Кейптаун, что ли? – спрашивает дядя Тай, не отрывая глаз от экрана, хотя не услышать, как я вошла, он не мог.

– Это Претория, – подаю я голос.

Теперь он вскидывает на меня глаза.

– Да неужели?

Судя по его ухмылке, дядя считает, что я ошибаюсь. Но эта же ухмылка говорит мне: он позабыл о своем бегстве после вчерашнего, ошеломившего меня признания. Что ж… По крайней мере один из нас об этом позабыл…

– Это Претория? – предполагает участник игры.

– Правильно!

Я разворачиваюсь, чтобы уйти, но дядя Тай, засмеявшись, бросается подушкой в мой затылок.

– Эй! Ужинать будешь? Я готовлю ризотто.

Я останавливаюсь. Давненько дядя Тай не утруждал себя готовкой, а у него это получается потрясающе.

– С чего это вдруг? – осторожно интересуюсь я.

– Решил загладить вину за вчерашнее, – отвечает дядя; выходит, он не забыл. – Мне жаль, что все вышло настолько паршиво…

Я киваю. Я все еще злюсь из-за того, что так вышло, но паршиво не мне одной – всем нам.

– Я, естественно, заставлю себя заглотнуть твое ужасное ризотто. Но после ужина я собираюсь к Форду. Годится?

– Я тебе не начальник, – отмахивается от меня дядя Тай, его внимание снова захватывает викторина.

«Сегодня чудесный вечер для прогулки», – убеждаю себя я. Земля потрескивает от морозца, а звезды над головой, кажется, светят во сто крат ярче обычного. По правде говоря, на улице страшно холодно – можно задницу отморозить. И я бы предпочла передвигаться на колесах, однако «Бесси» отказалась заводиться. Но что поделать? Мне попросту необходимо прогуляться после двух порций дядиного ризотто.

Тропинка у кромки реки – самый прямой путь к дому (я о своем старом доме, конечно). Она тянется по берегу примерно с полмили, потом резко убегает в сторону и вливается в дорогу, что поднимается по склону холма вверх, к аллее, на которой угнездились усадьба Тёрнов и дом Форда.

Вот я дохожу до дуба, на стволе которого вырезан глаз-оберег. Со временем его некогда четкие контуры затянулись, стали мелкими и невразумительными. А сам дуб обозначает место, где река расширяется вокруг трех огромных валунов – Запруды Медных Колокольчиков. Сейчас уже невозможно сказать, были ли эти валуны помещены в воду намеренно – чтобы замедлить течение реки. Или их приволок сюда проползший в древности ледник. Но запруда выглядит так, словно находилась здесь испокон веков. Возникает ощущение, будто ты вступаешь во что-то не совсем реальное. Будто, минуя дуб, преодолеваешь некий незримый барьер.

В этом месте всегда царит тень. Даже летом, когда солнце светит ярко. А сейчас, под треск мороза, силящегося сковать деревья, меня и вовсе пробирает дрожь. Словно я здесь не одна… Да нет! Никого тут больше нет. Я уверена: звуки шагов, эхом вторящие моим собственным шагам, – всего лишь игра разбушевавшегося воображения. А может, эти звуки отражаются от валунов или воды. Может быть… Однако я ловлю себя на том, что все равно ускоряю шаг.

Говорят, будто ведуньи с Красной дороги регулярно собирались здесь и накладывали на воду заклятия. Они звонили в медные колокольчики, чтобы удержать в узде злые силы. Некоторые люди до сих пор вешают колокольчики на ветви деревьев, склоняющихся над рекой, и вырезают на их стволах глаза-обереги. Под стать тому, мимо которого я только что прошла.

Но в Бурден-Фоллзе сотни таких глаз, вырезанных на любых заметных поверхностях. Один был даже в моем бывшем доме – в темном углу погреба. Не знаю, когда и как началось это увлечение резьбой глаз, но ею занимаются почти все обитатели нашего городка. И со временем ты просто перестаешь их замечать.

Я торопливо шагаю по берегу. Добираюсь до поворота и поднимаюсь по склону до того места, где стоит усадебный особняк. Последние несколько ярдов до дома Форда я преодолеваю, уже с трудом волоча ноги и встряхивая руками. Шрамы на ладонях при этом протестующе ноют.

Коттедж Форда стоит на другой стороне аллеи, напротив восточных ворот усадьбы. И я радуюсь, когда наконец-то добираюсь до него и вижу в окнах свет. Дверь на мой стук открывает мама Форда.

– Ава, дорогая! – восклицает она так, словно мы не виделись несколько лет.

– Здравствуйте, миссис Саттер. Как ваши дела?

Глаза женщины уставшие, но теплей ее улыбки не бывает. И усталость, и теплая улыбка, по-моему, не покидают миссис Саттер никогда. Как, впрочем, и Форда. Хотя, если по чесноку, то его усталость объясняется не долгими рабочими сменами, а ночными бдениями за компьютерными играми да косячками.

– Все как всегда, ты же знаешь! Впрочем, у мамы сегодня выдался хороший день, так что все было прекрасно.

Миссис Саттер работает медсестрой. В прошлом году она уволилась из местной больницы, чтобы устроиться няней в дом престарелых, куда ей пришлось поместить свою собственную мать, чтобы проводить с ней больше времени. Форд не любит говорить на эту тему, но мне кажется, что его бабушке в этом мире осталось недолго.

– Только вот Форда нет дома, солнышко. Он знал, что ты придешь?

– Да, но я не сказала ему, когда именно, – пытаюсь я скрыть досаду.

И дело вовсе не в том, что Форд – закоренелый раздолбай (а он такой!).

– Вы знаете, куда он пошел?

– Он в вашем доме… – смутившись, запинается миссис Саттер и тут же норовит исправить свою оплошность: – Извини, я хотела сказать – в усадьбе. Я попросила Форда нанести нашим новым соседям приветственный визит.

– Я думала, что он пошел к ним еще несколько часов назад. Разве не так?

– Так, солнышко, – кивает миссис Саттер. – Похоже, он застрял с ребятишками Миллеров. Но раз он знает, что ты собиралась прийти, то не задержится там слишком долго. Я в этом уверена. Может быть, зайдешь и подождешь его?

Мне требуется время, чтобы сформулировать ответ – мой мозг все еще обескуражен тем фактом, что Форд – мой друг Форд! – чуть ли не целый день провел, развлекаясь в обществе моих врагов. Нет. Он, скорее всего, завис еще где-то. Просто матери не сказал.

– Ничего страшного, миссис Саттер. Я увижусь с ним завтра в школе.

– Хорошо, я скажу ему, что ты заходила.

Убедившись, что дверь дома Саттеров закрылась, я пересекаю аллею и подхожу к воротам усадьбы. Эти витые железные ворота с выкованным именем нашего рода всегда казались мне такими гостеприимными, манили войти внутрь… И у меня всегда было ощущение, что мы неотъемлемая принадлежность усадьбы и так будет вечно. Увы, теперь эти ворота, угрожающе нависая надо мной в лунном свете, вызывают в душе гнетущее беспокойство. Соберись! Возьми себя в руки, Тёрн!

Я замираю на месте лишь на секунду. Сверкающий объектив камеры над правым воротным столбом напоминает мне (хоть я и не нуждаюсь в этом напоминании): я не должна здесь находиться. Но для меня, возможно, это последний шанс закрасить свои чертовы художества в павильоне, прежде чем их увидит кто-то из Миллеров. «Возможно» – потому что Миллеры уже могли их обнаружить. Да нет, вряд ли… Иначе мои рисунки уже стали бы питательной почвой для их «Земли призраков». Интуиция подсказывает мне: еще не поздно.

Большую часть усадьбы окружает высокая кирпичная стена. И я обхожу ее до того места, где мои скромные навыки в шимми позволяют мне под пологом деревьев перелезть через стену. К счастью, я знаю, что это место не охватывается камерой. Если только Мэдок Миллер не усилил охрану.

В этой части усадьбы растут в основном красные дубы, но они прикрывают своей сенью мой путь только до моста Бурден. А там мне нужно стремительно перебежать на другую сторону и нырнуть в сад, уповая на то, что никто не выглянет из верхнего окна дома в самый неподходящий момент.

Мне приходится напомнить себе: меня не должны застукать крадущейся по усадьбе, еще вчера бывшей моим родным домом. Но уже приблизившись к мосту, на котором я провела так много часов своей жизни, и увидев в отдалении очертания особняка, я понимаю: что-то изменилось. Все ощущается совершенно иным.

Возможно, это потому, что я сознаю: по дому бродят Миллеры, эти падальщики, любители легкой наживы. А может, дело во мне самой, ведь я за последние сутки превратилась из Авы – последней дочери и наследницы проклятых Тёрнов – в Аву со старой, продуваемой ветрами мельницы.

Я быстро шагаю к мосту, влекомая знакомым рокотом низвергающегося под ним водопада. И даже сознавая, насколько важно не попасться никому на глаза, я на минуту замираю на середине моста. На том самом месте, где накануне вечером мне привиделась фигура, стоявшая так же, как сейчас стою я.

Внезапная дрожь пробирает меня до самых костей. Признаю: жутковато находиться ночью там, где стольким людям якобы являлись призраки. Но я всегда любила это место. Невзирая ни на что. В детстве я думала, что могу увидеть отсюда весь мир. Выходит – могла. По крайней мере, те его части, что имели для меня особое значение. Были мне дороги…

Я опускаю глаза вниз – на стремительный поток, падающий с высоты шестидесяти футов в пенящийся водоем. Я знаю: задержись я здесь еще на минуту, и нечто холодное и призрачное обдаст меня своим дуновением, окружит туманным коконом. Я не раз наблюдала, как, внезапно задрожав, отшатывались от края моста посетители усадьбы Тёрнов.

Сегодня ночью я здесь не задерживаюсь. И туманная дымка отлетает от меня бесформенным шлейфом, когда я дохожу до конца моста и скрываюсь в поджидающих меня тенях сада. Но не успеваю я сделать и несколько шагов, как замечаю фигуру, направляющуюся ко мне по периметру яблоневых насаждений.

Мои губы пересыхают. Это… Нет, такого не может быть! Но мне кажется, что это и в самом деле она… А уже в следующий миг лунный свет падает на коротко стриженные белокурые женские волосы, и я понимаю, что вижу кое-кого похуже призрака.

Люсиль Миллер! Жена Мэдока. А с ней рядом огромный пес – Пилот. Я прижимаюсь к стволу яблони, пытаюсь с ним слиться. В щеки впивается гнилая кора, но я стойко не шевелюсь. Не думаю, что Люсиль меня заметила, а вот Пилот повел ушами в мою сторону.

Тут не на что глазеть, псина! Я закрываю глаза, как будто это поможет внушить Пилоту мою мысленную команду: «Не останавливайся! Двигай лапами дальше!»

Издав поначалу короткий рык, пес разражается лаем. Мои глаза распахиваются, но Пилот не смотрит на меня – он принюхивается к земле. Он учуял меня? Или просто я пахну его новым домом? У меня собака была так давно, что я уже успела позабыть повадки этих животных.

– Тихо, Пилот, тихо! Сегодня мы не станем гоняться за белками, ладно? – вполголоса говорит ему Люсиль.

Пес бросает последний подозрительный взгляд на дерево, за которым я прячусь, и они продолжают свой путь по гравийной дорожке, кольцом окружающей усадьбу. Выждав на всякий случай пару минут, я отлипаю от дерева. Убедившись, что Люсиль с Пилотом ушли, я разворачиваюсь к саду. Делаю еще два шага… всего два шага! И слышу голос.

Проклятие, она вернулась! А, нет! На этот раз это не Люсиль, а Фрейя. Мне ее не видно, но этот противный, несносный тон я узнаю всегда и везде. Такое впечатление, будто Фрейя что-то бормочет. Себе? Или мне? Да вон же она! Впереди! Стоит, прислонившись к небольшой яблоньке с кровавыми плодами. И держит руку у уха. Ну точно – разговаривает по телефону!

Я опять выжидаю: надеюсь, что Фрейя закончит болтать и свалит. Или свалит, а потом закончит болтать. Не важно. Ей всего лишь нужно отойти подальше, чтобы шум водопада помешал ей услышать хруст веток, на которые я рискую наступить, пробираясь по саду. Но Фрейя этого, естественно, не делает. И у меня едва не вырывается громкое проклятие, когда она обходит ствол дерева и останавливается по другую сторону яблони, за которой прячусь я. Фрейя находится так близко, что мой нос улавливает орхидейный аромат ее шампуня. (Должно быть, она вылила себе на голову весь флакон – настолько запах сильный.)

– …Я думала, тебе понравилась та последняя фотка… Да? Могу побиться об заклад, что и другие части моего тела ты тоже найдешь прелестными, – хихикает Фрейя, а меня чуть не тошнит. – Ага… Я сделала ее в школе, предвкушая встречу с тобой… Ну конечно, я была осторожной. Но я устала посылать тебе обнаженку – мы же скоро будем вместе, да? Ты знаешь – я не из тех девчонок, что готовы ждать парня вечность.

Вы подумали, что Фрейя поддразнивала своего собеседника? А вот и нет! Ее стальной, непреклонный тон заверяет меня: кем бы ни был тот, с кем она разговаривает, ему лучше воспринять ее слова серьезно. Мне не хочется слушать их беседу дальше. Что бы ни происходило между Фрейей и ее секс-другом, мне нет нужды об этом знать.

– Конечно, я тебе верю. Просто я хочу, чтобы мы были вместе по-настоящему, понимаешь? И мои родители уезжают из города на работу в среду утром, так что мы могли бы всю вторую половину дня провести вдвоем… Ты серьезно? Ты тоже этого хочешь? О’кей. Я уже сгораю от нетерпения!

Закончив разговор, Фрейя счастливо хмыкает. Это так на нее не похоже. Воображаю, как бы она разозлилась, узнай, что я все подслушала. Экран ее мобильника вспыхивает, отбрасывая тень от дерева на снег передо мной. Если я сдвинусь хотя бы на пару дюймов, я окажусь освещенной, как звезда на Бродвее.

Затаив дыхание, я жду: сейчас Фрейя повернется и заметит меня. Но она не поворачивается. А кладет свой мобильник в карман и, пригнувшись, чтобы не наткнуться на низко свисающие веретенообразные ветки, уходит из сада в направлении дома. Я продолжаю стоять где стою, наблюдая за тем, как свет из окон освещает ей дорожку к особняку, и мысленно поторапливая Фрейю. Мне ведь надо успеть закрасить росписи в павильоне!

Фрейя заходит в парадную дверь, ее длинные волосы красиво струятся по спине. А мои пальцы сжимают ствол дерева, за которым я все еще прячусь.

Это не твой дом!

Увы, теперь он вообще-то ее. Формально. Я с трудом подавляю вскрик боли – один ноготь, упершись в твердую кору, выгибается назад. На глазах проступают слезы, и я несколько раз моргаю. А когда зрение проясняется, я кое-что замечаю в верхнем окне дома. В моей бывшей комнате три фигуры. Одна из них – Доминик Миллер. Похоже, теперь это его комната, догадываюсь я, и от этой догадки у меня холодеет в груди. Рядом с Домиником стоит его отец, Мэдок Миллер. Он явно над чем-то смеется. Я втягиваю ноздрями воздух. Он не имеет права там стоять да еще и смеяться! Но третья фигура, позади Мэдока… Вот что самое интересное. И самое возмутительное. Это Форд!

Какого черта мой лучший друг делает там с людьми, укравшими мою жизнь? Мне хочется ворваться туда и спросить Форда прямо. Да послать всех этих Миллеров куда подальше! Но сделать этого я не могу. Если Миллеры меня засекут, они поднимут жуткий хай – скорее всего, решат, что я удумала побить им окна или учинить еще какую-нибудь пакость. Они и полицию способны вызвать.

«Нет! Мне не стоит уподобляться законченной дуре!» – решаю я в тот момент, когда Мэдок выходит из комнаты. Доминик высовывается из открытого окна и указывает на что-то Форду. Не на что-то. А на кого-то. На меня. Черт! Я натягиваю на голову капюшон (совершенно бессмысленный жест, так как волосы у меня реально темные) и отворачиваюсь от дома. А затем пускаюсь в бегство.

При каждом тяжелом вдохе холодный воздух обжигает мне легкие. Но я не замедляю бег. И оглядываюсь только на мосту. Доминик уже стоит на крыльце, всматриваясь в тенистую границу леса, у которой я была мгновение назад. Он еще не проследил за мной до моста, но ему достаточно лишь взглянуть в мою сторону.

А в следующий миг на крыльцо выскакивает Форд. Он что-то кричит. Что именно – я разобрать не могу. Но Доминик поворачивается к нему, чтобы ответить. Это мой шанс. Времени недостаточно, чтобы вернуться к стене, окружающей усадьбу. Да еще остаться при этом незамеченной. И Доминик, скорее всего, бегает гораздо быстрее меня. А в кармане у него может оказаться электрошокер. С него станется! А мне совсем не хочется, чтобы меня вырубили.

Добежав до конца моста, я стремительно ныряю под него. Гул воды заглушает мое неровное дыхание, а шрамы на ладонях больно жалит холод. Секунд через десять я слышу над головой голоса – наверное, Доминика и Форда, если только к их поисковому отряду не присоединился Мэдок.

Должно быть, ребята кричат мне, но за шумом воды я не разбираю их слов. А потом голоса глохнут – ребята переходят мост и направляются к оградительной стене. Тем самым путем, каким мне нужно выбираться из поместья. Всё как всегда… А, нет! Ребята снова пересекают по мосту реку и возвращаются к дому.

Еще несколько минут я выжидаю в темноте под мостом – как самый настоящий тролль. Кожу обволакивает ледяной пар. Но мне надо убедиться, что Доминик не вернется назад с подкреплением. А потом мне в голову приходит неприятная мысль: он ведь может просмотреть записи с камер видеонаблюдения, установленных в усадьбе. Или хуже того – вызвать полицию и заявить о вторжении.

Не думаю, что с такого расстояния камеры могли зафиксировать мое четкое изображение. Но оставаться здесь до появления копов – плохая идея. Выскользнув из укрытия, я пулей мчусь к стене, ловко перемахиваю через нее и, спрыгнув на землю с другой стороны, устремляюсь к своему новому дому. И только проходя мимо Запруды Медных Колокольчиков, вспоминаю: я так и не закрасила свои чертовы рисунки в павильоне…

Глава пятая

В школу утром я уезжаю уже после того, как дядя Тай отправляется на раннее заседание кафедры. Включая зажигание, я почти представляю, как «Бесси» закатывает глаза. Но в кои-то веки машина игнорирует холод и заводится сразу – причем мурчит как кошка.

Дафну и Карлу в раздевалке я не застаю, что совсем не удивительно. Корин, обычно подвозящая их в школу, считает абсурдным проживать всю жизнь по расписанию (это удел придурков, считает она). И подруги нередко врываются в класс перед самым звонком.

Вот и сейчас мне придется слоняться по раздевалке в ожидании их. Обычно это не является проблемой, ведь мой шкафчик соседствует со шкафчиком Форда. Но сегодня я на парня злюсь. И вполне обоснованно.

Пока я приближаюсь к шкафчику, Форд стоит ко мне спиной. Но его плечи напрягаются в ту же секунду, как только он слышит мои шаги. Обернувшись, парень встречает меня возмутительной улыбкой – во весь рот.

– Что, черт возьми, вчера было? – призываю я друга к ответу. – Ты променял меня на близнецов Миллеров?

Форд моргает. Он парень симпатичный, хотя и не мой типаж. Тот случай, когда зубная паста на вкус приятная, но проглотить ее тебе не хочется. В его внешности – с вьющимися каштановыми волосами, бледной кожей, покрывающейся веснушками от солнца, и крошечной родинкой над губой – есть что-то ангельское. Слишком ангельское. Нос Форда немного сглаживает это впечатление, но явно недостаточно.

– Прости, – понижает голос парень, словно пытается задобрить разъяренного тигра. – Я полностью потерял счет времени… А ты знала, что у Ника Миллера самая потрясающая коллекция…

– У Ника? – перебиваю я. – Ты уже зовешь его Ником?

Форд меняет тактику. Теперь он смотрит на меня злобно:

– Знаю-знаю, я самый хреновый друг в мире. Да только у меня есть кое-что, чтобы доказать тебе обратное.

Мне бы прикусить язык, но я на взводе, и остановиться мне трудно.

– Ты принес мне подарок? Но до моего дня рождения еще две недели.

Увы, Форд уже сознает, что сумел вызвать у меня интерес. Я понимаю это по самодовольному жесту, которым он указывает на мой шкафчик.

– Он там? – Проникшись подозрительностью, я набираю код и с треском открываю дверцу.

Но в шкафчике нет ничего такого, что бы заставило меня подскочить от радости или пустить слюнки. Зато и не воняет ничем. Хоть это хорошо. Сначала я не замечаю ничего необычного, но затем мой взгляд падает на клочок бумаги. Я поднимаю его и вижу… Форда, смотрящего на меня с четырех снимков. Все фотки сделаны в последовательности, как сценки комикса, – этакий рассказ в картинках. На них Форд пялится в камеру, расстегивая рубашку – по одной пуговице в каждом кадре, – вплоть до четвертого снимка, на котором он безуспешно пытается лизнуть свой сосок.

Прикусив щеку, чтобы не засмеяться, я вскидываю на парня глаза.

– Это чтобы вам было на что мастурбировать, миледи, – подмигивает мне Форд.

Выговор кокни в духе Дика Ван Дайка из «Мэри Поппинс» вкупе с абсурдной наглостью Форда – это уже перебор! Я стараюсь сохранить сердитый вид, но тщетно. С губ срывается смешок, и я сдаюсь.

– Эти фотки будут стоить целое состояние, когда я стану знаменитым голливудским актером, – добавляет Форд, когда мой смех затихает.

– Я все равно не прощаю тебя за вчерашнее, – бурчу я, но сама признаю: это ложь.

За время нашей дружбы мы с Фордом играли в такую игру несчетное число раз. Однажды, на мой десятый день рождения, он сказал мне, что слишком болен, чтобы покататься со мной на коньках, а потом я узнала истинную причину отказа: он просто не мог оторваться от своей новой игровой приставки. В другой раз, уже в промежуточной школе, Форд позаимствовал у меня велосипед, и тот каким-то странным образом оказался в речке. А в прошлом месяце Форд попросил меня заехать за ним после кинопробы в городе и позабыл сообщить мне об ее отмене.

– Вы, как всегда, правы, моя королева, – хмыкает парень. – Это непростительно.

– И мне нужен полный отчет обо всех изменениях в интерьере, которые сделали Миллеры.

– Ну разумеется!

– Только тогда я приму твое странное, чтобы не сказать дебильное, предложение мира, – со вздохом выговариваю я.

Каждый раз Форд дурачится. И я, как последняя идиотка, на это ведусь. Но разве вы иначе обращаетесь с друзьями? Разве вы не терпите их идиотские выходки?

Форд многое сносит от меня после смерти моих родителей. Он постоянно побуждает меня что-то делать – ходить на вечеринки или в кино. Пытается уговорить, если я отвечаю «нет». А когда я категорически отказываюсь, он тоже никуда не идет, остается со мной. И мы вдвоем сидим рядышком в моей комнате и молча играем в Rocket League. А еще Форд всегда отвечает на мои звонки, когда мне необходимо выговориться. Даже если я звоню ему в три часа ночи, а утром в школу.

Форд никогда не изменится. Ни в лучшую ни в худшую сторону. Мне просто нужно с этим смириться и принимать его странные подарки-извинения.

Я собираюсь положить фотки в сумку, но Форд выхватывает их у меня и, вынув изо рта жвачку, прилепляет к внутренней стенке моего шкафчика.

– Это отвратительно!

– Как твое лицо, – кивает парень.

Я ударяю его по предплечью. Конечно, не настолько сильно, чтобы причинить боль. И все же я жду: сейчас Форд начнет стонать, тереть плечо, устроит, как обычно, целое представление. Но вместо этого он поднимает руку и проводит большим пальцем по моей щеке. Я отскакиваю:

– Ты что?

– Тушь размазалась, – поясняет парень. – А что ты делала в саду вчера вечером?

Черт!

– Ты догадался, что это была я?

– Конечно. Кто еще будет шариться по саду без фонарика?

– И Доминик знает, что это была я?

– Нет. – Глаза Форда искрятся непомерной гордостью. – Я отвел от тебя все подозрения. Сказал, что ему привиделся призрак одного из прежних обитателей усадьбы. Кстати, пожалуйста.

– Спасибо, – одариваю я Форда искренней благодарной улыбкой.

Мне сейчас меньше всего нужно, чтобы Миллеры обвинили меня в проникновении в их частные владения.

– Ты не ответила на мой вопрос, маленькая змеюшка. Зачем ты туда приходила?

– Пошпионить, – говорю я. – Я дико приревновала тебя к близнецам Миллерам.

Толика правды в моих словах есть, но я приправляю ее достаточной долей сарказма, чтобы Форд закатил глаза. Всю правду я ему открывать не хочу. Форд не знает о рисунках, которыми я расписала стену павильона. Во-первых, мне неловко признаться ему в том, что я, в сущности, выполняла домашнее задание своего психотерапевта, доктора Эренфельд. Во-вторых, это все слишком личное. Я знаю, что в любой момент могу поговорить с Фордом о том, что меня волнует или тревожит, но в то же время… Мне не всегда этого хочется. Я не хочу быть другом, который постоянно уповает на постороннюю помощь. Грузит других своими проблемами – и ничего больше.

– Просто… – пытаюсь я судорожно подыскать правдоподобное и уважительное объяснение своему ночному вторжению в сад.

Это нелегко – Форд прекрасно различает, когда я гоню пургу.

– Прочь с дороги, рабы!

Вскинув глаза, я вижу Карлу, скалящуюся над какими-то замешкавшимися десятиклассниками, пока они с Дафной уверенно маршируют ко мне. Сегодня волосы у Карлы заплетены в дюжину маленьких конусообразных рожек, а тень подруги уверенно движется впереди – суровая и остроконечная, как крылья летучей мыши.

– Похоже, мне пора… – Форд поворачивается к открытому шкафчику, игнорируя мое ну очень недовольное лицо.

Ненавижу его за то, что он избегает моих подруг.

– Ты подготовилась к тесту? – не заморачиваясь приветствием, осведомляется Карла.

– Конечно, – отвечаю я, но мы обе знаем: я практически не занималась.

Просто математика мне неинтересна. Скучный предмет. А вот Карле она нравится настолько, что она даже участвует в математических конкурсах и олимпиадах.

– До выпускного всего несколько месяцев, – напоминает мне подруга.

– Я в курсе.

– И ты ведь хочешь закончить учебу?

– Иди ты на фиг, – огрызаюсь я.

Но Карла права. Наш классный руководитель мистер Хэмиш уже делал огорчительные намеки по поводу летних художественных курсов или оставления меня на второй год. По-видимому, в его представлении на оплакивание погибших родителей довольно года, а утрата отчего дома и семейного бизнеса вообще не учитывается. Так что на снисхождение мне надеяться не стоит, и никакие поблажки в школе мне не светят. Но я просто не могу сосредоточиться на учебе, за исключением уроков рисования.

– Ава, – дергает меня за рукав Форд. – Ты это слышала?

Лишь развернувшись всем корпусом, я замечаю в коридоре кучку второкурсников, облепивших Матео Меделя из съемочной шайки-лейки близнецов Миллеров.

Матео – капитан футбольной команды. Он латиноамериканец, с природным насыщенно-медным оттенком кожи, с улыбкой, готовой в любой момент заиграть на лице, и нулевой координацией вне футбольного поля. (У его грузовика больше вмятин, чем у «Бесси», а она прожила долгую и насыщенную приключениями жизнь.)

Раньше я считала Матео нормальным парнем – для футболиста, по крайней мере. Но как только он связался в прошлом году с близнецами Миллерами, он начал им подражать – буквально во всем – и заделался киноманом. Сейчас он, похоже, втирает что-то уже собственным фанатам, подкрепляя свои слова размашистыми жестами.

Рядом с Матео – как всегда, молча – стоит Каспер, последний участник ансамбля близнецов Миллеров. Думаю, они с Матео – пара, но так ли это в реале или просто коридорные сплетни, точно не знаю. Я никогда не разговаривала с Каспером, знаю его только по их видео как одного из охотников за привидениями, который якобы чувствует эти сущности в любых местах, где ребята устраивают съемки.

Каспер – худощавый, небрежно одетый, очень симпатичный парень с растрепанными русыми волосами и карими глазами (представьте себе обесцвеченного Тимоти Шаламе). И я всегда считала его робким и застенчивым, пока он не начал сниматься в «Земле призраков».

– …Она сначала лежала лицом вниз, просто плавала на мелководье, но, перевернув ее, он сразу понял, что она мертва…

– О чем это они? – шепотом справляюсь я у Форда.

Он отвечает, не отрывая глаз от Матео:

– Сегодня утром, гуляя с собакой, его отец нашел у подножия водопада тело девушки.

– Тело? Кого?

А Матео продолжает распинаться перед своими слушателями поневоле:

– Волосы опутали ей лицо, ему пришлось раздвинуть пряди. И в этот самый момент отец по-настоящему испугался. Потому что у девушки не было глаз! В натуре не было! На него уставились лишь пустые глазницы.

Вспомнив чье-то холодное дыхание, обдавшее мне затылок, я вздрагиваю. Нет, не может быть! Матео наверняка привирает насчет глаз. Он это выдумал! Но по толпе учеников уже пробегает шепоток о Мертвоглазой Сейди.

Мертвоглазой Сейди жители Бурден-Фоллза окрестили призрака, якобы периодически наведывающегося в поместье Тёрнов – особенно на водопад. Это юная девушка, блуждающая по земле в поисках своих утраченных глаз. По слухам, она была убита у водопада и убийца или убийцы выкололи ей глаза в каком-то жутком ритуале, навсегда привязавшем ее дух к усадьбе.

И у меня срабатывает инстинкт защитника, замешанный на праве собственности – пускай уже отторгнутой от Тёрнов, но в душе все еще полагаемой своей. Точно так же я реагирую на любое упоминание о самой усадьбе. Мне хочется защитить Мертвоглазую Сейди. Не дать ее в обиду. Но ведь в действительности она мертва. И не важно, во что верят люди. Не важно, что мама тоже верила в эту легенду.

– Матео прислал мне фотку, сделанную на месте его отцом, – говорит Форд. – Какая-то белая девушка с длинными светлыми волосами. Я ее не знаю. Хочешь глянуть?

– Нет! Фу! Ни за что! А почему это Матео шлет тебе фотки? – набрасываюсь я на Форда.

Насколько мне известно, они с Матео никогда не были друзьями. Форд пожимает плечами – как будто это в порядке вещей.

– Скорее всего, глаза выскочили из глазниц трупа при ударе о воду… если это вообще правда, – вмешивается Карла, как всегда она старается найти логическое объяснение. – Возможно, Матео просто придумал это, чтобы заработать себе очки на Сейди.

– И все же… – бормочет Дафна, и наши взгляды встречаются.

– Легенда о Сейди – всего лишь выдуманная история, – мотаю головой я.

– А может быть, глаза этой девушке выклевала какая-то птица или выцарапал какой-нибудь зверь, – не сдается Карла. – Помните, что случилось с ягнятами мистера Хейса?

Я помню. Это было просто отвратно. Было время ягнения, и у мистера Хейса – ближайшего к нам фермера-овцевода – уже народилось с дюжину новых ягнят. Но однажды утром он пошел проверить отару и обнаружил у всех ягнят выклеванные глаза. Их атаковали вороны. Увиденное настолько потрясло старого фермера, что у него случился сердечный приступ. Он упал и умер прямо посреди своего поля.

– Тогда тоже весь наш городок шептался о Сейди, – многозначительно договаривает Карла.

– Да, – подтверждаю я, хотя одна из моих половинок сомневается в том, что нынешний случай из того же разряда.

Та самая половинка, которая помнит, как мама рассказывала о некоторых Тёрнах из нашего рода, незадолго до своей смерти видевших Сейди, а папа покачивал головой над газетой, которую не читал. Потом мама переводила взгляд с него на меня и говорила: «Мы тоже увидим». Только эти три слова. И я не знаю, кого она подразумевала под «нами» – себя и папу, себя и меня или всех.

– Безглазое тело всплыло возле усадьбы Тёрнов. Разве ты не усматриваешь в этом поразительного совпадения? Я хочу сказать, это ведь рядом с тем местом, где якобы… ну, не живет, а… бродит Сейди, – вставляет Дафна.

– Продолжай, – побуждаю я Карлу, замечая, что ее терпение уже на нуле.

– Глаза – это первое, чего лишается умерший человек. Их либо выклевывают птицы, либо они сгнивают, либо – как в этом случае – их выбивает из черепа при ударе о каменистое дно водного бассейна. Шутка ли – упасть с высоты в шестьдесят футов!

– Жуть, – бормочет Дафна, и она права.

Меня к этому моменту уже мутит.

– Но, – добавляет Карла, – если Мертвоглазая Сейди действительно появляется у водопада, убивает людей и крадет их глаза, то почему она не пришла за тобой? Ты ведь столько лет прожила в усадьбе! И… давай смотреть правде в глаза: бегаешь ты не больно быстро.

– Верно подмечено, Кар. Для призрака-убийцы я бы стала легкой добычей, – стараюсь я сохранить невозмутимость.

И все-таки подскакиваю, когда на меня налетает один из второкурсников, обходящих нашу компанию, чтобы подобраться поближе к Матео – тот все еще отвечает на расспросы в центре толпы.

– А как вы думаете, кто эта девушка? – спрашивает Дафна.

Я собираюсь передать ей слова Форда о том, что девушка ему не знакома, как вдруг встревает Карла:

– Ну конечно, это Клэр Палмер.

Мне требуется секунда, чтобы вспомнить прозвучавшее имя. А затем я вспоминаю ее фотографию в местных новостных репортажах – улыбающаяся девушка с длинными белокурыми волосами и брекетами на зубах.

– Та, что пропала на прошлой неделе в Киннертоне?

Клэр Палмер тогда все репортеры уделили внимание. Целую минуту! А потом выяснилось, что у этой девушки была интрижка с местным сенатором, и о ней мгновенно перестали говорить.

– Она не просто пропала. – Тон Карлы сделался деловито-рассудительным. – Клэр Палмер пошла к реке выгулять собаку, но домой так и не вернулась. Должно быть, упала в реку, и ее унесло вниз по течению. Думаю, там и свидетель был, который видел, как она пыталась вытащить из воды свою собачонку.

– Но это случилось больше недели назад, – говорю я. – Не могло же ее выбросить на берег только сейчас?

Карла пожимает плечами:

– Может, ее так и крутило у подножия водопада все это время, откуда нам знать? Временной разрыв как раз подтверждает мою версию о том, почему она лишилась глаз, если все это правда.

Дафна закашливается, и я, вскинув глаза, вижу, как к толпе, собравшейся вокруг Матео и Каспера, подходят близнецы Миллеры. Фрейя, как всегда, впереди. С решительным видом распихивает ребят, чтобы подступить к Матео, за ней шлейфом колышутся ее длинные пламенно-рыжие волосы.

Меня Фрейя игнорирует – она замечает меня лишь тогда, когда хочет выпендриться, набить себе цену. Взяв Матео за руки и наклонившись, Фрейя шепчет что-то парню на ухо. А у меня в голове мелькает вопрос: уж не с ним ли она вчера вечером щебетала по телефону? Да, я считала Матео геем, но, может, он бисексуал?

Как бы там ни было, не мое это дело. Я снова поворачиваюсь к Форду, когда мой взгляд падает на Доминика Миллера, маячащего за толпой. Бледное серьезное лицо и черные, тщательно причесанные волосы. Воротник пошитого на заказ шерстяного пальто поднят – наверное, потому, что холодно. Но поднят он так, что выгодно демонстрирует и подчеркивает линию подбородка Доминика. Острую как бритва. Проведи я по ней пальцем, думаю, моя рука окрасилась бы кровью. Немало девчонок в школе хотели бы дотронуться до Доминика Миллера. Но только не я! Возможно, близнецы Миллеры и выглядят привлекательно, но правда в том, что милый вид имеют многие ядовитые существа.

Не буду лукавить: когда они переехали в Бурден-Фоллз и я впервые встретилась глазами с Домиником, я почувствовала влечение. Но только легкое-прелегкое! А чуть позже в тот же день я увидела, как они с сестрой разглядывали картину, вывешенную перед художественной студией, и мисс Шеннон сказала им, что эта работа моя.

– Типичная Тёрн, попирающая мою территорию, – пробормотала Фрейя, едва удалилась учительница. – Ты также считаешь, что ее картины лучше моих?

– Вот еще! Скажешь тоже! – ухмыльнулся в ответ Доминик.

И мне захотелось, чтобы он прямо на месте умер тяжелой, мучительной смертью. С тех пор Фрейя при любой возможности пыталась меня подколоть – и, конечно, на глазах у своих восторженных поклонников. А после аварии, унесшей жизни моих родителей, стало еще хуже. Доминик по большей части просто игнорировал меня. Самовлюбленный, много о себе возомнивший придурок! Я решила: раз им захотелось продолжать родовую вражду между нашими семьями, тем лучше для меня. Меня это устраивает.

Миллеры из поколения в поколения причиняли нашей семье неприятности. Папа говорил мне: каждые несколько лет они пытаются завладеть нашим бизнесом или нашей землей, а когда у них ничего не выходит, начинают создавать нам проблемы и всячески пакостить. В семидесятые дед Доминика настойчиво агитировал народ за закрытие нашей винокурни. А несколько лет назад Мэдок Миллер попытался вытурить отца из городского совета по гнусному навету (я в этом уверена!): якобы папа оказался замешан в махинациях с выдачей лицензий. Все это было без меня, потому что Мэдок и Люсиль Миллеры уехали из Бурден-Фоллза еще до моего рождения. Но эти истории я слышала из уст многих людей, а теперь и сама имею «удовольствие» воочию и ежедневно лицезреть их отпрысков. Они проникли в мою жизнь, как вредоносная плесень.

Мои пальцы больно впиваются в шрамы на ладонях. Как давно Доминик и Фрейя узнали о переезде в усадьбу? Несколько дней назад? Или несколько недель? Как долго они смеялись надо мной за спиной? Я буравлю их взглядом, как будто его жар может вызвать близнецов на откровенность.

Похоже, Доминик чувствует на себе мой взгляд – его глаза встречаются с моими. Откинув назад живописно упавшую на лицо прядку, он пронзает меня негодующим взглядом, но уже через долю секунды разворачивается и уходит, явно заскучав от кровавых подробностей, которыми Матео все активнее приправляет рассказ о теле несчастной.

Что означал этот взгляд Доминика? Неужели он опознал меня в усадьбе вчера вечером? Нет. Узнай Доминик, что это была я, он бы точно вызвал полицию. А может, просто ему была противна самореклама Матео? Мне бы точно стало противно. С другой стороны, Доминика не так-то легко вывести из себя, учитывая, что он сам постоянно снимает видео о мертвецах.

Черт! Труп, всплывший у границы теперь уже его поместья… Да он наверняка захочет использовать эту историю в новом эпизоде своей «Земли призраков»! И вряд ли упустит шанс устроить облаву на Мертвоглазую Сейди и показать усадьбу, в которую она так любит наведываться.

Глава шестая

А чуть позже, провалив тест по алгебре, я рисую в художественной студии эскиз для своего выпускного проекта. Как вдруг надо мной нависает чья-то тень. Я поднимаю глаза – Фрейя Миллер!

– Привет, Мортиша, – произносит она.

У Фрейи один из тех скрипучих голосов, что неминуемо раздражают тебя независимо от того, что говорит собеседник.

– Что? – мгновенно настораживаюсь я.

– Просто интересно, что это в конечном итоге будет? Космический корабль? Ракета? Сигара? Или какой-то другой фаллический объект? Пока понять трудно.

– Башня, – уныло отвечаю я.

На самом деле это лишь самая первая панель веб-комикса, который к данному моменту уже должен был быть закончен. Но я все никак не могу справиться с первым образом. Это девушка – точнее, только ее силуэт, – смотрящая с вершины каменной башни на холм с кольцевыми рядами надгробий. Они топорщатся вокруг нее под стать акульим зубам, а из могил – как разлагающиеся цветы из плоти – торчат скрюченные руки.

Я уже запостила цифровую версию этого рисунка в свое онлайн-портфолио под заголовком «Почти мертвые». И, как полагают дядя Тай и мисс Шеннон, возглавляющая отдел искусств, работаю сейчас над остальными панелями, которые должны войти в мой выпускной арт-проект. Но история упрямо отказывается складываться. Какие бы рисунки я ни набрасывала, они совершено не лепятся с этим, первым.

Иначе говоря, я облажалась. Но это не те слова, которые я готова сказать Фрейе. Вместо них я цежу:

– Отвали!

Фрейя наигранно приходит в ужас и при этом оглядывается, проверяя, не услышал ли мой грубый выпад кто-нибудь из ее обожателей. Но нас никто не слушает. Все ее дружки столпились в дальнем конце класса и, по всей видимости, все еще обсуждают новость о девушке, всплывшей из воды у поместья. «Может, это и вправду Клэр Палмер?» – раздумываю я. И если она действительно лишилась глаз…

Дядя Тай сидит впереди – за своим столом, вперив взгляд в экран ноутбука. Якобы проверяет домашние задания, а на самом деле результаты скачек. Внезапно – прежде чем я успеваю ей помешать – Фрейя хватает мой альбом. И, удерживая его от меня на расстоянии вытянутой руки, заглядывает внутрь.

– Я лишь спросила, над чем ты работаешь… Это довольно… сыро, не находишь?

– Не вредничай, Фрейя, – вздыхаю я. – Верни альбом.

Но она продолжает держать его вне моей досягаемости. И ведет себя так, словно пропустила мимо ушей мою просьбу.

– Знаешь, а я слышала, что сейчас решается вопрос, кого из студентов рекомендовать на летние художественные курсы.

Я невольно подаюсь вперед. На ежегодные летние художественные курсы мадам Биссе в Индианаполисе принимают с полной стипендией только по одному учащемуся от каждой средней школы штата. И среди выпускников всегда ожесточенная конкуренция за отбор на это место. Но тот факт, что сама мадам Биссе специализируется на создании графических романов (чем и я хочу заниматься), позволяет мне… ну, скажем так, надеяться на фору в несколько очков. Эти курсы были для меня весь год единственной отрадой, и я так близка к заветной цели!

Кого именно рекомендовать на эти курсы от школы Бурден-Фоллза, решает мисс Шеннон. Мы с Фрейей возглавляем список претендентов, хотя я уверена: единственная причина, по которой Фрейя предложила свою кандидатуру на рассмотрение, – это желание подложить мне очередную свинью. Прокатить меня. Никогда не поверю, чтобы она отказалась от работы моделью или съемок, намеченных ею на лето.

– Где ты это слышала? – спрашиваю я.

Потому что дядя Тай ни словом не обмолвился мне об этом. Хотя ему можно принимать участие в отборе кандидата. Выбирать между мной, его единственной и неповторимой племянницей, и Фрейей Миллер, этой зловредной дочерью человека, убившего его брата и невестку?.. Да, это, конечно, очень и очень трудно…

– Птичка на хвосте принесла, – по-кошачьи прищурив глаза, улыбается Фрейя и, бросив на пол мой альбом, с деланой манерностью возвращается к своей парте в конце класса.

Я наклоняюсь, чтобы подобрать альбом, и ахаю: паршивка по нему прошлась! И теперь мой эскиз замаран грязным отпечатком ее подошвы.

– Зараза, – бормочу я.

– Ава! – кидает на меня суровый взгляд дядя Тай.

Должно быть, я отвлекла его от игры в «Майнкрафт» или во что-нибудь подобное.

– Извините, мистер Тёрн.

Все еще глядя на испорченный эскиз, я возвращаюсь на свое место, опускаюсь на стул и… чувствую, как джинсы подо мной становятся мокрыми.

– Что за черт? – подскакиваю я.

В глаза бросается красное пятно, надеюсь – только на сиденье стула. Увы, зад моих серых джинсов тоже заляпан. Я резко разворачиваюсь и тут же пересекаюсь взглядом с Фрейей. Она стоит с Матео и Каспером в другом конце класса и с явным удовольствием наблюдает за мной. Похоже, кто-то из парней залил мой стул краской, пока она отвлекала меня болтовней о летних курсах.

– Какая же ты сука, Фрейя, – шиплю я ей.

В оживленном до этого классе устанавливается мертвая тишина, но мне плевать. А потом по студии проносится дружное «у-у-у-у», и я сразу же осознаю: ребята не на моей стороне.

– Ну достали уже! – закатываю я глаза.

Дядя Тай вскакивает:

– Что такое, Ава?

В ответ я поднимаю руку, которую – уже сама – измазала красной краской, пока безуспешно пыталась стереть ее со своей задницы. Еще секунда – и я снова оказываюсь в покореженном салоне автомобиля, моя жизнь разрушена, из ран на руках сочится алая кровь. Кап-кап-кап…

– Ой… гм… может, тебе сходить в медпункт? – вырывает меня из прошлого вопрос дяди Тая.

– В медпункт?

– Или у тебя… ну, это… критические дни?

По классу прокатывается хихиканье.

– Это краска! – рявкаю я. – Так что мне нафиг не сдался медпункт!

Ноздри дяди Тая раздуваются.

– Умерь пыл и сбавь тон, Ава!

– Но это сделала она! – возражаю я, указывая на Фрейю, которая не смогла бы выглядеть невиннее, даже если бы у нее выросли крылышки, а вокруг головы воссиял нимб. И теперь я уже полностью сознаю, что на меня пялится весь класс.

– На самом деле…

Обернувшись, я вижу Яру, которая на уроках рисования иногда садится за одну парту со мной. В руках она держит сплющенный тюбик акриловой краски:

– Похоже, это я надавила на него, ну и… – она кивает подбородком на мой стул, – попала туда. Извини.

– Ты?

Яра примирительно пожимает плечами.

– Но…

Я была уверена, что это подстроила Фрейя! Дядя Тай переводит взгляд с меня на Яру, потом обратно на меня и мотает головой:

– Ава, иди приведи себя в порядок.

– Мистер Тёрн, а вы не считаете нужным заставить ее извиниться передо мной?

Мне хватает одного этого предложения, высказанного противным голосом Фрейи, чтобы меня снова захлестнул гнев.

– Ава… – вздыхает дядя Тай.

Я моргаю. Неужели он это серьезно? Извиниться перед Фрейей Миллер?! Безусловно, дядя Тай не может говорить открыто – под стать мне – о таких вещах в школе (он ведь прежде всего учитель). Но он ненавидит Миллеров не меньше меня! Неужели он действительно ждет от меня извинений перед этой избалованной соплячкой? Даже если Фрейя не подначивала Яру облить мой стул краской, она испортила мой эскиз!

– Вот тебе мое извинение, – взвываю я, подняв средний палец.

– Довольно!

Резкий окрик дяди Тая заставляет меня побледнеть. Он никогда не кричал на меня раньше. Тем более на людях.

– Ступай и приведи себя в порядок, а потом отправляйся прямиком в кабинет директора.

– Но…

– Немедленно!

По студии проносится новая волна «у-у-у».

– Тишина в классе! – пресекает ее дядя Тай. – Или вам тоже не терпится пообщаться с директором? Сомневаюсь… И… Матео Медель! Ты же в другом классе. Выйди из класса, или ты присоединишься к Аве в кабинете директора.

К несчастью, Матео присоединяется ко мне в коридоре. Мои попытки прикрыть красное пятно на джинсах рюкзаком успехом не увенчиваются.

– Теперь я понимаю, почему вас иногда называют не только проклятыми, но и кровавыми Тёрнами, – хмыкает Матео.

Ну не нахал? Я отступаю на шаг в сторону, рука сама собой взлетает ввысь, но… Матео уже убегает от меня по коридору. И мне приходится сжать кулаки, чтобы не кинуться за парнем вдогонку и не врезать ему по загривку. Хотя… на самом деле руки чешутся ударить вовсе не Матео. А Фрейю. И это желание не покидает меня всю дорогу до директорского кабинета, на всех оставшихся уроках и до конца наказания после них.

Глава седьмая

Дафна: «Тело официально идентифицировано как Клэр Палмер. Как грустно – они нашли собаку, ждавшую ее на берегу реки в Киннертоне. Похоже, утонула она случайно».

У меня вырывается вздох облегчения. После того как Матео в красках рассказывал об этом в школе, а потом все шептались о Сейди, крошечная частичка меня… не то чтобы поверила, но засомневалась. Глупо.

Теперь я знаю имя утонувшей девушки. И то, что она погибла в нескольких милях отсюда, выгуливая свою бедную маленькую собачку. Все это абсолютно реально. И никак не связано с призраками. Как хорошо, что подруга взяла себе за правило: всегда получать инфу из первых рук – от своего отца.

Возвратившись после школы домой, я застаю там одну Кэролин. Она сидит за кухонным столом с аккуратной стопкой бумажек перед собой и что-то подсчитывает на калькуляторе. Светлые волосы Кэролин, как и всегда, идеально причесаны, и даже в простых джинсах и свитере она выглядит идеально опрятно. Но вид у Кэролин уставший.

– Привет, – говорю я, бросая куртку на спинку кухонного стула. – Чем занимаешься?

– Свожу дебет с кредитом.

После гибели моих родителей Кэролин делает это каждую неделю, изо всех сил стараясь изыскать способ, как не дать нам умереть с голоду. Кэролин работает в аптеке, зарплата у нее небольшая. И даже с учительским окладом дяди Тая им едва удается гасить все счета. Я отдаю им половину своего заработка в минимаркете, но этих денег едва ли хватает даже на то, чтобы покрыть мои траты на кофе.

Еще год назад я и думать не думала о деньгах. Они всегда находились, если мне что-нибудь было нужно. Никаких забот! Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, как эгоистично себя вела. Но боже мой! До чего же бывает противно оттого, что все решают деньги, а у тебя их нет. Это гложет тебя изнутри, не дает покоя настолько, что ни о чем другом ты думать не можешь.

Кэролин улыбается. Сегодня вечером она выглядит намного старше своих двадцати трех.

– Я просто удостоверяюсь, что мы на верном пути.

Пытаясь не скривить лицо в гримасе, я достаю из холодильника холодный кофе. И вдруг вижу, что он без кофеина. Кэролин давно грозилась отучить меня от пристрастия к кофеину. Похоже, она не шутила.

– Ты слышала о девушке, всплывшей утром в реке? – спрашиваю я, прежде чем сделать осторожный глоток.

– Да, это ужасно, – бормочет Кэролин.

Похоже, мыслями она все еще в своих счетах. Нет, ошиблась! Кэролин вскидывает на меня глаза:

– Прости, Ава. Ты ее знала?

Я мотаю головой:

– Об этой девушке говорили в местных новостях. Это Клэр Палмер. Она на прошлой неделе упала в реку, и ее унесло течением. Ее тело обнаружил отец Матео Меделя. Вот только с ее глазами все очень странно…

– А что с ее глазами?

– Я слышала, что труп был без глаз.

Кэролин хмурит брови:

– Это действительно странно. Жуть какая-то!..

– А тебе это не напоминает… – Я не договариваю.

Надеюсь, Кэролин поймет, что я имею в виду, и не заставит высказывать глупости.

– Ты… об отце? – спрашивает она.

Я совсем не это подразумевала, и неожиданное напоминание о том, что случилось с папой, действует на меня как удар под дых. Поставив кофе, я хватаюсь за стойку, чтобы не упасть. Проклятие! А я думала, что это стало получаться у меня лучше – держать себя в руках. Или делать вид, будто сохраняешь спокойствие.

– Я… нет… Я имела в виду другое… Тебя это не наводит на мысль о Мертвоглазой Сейди? – с трудом выдавливаю я из себя слова.

С трудом вдыхаю воздух в легкие. С трудом разжимаю пальцы.

– Сейди? – в удивлении моргает Кэролин. – А-а… ну да… Я тоже о ней подумала. И момент странный, правда? Едва мы выселились из усадьбы, как кто-то умирает. Да еще так, что его гибель можно истолковать как работу местного призрака. Словно Сейди рассердилась, что в усадьбе Тёрнов никаких Тёрнов не осталось, – добавляет Кэролин с кислой улыбкой.

– Но с чего бы Сейди из-за этого злиться? Она же не одна из нас?

Мне не доводилось слышать, будто Сейди была родом из Тёрнов. Хотя, признаюсь честно, я интересовалась этим в детстве. На стене дедова кабинета висело в рамочке наше фамильное древо, и я не раз разглядывала его, ища глазами Сейди. Но ее там не было. Более-менее подходящей на ее роль представлялась мне Сара Тёрн, распрощавшаяся с земной жизнью в 1882 году. А дедушка – в иных случаях ходячая энциклопедия – всякий раз, когда речь заходила об усадьбе Тёрнов и ее истории, в ответ на мой вопрос о нашем гипотетическом родстве с Сейди поджимал губы, бросал на меня выразительный взгляд и говорил: «Пойди поиграй». Даже в шесть лет я сознавала – так мне дедушка давал понять: «Не играй мне на нервах!»

– Не знаю… честно, – бормочет Кэролин, но на ее лице появляется то задумчивое выражение, которое говорит мне: она рассматривает такую возможность.

Почувствовав вину, я опускаю глаза на лежащие перед ней квитанции:

– Я отвлекла тебя от сведения дебета с кредитом. Пойду делать уроки.

– Подожди… Чуть было не забыла. Еще до твоего прихода мне позвонил Тай и рассказал о сегодняшнем инциденте в школе. Ты как – в порядке?

Я замираю в дверном проеме, ведущем в гараж:

– Ты о том, что случилось на уроке рисования? А что тебе сказал Тай?

– Он сказал, что другая ученица случайно пролила на тебя краску, ты заругалась на нее, и ему пришлось отправить тебя к директору. – При виде возмущения на моем лице Кэролин кривит свое в гримасе. – Все было не так?

Мой рот открывается, я уже готова вывалить всю правду, но пока слова формируются в голове, я сознаю: моя версия будет звучать не менее пафосно, чем версия дяди Тая. Я позволила Фрейе задеть меня за живое, а потом унизила себя перед всем классом. Вдобавок мне пришлось целый день ходить в позаимствованном свитере, завязанном на талии, чтобы никто не увидел несмываемого красного пятна на моей заднице.

– Дядя Тай мог бы принять мою сторону, – бурчу я; Кэролин вопросительно приподнимает брови, но ничего не говорит. – Ладно, не мог… И все-таки ему не стоило отчитывать меня перед всем классом.

Кэролин кивает:

– Да, думаю, он мог бы разрулить ситуацию по-другому. Но, похоже, вам обоим нужно быть посдержанней и поснисходительней друг к другу. Вам обоим сейчас нелегко. Ведь до годовщины два дня.

Мои пальцы стискивают пластиковый стаканчик так сильно, что я спешу его поставить. Не хватало еще, чтобы и кофе выплеснулся. Хватит мне сегодня пятен на одежде!

– А ты сознаешь, что прошел уже год? – тихо спрашиваю я Кэролин. – Я понимаю, ты воспринимаешь все по-другому. Ты же только переехала в наш дом, когда они погибли. И у тебя не было времени, чтобы как следует узнать маму и папу. Но разве тебе не кажется, что все это случилось вчера?

Протянув руку, Кэролин сжимает мою кисть, на долю секунды напомнив мне маму. Но потом до меня доходит: она просто хочет удержать меня от непроизвольного раздирания шрамов на ладонях.

– А тебе кажется, что все случилось вчера? – еще тише повторяет мой вопрос Кэролин.

И глаза мне обжигают горячие, горькие слезы. С трудом выдохнув через нос, я признаюсь:

– У меня такое чувство, будто кто-то украл мою жизнь и я больше не знаю, кто я.

– Ну конечно же, знаешь, – отстраняется Кэролин и с улыбкой скрещивает на груди руки. – Ты из рода проклятых Тёрнов, разве не так?

* * *

Помню, как я впервые услышала, как наше семейство назвали проклятыми Тёрнами. Это произошло на похоронах дедушки, когда мне было восемь лет. Папа употребил это выражение в панегирике как всем известный факт – почти в шутку. Сидя на скамье в самом первом ряду, я наблюдала, как отец говорил о дедушке в той сюрреалистичной манере, в какой обычно поминают усопших пришедшие на похороны. Он отзывался о нем как о кристально чистом человеке, всегда по-доброму относившемся к людям, помогавшем малообеспеченным общинам, никогда и никому не отравлявшем жизнь… Все реальные подробности папа опускал, представляя дедушку чуть ли не святее Христа. А напоследок добавил: «Как вам всем известно, он был до мозга костей проклятым Тёрном и уже давно бы запустил в меня своими часами за то, что я так долго болтаю».

– Что значит «проклятый Тёрн»? – шепотом поинтересовалась я тогда у мамы.

Она сжала мою руку в свойственной ей успокаивающей, призывающей к молчанию манере, но все же ответила.

– Это значит, что ты уверен в себе, знаешь, чего хочешь, и никому не позволяешь вставать у себя на пути, – сказала мама, а потом добавила, скосив на меня глаза с эффектными стрелками: – И тебе, Ава, следует это помнить.

Быть уверенным в себе, знать, чего хочешь, и никому не позволять вставать у себя на пути… Именно таким был дедушка. И папа. И мама.

Папа снова сел на скамью, а его место за кафедрой занял дядя Тай. Тогда я впервые увидела дядю Тая в костюме. Тот костюм показался мне чудным и слишком большим на его семнадцатилетней фигуре, хоть и был пошит на заказ.

И еще до того как дядя Тай заговорил, я поняла, что он сделает что-то не так. Почему у меня возникло это ощущение, я не знаю. Может, из-за того, как он ослабил узел галстука, душивший его. Или из-за едва заметного изгиба в уголках рта.

– Дед называл меня мечтателем. Сыном, который хотел стать художником. Который не собирался пойти по стопам своего старшего брата и заделаться успешным бизнесменом. И который не слишком походил на проклятого Тёрна. Но он всегда повторял это с улыбкой и никогда не отговаривал меня заниматься искусством. Он не оплатил мне учебу в художественном колледже, но и не запретил там учиться. Так что быть младшим – запасным – сыном не так уж плохо. В тебя не вкладываются, зато и не ждут от тебя многого.

Дядя Тай сделал паузу, словно ожидая, что люди рассмеются, но ответом ему стало лишь неловкое молчание.

– Мой дед и сам был большим мечтателем, разве не так? Я уверен, что многие из присутствующих здесь наслушались от него за последние месяцы разных историй. О том, как сад питается кровью Тёрнов. Или о том, что он видел Мертвоглазую Сейди незадолго до того, как…

– Тай! – перебил папа дядю, его зычный голос без труда преодолел короткий путь до кафедры. – Давай закругляйся.

Дядя Тай натужно улыбнулся папе:

– Конечно, мой старший брат. Как скажешь… – Он снова повернулся лицом к аудитории. – Я любил отца. Очень сильно любил. И теперь с нетерпением жду возможности с ним помириться.

– Тай! – рявкнул папа, но дядя уже отошел от кафедры.

Он не сел рядом с нами опять на скамье. А, сорвав с шеи галстук и швырнув его на блюдо для пожертвований у церковной двери, вышел на улицу.

Когда служба закончилась и я с родителями вернулась в дом, все еще звеневший тишиной, установившейся в его стенах после ухода дедушки, я спросила у них, что имел в виду дядя Тай.

– Почему он сказал, будто дедушка видел Мертвоглазую Сейди?

К тому времени я уже была наслышана о Сейди. Но тогда я впервые услышала о том, что ее видел хорошо знакомый мне человек.

Мамин голос остался тихим и спокойным, но я заметила, как побелели на бокале с вином кончики ее пальцев.

– В роду Тёрнов бытует поверье: каждый из нас перед смертью увидит Мертвоглазую Сейди.

Папа тогда ничего не сказал. Он упорно смотрел в окно гостиной на сад – будто не слушал нас вовсе, но на мгновение взглянул на меня, когда я задала маме новый вопрос.

– То есть эта Сейди нас убивает? – Мой голос повысился, а мама подошла, присела рядом и прижала меня к себе с нежной улыбкой.

– Ничего подобного, – легко, почти весело произнесла она. – Ее появление – всего лишь предостережение: впереди опасность. А сама Сейди довольно безвредна. Это просто девушка, с которой случилось плохое. Но это ведь не делает ее плохой?

И только после этих маминых слов папа отвернулся от окна, и его губы изогнула скупая тёрновская улыбка.

– Твой дядя так сказал лишь потому, что рассердился на дедушку за то, что он оставил этот мир прежде, чем они смогли помириться.

– Но ведь не дедушка выбрал, когда ему умереть? – уперлась я.

– Нет, – еле слышно откликнулся папа. – Не он…

Глава восьмая

Я лежу в кровати, прислушиваясь к ветру, со свистом прорывающемуся в зазоры вокруг круглого окна моей комнаты. Если на чердаке надо мной и прячется сипуха, то сейчас она затаилась и не подает звуков. Но стоит ветру поменять направление – и сверху доносится громкая дробь ударов в нестройном, действующем на нервы ритме.

– И что ты имеешь против сна? – бормочу я, ни к кому конкретно не обращаясь.

Выскользнув из постели и памятуя о совиной лепешке, в которую вляпалась прошлой ночью, я предусмотрительно надеваю на ноги сапоги. Череп хорька, найденный мною в мансарде, уже отчищен, отмыт и отполирован. И теперь по-хорячьи ухмыляется мне с подоконника. Кэролин сказала, что он добавил индивидуальности моей комнате. Я склонна с этим согласиться. Хотя при взгляде на него сожалею, что у меня нет другого питомца. Живого, с мехом.

Хозяйственная зона мельницы погружена в темноту и пахнет плесенью. Обойдя кучи коробок, я добираюсь до приставной лестницы, ведущей на чердак, и… спотыкаюсь об одну из гирь, которыми дядя Тай ни разу не пользовался. «Уж не обитает ли на этой мельнице еще какой-нибудь призрак, которому я чем-то не понравилась?» – закрадывается мне в голову подозрение. Или просто я такая неуклюжая?

Подсвечивая фонариком на телефоне, я стараюсь не вляпаться в совиные нечистоты. Маленькое круглое окно – близнец окошка в моей спальне внизу – остается открытым. Оно болтается на петлях туда-сюда, то и дело ударяясь о раму. Как бы стекла не побились! Я поспешно подхожу к окну. Мельница и без постоянно открытого окна довольно хорошо продувается.

Едва я протягиваю руку, чтобы схватиться за шпингалет, как на нее обрушивается град. Борясь с ветром, я пытаюсь задвинуть шпингалет. Как только мне это удается, стекла – чудом невредимые! – освещаются вспышкой молнии. И в этом бликовом свете я вижу глаза-обереги, вырезанные в каменной кладке вокруг окна. Их семь – по всей окружности окна.

У меня внутри все холодеет. Столько глаз в одном месте я еще не видела! Умом я понимаю: это все старые предрассудки. Раньше люди верили, что подобные обереги защищают от зла, порчи, зависти и всякой прочей негативной энергии, и многие вырезали их над входной дверью в свой дом. И в городке, где большинству построек уже не один век, не стоит удивляться таким находкам. Но увидеть такое количество глаз… Бр-р! Это стремно. Особенно после того, как нашли ту утопленницу без глаз…

Я возвращаюсь в свою комнату. Но тревога, обуявшая меня на чердаке, понуждает сразу кинуться к окну. Склонившись над столом, я осматриваю каменную кладку в поисках таких же глаз-оберегов. Поначалу я их не замечаю. Но они есть – под толстым слоем фасадной краски проступают семь резных глаз! Я провожу пальцем по одному из них. И тут же подскакиваю: небо снова озаряет молния. Блики света искажают зрение, и на миг мне чудится, будто я вижу чью-то фигуру, стоящую на мосту вдали: темное пятнышко на чернильной черте, выгибающейся дугой над вершиной водопада. Но уже в следующую секунду мое зрение проясняется, и темная фигура исчезает. Остается только мост Бурден – на том же месте, где он был всегда.

Вызов поутру в кабинет мистера Хэмиша никогда не сулил ничего хорошего, но в душе я все-таки надеюсь на радостные новости о летних курсах. Увы, моим надеждам не судьба сбыться…

Мистеру Хэмишу за тридцать, и он относится к тому типу классных руководителей, которые носят плотно облегающие брюки цвета хаки. А в углу его кабинета стоят кресла-мешки, которыми никто, кроме него, не пользуется. А еще он выбривает пробор по центру своих усов и, слушая тебя, прижимает к нему палец.

Услышав мой стук в дверь, он улыбается и широко разводит руки, как будто собирается меня обнять. А когда я замираю на пороге, указывает жестом на кресло-мешок. Я вхожу в кабинет и присаживаюсь в обычное кресло, рядом с его письменным столом. Мистер Хэмиш в разочаровании хмурится и опускается в свое кресло по другую сторону стола.

– Как дела, Ава? – спрашивает он и, не дожидаясь ответа, продолжает: – До меня дошли слухи, что вчера с тобой приключилась небольшая неприятность и тебя оставили после уроков. Я думал, что все это в прошлом.

Это не вопрос, но мистер Хэмиш наклоняет голову набок, словно спрашивает.

– Это недоразумение, мы просто недопоняли друг друга, – говорю я, стараясь не скрипеть зубами из-за того, что придерживаюсь той линии поведения, которую посоветовал мне дядя Тай; впрочем, «посоветовал» – не совсем подходящее слово, так как это был не совет, а скорее приказ. – Такое больше не повторится.

– Гм-м… Гм-м… – С энтузиазмом закивав, мистер Хэмиш прикладывает к пробору в усах указательный палец, но уже через секунду одергивает его. – Я тут подумал… может, на тебя так подействовало известие о всплывшей утопленнице?.. Оно могло вызвать у тебя болезненные воспоминания…

Теперь хмурюсь я:

– Если вы имеете в виду моих родителей, мистер Хэмиш, то вы ошибаетесь. Они не утонули. Они погибли в автокатастрофе.

Мистеру Хэмишу это отлично известно. О том, что случилось с моими родителями, знают все преподаватели и учащиеся школы. В основных деталях, по крайней мере.

– Конечно, конечно. Я рад услышать, что вчерашняя трагедия не разбередила твои раны. Хотя некоторые учителя после инцидента признались мне: они обеспокоены твоими оценками. На самом деле очень обеспокоены. У тебя двойка за контрольную по алгебре, проблемы с химией. Ты наверняка завалишь экзамены… И похоже, ты не успеваешь с арт-проектом к выпускному экзамену.

– Я… – замолкаю я с открытым ртом, пытаясь переварить все услышанное, потому что его слишком много. – Наверняка завалю экзамены?

– Да, – радостно подтверждает мистер Хэмиш. – Но для тебя ведь это не шок, не так ли? Послушайся моего совета: найми себе репетитора еще до зимних каникул.

Это и вправду не шок. Это удар под дых. Мне и в голову не приходило, что, раз моя успеваемость ухудшилась, значит, я наверняка завалю экзамены. И теперь эта мысль, как сирена, воет в моей голове.

Предложение мистера Хэмиша в действительности сводится к тому, чтобы в репетиторы я наняла его. Но если по чесноку – даже будь у нас деньги на репетитора, я бы никогда не выбрала на эту роль мистера Хэмиша. В нем есть что-то совсем не учительское. Да и разве этично классному руководителю навязывать свои услуги ученикам?

Так или иначе, но угроза проваленных экзаменов, прозвучавшая сейчас, когда до окончания школы остается в буквальном смысле несколько месяцев, меняет дело. Мне не удалось скопить много бабок с заработка в минимаркете, да еще и «Бесси» нужен бензин, но моих сбережений хватит, чтобы оплатить несколько занятий с репетитором.

– Я нагоню, – заверяю я мистера Хэмиша.

Он бросает на меня такой сожалеющий взгляд, как будто я только что пообещала ему научиться летать.

– Я понимаю, Ава, этот год был для тебя крайне тяжелым, но это твой выпускной год. И времени, чтобы наверстать упущенное, мало. А ты, образно выражаясь, слишком сильно отклонилась от курса.

Отклонилась от курса… А разве можно не отклониться, если на твоих глазах погибают родители?

– Я что-нибудь придумаю, обещаю вам, – говорю я.

А сама уже гадаю: каких унижений перед Карлой мне будет стоить ее согласие меня поднатаскать? Ко всему прочему, Карла не отличается большим терпением, когда ей приходится объяснять ерунду. А ей придется объяснять мне именно ерунду (в ее разумении). Как бы она не прикончила меня еще до экзаменов. И ночных кошмаров после выпускных мне, похоже, не избежать. Может, попросить Дафну уговорить Карлу?

Мистер Хэмиш пожимает плечами:

– У тебя есть выбор, Ава. Ты ведь можешь остаться на второй год. Или пересдать экзамены летом, после дополнительных занятий.

– Но ведь летом художественные курсы…

– Ах да! Но я бы на твоем месте не возлагал на них больших надежд.

Мной вдруг овладевает страшная опустошенность, пальцы на подлокотниках кресла все больше белеют, по мере того как мистер Хэмиш продолжает своим нудным тоном затягивать меня в вакуумную воронку.

– Мы постоянно созваниваемся с мисс Шеннон и обсуждаем кандидатов на эти курсы. От одной школы может быть выдвинут только один учащийся, так что решение предстоит сделать важное. – Мистер Хэмиш произносит эти слова так, словно ответственность за принятие этого важного решения лежит исключительно на нем одном. – И только потому, что мы видим и талант, и потенциал в твоих прошлых работах, мы все еще рассматриваем твою кандидатуру на это место. Однако скажу тебе прямо: если твоя успеваемость останется на том же уровне, что и сейчас, о курсах даже не мечтай. В любом случае тебе следует подумать о будущем. Программа ведь рассчитана всего на полгода. А что потом?

Я игнорирую вопрос, потому что понятия не имею, как на него отвечать.

– Но если я повышу свои оценки, шанс у меня останется?

Откинувшись на спинку кресла, мистер Хэмиш пытается сплести пальцы перед собой на столе, но его руки слишком коротки, и в итоге он переплетает их на своем животе.

– Конечно, это послужит тебе стартом. И ты девочка умная. Творческая. Полагаю, что, как только ты осознаешь, что хочешь окончить школу вместе со своими одноклассниками, а не годом позже, ты поймешь, что делать.

– А тебе не кажется это завуалированным… домогательством? – спрашивает меня за обедом Дафна, после того как я пересказываю ей беседу с классным.

Мы ждем Карлу, и я надеялась, что Дафна выступит посредницей в моих переговорах с подругой-отличницей и уломает ее подтянуть мою математику. Дафна – единственная, кто способен достучаться до более доброй, но глубоко сокрытой натуры Карлы. Но этот ее вопрос сбивает меня с толку.

– В чем ты видишь завуалированное домогательство?

– Как сильно ты хочешь попасть на эти курсы, Ава? – подмигивает мне Дафна. – На что ты готова пойти ради них? Такая умная девушка, как ты, должна сообразить, как решить этот вопрос творчески. – Подруга понижает голос так, что он становится отталкивающе противным.

– Он ничего такого не сказал.

– Ты уверена? А я именно так поняла его слова. И между прочим, ты часто тормозишь и не замечаешь, что на тебя кто-то запал.

– Я торможу и не замечаю? Разве?

– Чего Ава не замечает? – опускается на стул рядом со мной Карла, и мои ноздри раздражает неприятный душок от ее макарон с сыром.

– А разве она замечает, когда на нее кто-нибудь западает? – отвечает вопросом на вопрос Дафна.

И Карла, даже не поколебавшись, кивает:

– Никогда. Помнишь, как влюбленная Яра Алмаси пыталась получить от нее номер телефона на предпраздничной вечеринке в декабре?

– Подождите, что? – встреваю я, несмотря на то что подруги, похоже, рады развить эту тему без моего участия. – Измазавшая мне зад краской Яра была в меня влюблена?

Дафна и Карла хором хмыкают.

– Как же я этого не замечала?

– Конечно, не замечала. У тебя ужасная интуиция, а ты слишком сильно на нее полагаешься. Так кто нынче запал на нашу Аву? – любопытствует Карла.

– Мистер Хэмиш, – с кислой миной на лице отвечает Дафна.

– Реально? – косится на меня Карла. – Даже ты способна заарканить кого-нибудь получше мистера Хэмиша.

– Ненавижу тебя! – заявляю я Карле, не кривя душой: именно это чувство я испытываю к ней в данный момент.

Взгляд Карлы устремляется в дальний угол школьного буфета – там вместе со своими друзьями смеется над чем-то Фрейя Миллер. На секунду меня охватывает абсолютная уверенность: они смеются надо мной. Но я, наверное, уже стала параноиком. Из всей их компании только Доминик поглядывает в нашу сторону, и вид у него, как всегда, хмурый. У меня такое чувство, будто он под этой маской угрюмости прячет свое настоящее лицо, свои истинные мысли и чувства.

А затем Матео делает вид, будто собирается выдавить большими пальцами глаза Каспера.

– Сейди идет за тобой! – восклицает он достаточно громко, чтобы все оторвали глаза от тарелок и посмотрели на него, прежде чем продолжить поглощение пищи.

Судя по всему, команда близнецов Миллеров действительно планирует снять в поместье специальный эпизод о Мертвоглазой Сейди. И зачем я только разрисовала павильон этими чертовыми рисунками? Почему не потрудилась их закрасить до нашего выезда из усадьбы?

Ладно, сейчас уже не важно зачем и почему. Только мне уже не до шуток: надо замалевать рисунки сегодня же вечером. Я не смогу помешать Миллерам превратить мой старый дом в сцену для фильма ужасов, но использовать в нем мои росписи я не дам!

– По дороге в буфет я видела, как Фрейя выходила из кабинета Хэмиша, – говорит Карла. – Она выглядела расстроенной, реально. Хотя я больше чем уверена: Фрейя разбила бы ему лицо в кровь, если бы он к ней полез.

При всей своей ненависти к Фрейе Миллер я вынуждена признать: Карла права. Но весь наш разговор крутится вокруг моих крайне сомнительных способностей. Пора положить этому конец, все прояснить, пока он не вылился в то, во что не должен вылиться.

– Слушайте, мистер Хэмиш не клеился ко мне, понятно вам? Просто, наверное, в моем пересказе его слова приобрели двусмысленность, которой в них изначально не было.

Карла машет Дафне вилкой с накрученными макаронами:

– Она попала в точку. Красноречием наша Ава не блещет.

– Пошла ты к черту!

– Сама туда иди, – парирует Карла.

И мне кажется, будто меня только что проучили. Правда как, я не знаю.

Кстати! Об учебе…

– Карла… знаешь… ты не могла бы подтянуть свою любимую, но рискующую провалить экзамены подругу по алгебре и химии? Я готова тебе заплатить…

– Нет. – Не выронив изо рта ни кусочка, Карла продолжает есть свой отвратительный ланч. – Ты разве не знаешь, сколько домашних заданий задают нам на курсах углубленной подготовки к поступлению в вуз? У меня едва хватает времени на собственную учебу. А еще Кори с его новым увлечением проклятым терменвоксом. Этот инструмент звучит так, словно Кори пытается заглушить заставку из «Стартрека» в своей комнате. Как бы у меня не возникло желания убить тебя на одном из наших занятий. Попроси лучше Кэролин.

– Кэролин?

А это действительно хорошая идея! Ведь Кэролин по профессии химик. Я все время забываю, насколько не соответствует уровень образования Кэролин ее работе в местной аптеке. Но в Бурден-Фоллзе на самом деле нет возможности заниматься научной работой.

Эх, если бы я не скрывала от нее и дяди Тая свои плохие отметки (а это непросто, когда твой дядя – учитель в твоей же школе), Кэролин уже давно бы предложила мне помощь сама.

– Да, я так и сделаю, – говорю я, подхватывая пустой поднос. – Спасибо за совет. Пойду поработаю над своим арт-проектом, пока не начался следующий урок. Увидимся позже.

Стоя у стола для грязных подносов, я набиваю послание Кэролин и в этот момент краем глаза замечаю приближающегося Доминика Миллера. Похоже, он все-таки решил учинить мне разнос за мое проникновение в поместье. Хотя Форд и уверял меня, что замел все следы.

– Тёрн, подожди…

– Иди в жопу!

Вполне красноречивое выражение даже по меркам Карлы…

Я выскакиваю из буфета, ощущая на спине, прямо между лопаток, негодующий взгляд Доминика Миллера.

Глава девятая

По дороге домой я захожу в публичную библиотеку. Это старинное здание из красно-белого кирпича с округлой башенкой на одном конце. Войдя внутрь, я направляюсь прямиком в отдел местной истории. Он занимает небольшую отдельную комнату, в которой я могу сесть и пользоваться вайфаем, не опасаясь подглядываний. Я достаю свой альбом для эскизов и несколько цветных карандашей (хотя мне на самом деле не мешало бы заняться выпускным арт-проектом), вытаскиваю мобильник и загружаю фильм, который выбрал Форд для нашего совместного просмотра вечером. У Форда дома тоже нет вайфая, так что мне приходится тайком скачивать этот фильм в библиотеке.

Дожидаясь окончания загрузки, я просматриваю местные новостные репортажи о Клэр Палмер. Упоминаний о ее глазах нигде нет. Но меня охватывает странное чувство тревоги, когда я представляю себе девушку, кружащуюся на воде… девушку без глаз… Под стать Сейди.

Закрыв браузер, я пытаюсь сфокусировать внимание на эскизах для арт-проекта, но мысли заняты совсем другим. О чем беседовала с Хэмишем Фрейя до того, как попалась на глаза Карле? Почему Хэмиш разговаривал с ней после встречи со мной? По словам Карлы, Фрейя вышла из его кабинета рассерженной или расстроенной. Может, мистер Хэмиш ей сказал, что не она главный кандидат для зачисления на художественные курсы? Выходит, так… И я совершенно не согласна с тем, как Дафна истолковала намерения мистера Хэмиша. Думаю, я бы заметила или почувствовала что-нибудь. Но по успеваемости Фрейя почти на одном уровне с Карлой. Так зачем еще мог вызвать ее в свой кабинет наш классный?

Неожиданный сигнал заставляет меня подскочить – на мой мобильник приходит уведомление о загрузке нового эпизода «Земли призраков». И не успеваю я себя отговорить, как кликаю по ссылке, моля все темные и нечестивые силы, чтобы не оказалось слишком поздно и близнецы Миллеры не выложили всем напоказ мои росписи в павильоне.

– Эй, вы, обитали Земли призраков! – мощно, словно из мегафона, звучит голос Фрейи, и я поспешно уменьшаю на мобильнике громкость.

В кадре только она – с ярко полыхающими рыжими волосами и такими же губами. Как диснеевская версия дьяволицы. – Я хочу вас всех предупредить: следующий эпизод нашего сериала будет самым КРУТЫМ! Вы НЕ должны его пропустить. Он выйдет всего через пару дней, так что будьте внимательны. И глядите в оба! Я люблю тебя! – подмигивает зеленым глазом в камеру Фрейя, и на этом видео заканчивается.

Что ж, мне не нужно трех попыток, чтобы догадаться, о чем будет новый эпизод близнецов Миллеров. Я с самого начала подозревала, что после переезда в усадьбу они нацелятся на Мертвоглазую Сейди, а всплывшая у водопада Клэр Палмер послужила им прекрасной зацепкой.

Я кладу мобильник на стол, голова опускается на руки. Ну почему? Почему именно Миллеры купили поместье? Зачем я расписала павильон? И для чего я изобразила там Сейди? Посторонний звук заставляет меня поднять голову – в отдел местной истории заходит кто-то еще. И я едва не чертыхаюсь, увидев, кто это. Доминик Миллер!

Он не глядит в мою сторону. Нет. Сначала Доминик вытягивает шею в дверной проем, выходящий в главный зал библиотеки, как будто высматривает кого-то. А потом пересекает комнату и останавливается у двери с табличкой: «Посторонним вход запрещен». Эта дверь утоплена между книжными стеллажами, и я никогда не обращала на нее внимания. А Доминик дергает за ручку, убеждается, что она не заперта, опять озирается по сторонам и на этот раз замечает меня.

Наши взгляды встречаются. Мы смотрим друг другу в глаза, пока не становится слишком неловко. А затем – клянусь! – Доминик ухмыляется, снова поворачивается к двери, входить в которую он не должен, и… проскальзывает внутрь.

Сидя в углу, я продолжаю пялиться на дверь. Она все еще приоткрыта, словно Доминик подначивает меня: последуй за мной. Но, конечно же, он ничего такого не хочет. Это просто лишнее свидетельство его спеси. Оставив дверь приоткрытой, Доминик Миллер показывает: «Я не боюсь, что меня тут застукают». Но что он там делает, черт возьми?

Мне почти больно от того, как медленно состыковываются в моей голове все детали. Их новый эпизод «Земли призраков»… Скорее всего, Доминик роется за дверью в старых городских архивах. Я знаю, что в этой библиотеке хранятся материалы о прошлом некоторых местных семейств – подальше от любопытных глаз здешних сплетников. По-видимому, Доминик надеется найти какие-нибудь скандальные, скабрезные или компрометирующие сведения о Сейди, усадьбе и Тёрнах, чтобы использовать их в своем дурацком кино.

Встав с места, я направляюсь к двери, в которую он только что вошел.

– Ава, привет!

С округлившимися глазами я разворачиваюсь и вижу Лиама, застывшего в арке над входом в отдел.

– Значит, мне не показалось, что это ты!

– Я… м-м… работала над своим арт-проектом. Это будет графический роман, – машу я рукой на стол, куда уже выложила альбом с эскизами. – Вот встала, чтобы размять ноги, обдумывая следующую панель. А ты что тут делаешь?

Признаюсь, это самая длинная речь, которую я когда-либо за один раз выпаливала Лиаму. Так что, пожалуй, и удивляться нечему, когда он облокачивается на ближайший стеллаж, явно нацелившись на долгий разговор.

– Что я делаю? Пытаюсь не попасться на глаза мистеру Мейтленду. Меня весь день мучает жутчайшее похмелье, а он, как нарочно, загрузил меня работой.

С каждым выдохом Лиама из его рта разносится душок несвежего пива. Так что насчет похмелья он не пошутил. И похоже, очень им гордится. Прожив с дядей Таем и его похмельем целый год, я должна сказать парню: это его не красит. Но Лиам не дает мне шанса провести воспитательную работу.

– Значит, ты зациклена на комиксах? А какие тебя больше всего привлекают?

– В основном ужастики, – говорю я, надеясь, что на этом разговор закончится.

Но Лиам усмехается:

– Ну да, ну да. Понимаю. Чем еще увлекаться готической цыпочке? Впрочем, тебе этот стиль идет.

Так… Хороший это рефлекс или плохой, но, похоже, мне пора его отшить.

– Слушай, по-моему, сюда идет мистер Мейтленд… – глядя через плечо парня, кривлю я лицо в драматичной гримасе.

– Где? – Насупив брови, Лиам быстро оглядывает заметно опустевший зал.

– Он… он был вон там секунду назад. Ладно, мне надо заниматься проектом.

Не дожидаясь ответа, я отступаю в свой угол и притворяюсь, будто внимательно разглядываю эскизы. До тех пор, пока не убеждаюсь, что Лиам ушел. Увы, не успеваю я вздохнуть с облегчением, как слышу приближающиеся шаги. Поднимаю глаза – все выше, и выше, и выше – и упираюсь взглядом в лицо Доминика Миллера. Он действительно невероятно высокий.

Доминик опускает свой мобильник в карман серой куртки.

– Спасибо, что отвлекла этого придурка, – говорит он, бросая настороженный взгляд за полку с любовными романами, за которой теперь прячется Лиам. – За мной должок.

– Я…

Но Доминик не дожидается ответной реплики, готовой сорваться с моего языка (конечно же, резкой, как и всегда). Он сразу уходит – конечно же, враждебно ко мне настроенный (как и всегда).

После ужина я направляюсь вдоль реки к дому Форда. Ночь стоит ясная, и мне не хочется, чтобы моя «Бесси», мирно дремлющая на парковке, стала невольной предательницей, когда я проберусь потом на территорию поместья. А еще какая-то часть меня (явно страдающая нездоровым любопытством) желает оказаться на том самом месте у водопада, где отец Матео нашел утопленницу. Чтобы проверить – изменилась ли его атмосфера с тех пор, как я там проходила пару дней назад. Насколько мне известно, тело Клэр лежало всего в нескольких футах от тропинки, под осколками подтаявшего льда.

Скоро я дойду до Запруды Медных Колокольчиков. Заиндевевшая тропка похрустывает под моими ногами мертвыми листьями. Ночной воздух преисполнен тишины и спокойствия. В ветвях над моей головой ничего не шевелится и не ухает. Даже река проносит свои воды мимо с еле различимым бормотанием. Я делаю глубокий вдох в надежде на то, что это спокойствие проникнет в мои легкие и охладит мне кровь. По привычке я провожу пальцами по вырезанному в стволе дерева глазу-оберегу, обозначающему место, где река расширяется перед запрудой. Этот знак напоминает мне о других резных глазах, обнаруженных мною прошлой ночью на каменном обрамлении двух окон в мельнице. Оба окна выходят на реку. И смотрят в ту сторону, куда я направляюсь: на мост Бурден и усадьбу.

Инстинктивно я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на мост, но он еще невидим – слишком много деревьев его заслоняют. Внезапно испугавшись тишины, я ускоряю шаг. И вместо того, чтобы пройти мимо водопада, сворачиваю на Ривер-роуд и иду на север, до того места, где дорога разветвляется на две – Ред-роуд и ту, что ведет к дому Форда.

Ночь довольно холодная – мое дыхание, затрудненное восхождением на холм, затуманивает воздух вокруг губ. Добравшись до аллеи, я делаю всего несколько шагов, когда мой взгляд кое-что привлекает. Слева от меня, над оградительной стеной поместья, мерцает странный свет. Такое впечатление, будто он исходит от моста. Увы, обилие деревьев мешает мне определить его природу точнее. Остановившись, я несколько секунд наблюдаю за вспышками. «Не обращай на него внимания, иди к Форду, как и планировала», – убеждает меня внутренний голос. Скорее всего, это кто-то из Миллеров гуляет по саду. Возможно, та же Фрейя опять тайком звонит секс-другу. Может быть, намеками на секс она и у Хэмиша пыталась добиться места на курсах?

«Хватит забивать голову грязными домыслами!» – ругаю себя я. А потом какой-то странный порыв заставляет меня перелезть через стену, чтобы убедиться, что это и в самом деле Фрейя с мобильником у уха.

Тихо спрыгнув наземь, я осторожно двигаюсь вперед. И наконец вижу, откуда исходит свет. Кто-то стоит на мосту. И этот кто-то – не Фрейя. Источник света я не могу разглядеть, но у фигуры на мосту явно черные, а не огненно-красные волосы. Доминик. Опершись на перила моста, он смотрит на водопад. Звонить по телефону он не может – шум воды, с ревом низвергающейся вниз, любой разговор сделает бессмысленным. Если только не орать в микрофон.

Я готова развернуться и уйти – мне больше неинтересно, что делает на мосту этот парень. Как вдруг я замечаю среди теней между мной и мостом какое-то движение. У самой кромки деревьев, растущих вдоль тропинки, появляется еще одна фигура. Из своего укрытия я не могу ее как следует разглядеть. Но, похоже, она тоже наблюдает за Домиником.

По коже пробегают мурашки – словно мимо меня только что проскользнуло нечто мертвое, бесплотное, воздушное…

Фигура выступает из тени. В лунном свете я различаю на ней что-то вроде накидки до пят. Или длинного покрова? Он слегка колышется, пока фигура движется к мосту – не быстро, но с уверенностью, присущей тому, кто знает: его не заметят. А Доминик, похоже, даже не подозревает о том, что к нему приближается странное нечто. И у меня сдают нервы.

Подожди, Ава, не психуй! Может, он как раз и поджидает эту фигуру? И именно поэтому невозмутимо стоит на мосту в ожидании встречи. Только вот кому взбредет в голову рядиться так не в Хеллоуин? Даже я бы не стала, хотя я икона готического стиля. Нет, из всех людей такие накидки носят только чудики, особи со странностями. И на месте Доминика мне бы не хотелось, чтобы эта странная особь подкралась ко мне над шестидесятифутовым водопадом. А если это не случайный незнакомец или незнакомка? Если это действительно?..

Я сознаю, что устремилась к мосту, лишь когда под сапогом хрустит прутик. На хруст откликается хриплым уханьем сова. Мое сердце заходится бешеным стуком. Я вглядываюсь – не услышала ли меня фигура в накидке? Они с Домиником стоят слишком близко к ревущему водопаду. И парень, судя по всему, кроме этого раскатистого грохота, ничего больше не слышит. Иначе он бы уже обернулся. А в движении странной фигуры в накидке есть нечто такое, что мне совершенно не нравится.

Я делаю еще несколько шагов вперед. Я уже на опушке леса. Если я помчусь со всех ног, то, возможно, добегу до Доминика раньше, чем до него дотянется загадочная фигура. Миллер он или нет, какая разница! Я должна что-то предпринять!

А фигура уже поднимает руки. Отогнувшиеся назад рукава накидки обнажают длинные тонкие пальцы. И безотчетный скребущий страх все сильнее разъедает мне грудь, когда воображение рисует лицо, скрытое капюшоном, – лицо с зияющей брешью на месте рта и черными пустыми глазницами.

Все как будто замедляется – мое сердцебиение, мое дыхание, даже сам водопад. Все искажается, словно засасывается в бездны этих двух черных воронок. Длинные тонкие пальцы скручиваются в когти и тянутся к Доминику. А он до сих пор ничего не чувствует. Как это возможно? Каждый нерв, каждый мускул в моем теле дрожит от паники. У меня нет выбора!

– Доминик! Спасайся! Беги!

Глава десятая

Я выскакиваю из тени, крича что есть мочи. В надежде, что он услышит меня. Что еще не слишком поздно.

Доминик отвечает мне тоже криком – когтистые пальцы впиваются ему в глаза. Он пытается отстраниться от них, но при этом слишком сильно наклоняется над перилами. Оттолкнув Сейди, я протягиваю к Доминику руки в отчаянной попытке оттащить парня от края. И не успеваю… Мои пальцы ловят только пар. Доминик с воплем падает в пустоту.

– Что ты наделала! Ты испортила нам съемку!

Я резко разворачиваюсь, но вижу перед собой не ту девушку, которую ожидала увидеть. Ну конечно, это не Сейди!

Меня испепеляет взглядом Фрейя. К ее лицу в тех местах, где его увлажнила вода, прилипли пряди черных накладных волос. Верхние и нижние веки покрыты толстенным слоем темного грима, а сами глаза – обычно переливчато-зеленые – почему-то стали черными. Фрейя вставила контактные линзы, в оцепенении соображаю я. Это костюм! Она оделась так, чтобы походить на Мертвоглазую Сейди, – как в розыгрышах пранкеров. А я купилась! И по мере того как это до меня доходит, губы Фрейи выгибаются все больше вверх.

– О господи, Тёрн! Я думала, ты просто прикидываешься, а ты действительно приняла меня за призрак! – заходится она противным смехом.

Но голос Фрейи звучит достаточно громко, чтобы даже за ревом воды я отчетливо расслышала обидные слова.

– Какая же ты странная!

– Но… твой брат…

К нам присоединяются новые лица: Матео Медель подходит с комплектом операторского освещения оттуда, где он, должно быть, сидел с ним на корточках на дальнем конце моста. Каспер держит в руках мобильник – наверное, продолжает записывать мою реакцию. А позади них… Форд! Его руки впились в шевелюру, как будто он готов вырвать себе волосы. И только он из этой четверки не ухмыляется надо мной.

Почувствовав движение за спиной, я оборачиваюсь и вижу Доминика, переваливающего свое долговязое туловище через оградительные перила моста. Вот он поднимается на ноги и надвигается на меня. И только сейчас я замечаю веревку, свисающую с его талии, – страховку, которой он привязан к перилам.

Боже мой! Как же я сразу не сообразила? Они снимали здесь свой специальный эпизод о Сейди! Я же знала, что они это планировали. И именно по этой причине сюда пришла: чтобы закрасить росписи, оставшиеся в павильоне.

Несмотря на холод, мои щеки пламенеют. Неужели я могла подумать, будто Доминику Миллеру угрожает опасность от призрака? Неужели я за него испугалась? И даже пыталась помочь? Не могу в это поверить!

– Ава! – выкрикивает Доминик. – Что ты здесь делаешь?

Мой взгляд невольно устремляется на сад, лежащий по другую сторону моста, и павильон, сокрытый за плодовыми деревьями. Но уже через секунду вид на сад мне загораживает Форд.

– Ава искала меня, – заявляет он. – Я потерял счет времени, а мы договорились встретиться у меня дома – посмотреть один фильм.

На лице стоящей рядом Фрейи появляется странное выражение. Похоже, она закатила глаза, хотя сказать это с уверенностью из-за ее черных линз невозможно. Смотреть на Фрейю мне противно, и я стараюсь сконцентрировать внимание на Форде.

– Почему ты здесь? С ними?

Я убеждена, что Форд расслышал обвинение в моих последних двух словах, хотя произнесла я их очень тихо. Он хватает меня за локоть и уводит по мосту к стене-ограде. И как только мы удаляемся от остальных ребят на достаточное расстояние, чтобы разговаривать нормальным голосом, Форд наклоняется ко мне и произносит:

– Я тебе позже все объясню. Но это не то, о чем ты подумала. Я тут еще поошиваюсь немного, а ты подожди меня на нашем месте, ладно? И я не хочу, чтобы Каспер использовал то видео, которое он только что снял. Клянусь! Поверь мне! Всего пятнадцать минут, обещаю.

– Ты мне также обещал, что больше никогда не променяешь меня на Миллеров, – шиплю в ответ я.

У Форда достает наглости выглядеть уязвленным. Он и в самом деле думал, что я, как кроткая, покорная овечка, побреду на наше место и буду его дожидаться.

Я оглядываюсь на мост. Фрейя, Каспер и Матео хохочут и толкают друг друга. Фрейя поводит скрюченными пальцами, как когтями, а Каспер отгоняет ее вспышкой камеры. Но Доминик смотрит на меня. Он наблюдает за мной с таким хмурым видом, словно пытается что-то уяснить для себя. И этот вид беспокоит меня больше, чем идиотское поведение Фрейи и остальных ребят.

– Они просто дурачатся, – говорит Форд. – Возможно, не будь ты такой чувствительной и не реагируй на все так болезненно…

– Заткнись! – обрываю я Форда, пока он не довел меня до белого каления. – Я не желаю это слушать.

Резко развернувшись, я подхожу к стене. Мне удается перелезть через нее, не упав на задницу. Хвала Властелину Тьмы и его маленьким прислужникам! Ведь камера касперовского мобильника до сих пор отслеживает каждое мое движение в надежде на то, что ей удастся заснять еще пару-тройку забавных моментов.

Я уже собираюсь спрыгнуть со стены, когда рука ощущает чье-то прикосновение. Наверное, Форд решил вымолить у меня прощение или хотя бы объясниться. Я резко отдергиваю руку и в ту же секунду понимаю: ошиблась! Это Доминик. Он вцепился в рукав моей куртки такой крепкой хваткой, словно собирается произвести гражданский арест.

– Какого черта ты здесь делаешь на самом деле? – грубо спрашивает он.

Я раздраженно и – чего лукавить! – смущенно выдыхаю:

– Слушай, я тебя прикрыла в библиотеке, так?

Вообще-то, если говорить по справедливости, это не совсем так, но Доминик не возражает.

– За тобой должок. Ты сам так сказал. И если ты не шутил, тогда не впутывай мою семью в свое кино. Договорились?

Доминик хмурится, выпускает мой рукав из своих пальцев, но ничего не говорит. А мне следовало учесть, что взывать к лучшей половине Доминика бессмысленно. У него она явно отсутствует. Ведь он – Миллер!

Полуспрыгнув-полуупав со стены, я ухожу не оглядываясь. Проклятие! Не только мой лучший друг оказался коварной гнидой. Мне опять не удалось закрасить росписи в павильоне… Я все еще негодую и расстраиваюсь из-за этого, когда – уже глубокой ночью – звонит мой телефон. Это, естественно, Форд. Я не отвечаю. Звонки прекращаются, когда включается голосовая почта. Но уже через секунду мобильник снова звонит. На этот раз я сама перевожу его на голосовую почту. И тут же получаю сообщение.

Форд: «Если ты не ответишь на звонок, Ава, я сам к тебе приду».

Ава: «Я не желаю с тобой разговаривать. Прекрати названивать».

Несколько минут мой мобильник помалкивает, и я уже думаю, что Форд внял моему посланию. Но затем опять приходит сообщение. И, открыв его, я чертыхаюсь: это целое сочинение!

Форд: «Перестань упрямиться и дай мне объясниться! Я торчал с Миллерами только для того, чтобы убедиться, что они не вставят в свое видео какую-нибудь гнусь о тебе. А потом Фрейя предложила мне присоединиться к их команде, и я не смог сказать “нет”. У них столько всяких предложений о работе и съемках в рекламе. А ты знала, что Фрейя даже получила небольшую роль в кино? Этот фильм выйдет на Netflix в следующем году. Вообрази, если бы мне предложили такое! Усекла, почему я согласился? Но я искренне сожалею, что опоздал на наше киносвидание. Я реально потерял счет времени. Скажешь, что мне надо обзавестись часами? Ну пожалуйста, перестань на меня злиться! Мне не к лицу унижаться. Я превращаюсь из обаяшки в урода. Ну что? Прощаешь меня?»

Прочитав этот опус, я вздыхаю. Потому что отлично понимаю, почему Форд согласился сниматься в тупом сериале близнецов Миллеров. Он мечтает стать актером, а возможностей для этого здесь, в Бурден-Фоллзе, не так уж много. И оплатить учебу в театральном колледже – тем более в каком-нибудь крупном в Нью-Йорке – Форд тоже не в состоянии. И все-таки он мог мне все это рассказать до того, как я выставила себя полной дурой. Тогда бы мне не пришлось «искать его» на мосту Бурден. Впрочем, Форд тоже ничего не знал о моих намерениях…

Я немного выжидаю – пусть помучается. А потом оповещу Форда о том, что все ему прощаю. Даже дурацкий комментарий о моей чрезмерной чувствительности. Форд не часто проявляет сексизм, но сдается мне, что я все чаще буду слышать от него подобные высказывания.

Мои глаза устремляются к стоящей на столе фотографии в рамке – той, что я уже распаковала. На снимке я (на свое шестнадцатилетие) с родителями в усадьбе. Я не любительница больших вечеринок, и мою шестнадцатую днюху мы отметили скромно: безалкогольными коктейлями в вечерних нарядах. Родители тоже приоделись, но общались с моими гостями ровно столько времени, сколько ушло на то, чтобы сделать это фото, а потом любезно слиняли.

На снимке я в кроваво-красном платье, на шее красивая подвеска-яблочко из рубина, которую мама подарила мне в то утро.

– Твой папа вручил мне ее в тот день, когда ты родилась. Теперь она твоя, моя красавица!

И вот я сияю с ней на шее между папой в щегольском праздничном костюме и мамой в платье переливчато-синего цвета. Я и представить не могла, что это мой последний день рождения, отмеченный вместе с ними. Родители погибли за несколько дней до моего семнадцатилетия. На следующей неделе мне стукнет уже восемнадцать. А завтра ровно год с той чертовой аварии.

Господи! Почему мне кажется, что мы улыбались на этом снимке только вчера? Какой же глупой я тогда была! Я даже не догадывалась, каково это – разом все потерять.

Почти все…

Тяжело сглотнув комок в горле, я беру в руки мобильник.

Ава: «Так и быть, кретин. Все путем».

Глава одиннадцатая

Тогда

Поездка на машине уже стала напряженной. Мама испугалась, что ей придется сесть за руль, когда папа признался, что ему поплохело.

– Может быть, тебе не поплохело бы, не выпей ты тот коктейль со своим братом, – пробурчала мама; папа сделал вид, что не расслышал. – Ты же знаешь, что я ненавижу водить в снегопад.

– Я могу повести, – предложила я с заднего сиденья, и теперь наступил черед мамы притворяться, будто она не расслышала.

Единственное, что ей не нравилось больше вождения в снегопад, – это перспектива моего вождения в снегопад. И это служило одной из оправдательных причин, по которым она упорно откладывала покупку мне автомобиля, хотя обещала его целый год.

– Мы решили: будет лучше, если ты сама скопишь денег на машину, – добавил папа, вручив мне годом ранее, на мое шестнадцатилетие, маленькую коробочку с украшением.

Не поймите меня превратно: мне очень понравилась та цепочка с подвеской-яблочком. Но папа завел шарманку о том, насколько важно, чтобы я осознала ценность обладания тем, на что сама заработала деньги. Как будто бы разнос газет в детстве обернулся для него незабываемым, бесценным опытом, круто изменившим жизнь. Другими словами, папа хотел, чтобы я тоже подыскала себе какую-нибудь подработку. Но тогда у меня не было бы времени наслаждаться обладанием собственной, с таким трудом заработанной машиной! Мне пришлось бы проводить все уик-энды, обслуживая столики в забегаловке или вдыхая – как Дафна – выхлопные газы на местной бензоколонке. Папина логика показалась мне тогда чересчур ущербной. Вдобавок я знала: если я продолжу наседать на папу, он в конечном итоге уступит и купит мне автомобиль.

– Мне бы хотелось, чтобы Тай немного притормозил, – пробормотала мама; ее голос уже хрипел от напряжения, а костяшки пальцев, впившихся в руль, побелели.

Мы ехали на ужин в ресторан – отпраздновать переезд в усадьбу дяди Тая и его жены Кэролин. Я тогда еще не свыклась с мыслью, что дядя женился. Молодожены ехали впереди, в обтекаемом спорткаре дяди Тая, и его задние фары становились все меньше и меньше – дядя вел машину слишком быстро по такой ненастной погоде. «Наверное, в их спорткаре гораздо веселее, чем в нашей машине, – подумала я. – Надо было сесть к ним».

Словно уловив промелькнувшую в моей голове мысль, мама обратила все свое внимание на меня, но я не сразу это заметила – держала у уха мобильник.

– Я же просила тебя оставить его дома, – прищурила глаза в зеркале заднего вида мама, ее тон стал резким. – Передай его отцу. Немедленно!

– Я не могу нажать на «отбой» посреди разговора, – возразила я.

Небеспричинно, как я тогда думала. Я только-только начала общаться с Дафной и Карлой, и наша дружба была еще неокрепшей. Мне не хотелось показаться им сумасбродкой лишь потому, что мама пребывала в плохом настроении.

– Блейк, отбери у нее телефон!

– Мама, ты серьезно? Я уже не ребенок, – возразила я, но папа не отвел глаз от заснеженной лесополосы за окошком машины.

Мы только что проехали северную оконечность наших владений. Снег был густым, ночь ясной, а отражавшийся свет звезд достаточно ярким. И усадьба хорошо просматривалась между деревьями, подступавшими к самой кромке дороги. Все они – уже голые – упирались в небо, как чернильные каракули в края белого листа. Мне вдруг очень захотелось выскочить из машины, в которой я томилась, как в ловушке, с родителями, и пробежаться по белому ковру, оставив на пушистом снегу свои следы.

Больше у меня такого желания не возникнет, хотя тогда я этого еще не знала.

– Почему из-за всего приходится спо… – недовольно сетовала мама, когда папа ее перебил.

– Я вижу ее, – сказал он.

– Что? – Голос мамы зазвенел тревогой.

Я подумала, что это из-за того, что она сильно разнервничалась. Но и раздражение в нем все еще сквозило.

– Кого ты видел?

– Ее… В лесу…

Я уставилась в окно. На фоне черных контуров деревьев маячила бледная фигура.

– Она движется, словно… – Голос папы внезапно оборвался, хотя я видела по отражению в стекле, что его рот продолжал открываться и закрываться.

– Папа? Ты в порядке?

Он не ответил.

– Господи Исусе! – прошептала мама.

Я повернулась к ней как раз в тот момент, когда перед капотом взмахнула крыльями сова. Взмыв вверх над крышей автомобиля, птица зловеще ухнула. Папа, вздрогнув, потянул за ремень безопасности. Что-то было не так. Меня не взволновала ни сова, ни теперь уже прерванное общение с Дафной и Карлой. Я осознала – происходит что-то важное, что-то плохое. Мой ремень глубоко впился в тело, когда я наклонилась вперед и схватила маму за плечо – слишком крепко, наверное.

– Мама, остановись на обочине. Мне кажется, у папы приступ.

– Приступ? – нахмурилась мама.

У отца уже много лет не случалось приступов. Я почти услышала, как она это подумала.

– Блейк, дорогой! Ты…

В этот миг раздался оглушительный гудок. Салон машины озарил свет. Слишком яркий, чтобы что-то разглядеть. Тормоза пронзительно завизжали, и машину занесло на обледеневшей дороге. Мой рот открылся и закрылся – беззвучно, как у отца. Удар последовал быстро, но оказался точным, как луч лазера. Мама закричала – в нас врезался «Хаммер». Наш автомобиль вылетел с дороги и перевернулся. Пять или шесть раз. Осколки стекол разлетелись по салону. Я почувствовала боль от порезов и услышала жуткий треск своей сломанной ключицы. И потеряла сознание.

Когда я снова открыла глаза, вокруг было темно. В машине стояла тишина. Впрочем, не знаю – в ушах у меня все еще звенело. А затем послышался странный звук – кап-кап-кап…

– Папа! – Я услышала это слово, но оно прозвучало так, словно произнес его кто-то другой далеко-далеко от меня. – Мама!

Я попыталась отыскать их в темноте, но перед глазами замелькали только тени. К ушам прилила кровь. Ремень удерживал меня на месте – но перевернутой вниз головой.

Наконец я увидела маму. Она оглядывалась на меня с водительского сиденья. Передняя часть крыши (теперь низа) машины вдавилась в салон гораздо сильнее, чем задняя, и голова мамы упиралась в нее под неестественным углом. Но смотрела мама на меня. Широко раскрытыми глазами.

– Мама! – снова окликнула я.

Но тут мой ремень отстегнулся, выбросив меня на ковер из битого стекла. Я закричала. А когда подняла свои руки, они уже были покрыты глубокими порезами. Наклонный луч серебристого света искрился на длинном осколке стекла, торчавшего из моей левой ладони. Через пару секунд осколок залила кровь, и мне стоило немалых усилий нащупать и вытащить его с диким воем.

А мама все смотрела на меня. Молча, через плечо. И не шевелилась. «Наверное, у нее шок или что-то в этом роде», – подумала я. И прикоснулась к ней, оставив на ее щеке кровавое пятно. Именно в тот момент я заметила, что шея мамы была выкручена назад. Мой рот открылся, но крик получился похожим на сдавленный хрип.

– Я ее видел… – донесся с переднего пассажирского сиденья слабый и невнятный папин голос. – Я ее видел…

Медленно, уже совсем не понимая, что происходит, я повернулась лицом к отцу. И вот тогда я закричала! Лицо папы покрывала маска из крови, щеки были иссечены осколками стекла. А его глаза… Кап, кап, кап… Я даже не смогла понять, где должны были находиться его глаза – так много было крови!

– Я ее видел, – повторил папа.

Я покачала головой, хотя он не мог меня видеть. Из-за такого обилия крови я не могла ни о чем думать и тем более соображать. Господи! Кровь – это все, что я видела. Все, что слышала. Кап-как-кап…

Ко мне метнулась какая-то тень. Я вздрогнула. И обернулась слишком быстро – сломанные кости заскрежетали, дробясь. Дядя Тай заглянул в разбитое переднее окно. Его лицо было белым от шока.

– О боже! Боже!.. Черт-черт-черт… Что же делать? Что мне…

Я никогда раньше не слышала звук, который слетел с моих губ через миг, – этот ужасный, надсадный, полный муки скулеж раненого зверя. Мне показалось, что он вывел дядю Тая из оцепенения, но тут он увидел маму.

– О господи Исусе… – Потянувшись вперед, дядя Тай сжал мою руку.

Мне должно было стать больно, но я боли не почувствовала.

– Держись, Ава. Смотри на меня, хорошо? Где твой папа? Блейк! Блейк, помоги мне!

Я не могла пошевелиться. В буквальном смысле не могла. Быть может, подсознание пыталось мне внушить: пока ты не сдвинешься с места, все будет казаться тебе нереальным…

Натянув на руку рукав, дядя Тай смахнул самые опасные осколки и залез в машину, чтобы вытащить меня. Но, увидев папино лицо, он впал в ступор.

– О черт!.. Его глаза!

Дядя Тай переместился так, чтобы загородить мне вид. Но я уже увидела. Я уже знала…

Снаружи донесся жуткий скрипучий звук. Снаружи, но совсем рядом.

– Тай, они живы? – выкрикнула Кэролин. – Мне кажется, тебе надо поторопиться…

Дядя Тай наклонил голову, силясь разглядеть сквозь покоробленный салон автомобиля источник жуткого скрипа. Он повторился, а за ним последовал резкий треск.

– Выползай через окно, Ава. – Голос дяди стал пугающе глухим. – Давай!

– Но…

– Я вытащу твоего папу. Мы последуем за тобой. Сразу. Но нам надо отсюда выбраться.

– Я…

– Нам всем надо выползти, – проговорил папа так тихо, что я едва расслышала его.

Но я сделала так, как он сказал. Я начала ползти. Каждое движение болезненно отдавалось в сломанной ключице, но папины слова звучали эхом в моей голове: «Нам всем надо выползти. Нам всем надо выползти. НАМ ВСЕМ НАДО ВЫПОЛЗТИ!»

Эти слова звучали не только в моей голове – папа повторял их как мантру, только теперь все громче ревя от боли.

Я подползла к ближайшему окну, волосы зацепились за покореженный металл, осколки атаковали меня снизу. В горле запершило от острых запахов – крови и бензина. Пахло ужасно, невыносимо ужасно. Изуродованный остов машины застонал и накренился, не желая меня выпускать.

НАМ ВСЕМ НАДО ВЫПОЛЗТИ.

Я вывалилась на взрытый колесами снег. И – прости господи! – порадовалась тому, что теперь уже не слышала жуткую папину мантру. Превозмогая боль, я выползла из кювета и оказалась в объятиях Кэролин. И застыла – неподвижная, напряженная, неподатливая. Кэролин тогда еще казалась мне чужой, и меня обуяло смятение: почему эта особа меня обнимала? Мне хотелось только одного – посмотреть, как там папа и дядя Тай.

Когда я вывернулась из объятий Кэролин, она в ужасе скосила глаза на кровавые отпечатки, оставленные моими руками на ее прелестном желтом платье. Через плечо Кэролин я увидела капот нашей изуродованной машины, расплющенный о ствол дерева.

Я обвела взглядом деревья, среди которых до аварии промелькнула фигура… Я действительно ее видела? Или так играл свет, преломленный на стекле? Теперь там никого не было.

На другой стороне дороги за сплошной разделительной линией стоял боком, поперек двух полос, еще один автомобиль. Из-под его капота струился пар. И в нем вдруг проявился чей-то силуэт. Силуэт человека, отмахивавшегося от мелких брызг, как от назойливых мух. Это был Мэдок Миллер. Я узнала его моментально, хотя видела лишь пару раз с тех пор, как он с семейством переехал в Бурден-Фоллз. От Миллеров одни неприятности, всегда говаривал папа. Наша семья и их семья… это целая история.

Громкий треск заставил меня и Кэролин резко повернуться к нашей машине. Над грудой погнутого металла накренилось дерево, преградившее ей путь.

– Дядя Тай! – закричала я и рванулась вниз.

Когда я достигла дна кювета, дядя Тай уже высвободился из-под обломков. По заляпанной кровью дорожке, прорезанной моим телом в снегу, он вылез со мной на дорогу – туда, где стояла Кэролин. Она звонила в службу 911, и пятна моей крови, обагрившие ей платье, недобро поблескивали, подсвеченные экраном мобильника.

Я обернулась к кювету в ожидании: сейчас и папа вылезет.

– Где же он? – растерянно прозвучал мой голос.

Дядя Тай, все еще тяжело дыша, приобнял меня за плечи, но я нервно отстранилась от него:

– Где он?

– Слишком поздно, Ава…

Кэролин разговаривала с кем-то по телефону; ее слова сыпались быстрым, но сбивчивым потоком, а глаза буравили автомобиль на дороге.

– Мы должны вытащить папу оттуда, – пробормотала я. – Дерево…

– Он уже умер. Они оба умерли.

Слова дяди Тая заглушил ужасный металлический скрежет. Дерево падало как в замедленном кадре. А когда оно упало, это был звук наступившего конца света.

– Папа-а-а!!!

Я попыталась побежать к машине, вытащить его оттуда, спасти… Но дядя Тай держал меня крепко, хотя его самого била дрожь.

– Я ясно видела, что произошло. Это вина другого водителя. – Голос Кэролин звучал твердо и уверенно.

А потом я услышал хруст шагов, приближавшихся к нам. И затаила дыхание, подумав на одну безумную секунду, что родители все-таки выбрались из машины.

– Черт возьми, эти обледеневшие дороги уже достали меня! Все в порядке?

Я взглянула в лицо Мэдоку Миллеру. Его стальные серые глаза оценивающе осмотрели меня, дядю Тая и Кэролин. И сузились, когда он устремил взгляд в кювет.

– Похоже, нет, – молвил Миллер.

Глава двенадцатая

Я просыпаюсь, почти не дыша. Крик застыл на губах, ужас больно сдавил горло и когтями вцепился в сердце. Сейди среди деревьев, скрежет тормозов под противное уханье совы. Взрывной грохот опрокинувшегося мира и машина, перевертывающаяся раз, другой, третий…

Я часто вижу этот сон. Поначалу – когда я лежала в больнице с забинтованными руками – он снился мне каждую ночь. И иногда оживал перед моими глазами, даже когда я бодрствовала. Я сидела в классе. Медленное тиканье часов убаюкивало мой разум, но пробуждало память. Я снова переживала аварию. И всякий раз мне казалось, будто я умерла – потому что умерли мама и папа… Сегодня год, как их не стало.

Доктор Эренфельд – моя психотерапевт – пообещала, что рано или поздно кошмары пройдут. И они действительно вроде бы поутихли. По крайней мере, больше не мучают меня еженощно. Доктор Эренфельд также сказала, что мне поможет ведение дневника – что-то типа исповеди перед самой собой. Но я никогда не отличалась красноречием. И частенько с трудом подбираю слова. Поэтому, когда шрамы на руках затянулись настолько, что я смогла держать кисть, я решила прибегнуть к другому, любимому способу самовыражения. Рисованию. Я снова и снова воссоздавала ту сцену. Во всех деталях. В мельчайших подробностях. Вот чем я изрисовала стену павильона. И вот что наверняка захотели бы вставить в свои глупые видео Доминик и Фрейя Миллеры. Еще и потому, что я нарисовала там Мертвоглазую Сейди. Такой, какой я видела ее той ночью среди деревьев.

Конечно, я сознаю: в действительности Сейди там не было. Она нереальная. Я это сознаю… Я провожу рукой по лицу, словно это мне поможет стереть образы. Я уже прожила без родителей целый год…

Я опять одеваюсь во все черное, накидываю на плечи пальто, в котором хоронила родителей, и направляюсь на кухню. Кэролин уже там, и, едва я переступаю порог, она без слов обнимает меня.

– Дядя Тай собирается ехать на кладбище?

Вернувшись поздно вечером домой после своего дурацкого приключения в поместье, я не видела ни его, ни Кэролин. Но поездка на кладбище в годовщину гибели родителей была давно запланирована. Мы хотели все вместе посетить их могилу, положить живые цветы и, возможно, прогуляться до школы.

Выпустив меня из объятий, Кэролин вздыхает:

– Мне очень жаль, Ава. Тай лежит в постели…

– Опять похмелье? – фыркаю я. – Сегодня?

– Нет, – снова вздыхает Кэролин. – У него жар. Тай не спал всю ночь… бедный…

Судя по темным кругам под глазами Кэролин, дядя Тай не единственный, кому не удалось поспать. И я чувствую себя дрянью, потому что предположила худшее.

– Я хочу взять отгул – останусь дома, чтобы позаботиться о нем. Тай выглядит жутко.

– Что ж… Ладно…

– Думаю, будет лучше, если мы поедем на кладбище во второй половине дня, когда ты вернешься из школы. Надеюсь, Таю к тому времени полегчает. Что скажешь?

Не лучшая идея. Я хотела побывать на кладбище до школы, чтобы не терзаться весь день страхом. Но я не собираюсь топать ногами и требовать, чтобы Кэролин пошла и вытащила дядю Тая из постели.

– Конечно. Так и сделаем, – говорю я, и Кэролин благодарно улыбается. – Кстати… Я хотела надеть сегодня мамину подвеску-яблочко, но в шкатулке с украшениями ее не нашла. Может быть, она в сейфе?

– Нет, не думаю… если только ты ее туда не убирала…

– Я ее туда не убирала. – К горлу подступает тошнота. – Ты можешь… ты могла бы проверить? Пожалуйста!

Сейф находится в их комнате. И с моей стороны было бы некрасиво врываться туда и проверять самой.

Кэролин поднимается по лестнице. И уже через минуту возвращается с тревогой на лице.

– В сейфе ее нет, и Тай ее не видел. А ты не могла упаковать ее куда-нибудь еще перед переездом?

Я мотаю головой, во рту пересыхает. Я хранила подвеску в своей шкатулке, но мне и в голову не пришло проверить ее перед переездом. Я надеваю ее только на важные мероприятия.

– Помочь тебе поискать? – предлагает Кэролин.

– Нет, не заморачивайся. Я поищу сама, когда приду из школы.

* * *

Остановившись по дороге в школу у перекрестка возле бензоколонки, я замечаю на стоянке роскошный «Порше» Доминика Миллера.

Снег только начался – жирные, ленивые снежинки не спешат поддаваться гравитации. Похоже, снега нанесет с пару дюймов, но сильной пурги не предвидится. И слава богу! Я так рада, что весна приближается. (Знаю, знаю, я жду не дождусь, когда от меня отлипнет ярлык девушки-гота.) И скоро мне не придется думать ни о наледи на дорогах, ни о зимних ботах, ни о потрескавшихся губах.

Я подруливаю к колонке, размышляя над тем взглядом, которым накануне проводил меня из поместья Доминик. Он смотрел так, словно я его сильно обидела, даже оскорбила своей просьбой не касаться Тёрнов в эпизоде о Мертвоглазой Сейди. Неужели он настолько эгоцентричен, что не в состоянии представить себе, что чувствует другой человек, когда историю его семьи мусолят в социальных сетях? Может, мне следует объяснить ему это?

В тот момент, когда я включаю поворотник, из минимаркета выплывает Фрейя Миллер. Она пересекает парковку и садится на водительское сиденье, даже не покосившись в мою сторону. А затем с визгом трогается с места и уносится так, словно куда-то опаздывает. Но, подъехав к школе, я не вижу на стоянке «Порше». Впрочем, еще слишком рано. Должно быть, Фрейе с Домиником нужно было заехать куда-то до уроков.

Художественная студия еще заперта, школьные коридоры пустынны и откликаются на каждый шаг эхом. В библиотеке я нахожу укромный уголок, где могу провести оставшийся до занятий час в работе над своим комиксом.

Я уже поняла: в следующей панели «Почти мертвых» я должна объяснить, что делает девушка в башне. Но пока что я не придумала подходящего сюжета. И в самом деле, что может делать в башне девушка? Может, она томится там в неволе? А может, она что-то вроде кладбищенской смотрительницы? Единственное, что мне категорически не хочется менять, – это первая сцена. Где она смотрит из окна башни на могилы с покосившимися надгробиями вокруг.

Я рисую девушку в окне башни крупным планом. Вот только лица ее ясно не представляю. Нос и рот вроде бы получились. Но какими глазами ее наделить? Так и не придумав, я на время оставляю ее глазницы пустыми.

– Так и думал, что застану тебя здесь с альбомом.

Я поднимаю глаза. На меня хмуро смотрит Доминик Миллер. Как и всегда, он невозможно красив – даже с взъерошенными волосами и небольшой щетиной на своем точеном, словно высеченном из мрамора подбородке.

Он стоит довольно близко – я вынуждена вдыхать его запах. От Доминика веет дорогим одеколоном. Запах слабый, но достаточный для того, чтобы соблазнить доверчивых жертв наклониться к нему поближе. Почему ему никто не скажет, что восемнадцатилетним парням пристало пахнуть потом и поп-тартами?

Бездонные зеленые глаза Доминика (более темные, чем у Фрейи) упираются в мой альбом. Фыркнув, я кладу на него карандаш и выгибаю дугой бровь:

– Что? Твоя семейка приватизировала и школьную библиотеку?

Доминик на секунду зажмуривается. Словно молит дать ему силы.

– Я хотел с тобой поговорить… о том, что ты вчера сказала. Мне кажется, ты недопоняла, что мы делали.

– То есть вы не снимали эпизод о Мертвоглазой Сейди?

– Снимали…

– И ты не штудировал историю усадьбы, которую построили мои предки, чтобы использовать ее в вашем фильме?

Доминик поджимает губы.

– Тогда нет, не думаю, что я чего-то недопоняла.

– Послушай, Ава. Я правда не понимаю, в чем проблема. Да, я хочу рассказать в фильме об истории поместья, но мы не собираемся перечислять твою родню поименно. Я вообще не думал кого-либо упоминать. Мне действительно интересно это место, потому что только там – у водопада – обычно появляется Сейди.

Пару секунд я обмозговываю услышанное. Нет! Мне все равно это не по душе.

– А зачем вам вообще снимать эпизод о Сейди? Разве мало других призраков, которых вы можете разоблачить в своем сериале?

– Но мне очень хочется снять серию о Мертвоглазой Сейди, – наклонившись ближе, словно делясь со мной секретом, говорит Доминик. – Все эти истории о ее блуждании у водопада в поисках пропавших глаз… Она реально интересный персонаж… А кроме того, мы уже сняли пару сцен для этого эпизода. Да, одну из них ты вчера вечером видела.

Я ощетиниваюсь:

– А где еще вы проводили съемки?

– Только в саду. – В глазах Доминика вспыхивает понимание. – Если ты переживаешь за то, что мы заснимем твои… граффити, в той маленькой каменной будке в саду, расслабься. Я уже их закрасил.

– В павильоне, – тихо поправляю я Доминика. – Подожди… ты их закрасил?

– Конечно, – взмахивает рукой парень, словно отгоняет муху. Но, заметив на моем лице сомнение, продолжает: – Я видел, как ты кралась по саду в ту ночь, когда мы переехали, потом нашел банку с краской, которую ты оставила, и просек, что к чему. Впрочем, я и так не стал бы включать твои рисунки в видео. Думаешь, я захотел бы показать отцу, каким ты его изобразила? Осматривающим искореженную машину твоих родителей и смеющимся?

Доминик качает головой, как будто этот образ кажется ему абсурдным. Но его не было на месте аварии. И скорее всего, ему не хочется думать об отце как о зловредном, бессердечном негодяе. Но я-то знаю, какой на самом деле Мэдок Миллер. Я своими глазами тогда видела, что его волновали лишь царапины на «Хаммере».

Столкновение официально признали несчастным случаем. Эта версия строилась на том, что маму якобы отвлек приступ, случившийся у папы. Но все было не так. Это Мэдок Миллер спровоцировал ее. Этот гад, управлявший машиной как полный дебил и совершенно не думавший о тех, кого он мог снести с дороги своим нелепым танком-автомобилем. И снес… Однако жители Бурден-Фоллза предпочитают шептаться о проклятии Тёрнов, не требуя заслуженного наказания для преступника. Они очарованы Миллерами.

Придурки, все до единого! Впрочем… если Доминик действительно закрасил мои росписи в павильоне, чтобы их никто не увидел… возможно, он и не такой урод, как я думала. А лишь на девяносто девять процентов.

– Ну, в общем, это я и хотел тебе сказать, – завершает Доминик свою маленькую речь. – А еще у меня к тебе вопрос. Не желаешь помочь мне в исследовании? Тогда ты смогла бы накладывать вето на те факты, которые, по твоему мнению, не должны фигурировать в фильме. С обоснованием причин, конечно. И возможно, ты смогла бы восполнить детали, которые я упускаю в истории Сейди.

Я почти пропускаю мимо ушей это предложение и уж точно не вникаю в него. Потому что мое внимание отвлекает взгляд Доминика. Он так пялится на мой альбом, словно собирается вырвать его у меня. И это напрягает.

– Не думаю, что это классная идея.

Доминик не отрывает глаз от моего рисунка. Я отодвигаю его подальше. Мне еще не забылся тот день, когда они с Фрейей – вскоре после перевода в нашу школу – рассматривали мою картину.

– Что-то еще?

– Я видел это где-то в сети, – говорит Доминик.

– Видел что?

– Девушку в башне.

Поджав губы, я обдумываю ответ. Доминик мог видеть в сети «Почти мертвых». Мой портфолио выложен в открытом доступе. Но вряд ли он наткнулся на него случайно. Скорее всего, его показала брату Фрейя. Возможно, сопроводив комментарием о том, как все это примитивно.

– Это эскизы для моего выпускного арт-проекта, – вежливо поясняю я. – Я рисую комикс.

– Так это твоя? Та цифровая версия, которую я видел? – Подавшись вперед, Доминик опирается руками о стол.

В его глазах вспыхивает странный огонь… Удивление? Интерес? Восхищение?

– Невероятно! – добавляет парень.

– И тем не менее я ее не украла, если ты на это намекаешь.

– Вовсе нет, – энергично мотает головой Доминик. – Твой комикс основан на истории о Сейди, да?

– Нет.

Парень смотрит на меня с сомнением:

– Но у этой девушки тоже нет глаз.

– Пока нет, – поправляю я.

Доминик выглядит таким озадаченным, каким я никогда его раньше не видела. И похоже, интерес его искренний.

– А ты знаешь, мне ведь приснился сон, после того как я увидел эту панель. В нем девушка в башне сторожила зомби на кладбище, чтобы они не поднимались из своих могил. Но они, конечно, встали из могил. И тогда она нажала на кнопку, помеченную словами: «Только в чрезвычайной ситуации».

Доминик делает паузу – явно в ожидании моей реакции. И я сознаю, что слишком близко наклонилась к парню, пока он говорил. Как одна из сонма его доверчивых жертв.

Скрестив руки на груди, я снова сажусь:

– И что же произошло, когда она нажала на ту кнопку?

– Башня завертелась и начала штопором уходить под землю. Как какой-то крутящийся лифт в подземный мир. Пока она опускалась, зомби полезли в нее через окна, и девушке пришлось от них отбиваться. Лишь когда башня остановилась, она смогла открыть опускную дверь в погреб и выгнать зомби наружу.

Пока Доминик пересказывает свой сон, его слова в моей голове превращаются в образы. Я вижу все, что он описывает, очень явственно. И мне хочется это зарисовать. Прямо сейчас!

– Куда наружу?

Доминик пожимает плечами:

– Может быть, в подземный мир? Или в ад? Я в тот момент проснулся.

Я пытаюсь представить себе эту сцену, но мысли уносятся в другую реальность.

В погребе усадьбы тоже имеется опускная дверца. Она ведет вниз – в яму, как мы привыкли говорить. В прошлом, когда холодильников еще не изобрели, эта яма, наверное, служила холодильной камерой. И это было единственное место во всей усадьбе, где меня мороз по коже подирал. Там было до того жутко, что я невольно искала глазами привидения. Но это случалось редко – я предпочитала обходить и погреб и яму стороной. Но теперь она трансформируется в моем воображении в портал в подземный мир Доминика. Я могла бы взять этот концепт за основу…

Черт! Ну почему мне не снятся сны о моем комиксе? Я не могу воспользоваться идеей Доминика. Окажись придуманный мною сюжет хоть отдаленно похожим на рассказ Доминика – и меня обвинят в плагиате!

– А что происходит в твоем комиксе? – спрашивает Доминик, опускаясь на стул напротив меня.

Что же это получается? Я сижу в пустой библиотеке и болтаю с Домиником Миллером?

– Не знаю…

И снова его брови раздражающе хмурятся.

– Тебе же его скоро сдавать?

– Через две недели, – неохотно соглашаюсь я. – Я так и не смогла придумать сюжет…

Молчание Доминика затягивается, а я верчу между пальцами карандаш, силой моего воображения обращенный в башню, штопором ввинчивающуюся в землю.

Наконец Доминик произносит:

– Воспользуйся моей идеей, если хочешь.

Я молчу.

– Она тебе нравится?

– Я не могу использовать твою идею в своем проекте. Получать помощь извне – против правил.

– Правила касаются лишь арт-проекта, но не сюжетной истории. Разве не так?

А ведь Доминик прав. Никто больше не рассказывает в своем проекте историю. Мне даже заморачиваться не стоит на этот счет!

– Помоги мне в исследовании легенды о Сейди, и я помогу тебе придумать концовку, – говорит Доминик.

Уголки его губ задираются вверх. Если бы я плохо его знала, я бы подумала, что он сильно воодушевлен.

Но именно это допущение возвращает меня в реальность. Потому что ни один Миллер никогда не делает ничего хорошего для Тёрна. И мне негоже помогать ему копаться в истории моего рода.

– Скажу тебе «нет». Я сама придумаю сюжетную линию для своего комикса, – заявляю я, собирая рисовальные принадлежности: пора сматываться из библиотеки.

– Послушай, Тёрн, – вкрадчиво обращается ко мне Доминик. – Я видел твое портфолио. Мне кажется, вместе мы могли бы создать потрясающий комикс.

– Хочешь убедить меня в том, что действительно считаешь мой проект хорошим? – язвлю я.

И жду, что парень в ответ фыркнет: «Вот еще! Скажешь тоже!» Как в тот день, когда они с Фрейей рассматривали мою картину у входа в художественную студию. Но Доминик этого не говорит.

– Я не стал бы предлагать тебе работать на пару, если бы не считал его хорошим.

Вспыхнув от раздражения, я вскакиваю со стула:

– Почему ты вообще хочешь со мной работать? А, Миллер?

Мой резкий тон, похоже, совершенно не задевает Доминика. Уголки его губ по-прежнему подрагивают в улыбке. Черт! И почему я смотрю на его губы?

– Я всегда хотел написать графический роман, – признается парень. – Просто мне недостает для этого художественного мастерства, а нужного партнера я пока не встретил.

Я медленно моргаю:

– Почему бы тебе не написать его с Фрейей?

На долю секунды улыбка исчезает с губ Доминика.

– Это не ее…

Да, верно. Но, честно говоря, меня и признание Доминика удивило. И все же…

– Ничего хорошего из этой затеи не выйдет.

– Но почему?

Он это серьезно?

– Потому что мы ненавидим друг друга.

– Может, ты меня и ненавидишь, – парирует Доминик, – но я к тебе никаких особых чувств не питаю.

– Зато Фрейя наверняка питает.

– И что? Судя по тому, что я видел, вы обе горазды…

– Послушай, ты… не лезь в мою жизнь, ладно? Вы и так почти всего нас лишили!

– Не я купил ваш дом. – Тон Доминика окрашивает скука; встав со стула, он забрасывает на плечо рюкзак. – Подумай о моем предложении. Я буду здесь после уроков, если ты решишь не заваливать свой проект. – С этими словами парень выходит из библиотеки.

Козел! Он даже не подумал пропустить меня вперед!

Глава тринадцатая

Мое раздражение из-за нетерпеливого, чрезмерно самоуверенного тона парня отвлекает меня от грустных мыслей. А я благодарна всему, что мешает мне думать о родителях, даже если это всё – Доминик Миллер.

Я пересказываю свой разговор с ним в библиотеке Дафне. Подруга с кистью в руке застывает у автопортрета, над которым работает в последнее время. На портрете отделенная от тела голова Дафны плывет над морем голубых стеклянных шариков, а во впадинке над ее левым виском спит рыжий кот. Дафна называет эту картину «Мое душевное спокойствие». И от нее действительно благодаря смешению теплых цветов – коричневого (кожа, глаза, волосы), оранжевого с солнечными бликами (кот) и бирюзово-голубых оттенков тропического океана (стеклянные шарики) – веет странным спокойствием, невзирая на сюжет.

– И как, ты считаешь, мне нужно поступить? – спрашиваю я подругу.

– Знаешь, почему ты спрашиваешь мое мнение сейчас? – откликается Дафна.

– Чтобы не пришлось объяснять это тебе потом в эсэмэсках?

Дафна мотает головой:

– Доминик предложил тебе поработать совместно над комиксом еще утром. И скорее всего, ты весь день пыталась убедить себя в том, что не стоит принимать его помощь. Хотя тебе очень понравились его советы. А теперь, перебрав все надуманные, слабые оправдания и так и не найдя разумных поводов для отказа, ты хочешь, чтобы я нашла ему убедительное оправдание. Но ты же уже начала рисовать новые панели сразу после разговора с Миллером? Разве не так?

Сегодня на уроке дядю Тая заменяла мисс Шеннон. И мне показалось, что она обрадовалась, увидев мой прогресс. Надеюсь, мисс Шеннон примет это во внимание при выборе кандидата на летние курсы.

– А если ты поможешь ему сочинить эпизод о Сейди для «Земли призраков», – продолжает Дафна, – ты сможешь повлиять на его содержание. И тогда тебе не придется ждать от него неприятных сюрпризов.

Глубоко возмущенная, я опускаю хмурый взгляд на эскизы новых панелей:

– Мое нежелание работать с ним в паре обоснованно, и мои доводы вовсе не слабые. Его отец убил моих родителей. Об этом не так-то легко забыть.

– Понимаю, – сочувственно улыбается Дафна. – Но Доминик – не Мэдок Миллер. И если он может тебе помочь…

Ей не нужно ничего договаривать. Я сознаю, что подруга права. Раз у меня появилась надежда получить аттестат, а не остаться в школе на второй год, не говоря о шансе попасть на летние художественные курсы, я должна принять предложение Доминика Миллера.

Но, заглянув в библиотеку после последнего урока, Доминика я там не застаю. Я заскочила сюда только для того, чтобы сказать парню: работать над комиксом сегодня я не способна. Но, похоже, он уже сам отказался от этой затеи. Проклятие! Какая же я все-таки идиотка! Поверить Миллеру даже на секунду…

Моя машина последней выезжает со школьной стоянки. Колеса пробуксовывают – в своем прескверном настроении я позабыла о свежем снеге. Через минуту окна запотевают, и, включив поворотники, я съезжаю на обочину – обождать, когда стекла снова станут прозрачными. Когда «Бесси» с недовольным урчанием останавливается, передние фары высвечивают фигуру человека, сидящего на пне. Вдоль этого участка дороги тянутся высокие ели, а ясный день уже сменили расплывчатые серые сумерки. И этот человек на пне рискует замерзнуть. Похож на убийцу с топором, бурчу я себе под нос, распахивая дверцу машины. Как бы благие намерения не привели меня к погибели!

А что он может мне сделать? «Зарубить», – фыркает мой внутренний голос. Но из машины я все-таки выхожу. И, приближаясь к пню, вижу сгорбившегося человека, зарывшего голову в руки.

– Эй… вы в порядке?

Затвердевший снежный наст напряженно похрустывает под моими ногами, пока я подхожу к незнакомцу вплотную. Он что-то бормочет, но слишком тихо, чтобы я могла разобрать.

– Что?

– ВЫКЛЮЧИ ФАРЫ!!!

От дикого вопля я вздрагиваю. И уже готова помчаться обратно к машине. Но затем я узнаю этот голос.

– Доминик? Какого черта ты здесь делаешь?

Он не отвечает, но до меня наконец доходит: свет фар его мучит. Поспешив к машине, я их выключаю. Доминик медленно поднимает голову – лицо серое, глаза странные. Как у обкуренного.

– Что с тобой? И почему ты тут сидишь?

– Мигрень, – слышу я в ответ всего одно слово.

Зубы Доминика стучат, голос хриплый. Как раз такой, чтобы наорать на меня.

– Садись в машину, – говорю я. – Я отвезу тебя домой.

К тому моменту как мы садимся в салон, окна уже отпотевают. Трясущимися руками Доминик пристегивается. Я включаю печку на максимум.

– Как долго ты там просидел? – спрашиваю я, выезжая на дорогу.

Едва какой-то автомобиль приближается к нам по соседней полосе, парень зажмуривается, словно свет фар причиняет ему нестерпимую физическую боль.

– Не знаю, – признается он через несколько секунд.

Мое лицо кривится в гримасе, но я воздерживаюсь от комментариев. На улице реальная холодрыга. Он мог умереть.

– Почему ты никому не позвонил, чтобы приехали за тобой?

– Я не вижу телефон.

– Почему ты никому ничего не сказал, уходя из школы? Почему ты…

– Помолчи, – говорит (точнее, стонет) Доминик. – Пожалуйста…

Единственная причина, по которой я делаю как он просит, – это боль. Невыносимая, ненаигранная боль, доставляющая парню неподдельные страдания. Я должна бы с наслаждением взирать на одного из Миллеров в подобном состоянии. Но, похоже, я не такая жестокая и кровожадная, как хотелось бы моим предкам.

К тому времени как мы подъезжаем к воротам поместья, небо становится темно-серым. Заложившие его низкие, тяжелые тучи сулят ночью еще более обильный снегопад. Какие же вруны эти метеорологи!

– Ну вот, приехали…

Я жду, когда Доминик вылезет из машины. Но вместо этого он достает из рюкзака пульт дистанционного управления, и ворота открываются сами. На них все еще красуется фамилия моей семьи. Неужели Мэдок не нашел времени, чтобы установить новые ворота? Гм… как бы он и вправду не переименовал поместье Тёрнов в поместье Миллеров…

Заметив, что Доминик не двигается с места, я понимаю: мне снова придется первой прервать молчание.

– Мне влом подвозить тебя к дому. Твои родители будут в шоке. Или вообще взбесятся…

– Их нет в городе, – говорит Доминик, и, по-моему, его голос звучит уже чуть лучше, хотя кожа еще сохраняет грязно-серый оттенок. – Фрейи тоже. Дома никого нет.

Это объясняет, почему его никто из них не хватился. Я медленно сворачиваю на подъездную аллею. Шины неуверенно приминают гравий. Внезапно на меня накатывает острое желание развернуть машину и надавить на газ. Мне больше здесь не место. Это все равно что отыскать в шкафу любимый свитер только для того, чтобы обнаружить: он уже тебе не подходит.

И все усугубляется тем, что Миллеры покрасили усадьбу в грязно-фисташковый цвет.

– Офигеть! – бормочу я.

– Что-что?

– Ничего… Слушай, а почему ты не приехал в школу на своей тачке? – спрашиваю я. Не потому, что действительно хочу это знать. Скорее для того, чтобы отвлечься.

– Ее взяла Фрейя. Ее пригласили сняться для каталога одного модельного агентства. – Речь Доминика прерывается.

Сначала я думаю, что отвратительный зеленый цвет усадьбы снова обострил его мигрень. Но парень хмурится, глядя вперед. Проследив за его взглядом, я тоже хмурюсь. Роскошный черный «Порше» Доминика стоит перед домом, словно никуда и не уезжал.

– Похоже, она выбрала другое средство передвижения… – бормочет Доминик.

«Да она уехала со своим тайным бойфрендом, о котором ты даже не подозреваешь», – мысленно подкалываю его я. Разве не на сегодня Фрейя запланировала сомнительную свиданку с тем парнем, с которым болтала по телефону в саду? Только это не мое дело. И я не собираюсь объяснять ее брату, как об этом узнала.

Я опасливо поглядываю на дом. Как бы не увидеть в окне противное лицо Фрейи! Но дом погружен в темноту. Не похоже, что там кто-то есть.

– Тебе полегчало? Сам справишься? – обращаюсь я к Доминику.

Тот, быстро кивнув, распахивает дверцу. В салон врывается волна зябкого воздуха.

– Худшее позади. Теперь мне просто надо выспаться. Спасибо, Тёрн. – Доминик вылезает из машины, но дверцу не захлопывает. – Извини, что не предупредил, что не смогу подождать тебя в библиотеке после уроков. Я хотел послать тебе эсэмэску, но потом сообразил, что у меня нет твоего номера телефона. А он может пригодиться, если мы будем вместе работать над твоим графическим романом. И над моим сценарием о Сейди, конечно.

– Я еще не дала своего согласия ни на то ни на другое, – подчеркиваю я, но Доминик только ухмыляется.

– В тот раз в библиотеке я нашел кучу статей о Сейди. И мне кажется, что две твои пращурицы… Не хотела бы взглянуть?

– Хотела бы, – вздыхаю я.

– Вбей свой номер, – протягивает мне свой мобильник Доминик.

«Интересно, есть ли в нем видео с моей идиотской выходкой на мосту?» – проносится у меня в голове. Мне жутко хочется проверить, а заодно посмотреть, не поделился ли им Доминик с кем-то еще. Но я перебарываю себя и, быстро вбив номер, возвращаю парню мобильник.

– Привет, Помона, – фыркает Доминик.

– Это мое второе имя. Авалон Помона.

Оба имени означают «яблоко». Мои родители решили дать мне «яблочное» имя из-за яблочной кислятины Тёрнов, но не смогли выбрать, какое лучше – Авалон или Помона. В итоге дали мне оба. (И последующие семнадцать лет отец постоянно отпускал шуточки о плоде своих чресл.)

– Я подумала – вдруг тебе не захочется, чтобы кто-то увидел, как на экране твоего мобильника высвечивается «Ава».

– Может быть, мои родители и сочли бы это странным, но вряд ли бы рассердились. – При виде сомнения на моем лице брови Доминика опять сходятся к переносице. – После всего, что случилось, они хотят лишь одного – жить как-то дальше. Хотя Фрейя… – фыркает Доминик, и мне совсем не хочется, чтобы он закончил свою мысль.

Но я абсолютно уверена в том, что он заблуждается насчет реакции родителей. Если бы Мэдок пожелал зарыть топор войны, у него был целый год, чтобы достучаться до меня и дяди Тая.

Доминик присылает мне по WhatsApp кучу переснятых статей из старых газет.

– Теперь и у тебя есть мой номер. Правда, у меня нет второго имени. Под каким ником ты меня сохранишь?

– Уверена, что подберу тебе подходящий эпитет.

Доминик направляется к дому. Но я уезжаю не сразу. Окна в машине опять запотели, и мне надо как-то убить время, пока они медленно – ох как медленно! – очищаются от конденсата.

Мои глаза устремляются к саду. Расплывчатые, неясные формы деревьев проступают черными контурами на фоне потемневшего неба, уже готового обрушить на землю новый снегопад.

Доминик сказал, что закрасил мои росписи в павильоне, и я склонна ему верить. Но не мешало бы самой в этом убедиться… И, не успев себя отговорить, я уже шагаю по гравийной дорожке.

Деревья с кровавыми яблоками уже мертвы и не могут проявлять ко мне дружелюбия. Однако меня не покидает ощущение, будто они своими перевитыми, как переплетенные пальцы, ветвями пытаются сковать мои движения, преградить путь в сад, мне уже не принадлежащий. Упрямо стиснув зубы, я продираюсь сквозь них к павильону. Кое-где на земле видны блеклые бурые пятна – следы, оставшиеся на месте сгнившей падалицы. От них исходит душок как от разложившихся трупов. Запах тлена.

Проверив время в телефоне, я убираю его в карман. Я вернусь домой с опозданием, но небольшим. Зато у дяди Тая и Кэролин не останется времени на приставание ко мне с расспросами. И мы сразу же поедем на кладбище, как запланировали.

Что-то проносится по веткам над моей головой, сердце екает. Я оглядываю деревья в поисках птицы или белки. Но ничего такого не вижу. И все-таки я что-то чувствую. Теперь мне кажется, будто кто-то стоит за следующим деревом, наблюдая за мной из темноты. Это незримое присутствие я не раз ощущала в усадьбе. Но сейчас я ощущаю его острее. Словно… она… знает, что теперь я здесь чужая. Нет. Я просто смешна в своих домыслах… Я же из рода проклятых (или, как еще поговаривают, кровавых) Тёрнов. И здесь нет никаких призраков, следящих за мной.

Я иду медленно. Стараясь ступать как можно тише и озираясь против воли по сторонам. Нет! Я никого не вижу. Кроме меня, в саду никого больше нет, пытаюсь я внушить себе в надежде, что так и окажется.

Когда до павильона остается всего несколько шагов, какая-то птица издает пронзительный, резкий звук. Споткнувшись о корень дерева, я грузно падаю на четвереньки в проеме распахнутой двери. Правая рука в перчатке вязнет в куче опавшей листвы, надутой, вероятно, ветром. Стряхивая листья, я замечаю свой мобильник, лежащий на каменном полу. Весь экран оплетает паутина трещин.

– Ах ты зараза! – обругиваю я птицу, только она уже улетела.

Во сколько мне встанет новый экран, я даже не представляю. Да и сколько бы он ни стоил, мне это не по карману. В злости бросив телефон в карман пальто, я встаю на ноги и стряхиваю с колен пыль. А потом поднимаю глаза.

На каменной скамье у стены, закрашенной черной краской, сидит – лицом ко мне – Фрейя. Опять в своих дурацких линзах Мертвоглазой Сейди. Вскрикнув от неожиданности, я хватаюсь за сердце, как нервная, пугливая девица из старого черно-белого фильма.

– Господи, Фрейя! Что с тобой?

Она не отвечает. И не шевелится. Просто сидит на скамье, словно чего-то ждет. И, не убирая с коленей побелевших рук, буравит меня своими мертвыми глазами.

Своими мертвыми…

– Фрейя? – Мой голос разом сипнет.

Потому что она вообще не шевелится. А когда мое зрение адаптируется к полумраку в павильоне, я замечаю, что в глазах Фрейи нет контактных линз. Они вообще не похожи на глаза. Это зияющие дыры. И я не могу сдержать крик.

Глава четырнадцатая

Бывают моменты, когда ты полностью утрачиваешь способность ориентироваться во времени. Именно это произошло со мной во время аварии, унесшей жизни родителей. Так что я знаю, о чем говорю. И именно это происходит со мною сейчас.

Но Фрейю я вижу. Она сидит на каменной скамье с кровавыми жерлами на месте глаз. Руки сложены на коленях. Тело клонится набок, к стене. Той самой стене, которую Доминик закрасил для меня черной краской. И на ее фоне рыжие волосы Фрейи кажутся еще более яркими и блестящими, только в них проглядывают окровавленные прядки.

Я медленно протягиваю руку, она предательски дрожит у лица девушки. Фрейя больше на себя не похожа. Бесчеловечность того, что с ней сделали, порождает в моем уме идиотские объяснения. Это не Фрейя. Это просто манекен, бутафорский реквизит из какого-нибудь эпизода их сериала. Фрейя снова разыгрывает меня, ха-ха-ха-ха-ха!

Но когда моя рука замирает рядом с ней, я замечаю красные отметины на скамье. Пятна на грубом камне. Отпечатки рук, наверное. Они большие, но, если я тоже расправлю кисть руки, она совпадет с одним из них в точности. Я стягиваю перчатку. Да, почти идеальное соответствие… Я провожу кончиками пальцев по окровавленной щеке Фрейи. Я никогда не ощущала такого холода…

– Ава? Ты в порядке? Я слышал крик…

Восприятие времени возвращается ко мне в тот момент, когда Доминик в ужасе шарахается в сторону. Он смотрит мимо меня. Бросается к сестре. Я лишь наблюдаю, как он пытается нащупать ее пульс и не находит его. Он что-то говорит Фрейе, потом кричит – пронзительно, безумно. Начинает делать ей искусственное дыхание. Мне хочется остановить его. Я понимаю: уже слишком поздно. Но парень не захочет меня слушать, а я не хочу быть той, кто разобьет его надежду.

– Доминик, – все же бормочу я.

Услышал ли он меня? Парень поднимает голову. Его лицо теперь тоже заляпано пятнами крови, а рука протягивает мне мобильник.

– Вызови скорую!

Я киваю, но Доминик уже снова хлопочет над трупом сестры.

– Мисс Тёрн? Ава?

Я моргаю. Напротив меня за столом сидят полицейские. Тот, кто задает вопросы – детектив Холден (так он вроде бы представился), – жилистый белый мужчина пятидесяти с лишним лет в помятом сером костюме с болтающимся галстуком. Похоже, он рассчитывал, что его рабочий день закончится без происшествий. Другой полицейский, офицер Корделл – темнокожая женщина в униформе, – на вид моложе. Она немногословна, но кивает мне каждый раз, когда ловит на себе мой взгляд. Не знаю, правда, для чего. То ли для того, чтобы меня успокоить и подбодрить. То ли чтобы дать мне понять, что она за мной наблюдает.

– Простите, что вы спросили?

Я сижу в допросной уже час… Или два? Это квадратная комната без окон, окрашенная в такой оттенок серого, который действует как губка, поглощающая свет и желание жить.

Копы уже сняли отпечатки моих пальцев. Взяли мазки из-под ногтей. Заставили меня снять сапоги и положили их в пластиковые пакеты, чтобы исследовать. Так что я сижу в старых кроссовках дяди Тая, которые оказались у него в багажнике. И, обнимая себя руками, пытаюсь остановить дрожь, которая сотрясает мое тело, невзирая на то, что в полицейском участке тепло.

Дядя Тай сидит рядом со мной. Вид у него изможденный, на лбу пот из-за жара. Он все еще лежал в постели, когда копы позвонили и сказали приехать в участок. Удивительно, но дядя Тай даже не попросил вмешаться Кэролин. Может быть, почувствовал, что приехать лучше именно ему. Как бы там ни было, я рада, что он рядом.

– Мы сожалеем, что так долго мучаем тебя расспросами, – говорит Холден. – Но мы должны быть уверены, что не упустили никаких деталей, пока они еще свежи в твоей памяти. Понимаешь? Так почему ты пошла в павильон?

Я кидаю взгляд на дядю Тая. Но он, как зомби, смотрит на дальнюю стену. При таком ярком освещении, как в допросной, он реально выглядит зеленым.

– Когда я жила в усадьбе, я разрисовала стену павильона. Эти рисунки были как панели комикса, но они рассказывали историю моей семьи. Своего рода мемориал после гибели родителей. Я хотела их закрасить перед переездом, но не успела.

Детектив Холден кивает:

– Значит, ты для этого пошла в павильон?

– Гм… нет. Не совсем так, – снова кошусь я на дядю Тая. – Доминик сказал мне, что он уже их закрасил, но я… я просто захотела в этом убедиться.

– А что случилось после того, как ты обнаружила тело мисс Миллер? Ты передвигала его? Ты прикасалась к чему-нибудь еще в павильоне?

Нахмурившись, я пытаюсь вспомнить. Но образы хаотично вертятся перед глазами. Вот я кричу – как мне кажется, целую вечность. Пустые глазницы Фрейи отвечают мне таким же отчаянным криком. А потом Доминик… Я помню, как он появляется на пороге… спрашивает, что стряслось… глядит мимо меня. А его сестра сидит на скамье у холодной черной стены.

– Я… нет. Я дотронулась до ее лица, потому что не была уверена…

Это ложь. Я сразу поняла, что Фрейя мертва, только это мне казалось невозможным.

– Потом прибежал Доминик.

– А ты можешь сказать, сколько времени прошло с того момента, как ты подъехала к дому с Домиником, до того момента, как ты нашла тело?

Я нахмуриваюсь еще сильнее:

– Не так много. Думаю, меньше пяти минут.

Офицер Корделл делает пометку в блокноте. Но что именно она в нем записывает, мне не видно. Может, решает проверить, не пробыла ли я в усадьбе достаточно долго, чтобы успеть убить Фрейю и выколоть ей глаза.

– Что было потом? – мягко спрашивает Холден.

– Доминик попытался ее оживить, начал делать искусственное дыхание. Но, по-моему, она была уже мертва.

Детектив постукивает концом ручки по подбородку:

– Почему ты так решила?

С языка чуть не слетает: «Она была слишком холодной, слишком бледной, а ее губы посерели под красными струйками».

Но вместо этого я говорю:

– Я была с родителями, когда они погибли. Я знаю, как выглядят мертвые.

Чья-то рука сжимает мою руку. Лицо дяди Тая все еще обращено к детективу. Жест выглядит успокаивающим, но, взглянув на его плотно сжатые губы, я инстинктивно понимаю: мне лучше заткнуться.

– Мистер и миссис Миллер уже вернулись в город? – спрашиваю я.

Меня уже не волнует, что они – Миллеры. Мне тревожно за Доминика. Не хочется, чтобы он оставался один. Если бы весь прошлый год рядом со мной не было дяди Тая и Кэролин, я бы совсем расклеилась. Или съехала с катушек. Я не пожелаю такого ни Доминику, ни кому другому.

– Должны приехать с минуты на минуту, – кивает детектив. – Ты их знаешь – мистера и миссис Миллер?

Я не нуждаюсь в еще одном пожимании руки, призывающем к осторожности.

– Не очень хорошо, – отвечаю я.

– Но ты ведь знаешь, что это они купили усадьбу…

Я пожимаю плечами: можно подумать, это объясняет все перипетии в общении наших семейств.

– Но ты знала Фрейю по школе, так?

– Мы вместе ходили в художественный класс.

– Однако подругами не были? – давит на меня детектив.

– Уже поздно, – внезапно заявляет грубоватым голосом дядя Тай. – Думаю, мне пора отвезти племянницу домой.

Но Холден не отстает.

– Всего один последний вопрос, если ты не возражаешь, Ава, – говорит он и, не дожидаясь ни моего кивка, ни согласия дяди, продолжает: – Как ты думаешь, кто-нибудь мог желать Фрейе плохого?

В груди встает тяжелый, холодный комок. Кто-нибудь, не считая меня?

– Не думаю, – выдавливаю я.

– А она ни с кем не ссорилась в последнее время? С подругой, бойфрендом?.. – взмахивает руками Холден, призывая меня дать им хоть какие-то зацепки.

Я уже готова ответить отрицательно, как вдруг вспоминаю тот вечер после нашего выселения из усадьбы и ненамеренно подслушанный разговор Фрейи с кем-то по телефону.

– Мне кажется… у нее был бойфренд. Я слышала, как она болтала с ним в воскресенье вечером по мобильнику. Я понятия не имею, поссорились они или нет. Но, по-моему, о том, что Фрейя с кем-то встречалась, никто не в курсе.

Боковым зрением я вижу, что офицер Корделл опять записывает что-то в блокноте. Но очередной вопрос задает снова Холден:

– Где ты находилась, когда подслушала ее разговор?

– В усадьбе. Точнее, на ее территории. Я… искала своего приятеля Форда.

Помолчав, детектив Холден спрашивает:

– Ты помнишь, в котором часу это было?

– Около половины девятого.

Я точно не помню, но из коттеджа я ушла сразу после ужина. Так что, думаю, не сильно ошибаюсь.

– Фрейя назначила тому парню свидание на сегодня.

– Ты расслышала его имя?

– Я уверен, что Ава бы назвала вам его, детектив, – устало произносит дядя Тай. – И вы уже задали ей больше одного вопроса.

Холден улыбается, но улыбка его деланная.

– Вы правы. Но, возможно, в процессе расследования у нас появятся новые вопросы к Аве. Вы не планируете никаких поездок из города в ближайшие несколько недель, мистер Тёрн?

– Нет, детектив, – мотает головой дядя. – Мы никуда не собираемся.

Из полицейского участка мы возвращаемся совсем поздно. Окна в коттедже черны. Как мертвые глаза… Дядя Тай уже готов вылезти из машины, когда я его останавливаю.

– Тебе не кажется, что смерть Фрейи как-то связана со смертью той девушки, которую на днях выбросило из воды на берег? – спрашиваю я.

– Не знаю. Думаю, что копы установят, есть ли там связь.

– Но та девушка утонула. Это был несчастный случай. А то, что случилось с Фрейей, несчастным случаем никак не назовешь. Выходит, эти случаи не связаны друг с другом, так?

Прежде чем ответить, дядя Тай медленно выдыхает через нос:

– Однако наводят на размышления…

– О чем?

– О том, что во всех этих историях о Мертвоглазой Сейди что-то есть. Быть может, она хочет вернуть себе глаза.

– Ты шутишь?

Я жду, что губы дяди Тая растянутся в ухмылке, хотя время для шуток неподходящее. Но он мне отвечает долгим взглядом, а потом пожимает плечами и отворачивается.

Дело не в том, что я только сейчас подумала об этой связи, – выколотые глаза трудно не заметить. Но дядя Тай не верит в Сейди. Мысленно я возвращаюсь в детство, когда он любил поддразнивать меня историями о ведьме-призраке, вышедшей на меня поохотиться. Мне и тогда было ясно, что он не считал Сейди реальной.

А так ли это? Что, если все его подколы на эту тему только прикрывали его страх? Но даже если во всем этом есть толика правды, я отлично помню: в тех историях, которые рассказывала мне мама, Сейди выступала только предостережением – следует быть осторожным, грядет опасность, что-то плохое. Собой угрозу Сейди никогда не представляла. И чем-то плохим не была. По крайней мере, я так полагала.

– Ты в порядке, детка? – спрашивает дядя Тай.

Я медленно киваю:

– А ты? Выглядишь неважно. Прости, что пришлось выдернуть тебя из постели, когда ты такой больной…

– Ерунда… А вот ты в порядке? Действительно в порядке? Я знаю, тебе не впервой видеть мертвые тела… Но именно поэтому ты можешь… Ну, не знаю… разнервничаться… зациклиться, что ли, на этом…

Сделав глубокий вдох, я медленно выпускаю воздух из легких – так, как советовала мне делать доктор Эренфельд.

– Я в полном порядке. Настолько, насколько могу быть при таких обстоятельствах. Если что-то изменится, я тебе скажу, дядя Тай.

– Хорошо, – кивает он. – Но что ты на самом деле делала в поместье? У тебя что-то с сыном Миллеров?

Похоже, дядя Тай изо всех сил пытается скрыть, что его этот вопрос волнует. Но еле уловимое напряжение в голосе выдает обратное. Тёрны не водят дружбу с Миллерами.

– Ну конечно, нет. Ты же слышал, что я рассказала копам. Я увидела его сидящим на обочине дороги. Разве я могла ему позволить замерзнуть до смерти?

Дядя Тай медленно выдыхает. Опять через нос.

– Нет, разумеется, не могла.

Проверив телефон, я обнаруживаю кучу сообщений и пропущенных звонков. Но не это меня удивляет. Как ни странно, но экран мобильника целый! На нем нет ни единой трещины, если не считать совсем крошечную царапинку в углу, появившуюся там давным-давно. А я ведь была уверена, что он разбился, когда подбирала мобильник с пола в павильоне. Перед тем, как увидеть… Гм-м… Наверное, это была просто игра света. И увидела я не трещины, а отражения переплетенных яблоневых ветвей.

Большинство эсэмэсок, естественно, от Дафны и Карлы. Отец Дафны первым из полицейских прибыл в поместье. Так что неудивительно, что подругам уже известно о Фрейе.

Я отвечаю на последнее послание.

Ава: «Только что вернулась домой».

Дафна: «Ты как, нормально?»

Карла: «Что вообще происходит? Это просто в голове не укладывается!!!»

Я раз десять печатаю и стираю ответ – просто не знаю, ни что сказать, ни что думать обо всем этом. Наконец выдаю:

Ава: «Я реально устала. Ложусь спать. Поговорим завтра».

Бросив телефон на прикроватную тумбочку, я направляюсь в душ. Не омывшись водой, я попросту не смогу заснуть. Несмотря на то что я лишь прикоснулась к лицу Фрейи кончиками пальцев, мне кажется, будто мою кожу покрывает толстый слой. Не грязи или пота, а смерти. Разумом я понимаю: мне его не смыть, но я все равно должна попытаться.

Уже облачившись в свою уютную пижаму, я возвращаюсь в комнату, даже не думая включать ночник. Но когда я подхожу к окну, чтобы задвинуть шторы, из-за тучи выходит луна и освещает реку. И в этом белом всполохе я вижу Фрейю, сидящую у черной стены павильона. С двумя черными пустотами на месте глаз. Как у Сейди.

Моргнув, я избавляюсь от этого образа перед глазами. Но выкинуть из головы беспокойные мысли оказывается труднее. А тут еще вдруг верещит мой мобильник.

– Проклятие, Форд! – восклицаю я при виде высветившегося имени.

Форд: «Не спишь?»

Вместо того чтобы послать эсэмэску, я набираю его номер. Форд отвечает на звонок через четыре гудка:

– Ты как там? Я слышал о Фрейе.

Я собираюсь сказать, что нормально, даже пробую натянуть на лицо улыбку. Но… не могу.

– Нет. Не вполне… А ты как?

Мне претит задавать ему такой простой вопрос. И я злюсь из-за этого на себя. Сейчас не время проявлять мелочность.

Ну и что из того, что Форд провел пару последних дней с близнецами Миллерами? Это же не преступление. И узнать о смерти Фрейи ему тоже, наверное, было странно.

– Честно говоря, на нервах. Что там, черт возьми, произошло?

– Мне… Может, мы отложим этот разговор до утра? Я провела несколько часов с копами и реально устала…

– А копы уже кого-нибудь арестовали? Дафна знает? Она всегда делится с тобой новостями из первоисточника…

Я вздыхаю:

– Не думаю, что они кого-то арестовали. Прошло всего несколько часов.

После паузы Форд грузит меня очередным вопросом:

– А ты как думаешь, кто ее убил?

– Понятия не имею.

– Что, совсем никаких соображений?

Сев на кровать, я прислоняюсь головой к стене. Но, вспомнив позу Фрейи, резко выпрямляюсь:

– А ты что думаешь?

– Не знаю. Но если бы вчера спросили, кто больше всех на свете желал Фрейе смерти, я бы ответил, что ты.

– Не смешно.

– Извини. Но это правда.

Я прям вижу, как Форд пожимает плечами. Как будто высказал самую очевидную вещь. Интересно, а в школе тоже все будут так думать? Я что, подозреваемая?

Может быть, и копы так подумают, узнав об отношениях Тёрнов и Миллеров? И о том, что мы с Фрейей ненавидели друг друга?

А они это узнают. Я пересмотрела достаточно полицейских сериалов, чтобы не сомневаться: копы будут землю рыть в поисках недругов Фрейи. И Форд прав: я возглавляю их список.

Глава пятнадцатая

Под моим сапогом хрустит веточка, но белолицая совка, сидящая на суку яблони, даже не шелохнулась. И не окрикнула меня гневливо-недовольно. Я продолжаю идти вперед, в сад. А она просто сидит и наблюдает. Мне надо проникнуть в павильон. Это очень важно. Если я туда не попаду, случится что-то плохое…

Ветви деревьев расходятся передо мной в стороны, освобождая путь. И я делаю еще несколько шагов. До павильона остается уже несколько футов, но его открытый дверной проем пугает непроглядной темнотой.

И я колеблюсь. Что-то плохое должно произойти… или уже произошло? У меня нет времени раздумывать над ответом. Темнота нарастает. У нее тоже есть руки. И она тянет их ко мне, завлекая внутрь.

Едва я переступаю порог, моя нога за что-то задевает, и я падаю на живот. Что это? Автомобиль родителей? Я озираюсь по сторонам, уши заполняет говорящая звенящая тишина: что-то ужасное уже случилось…

– Мама! Папа!

Они не откликаются. И уже в следующий миг я вижу почему. Родители не пристегнуты ремнями безопасности на своих сиденьях. Их вообще нет в машине, перевернутой вверх дном. Но кто-то в ней есть.

Рыжие волосы каскадом струятся по крыше (теперь дну) автомобиля. Фрейя смотрит на меня опустошенными глазными впадинами. Она такая бледная. Такая неподвижная… Но еще миг – и ее рот приходит в движение. Он разверзается все шире и шире, а потом резко закрывается. Снова открывается и закрывается. Открывается…

Теперь я замираю недвижно на месте. Я не в силах сделать ни шага. А только наблюдаю словно загипнотизированная, как ее челюсти размыкаются и смыкаются.

Из глазниц Фрейи что-то сочится, прорезая лоб тонкими линиями. «Наверное, кровь», – предполагаю я. Но это не кровь. На спутанные пряди Фрейи из ее глазниц вытекает густая черная жидкость.

Кап-кап-кап… Сначала тонкими ручейками. Потом эти ручейки сливаются в реку. И вот уже водопад темноты накрывает всю ее голову, делая черной.

А звон в моей голове становится громче, обретает форму. Теперь это голос. Ее голос, но не голос Фрейи. Потому что она больше не Фрейя. Она – Сейди. И она обращается ко мне своим давно мертвым, скрипучим голосом:

– Нам всем надо выползти нам всем надо выползти нам всем надо выползти нам всем надо выползти нам всем надо выползти нам всем надо выползти нам всем надо выползти НАМ ВСЕМ НАДО ВЫПОЛЗТИ…

Сейди освобождается от ремня безопасности и, выпустив когти, устремляется по ковру битого стекла ко мне. Она идет ко мне. Приближается ко мне. И тут ее мантру прорезает крик совы, размораживающий мои конечности.

Я вздрагиваю и просыпаюсь, судорожно ловя воздух ртом. Вокруг – кромешная темнота. На мгновение полностью дезориентированная, я осматриваюсь. Постепенно моя комната в мельнице обретает очертания. Вон маленькое круглое окно. Вон мой стол. Моя кровать.

Высветив экран мобильника, я проверяю время. На часах лишь начало второго. Наконец сердце перестает безумно колотиться о грудную клетку. И уже не ускоряет ритм, когда по чердаку над моей головой эхо разносит еще один крик сипухи.

Шепотки за спиной я слышу, едва захожу в школу.

– …убита…

– …глаза выколоты…

– …Сейди?..

– …Сейди?..

– …СЕЙДИ?..

В шкафчике Фрейи даже успели устроить небольшой алтарь. Кто-то поместил там пару фотографий в рамке рядом с серебристым игрушечным черепом и расставил вокруг декоративные чайные свечи. В глубине шкафчика стоит ваза с пурпурными каллами, а над ней по всей стенке шкафчика кто-то написал: «ПОКОЙСЯ С МИРОМ, ФРЕЙЯ». Слова начертаны якобы кровью, но, скорее всего, это обычный красный лак для ногтей.

Директриса Гауэр созывает внеплановое собрание – объявить всей школе о Фрейе. Могла бы этого не делать. Все уже знают.

Откинувшись на спинку стула, я отчаянно стараюсь держать себя в руках. Желание зарыдать перемежатся с приступами тошноты. Нельзя. Не здесь! Особенно после тех суровых слов, что сказал мне за завтраком дядя Тай, когда я попыталась добиться от него однодневной индульгенции на пропуск школы.

– Ты должна предстать перед ними с гордо поднятой головой, Ава. Именно так поступает Тёрн.

Странно было услышать от дяди Тая те же слова, которыми обычно напутствовал его мой отец. Похоже, это единственное наставление, которое мы еще можем передавать по наследству в нашем семействе.

О смерти Фрейи директор Гауэр сообщает расплывчато, избегая подробностей:

– Умерла… так неожиданно… трагическая кончина… невосполнимая утрата…

Сочувственно выгибая брови, она предлагает психологическую помощь всем учащимся, кто тяжело воспринял эту новость. У многих ребят красные глаза и опухшие от слез лица. Сомневаюсь, что половина из них были знакомы с Фрейей лично. Большинство знали ее по этому глупому миллеровскому сериалу «Земля призраков». И тут у меня возникает новый вопрос: а когда же нарисуются представители прессы? Ведь как бы я ни закатывала глаза при упоминании об этом, но Фрейя все-таки была знаменитостью. И ее гибель заслуживает освещения если не в общенациональных, то хотя бы в региональных газетах.

Я сглатываю полный рот кислой слюны. Я ненавидела Фрейю и не намерена лукавить только потому, что она мертва. Но мне неприятно, что ее трагическую смерть превращают в цирк.

– Мыслями и молитвами я с семьей Фрейи, – продолжает директриса. – И в первую очередь с ее братом Домиником… И вы тоже, я думаю…

Доминик… Как он со всем этим справляется? Ладно, я примерно представляю, каково ему сейчас. Горечь потери я испытала на себе. Может быть, поэтому мне хочется… Не знаю… проявить участие, позвонить ему, что ли. Но не будет ли это выглядеть странно?

Я пытаюсь отключиться от речи директрисы. Рассеянно вожу ручкой по странице в тетради. И только когда Карла толкает меня локтем и ручка оставляет на ней длинный росчерк, я вижу, что нарисовала: лицо без глаз, искривленное в нечеловеческом крике. Лицо, очень похожее на лицо Фрейи. Или Сейди? Я закрываю тетрадь.

Когда мы выходим из актового зала, мне кажется, будто все ребята вокруг меня движутся с удвоенной скоростью. Глаза у всех сверкают. Смакуют слухи, не иначе. Это же средняя школа Бурден-Фоллза. Позволь им учителя, ребята высыпали бы сейчас на улицу и принялись бы делать снежных ангелов.

И все проводят ту же связь, что и дядя Тай. Две мертвые девушки, обе без глаз. Как Сейди…

Дафна и Карла идут по коридору в ногу со мной – одна слева, другая справа, – образуя колючий барьер между мной и всякими придурками, внезапно захотевшими завести со мной совсем не праздный разговор. Потому что каким-то образом все узнали, что именно я нашла тело Фрейи. Карла с Дафной не могли пустить этот слух в общем блоке. Я в этом уверена. Остается один Форд. Но я его еще не пытала. У меня сейчас реально нет сил на то, чтобы злиться и устраивать скандал.

– Саранча, – вздыхает Дафна, когда мы наконец пробиваемся сквозь толпу и направляемся к раздевалке.

– Даф, а твой папа не говорил тебе – они уже установили, что произошло? Ну то есть… кто это сделал?

Дафна теребит свое любимое ожерелье – длинную цепочку с мозаичным кулоном, – которое она сделала из осколков керамики. «Как оно не разорвется?» – удивляюсь я, наблюдая за нервными пальцами подруги. И одновременно вспоминаю: я все еще не нашла мамину цепочку с подвеской. Минувшей ночью я была просто не в состоянии ее искать. И на кладбище к родителям я так и не съездила. Меня захлестывает чувство вины: годовщина их смерти прошла почти незаметно.

– Нет, папа ничего пока не говорил, – отвечает Дафна. – Еще слишком рано: расследование только началось. Но, сказать по правде, лично я не думаю, что этот случай как-то связан с Клэр Палмер, – наклонившись ближе к нам, секретничает подруга. – На самом деле Клэр не лишилась глаз. Это бред Матео. Просто ее глаза от длительного нахождения в воде поблекли, словно затянулись бельмами. Но они на месте. И целые. В отличие от глаз Фрейи. И все же это очень странно: две девушки погибают за столь короткий период времени. Даже если смерть Клэр не связана со смертью Фрейи, то случай Фрейи можно соотнести с Сейди. Из-за выколотых глаз…

Я пожимаю плечами, а перед глазами снова всплывает Фрейя. Мертвенно-бледная на фоне черной стены, с ярко-рыжими волосами и двумя черными впадинами вместо глаз.

Ты действительно так считаешь? Мой вопрос остается невысказанным. Потому что невозможно, чтобы призрак действительно убивал людей. Разве не так? Даже если во всем этом есть что-то не совсем нормальное… н не совсем естественное… Но если Сейди реальная…

Может, это чудно, но у меня возникает странное желание защитить Сейди. Она была нашим призраком, принадлежавшим роду Тёрнов как еще одно крыло усадьбы. Я помню, как мама сказала мне после похорон дедушки: «Своим появлением она предостерегает нас: впереди опасность. Но сама по себе она довольно безвредная…»

Внезапно фыркнув, Карла возвращает меня в настоящее:

– В прошлом году Дженна Каллоуэй прибежала в школу с красными, воспаленными глазами. Она сказала, что Сейди напала на нее около Запруды Медных Колокольчиков. А что оказалось в действительности? – Ради пущего эффекта Карла выдерживает паузу. – Аллергия!

– Не думаю, что Фрейю убила аллергия, – еле слышно возражаю я.

– Но и не призрак ее убил, – парирует Карла. – Клэр Палмер явно утонула. Чего не могла сделать Фрейя – она же находилась в саду. Пока мы не выясним, как она умерла, гадать и строить предположения просто бессмысленно.

Карла права. Фрейя умерла не оттого, что лишилась глаз. Как бы жутко это ни было. Но никаких других видимых повреждений или ран на ее теле я не заметила. Она просто… умерла. Смерть по неестественной причине?

Окинув взглядом почти опустевший коридор, Карла разочарованно вздыхает:

– Пойду-ка я лучше в класс. Увидимся позже, о’кей?

С этими словами Карла направляется к своим продвинутым однокурсникам, занудным любителям физики и химии. Они облепляют ее, как маленькие вампиры, явно пытаясь выведать кровавые подробности. Проводив ее взглядом, я снова поворачиваюсь к Дафне. А та опять терзает ожерелье:

– Папа сказал мне, что хотел бы задать тебе еще несколько вопросов. Когда ты будешь к этому готова.

– Еще несколько вопросов? Почему? Я уже обо всем рассказала копам.

Мне больше ничего не известно. Но, не успев завестись, я вспоминаю слова Форда: в списке людей, ненавидевших Фрейю, мое место первое. Неужели я произвела на детектива Холдена впечатление девушки, способной убить, да еще и выколоть жертве глаза? Стоит мне об этом подумать, как на лбу проступают капельки пота, а в воображении рисуется сцена: детектив Холден заходит в класс и под всеобщее перешептывание выволакивает меня за дверь.

Словно прочитав мои мысли, Дафна трясет головой.

– Они просто хотят сузить временной интервал наступления смерти, – говорит она так, словно ее отец постоянно расследует убийства. – Они должны приступить к сбору алиби, и они всегда начинают с того, кто обнаружил тело.

Потому что тот, кто обнаружил тело, как правило, становится главным подозреваемым. Даже я это знаю.

В раздевалке у моего шкафчика мы застаем кучку ребят. Что-то происходит, сознаю я прежде, чем мой взгляд падает на него – на глаз-оберег, процарапанный в краске на дверце шкафчика. Точно такой же, как у Запруды Медных Колокольчиков, как на каменном обрамлении окон в коттедже. Точно такой, каких в нашем городке сотни.

– Как ты думаешь, теперь она на очереди у Сейди? – шепчет кто-то за моей спиной.

Я резко разворачиваюсь. Зеваки подаются немного назад, но не расходятся.

– Что? – рычу я.

Некоторые ребята шарахаются в сторону и поспешно выскакивают из раздевалки. Но другие остаются на месте. В их числе Матео Медель и Каспер Джонс. Видок у Матео дерьмовый – глаза красные, одежда мятая, как будто он в ней спал. Каспер рядом с ним проверяет телефон. А может быть, не только проверяет.

– Ты снимаешь меня, Каспер?

– Что? – нахмурившись, вскидывает глаза парень.

И я сразу понимаю, что ошиблась.

– Кто это сделал? – указываю я на шкафчик.

– Откуда нам знать? – хриплым голосом отвечает за друга Матео и, протиснувшись сквозь строй второкурсников, выговаривает мне прямо в лицо: – Похоже, кто-то раскусил тебя, Тёрн. И я их не осуждаю. Для тебя ведь привычно разгуливать по чужому поместью и заглядывать в павильон?

Я не отступаю ни на дюйм, хотя во рту пересыхает, а дышать ровно уже не получается. Но не из-за того, что надо мной нависает Матео. А потому, что я опять вижу ее. Я опять вижу кровь. Ощущаю металлический привкус, улавливаю в воздухе душок гнилых яблок.

– Я не убивала Фрейю, – заявляю я и сама удивляюсь твердости своего голоса.

Может, во мне и есть что-то тёрновское.

Скептически хмыкнув, Матео подается чуть назад – ровно настолько, чтобы я увидела хмурые глаза Каспера.

– Пойдем отсюда, Матео, – говорит он. – Копы скоро докопаются, кто это сделал.

Глава шестнадцатая

Проклятая я Тёрн или нет, но шушуканье ребят меня достает. К ланчу оно превращается в непрерывное шипение и доносится уже со всех сторон: «Сейди, Сейди, Сейди!» А память снова и снова возвращает меня в павильон, к Фрейе, смотревшей на меня пустыми глазницами. Мертвоглазой Фрейе…

Дафна и Карла уже поджидают меня в раздевалке у шкафчика, когда я туда прихожу. Одна из подруг (явно Дафна) залепила глаз-оберег разноцветной наклейкой-мандалой.

– Где ты была? Ты проверяла свой телефон?

Взволнованный тон Карлы, совершенно нетипичный для нее, заставляет меня нахмуриться. А затем я замечаю, что и Дафна взвинчена не на шутку.

– А что?

– Ты видела сегодня Форда? – спрашивает Дафна.

Нет, вообще не видела, что довольно странно. Тем более что его шкафчик находится рядом с моим. Подруги наблюдают за мной с угрюмым выражением на лице, и сердце у меня уходит в пятки.

– О господи, только не это… С ним что-то случилось?

– Нет, – отрезает Карла. – Но я уверена, что с ним обязательно что-то случится… когда ты узнаешь, что он вытворил.

– Кто-нибудь из вас объяснит мне, в чем дело?

Вместо ответа Дафна сует мне свой мобильник:

– Погляди.

Я вижу иконку видео, а на ней – всполох кроваво-рыжих волос.

– Это Фрейя?

Карла утвердительно угукает, а Дафна добавляет:

– Это ее последняя сторис в инстаграме. Кто-то сделал скриншот с этого видео, и теперь оно доступно для просмотра всем.

Хотя мне меньше всего хочется смотреть видео с девушкой, чье тело я нашла сутки назад, я нажимаю на play.

«Привет, друзья». С секунду я опасаюсь, что меня вырвет. От одного голоса Фрейи, который еще вчера показался бы абсолютно нормальным, теперь у меня возникает ощущение, будто я вторглась туда, куда вторгаться не имею права.

«Хочу вас предупредить: совсем скоро вы обязательно захотите посмотреть очередной эпизод “Земли призраков”, потому что вас ждет огромное потрясение… Да! Еще я хочу вам представить своего нового приятеля Форда, которого вы тоже увидите в новом эпизоде. Правда, Форд сейчас в ванной, зато я тусуюсь в его комнате. А как известно, лучший способ узнать человека – это покопаться в его вещах. Я права?»

Судя по всему, Фрейя запостила это видео накануне своей гибели. Я смотрю, как она на экране деловито роется в ящиках комода с нижним бельем Форда (хотя я преспокойно жила и не видя его). Фрейя даже простукивает дно ящиков – нет ли в них тайников? А потом приступает к обыску стенного шкафа Форда. В этот момент она достает из кармана телефон и подносит его к уху. «Алло, полиция? – произносит она. – Да, я хочу заявить о преступлении против моды…»

– Зачем вы мне это показываете? – спрашиваю я подруг.

Дафна лишь качает головой.

– Ты смотри, смотри! – говорит Карла, вытянув губы в прямую линию.

Я смотрю. Фрейя заглядывает под кровать Форда. Вытаскивает из-под нее старый порнографический журнал 80-х годов прошлого века (странный выбор, однако), а затем с возгласом «АГА!» извлекает на свет божий маленькую черную шкатулку. Эту шкатулку я узнаю моментально.

– Что?.. – Мой вопрос зависает в воздухе, а Фрейя между тем открывает шкатулку и достает из нее цепочку с красной подвеской-яблочком.

Моя рука так сильно стискивает телефон Дафны, что обескровленные кончики пальцев белеют.

«О, гляньте! Похоже, я только что нашла запоздавший подарок ко дню рождения. Что вы думаете, ребята? Разве она не прелесть?» – Фрейя прикладывает подвеску к шее. Подвеску моей мамы. Ту самую, которую подарил ей мой папа. И последний подарок родителей мне. Какого черта она делает под кроватью Форда?

Фрейя выпендривается перед камерой – прихорашивается, строит глазки и посылает воздушные поцелуи, воображая себя моделью, демонстрирующей цепочку с моей подвеской. Если бы я смогла дотянуться до нее сквозь экран… Не знаю, что бы я сделала – вырвала бы ее или удушила бы этой цепочкой… И мне уже по барабану, как это гадко сейчас, когда ее нет в живых.

– Ава! – доносится сквозь шум в моих ушах голос Дафны.

Я отрываю глаза от видео, в котором Фрейя, заслышав приближающиеся шаги Форда, с хихиканьем засовывает шкатулку обратно под его кровать.

– Что?

Стоит мне устремить глаза мимо Дафны в коридор, и я понимаю, о чем хотела предупредить меня подруга. К нам шагает Форд, смеясь над чем-то со своими дружками из драмкружка.

– У тебя такое странное, страшное выражение на лице, – говорит Карла. – Ты… Ой! – восклицает она, проследив за моим взглядом.

Должно быть, Форд чувствует, как что-то обжигает его кожу. Улыбка спадает с его лица, а глаза встречаются с моими.

– Объясни мне, – тихим, дрожащим от гнева голосом говорю ему я, – почему Фрейя Миллер нашла украшение моей мамы у тебя под кроватью?

Я показываю ему видео, но Форд не удостаивает его даже взглядом. Его лицо покрывает болезненная бледность. Он отлично понимает, о чем я говорю. Это не ошибка или недоразумение. Мой самый лучший в мире друг украл у меня мамино украшение! И похоже, он действительно планировал подарить его Фрейе. У меня перехватывает дыхание.

– Я тебе все объясню, – бормочет Форд.

Но я ничего не желаю выслушивать. Круто развернувшись, я выскакиваю на парковку, не забыв громко хлопнуть за собой дверью.

* * *

Если мама Форда окажется дома, я смогу забрать свою подвеску. Таков мой план. До дома Форда мне приходится ползти – спасибо снегопаду и сотням полицейских машин, заполонивших город. Конечно, полиция усилила патрулирование – ведь накануне убили девушку. Меня лишь удивляет, почему эту новость еще не раздула пресса. Словно в ответ на мои мысли мимо меня в направлении школы проезжает фургон новостного канала.

Добравшись наконец до дома Форда, я звоню в дверь. Но мне никто не открывает. И автомобиля его матери возле дома нет. И что теперь? Я, конечно, заставлю Форда отдать мне подвеску. Но возвращаться в школу я сейчас не собираюсь. И поехать домой, в коттедж, тоже не могу. Потому что там Кэролин. Она отпросилась после обеда с работы и наверняка пристанет ко мне с расспросами, отвечать на которые у меня нет ни малейшего желания.

Остается одно. Я еду на кладбище – навестить родителей. Мне, конечно, хочется свалить вину на Миллеров за свой неприход к ним накануне, как я привыкла делать. Но Доминик не виноват, что у него разыгралась мигрень. А Фрейя не виновата, что оказалась мертва. И дядя Тай все еще не оклемался, даже не пошел сегодня в школу. Так что, кроме меня, навестить родителей некому.

Я оставляю машину на прикладбищенской стоянке. Искривленная железная калитка, ведущая на территорию погоста, надрывно скрипит, когда я ее открываю. Этот скрип так похож на пронзительный крик птицы, что я невольно оглядываю деревья, ожидая увидеть на какой-нибудь ветке пялящуюся на меня сову.

Меня весь день не покидало чувство, будто за мной наблюдают. Оно преследует меня и здесь. Я направляюсь по дорожке к склепу. Под ногами хрустит мерзлый гравий. И почему-то мне кажется, что этот хруст делает меня еще более уязвимой. Да нет. Просто нервы расшалились. А кто бы не нервничал, найди он мертвое тело?

Таких усыпальниц, как наш родовой склеп, на кладбище единицы. И все они находятся в старейшей его части. Вековые шишковатые тисы склоняются над ним, как огромные паукообразные стражи.

Мой взгляд падает на одно из недавних захоронений. Золотистая краска еще не сошла с высеченных в камне букв: «ЭДНА МИЛЛЕР, 88 ЛЕТ». Мать Мэдока Миллера, бабушка Доминика и Фрейи. Я помню миссис Миллер. Она жила в одном из коттеджей неподалеку от того места, где теперь живу я. Высокая худосочная женщина, казалось, вечно куда-то спешила, а ее взгляд всегда становился ледяным при виде меня или моих родителей. Или любого другого с фамилией Тёрн.

В свое время она учительствовала в школе. Преподавала математику. Проклятие дяди Тая в средних классах, она с наслаждением поддерживала вражду между Миллерами и Тёрнами, при малейшей возможности выставляя его из класса и пытаясь завалить на экзаменах. Правда, это было примерно в то время, когда мой дедушка, тогда председатель Общества по охране окружающей среды, отказал Мэдоку и Люсиль в выдаче разрешения на съемки фильмов, которое им требовалось для создания собственной компании, и косвенно вынудил их перебраться в Эвансвилл.

Кажется, я даже ни разу не разговаривала с миссис Миллер. У нее диагностировали смертельную болезнь перед самым возвращением Миллеров в Бурден-Фоллз (и я склонна думать, что именно поэтому они вернулись). Но умерла она вскоре после гибели моих родителей.

А сейчас и Фрейи не стало. Слишком много людей с обеих сторон – и Тёрнов, и Миллеров – похоронены на этом кладбище. Ангел на надгробии Эдны Миллер грустно улыбается мне – словно выражает согласие. Как много в мире ненависти и вражды!.. Но все заканчивается здесь, на погосте. Все обращается в прах.

Чем дальше я углубляюсь на территорию кладбища, тем старее становятся надгробия. Некоторые из них насчитывают столетия. Выветренные каменные плиты уже практически гладкие. Буквы, приоткрывавшие прежде историю их владельцев, стерты и нечитаемы. Кто-нибудь еще помнит, кем были эти люди? Или целые семейства канули в небытие? Неужели нас всех неминуемо ожидает забвение?

К склепу Тёрнов я подхожу еще не совсем готовой. Запертую калитку украшает венок. Сделанный из красных и белых гвоздик, он ассоциируется у меня с брызгами крови на снегу. Кто оставил здесь этот венок? «Может быть, кто-то из друзей родителей?» – гадаю я. Но тут же замечаю открытку, надписанную аккуратным почерком Кэролин. Должно быть, она побывала здесь, пока мы с дядей Таем торчали в полицейском участке. Подобная чуткость в духе Кэролин. Отперев калитку, я захожу внутрь.

В узком пространстве между отдельными мраморными гробницами, в которых покоится прах моих предков, ничем не пахнет. А я ожидала учуять запах мамы и папы – их парфюма, шампуня, чего-то подобного. Или, быть может, пыли и паутины. Отсутствие запахов отзывается пустотой внутри меня. Родителей нет…

Все гробницы моих предков в этом родовом склепе обозначены табличками с именами и датами рождения и смерти. На самом деле они больше походят на холодильные камеры в морге, которые показывают в криминальных сериалах: достаточно большие, чтобы заползти внутрь, если тебе захочется попробовать. Думаю, мы, Тёрны, рано или поздно все окажемся внутри таких холодильников для хранения плоти. Нам всем придется туда заползти.

Я не задерживаюсь надолго в склепе. Шепчу несколько слов маме и папе (но умалчиваю о том, что нашла тело Фрейи: мне не хочется, чтобы родители об этом узнали). И чувствую, как на глаза наворачиваются слезы. Но я уже не плачу так сильно, как в прошлом году. И почему-то мне кажется, что родители этому только рады.

Впрочем, я все еще сильно скучаю по ним. Жутко скучаю. Каждый день, когда я просыпаюсь и вспоминаю, что они ушли, сердце словно пронзает насквозь укол боли. И к этому невозможно привыкнуть. Разве что со временем ты перестаешь удивляться. Возможно, именно это имела в виду доктор Эренфельд, когда говорила, что надо жить дальше…

Возвращаясь назад по дорожке, я снова прохожу мимо могилы Эдны Миллер. Фрейю, наверное, похоронят где-то рядом через неделю или около того. От этой мысли у меня окончательно портится настроение. Люди моего возраста не должны лежать в могилах. И хотя мы с Фрейей не питали друг к другу любви, я вынуждена признать: она была яркой, волевой и сильной девушкой, пользовавшейся авторитетом и влиянием. А теперь вся это Фрейенность обратится в тлен. Я не могу себе это представить.

Мое внимание от могилы Эдны отвлекает плач. На скамейке у ближайшей стены кладбища сидит парень – согнувшись, упершись локтями в колени, закрыв лицо руками. И из его груди вырываются глубокие, сотрясающие все ребра всхлипы.

Я раньше не могла представить себе Доминика Миллера плачущим. А теперь вижу его в слезах уже второй раз. При взгляде на парня мое сердце сжимается от боли. Но почему он здесь, на кладбище? Где его родители? Я замираю на месте, не зная, как поступить. Уйти, сделав вид, будто я его не заметила? Или подойти? От принятия решения меня освобождает звонящий телефон Доминика. Даже не посмотрев в мою сторону, он проводит ладонью по лицу, делает глубокий вдох и отвечает:

– Привет, мама… Нет, я в порядке. Просто мне надо было побыть немного вне дома… Нет… Прости, я не хотел тебя встревожить… Папа спал, и я… Да, я скоро вернусь…

Что еще говорит Доминик матери, для меня остается за кадром – я стремительно возвращаюсь к машине. Но хуже всего то, что я испытываю облегчение. Потому что мне не пришлось разговаривать с Домиником. Парень только что потерял сестру, и боль, которую он сейчас испытывает, понятна мне, как никому другому в нашем возрасте. Возможно, он не захотел бы со мной общаться. И не только общаться, но и видеть. Или я бы ляпнула такое, от чего ему бы стало еще хуже. Все так… Но я даже не пыталась…

До безопасного возвращения домой в моем распоряжении еще пара часов. А кладбище находится прямо напротив библиотеки. Решив поработать над «Почти мертвыми», я пересекаю улицу и поднимаюсь по каменным ступенькам к величавому арочному входу в здание. Массивная деревянная дверь библиотеки все еще открыта. Но лишь занеся ногу над порогом, я замечаю то, мимо чего проходила тысячу раз: в причудливой резьбе, покрывающей деревянное полотно двери, среди переплетенных лоз и цветов, птиц и ящериц притаились глаза-обереги. Один – в центре розы. Другой – в изогнутом хвосте ящерицы. А третий – на крыле орла. Похоже, эти глаза есть в каждом районе и уголке Бурден-Фоллза.

В холле меня встречает мистер Мейтленд, заведующий библиотекой.

– Если вы ищете юного Уолша, боюсь, он сегодня не приходил, – резковато говорит он мне.

Но прежде чем я успеваю сказать, что не ищу Лиама, мистер Мейтленд усмехается. Словно желает мне показать: эта резкость относилась не ко мне.

– Наверное, он тяжело переживает смерть своей подружки.

– Его подружки? – переспрашиваю в удивлении я.

– Да, юной дочери Миллеров.

– О… Я не знала, что они дружили, – роняю я, но мистер Мейтленд уже удаляется от меня прочь, по-видимому в какой-нибудь дальний уголок библиотеки, где нет людей.

Странно, что Лиам и Фрейя были знакомы. Я не припоминаю, чтобы видела их вместе даже на массовых мероприятиях.

Я направляюсь на свое обычное место в историческом отделе, действительно намереваясь заняться проектом. Но, проходя мимо двери с табличкой: «Посторонним вход воспрещен», вспоминаю о документах, которые нашел за ней Доминик. Он прислал мне эти материалы накануне, но я даже не просмотрела их.

Достав мобильник, я пролистываю снимки старинных документов, газетных вырезок и фотографий. Но первым из снимков я увеличиваю диаграмму, отображающую мое родословное древо, с датами и лаконичными пометками возле некоторых имен.

Затем я просматриваю выцветший архитектурный план дома Тёрнов, датированный 1856 годом. Границы дома на нем существенно меньше, чем ныне. На плане нет ни восточного, ни западного крыла, ни оранжереи. Насколько мне известно, все эти части были пристроены к дому через несколько десятилетий после окончания строительства по первоначальному плану. Наверное, именно тогда мои предки стали именовать дом усадьбой. Но вовсе не потому, что они много о себе возомнили.

Тёрны – сеятели яблонь. Кто-то из моих пра-пра-пра посадил целый сад вокруг участка земли, на котором ныне стоит усадьба. А когда деревья прижились, разрослись и начали плодоносить, застолбил этот сад за Тёрнами. Уж не из-за гибели ли яблонь мы потеряли родовой дом? Как будто некая космическая сила решила, что мы больше его не заслуживаем.

Я внимательно изучаю поблекшие линии на чертеже. Ими обозначены три этажа дома – два прямоугольника для первого и второго этажей, поделенных на миниатюрные кубики комнат (моей спальни тогда еще не существовало, ну и ладно), и дополнительный квадрат для винного погреба в цокольном этаже. Хотя мне кажется, что в те давние времена это был обычный погреб для хранения продуктов. Но при взгляде на этот квадрат по моему телу опять пробегает дрожь.

В одном из углов погреба я замечаю кружок с прямой линией, тянущейся из него за пределы дома. Как будто автор плана собирался добавить какую-то помету, но потом о ней позабыл. Кружок слишком маленький, чтобы на него обращать внимание. И я бы не задерживала на нем взгляд, если бы не знала, что это. Яма.

Мое дыхание немного сбивается. «Не будь такой дурой!» – велю я себе. Яма представляет собой округлую, выложенную камнем впадину, попасть в которую можно только через лаз с помощью приставной лестницы. Когда мне было шесть лет, а дядя Тай еще оставался отмороженным подростком, он привел меня в погреб и сказал, что в этой яме живет в кромешной тьме ведьма. Потом поднял опускную дверцу люка и сделал вид, будто хочет меня туда сбросить. И оттащил меня в сторону только в последний момент.

Я страшно перепугалась. На мои крики прибежал дедушка. Ему удалось меня успокоить. А потом он заставил дядю Тая спуститься в яму, чтобы убедить меня – там совершенно безопасно. Когда дядя Тай вылез из ямы, дед залепил ему увесистый подзатыльник, оставив на коже алый отпечаток пятерни.

– Если ты еще раз так ее напугаешь, я посажу тебя в эту яму и закрою люк, – пригрозил он дяде Таю таким тихим голосом, что я поняла: мне надо притвориться, будто я ничего не расслышала.

Когда дедушка снова поднялся к себе, дядя Тай извинился передо мной за свой розыгрыш.

– А ты видел там ведьму? – спросила я.

Но он только помотал головой и сказал, что ведьмы там нет. Я ему не поверила… Точнее, во мне зародилось сомнение: может, дядя Тай соврал мне, чтобы я не заметила ведьмы, пришедшей за мной?

Мне потребовалось много времени, чтобы избавиться от мысли, что Сейди реальная. А дяде Таю пришлось прибегнуть к помощи своей игровой приставки, чтобы вернуть себе мое доверие…

Я прокручиваю экран мобильника дальше. Перед глазами проплывают фрагменты новостных репортажей и другие фотографии. Темы статей самые разные, но все они так или иначе касаются усадьбы, нашего семейства или Бурден-Фоллза.

«Трагедия в усадьбе Тёрнов». Этой статье несколько десятков лет. Она о том, как погибла моя прабабушка – поскользнувшаяся на берегу реки и поглощенная водопадом.

«Рекордный урожай приносит непредвиденный доход почти разорившимся винокурам». Эта заметка десятилетней давности – как раз в то время папа взял бразды правления семейным бизнесом в свои руки.

Последнюю статью я прочитать не в силах. Одного взгляда на зернистый снимок нашей искореженной машины в окружении автомобилей аварийно-спасательных служб мне довольно, чтобы понять, о чем в ней речь.

Я откладываю мобильник в сторону. И мои глаза снова приковывает табличка: «Посторонним вход запрещен». Что еще может скрываться за этой дверью? Тихо скользнув к ней, я пробую ручку. Заперта! Ну конечно. По-другому и быть не может. Я не настолько удачлива, чтобы обнаружить ее открытой. Хотя… может быть, сотрудники библиотеки стали запирать ее, поняв, что внутрь кто-то проникал…

Позанимавшись в библиотеке, я направляюсь к выходу. Холодный ветер в спину подстегивает меня пошустрее спуститься с крыльца. Покашливая, я перехожу дорогу. «Бесси» терпеливо ждет меня на прикладбищенской парковке. Я уже собираюсь сесть в нее и поехать домой, но… не могу. Мне нужно проверить, не сидит ли еще на той скамейке Доминик. Все ли с ним в порядке. Не позволяя себе во второй раз дать задний ход, я решительно открываю калитку и устремляюсь к скамейке. Она пуста.

Уже на полпути домой меня осеняет: а ведь Доминик наверняка заметил «Бесси» на парковке у кладбища. И, скорее всего, догадался, что я увидела его, но не подошла и не заговорила. И не важно, как он относится ко мне или моей семье. Я поступила неправильно. Нехорошо.

Глава семнадцатая

По возвращении в коттедж Кэролин вручает мне учебный план с цветными кодами.

– По одному часу каждый день после школы – и мы очень быстро поднимем твою успеваемость, – весело заверяет она.

Но я не в том настроении, чтобы поддаваться присущему ей оптимизму. И мне приходится напомнить себе: Кэролин это делает, чтобы мне помочь. А сопротивляться Кэролин, когда она ставит себе какую-то задачу, бессмысленно. Так что, выпив холодный кофе, который она приберегла с этой целью, я подчиняюсь.

Немного погодя Кэролин бросает взгляд на мой мобильник – его экран вспыхивает уже в тысячный раз. Форд пытается мне дозвониться. Засыпает эсэмэсками. Но заставить меня отозваться не может. Нет такой милой фотки или забавной картинки, которая бы заставила меня забыть о его поступке. Да как он посмел украсть то, что для меня реально важно!

Дафна и Карла отмалчиваются. Но я уверена: они едины со мной во мнении – на этот раз Форд переступил черту. Карла всегда полагала, что он (цитирую) «относится ко мне как к девушке, которую ему просто в удовольствие обманывать». И хотя я вовсе не девушка Форда, кажется, я начинаю понимать, что она имеет в виду.

– Ты ответишь? – спрашивает Кэролин, не сводя глаз с моего мобильника.

Я не рассказала ей о нашей стычке с Фордом. Но, похоже, она о чем-то догадывается.

– Нет, – переворачиваю я мобильник экраном вниз. – Я всецело погружена в… алгебру, – добавляю я, уткнувшись взглядом в тетрадь.

– Ну-ну, – хмыкает Кэролин.

Где-то через полчаса появляется дядя Тай. С моего языка чуть не слетает вопрос: «Как ты себя чувствуешь?» – как вдруг я вижу, что следом за ним заходят детектив Холден и отец Дафны.

Внезапно на крошечной кухне становится очень тесно и душно. Я напрочь позабыла о предупреждении Дафны. После того, что случилось с моим шкафчиком в школьной раздевалке, а потом с Фордом, у меня просто вылетело из головы, что он хотел задать мне еще какие-то вопросы.

Кэролин медленно встает:

– Чему обязаны?..

– У детектива и офицера Чавеза несколько вопросов к Аве, – вмешивается Тай.

С виду он совсем не рад их присутствию в нашем доме. И пожалуй, я впервые услышала, что он назвал отца Дафны не Дейвом, а офицером Чавезом. Наверное, ему не по себе оттого, что приходится говорить «вы» своему закадычному приятелю по покеру. Конечно, я тоже говорю дяде в школе «мистер», и все же…

– Почему бы вам не присесть, офицеры, а я заварю вам чай, – предлагает Кэролин, отступая от кухонного стола, чтобы освободить копам подступ к нему. Я жду, что дядя Тай сядет рядом со мной, но он с угрюмым лицом остается стоять в дверях.

Полицейские выглядят как полная противоположность друг другу, разве что оба – мужчины. Офицер Чавез – чернокожий, немного коренастый в своей униформе, с округлым мальчишеским лицом и гладкой лысой головой. На детективе Холдене тот же помятый костюм, в котором он опрашивал меня в полицейском участке. А на его лице так много складок и морщинок, что мне на ум приходит образ тюремного заключенного, отмечавшего свой срок зарубками на стене камеры.

Сев за стол напротив меня, отец Дафны подбадривает меня улыбкой. Детектив Холден сохраняет суровость.

– Всего несколько вопросов, – говорит он. – Ты не будешь возражать, если мы запишем нашу беседу?

– Думаю, нам следует посоветоваться с адвокатом, прежде чем дать на это согласие, – встревает дядя Тай, и рука офицера Чавеза с магнитофоном замирает над столом.

Но детектив Холден воспринимает слова дяди Тая спокойно:

– Конечно. Мы всегда можем пообщаться с вами в полицейском участке в случае надобности.

Дядя Тай пожимает плечами. А меня уже начинает раздражать возникший между ними вайб. Я прокашливаюсь:

– О чем вы хотели меня спросить, детектив?

– Для начала о том, где ты находилась вчера, до того как нашла тело Фрейи. Ты можешь описать нам свой день?

– Гм… конечно.

Я вкратце описываю события минувшего дня. Мой рассказ практически совпадает с тем, что я сообщила полицейским накануне. По крайней мере, я так думаю. На протяжении минувшей ночи меня не покидало ощущение, будто в голове все заиндевело, так что я вполне могла сморозить невесть что.

– Ты не выходила вчера днем из школы? – спрашивает Холден.

– Нет.

В отличие от сегодняшнего дня.

– И не видела вчера Фрейю Миллер?

– Нет. То есть до того момента, как я… ну, сами знаете, нашла ее. Мертвую.

– Да-да, конечно. Разве ты не видела Фрейю утром по дороге в школу?

Я открываю рот, чтобы буркнуть «нет», и… торможу. Я же видела утром Фрейю на бензоколонке!

– Я не разговаривала с ней, я только видела, как она заправляла свою машину. Точнее, машину брата.

– Ты не собиралась с ней поговорить?

– Нет, – насупливаюсь я.

– И не поехала следом за Фрейей, когда она заправилась?

Я нервно сглатываю. Во рту становится суше, чем в пустыне Сахаре. Сосредоточив взгляд на шрамах на ладонях, я стараюсь сохранить голос ровным:

– Я не преследовала Фрейю. Мы просто ехали в одном направлении, на север, по Ривер-роуд. Но на перекрестке Фрейя свернула налево, наверное к усадьбе. А я поехала направо, к школе. Когда я подъехала к школе, машины Фрейи на стоянке точно не было.

– Хорошо, – кивает детектив Холден. – Мне бы еще хотелось расспросить тебя о месте преступления. Ты можешь повторить мне все свои шаги в поместье? С того момента, как вы с Домиником расстались?

Я киваю, но только для того, чтобы дать себе время на подготовку. А потом подробно – шаг за шагом – описываю свои действия.

– А когда ты передвинула тело? – перебивает меня офицер Чавез.

– Я его не передвигала, – хмурюсь я. – Вы уже сотню раз задавали мне этот вопрос. Доминик сдвинул Фрейю, когда делал ей искусственное дыхание.

И что такого важного в этом? Раз копы спрашивают, значит, у них есть на то причина. Только мне непонятно: они пытаются меня подловить или вынуждают указать на Доминика? Они что, его подозревают?

– А что ты делала в поместье в воскресную ночь, когда подслушала телефонный разговор Фрейи и ее таинственного приятеля?

Заметив нотку подозрительности в тоне Холдена, я опять натужно сглатываю:

– Я пришла туда, чтобы закрасить свои росписи в павильоне, о которых я вам рассказывала. Но у меня не вышло.

Эх! Если бы я тогда это сделала, у меня не было бы повода заглядывать вчера в павильон. И я бы не нашла тело Фрейи. Не вглядывалась бы сейчас в лица двух копов и не вслушивалась в их тон.

– А как ты охарактеризуешь свои отношения с Фрейей Миллер?

Мне требуется несколько секунд, чтобы врубиться в смысл вопроса.

– Отношения? Вообще-то мы не… – запинаюсь я, заглядывая детективу в глаза.

В то, что должно быть глазами… Увы, на их месте зияют два темные пустые бреши. На мгновение я разеваю рот. Мне кажется, что эта чернота засасывает в себя весь воздух, все звуки. Словно хочет поглотить и меня.

А в следующий миг раздается громкий скрип – царапая пол, мой стул отъезжает от кухонного стола, пока я не упираюсь в стену. Детектив наклоняет голову набок, и неведомая сила возвращает меня в павильон, где, прислонившись к каменной стене, сидит Фрейя.

– Ава! – устремляется ко мне дядя Тай.

Я перевожу на него взгляд с детектива Холдена и с трудом подавляю крик. У дяди Тая тоже нет глаз! И у офицера Чавеза… Одни бреши…

У меня заходится дыхание, отчего каждый стук сердца звучит даже громче. Тук-тук-ТУК. Я всматриваюсь в лицо офицера Чавеза. Бреши на его лице начинают кровоточить. Поначалу тоненькие струйки стекают по его щекам и изливаются с подбородка непрерывной капелью. Как-кап-кап… А потом кровь уже брызжет ручьями из его искалеченных глазниц. Выплескиваясь в унисон с моим сердцебиением, она словно водопад низвергается на кухонный пол. Растекается на полу огромной лужей. Нет! Уже морем, подступающим ко мне приливной волной…

На плите свистит чайник, и от этого пронзительного звука моя черепушка рискует взорваться.

– Надо же! Заревел как ракета! – Проворно сняв чайник с конфорки, Кэролин заставляет его умолкнуть. – Извини, Ава… Он тебя напугал?

– Нет, не он… – говорю я и тут же осекаюсь.

Потому что глаза Кэролин на месте. И совершенно нормальные. Я поворачиваюсь к дяде Таю и копам. Их глаза тоже там, где им положено быть. Никаких окровавленных пустых глазниц. Никакой красной волны, набегающей по полу на меня.

Все в порядке. Все хорошо… В попытке прийти в себя, я опираюсь рукой о стену. Мою потную ладонь обдает неестественным холодом. Что, черт подери, со мной произошло?

– Извините, я что-то плохо себя чувствую… Мы могли бы поговорить в другой раз? – тихо спрашиваю я и, не дожидаясь ответа, пулей вылетаю из кухни.

Промчавшись без оглядки по гаражу, я врываюсь в свою маленькую комнатку в мельнице и начинаю мерить шагами пол. Мне все еще трудно дышать, а по спине струится липкий, леденящий пот.

Но должно же быть какое-то рациональное объяснение тому, что со мной случилось! Я пытаюсь рассуждать как Карла. Найти научное объяснение. Может, я заразилась от дяди Тая? И все это последствие желтой лихорадки? Если бы дядя Тай ей заболел, он точно не стал бы трепаться. Только где он мог эту заразу подцепить? Это же тропический вирус… Господи! Я никогда раньше не испытывала ничего подобного, даже после автокатастрофы. Страшные цветные кошмары по ночам были. Но такого не случалось ни разу. Может, это было что-то вроде видения? Да! Мне это привиделось! После того как я нашла вчера Фрейю, и не такое привидится!

Через несколько минут, когда я уже сижу за столом и рисую, в дверь стучится Кэролин. В комнату она не заходит. Остается стоять на пороге, прислонившись к дверному косяку. Ее лоб сморщен от беспокойства.

– Ты как, нормально? – интересуется она.

– Да… Просто на секунду выпала из реальности. Они ушли?

– Тай пошел их провожать. Думаю, они предпочли переговорить с ним наедине.

– Почему?

Кэролин отвечает мне успокаивающей улыбкой, но она явно переживает и за меня, и за мужа. Так вцепилась в косяк двери, что даже пальцы побелели.

– Тай был учителем Фрейи. Наверное, они захотели узнать у него, с кем общалась и дружила Фрейя.

Сомневаюсь, чтобы копы уединились с дядей только ради этого. Скорее всего, они хотят выведать у него, не принимаю ли я какие-нибудь лекарства. Или должна принимать. От этих размышлений меня спасает дядина голова, угнездившаяся подбородком на плече жены.

– Что они сказали? – опережает меня Кэролин.

– Холдена интересовал инцидент, происшедший на уроке рисования в понедельник, – медленно выговаривает дядя Тай.

И мне требуется время, чтобы сообразить, что он подразумевает.

– Та история с пролитой краской?

– Да, – выпрямляется дядя Тай; сунув руки в карманы, он с шумом выдыхает через нос. – Точнее, тот факт, что вы повздорили на глазах у всего класса… А через два дня Фрейю нашли мертвой.

Глава восемнадцатая

После ухода копов я лежу какое-то время в кровати. Все еще мокрая от пота. Может, у меня и вправду начинается жар?

Глаза находят в потолке трещину. Ее не было, когда мы заехали в коттедж. Я уверена. Это всего лишь тоненькая линия, но мне не нравится, что она проходит по потолку прямо над моей кроватью. И чем дольше я на нее смотрю, тем сильнее мне кажется, что эта трещина увеличивается у меня на глазах. Хватит на нее пялиться, идиотка! Схватив мобильник, я набиваю послание.

Ава: «Я видела тебя на кладбище. Но подойти не решилась. Не знала, вдруг тебе хотелось побыть одному. А может, я последний человек, которого бы тебе сейчас хотелось услышать. Но если желаешь поговорить, я тут. Я знаю, как тебе хреново».

Господи! Неужели я могу послать такую эсэмэску Доминику Миллеру? Я стираю все сообщение. Пробую снова.

Ава: «Привет, как ты? Я только хотела…»

Удаляю.

Ава: «Мне жаль, что Фрейя умерла».

Удаляю.

Мне реально жаль, что Фрейи не стало. Но мне так же было бы жаль любого другого умершего человека. И, зная, как я относилась к его сестре, Доминик наверняка усомнится в моей искренности. С ураганным выдохом я печатаю всего одно слово. И поспешно, пока меня снова не одолели сомнения, нажимаю «Отправить».

Ава: «Привет».

Не-е-ет!!! Какого черта я это отправила? И почему в телефоне не заложена функция возврата таких дурацких эсэмэсок?

А через пару секунд я чуть не прикусываю язык: на дисплее высвечивается уведомление о сообщении от Доминика (или «Моники» в моем списке контактов). Еще пару секунд меня терзает холодный страх: а вдруг он написал «Оставь меня в покое»? Да и с чего бы ему разговаривать с девушкой, открыто ненавидевшей его сестру? Тем более сейчас, когда Фрейю убили? Пожалуй, лучше не читать ответ Доминика… Я кладу телефон на тумбочку и тут же… снова хватаю.

Моника: «Я буду ждать тебя завтра после уроков в библиотеке. Захвати свой комикс».

Я пялюсь на сообщение – должно быть, неверно его прочитала. Ну не может Доминик желать меня видеть! Да еще и помогать с арт-проектом… А если он решил, что я напилась? И поэтому послала ему эсэмэску? Хотя моего «Привета» для такого умозаключения явно недостаточно.

Ава: «Я просто хотела узнать, как ты».

И опять мне приходит ответ.

Моника: «Ты хочешь работать над проектом или нет?»

Я вздыхаю, уже раздраженно. Похоже, Доминик и сейчас задался целью меня разозлить. Но я на этот раз его послать не могу. И не только потому, что парень накануне лишился сестры. Мне действительно необходимо сделать комикс. А у Доминика каким-то образом оказалась ключевая роль. Я нарисовала несколько новых панелей в дополнение к той, первой, которую придумала сама. Но они все еще сырые. Я надеялась, что Доминик поможет мне сочинить заголовки и диалоги, чтобы увязать их все воедино.

Ава: «Значит, увидимся завтра».

Только я нажимаю «Отправить», как мобильник звонит. От неожиданности я так сильно вздрагиваю, что едва не роняю его на пол.

Это Форд. Весь экран заполняет его глупая морда. Я показываю ей средний палец (как будто Форд может меня видеть) и… отключаю телефон.

* * *

Хлоп! Хлоп! ХЛОП! От этого стука я просыпаюсь. Скольжу пальцами по изголовью кровати, пока я принимаю вертикальное положение. Я в своей постели, в коттедже. Мне снова приснилась авария. И по-моему, Фрейя тоже была в моем сне. Или это была Сейди?

Стук не прекращается. Что за черт? За окном завывает ветер, продувая мельницу. Хлоп… Мне знаком этот звук! Это хлопает окно на чердаке. Должно быть, опять распахнулось. Надо пойти закрыть его. Я силком заставляю себя вылезти из постели.

Заснуть снова у меня не получается. Нервы на взводе. Но еще только середина ночи, мне некуда идти, некуда поехать, а смотреть телик не хочется. Да и вряд ли я смогу сосредоточиться на том, что говорят с экрана. Достав альбом, я начинаю рисовать. Сначала я под светом настольной лампы подправляю и подчищаю уже набросанные панели для «Почти мертвых». Но в какой-то момент переключаюсь и начинаю рисовать то, что не могу выкинуть из головы.

Я даже теряю счет времени и, когда в телефоне срабатывает будильник, нервно подпрыгиваю. Шея болит. Я невольно вскрикиваю, поворачивая голову. Господи! Весь пол завален рисунками! Вон девушка из реки с помутневшими и поблекшими глазами (какими они мне привиделись в воображении). Вон Фрейя, сидящая в павильоне с руками на коленях и с черными кругами вместо глаз. А вон рисунки с Сейди. Их много. Очень много! А еще глаза. Десятки, сотни глаз. Море глаз, и все они следят за мной…

Глава девятнадцатая

Уже поздним утром я не могу даже вспомнить, как ехать до школы. В голове сплошной морок. Не будь я слишком уставшей и разбитой, чтобы обеспокоиться этим, я бы встревожилась не на шутку. И похоже, дело не в лихорадке, а в чем-то другом.

Лишь одно я способна осознать своим затуманенным разумом: чтобы хорошенько выспаться, мне необходимо перестать раздумывать о призраках и сосредоточиться на том, что реально. На том, кто убил Фрейю Миллер. Кто или что? Нет. Как бы мне ни претило соглашаться в чем-либо с Карлой, но насчет Фрейи, я думаю, она права. Вряд ли ее убил призрак…

Шушуканье о Сейди в школе не прекратилось. Или мне уже просто слышится это имя в любом шепотке.

– Привет!

Я так быстро поднимаю голову, что задеваю виском дверцу шкафчика.

– О боже!

– Ты не ударилась, Ава? – осведомляется Форд. – Какая же ты недотепа…

Я слишком занята потиранием места ушиба, чтобы удостоить его ответом. Но в следующий миг его рука ложится на мою, и я резко отстраняюсь от парня.

– Где моя цепочка с подвеской? – рычу я.

– Дома. И я не верну ее тебе до тех пор, пока ты не позволишь все объяснить…

Взмахнув свободной рукой, я останавливаю Форда:

– Я не желаю ничего слушать. Просто отдай мне эту вещь и отвяжись от меня навсегда.

– Ава, не будь похожей на…

Оттолкнув Форда, я протискиваюсь сквозь толпу школьников, ожидающих запуска в класс. Есть только одно место, где я могу спрятаться от Форда, не опасаясь, что он последует туда за мной в порыве подхалимажа. Я направляюсь в туалет.

В зеркале над раковиной отражается вертикальная полоска, гневно алеющая над моей правой бровью. Смочив холодной водой бумажный носовой платок, я прикладываю его к отметине. И в этот момент замечаю в зеркале Дафну, выходящую из кабинки. На ней платье-колокол в мелкую ломаную клетку, шерстяные оранжевые чулки и черные лакированные сапоги. А волосы тщательно уложены и зафиксированы заколкой на затылке. Сегодня Дафна выглядит ну очень винтажной ведьмой.

– Господи! – восклицает она. – Твоя голова!

– Я ни с кем не подралась, – не дожидаясь закономерного вопроса, заверяю я подругу. – Просто долбанулась о дверцу шкафчика.

Прищурившись, Дафна разглядывает мой лоб:

– Тебе следует выбрать шкафчик по своему росту. Но я не это имела в виду. Ты выглядишь изможденной. Тебя опять мучили кошмары?

Подруги в курсе о них. Мы периодически зависаем на вечеринках с ночевкой, и иногда я просыпаюсь с криками и окровавленными ладонями, потому что наложенные на них швы расходятся, пока я пытаюсь выбраться из машины в своем кошмарном сне. Со мной весело дружить! Не соскучишься!

– Это… другие сны, – говорю я в надежде, что Дафна ограничится моим невнятным разъяснением.

И на этот раз она действительно меняет тему:

– Тебя волнует расследование убийства Фрейи?

– Не то чтобы очень, – вру я. – То есть волнует, но не так, как если бы ее убила я.

Дафна оглядывается – не подслушивает ли кто? Но в туалете, кроме нас, никого больше нет.

– Я слышала разговор папы с тем детективом…

– С детективом Холденом, – уточняю я.

– Ну да, с ним. Он попросил папу разобраться с представителями прессы, собравшимися вчера ночью у ворот поместья. И еще сообщил ему время смерти: Фрейя умерла в среду около двенадцати дня.

– Я в это время была в школе.

– Значит, у тебя есть алиби?

– Почему ты произносишь это так, словно задаешь мне вопрос?

– Нет-нет, – округляя глаза, мотает головой Дафна. – Я просто поинтересовалась об этом, потому что тебя не было на ланче в буфете со мной и Карлой.

Я мысленно возвращаюсь в среду. Где же я была в тот полдень?

– Я была в студии? – теперь уже моя реплика звучит вопросительно.

– А еще я слышала, – продолжает Дафна, – что глаза у Фрейи не были вырваны. Их выкололи ей ножом для колки льда или каким-то похожим предметом.

Мое горло обжигает желчь, и мне остается пара секунд, чтобы нырнуть в кабинку и согнуться над унитазом. Я чувствую, как рука Дафны удерживает мои волосы.

– Прости, я не подумала, – бормочет подруга.

– Ты тут ни при чем, – хриплю я. – Это просто запоздалая реакция. Или еще одно проявление какой-то заразы, которую я могла подцепить от дяди. А ты не слышала, они еще не поймали убийцу? – с надеждой спрашиваю я, забирая у подруги бутылку воды, которую она участливо протягивает мне.

– Да вроде бы еще нет… Оказывается, у Фрейи было на удивление мало ненавистников, не считая тебя. И копы сейчас проверяют тех, кто нашел ее тело – в том числе тебя, – и того, с кем у нее было свидание. Но Фрейя ни с кем не…

– Она встречалась, – перебиваю я Дафну. – Ну… по меньшей мере баловалась секстингом.

– Правда? С кем?

– Понятия не имею. Я просто слышала, как она говорила кому-то по телефону о каких-то нюдсах и договаривалась о свидании. Я рассказала все копам. Так что они должны это выяснить.

– Вот это да! А я не подозревала, что Фрейя с кем-то встречалась. Скорее всего, тот чел ее и убил.

– Они уже знают, как Фрейя умерла? – спрашиваю я и тут же морщусь. – Или орудием убийства послужил тот же нож?

Прежде чем ответить, Дафна снова озирается по сторонам, как будто кто-то мог пробраться в туалет незамеченным.

– Я не уверена на все сто, но слышала, как папа говорил что-то об удушении. Так что у тебя имеется еще один козырь.

– Козырь?

Что она имеет в виду?

– Ну… ты же не хочешь быть в списке подозреваемых, так? – спрашивает Дафна и, не давая мне ответить, продолжает: – А им придется исключить тебя из их числа из-за твоих рук. Соображаешь?

Я всматриваюсь в неровные красные линии на ладонях:

– Думаешь, я не могла бы задушить?

Когда я опять поднимаю взгляд на Дафну, я вижу в ее глазах удивление.

– Не знаю… А ты бы могла?

Глава двадцатая

После школы я переступаю порог публичной библиотеки, ощущая на себе взгляды глаз-оберегов на ее деревянной двери. И не только на двери. Эти глаза повсюду! При воспоминании о том, как накануне мне привиделось, будто дядя и копы лишились своих глаз, я на миг поддаюсь острой панике. Возьми себя в руки! Сделав глубокий вдох, я медленно выдыхаю. И стараюсь думать о котятах.

Доминик уже в библиотеке. Я ожидаю увидеть его осунувшимся и неопрятным – под стать Матео и Касперу в последнюю пару дней. Но Доминик выглядит как всегда. На нем темный свитер, должно быть стоящий дороже моей машины. Пряди волнистых черных волос ниспадают вперед в нарочито небрежной манере, как будто случайно выбились из шевелюры. На столе перед Домиником лежит книга комиксов. Это «Удзумаки» Дзюндзи Ито в жанре хоррор – одна из моих любимых. И почему-то мне становится обидно из-за того, что он ее читает.

Я покашливаю. Уже через секунду Доминик отрывает взгляд от книги:

– Привет, Ава. Как ты?

Его голос ровный и спокойный. Единственным намеком на переживания из-за смерти сестры служат темные круги под глазами. Никогда бы не подумала, что это тот же парень, которого я накануне видела на кладбище рыдающим.

– Привет, – сажусь я на стул напротив. – Я сожалею…

– Мы можем обойтись без этого – «Я сожалею о твоей утрате»? – перебивает меня Доминик. – Я предпочел бы сосредоточиться на комиксе.

– А не на истории Сейди?

Парень колеблется. Похоже, я сморозила глупость, подозреваю я. Он ведь изучал материалы о Сейди для «Земли призраков». А теперь это больше его не волнует. И все же он не говорит «нет».

Эти придурки в школе все шептались о Сейди, якобы стоящей за убийством Фрейи. Но неужели и Доминик в это верит? Или ему легче верить в призрака-убийцу, нежели допустить, что кто-то настолько ненавидел его сестру, что пожелал ее смерти? И не просто пожелал, а действительно убил девушку и выколол ей глаза? Какую же ненависть должен к ней питать этот человек! Я пытаюсь представить, сравниваю с той ненавистью, что я испытываю к Мэдоку Миллеру, который спровоцировал аварию, убившую моих родителей. И признаю: я сравниваю несопоставимое. Да, я ненавижу Мэдока за то, что тот вел себя на дороге беспечно, а после аварии – как бесчувственный, бессердечный чурбан. Я ненавижу его за то, что он отнял у меня родителей и разрушил мою жизнь. Но Фрейю кто-то намеренно лишил жизни. Это совсем иная форма проявления зла, и я не уверена, что на месте Доминика не стала бы искать ему мистическое объяснение.

– Давай поработаем сначала над комиксом, – произносит наконец Доминик. – А потом мы могли бы обсудить те материалы о Сейди, что я тебе переслал.

– Годится.

Доминик расслабленно откидывается на спинку стула. Я расцениваю это как отмашку: доставай свои эскизы.

– Я набросала панели с того момента, как девушка выглядывает из башни и видит зомби, начинающих восставать из могил, до того мига, когда она открывает опускную дверь в цоколе башни и выгоняет всех зомби в адское измерение. Видишь?

Я показываю Доминику панели с пустыми облачками для заголовков и текстов, не отводя глаз от его лица – наблюдаю за его реакцией. И я готова их собрать и выбросить, как только он фыркнет. Но Доминик внимательно изучает каждую панель, а потом открывает лежащий перед ним блокнот:

– Судя по тому, что ты не заполнила облачка, ты хочешь услышать мои предложения?

– Да.

– Ладно. Я тут изложил в общих чертах план дальнейшего развития сюжета. Хотя ты, возможно, видишь его совершенно иначе. Вот, почитай, пока я сделаю кое-какие пометки.

Доминик передает мне стопку листов, исписанных аккуратным убористым почерком. Это ключевые сцены, повествующие о том, как Сейди (а именно так он назвал девушку в башне, хотя я ему говорила: это не Мертвоглазая Сейди) узнает о том, что ей нужен ключ для управления лифтом. Чтобы он изменил направление движения и снова поднял ее на вершину башни. Этот ключ, сообщает ей страж портала демонов, в руках последнего владельца башни, теперь обитающего в дальнем пределе ада. И Сейди отправляется на его поиски, преодолевая преграды, которые ей чинят зомби, демоны и несчастные души проклятых.

Даже по одним этим наброскам, как и по манере изложения Доминика, мне сразу становится ясно: комикс получится не только страшным, но и смешным. За долю секунды я заряжаюсь энергией Хеллбоя. И это наивысший комплимент, которым я могу отплатить Доминику, хотя и не помышляю рассыпаться перед ним в благодарностях. Впрочем, признаю: перспектива совместной работы над комиксом меня тоже заводит. Мои пальцы уже зудят в возбуждении. И мне это нравится! Нет, я все-таки больна на всю голову! Разве можно так радоваться, когда Доминик страдает от горя?

Вытянув шею, я пытаюсь прочитать, что он пишет в своем маленьком блокноте. Доминик сразу это замечает:

– Что думаешь?

Я быстро киваю:

– Думаю, справлюсь. Только мы не станем называть ее Сейди.

Уголки его рта слегка выгибаются вверх.

– Хорошо, – соглашается парень. – А как мы ее назовем?

Я перебираю в голове все возможные имена. Но ни одно не звучит подходяще.

– Я подумаю над этим и скажу тебе потом, – внезапно насупливается Доминик.

– Это может быть любое имя. Только не Сейди. Согласись, неуместно называть ее Сейди после того, что случилось с…

Я не понимала, насколько теплым было выражение лица Доминика, пока мои слова не стерли его, как ушат леденящей воды.

– Извини, – бормочу я.

И я действительно чувствую себя виноватой. Доминик качает головой:

– Я сознавал, что мы не сможем избежать этой темы. Мне просто хотелось не думать об этом хоть какое-то время.

– Да… понимаю… Извини…

Доминик закрывает блокнот:

– Тебя уже, наверное, опрашивали копы.

– Дважды. Уверена – я у них в числе подозреваемых.

Лучше сразу все прояснить. Непохоже, чтобы Доминик думал, будто это я убила Фрейю. Иначе он не стал бы тратить на меня свободное время. Но, если честно, я до сих пор не понимаю, почему он это делает. Быть может, это изощренный, хитрый, тщательно продуманный план? Мне, конечно, невдомек, как он может обмануть меня с комиксом. Но и принимать за чистую монету намерения любого из Миллеров не стоит. От них всего можно ожидать…

– Не понимаю, почему ты остаешься у копов под подозрением, – спокойно говорит Доминик. – Ты же была в тот момент в школе.

Значит, он слышал о времени смерти сестры.

– А знаешь, нам ведь крупно посчастливилось, что ты ее нашла… То есть я хочу сказать: мы бы довольно быстро заметили отсутствие Фрейи, но на ее поиски могло уйти много времени, если бы ты ее не обнаружила.

– Да уж… посчастливилось…

Доминик подается вперед:

– Да, посчастливилось. Сейчас стоит холодная погода. Пролежи Фрейя в павильоне всю ночь, криминалисты бы гораздо дольше определяли время ее смерти. И тогда было бы намного труднее выяснить и проверить алиби невиновных, а убийце намного проще замести следы и скрыться.

– Наверное… – Я вовсе не чувствую себя счастливой оттого, что нашла изувеченное тело Фрейи, но понимаю точку зрения Доминика. – Только я вот о чем думала, – вру я, потому что подумала я об этом впервые. – Разве камеры наружного наблюдения ничего не засняли? Они же должны были зафиксировать любого вторгшегося в поместье.

Доминик снова обмякает на стуле:

– К сожалению, не засняли. Часть камер пришлось демонтировать, когда родители наняли маляров. Так что система видеонаблюдения не работала. Единственную пишущую камеру я установил около моста после наших съемок «Земли призраков». Но она была отвернута от дома, так что оказалась бесполезной.

– Вовсе нет, не бесполезной! – возражаю я. – Это свидетельство того, что преступник пробрался в поместье не со стороны моста.

Решись я прокрасться в павильон и совершить убийство, я бы выбрала именно этот путь, но вслух я этого, естественно, не говорю.

– Ты знаешь, кого еще подозревают копы?

Доминик пожимает плечами:

– По-моему, всех и каждого. Они опрашивают всех ребят в школе, знавших Фрейю или видевших ее на этой неделе.

– А ее…

Я не договариваю, и Доминик прищуривается на меня вопрошающе.

– Я имею в виду, был ли у Фрейи бойфренд? Потому что обычно копы в первую очередь проверяют близких дружков.

Я могла бы пересказать Доминику подслушанный в саду разговор. Он знает, что я там была. Но почему-то мне совсем не хочется сообщать парню, что его убитая сестра собиралась на тайную свиданку. Тем более что я уже рассказала о ней полицейским.

– Не знаю, – признается Доминик. – Мы с ней о таких вещах не говорили. Я ее… я был ее старшим братом, а не лучшей подружкой.

Я чуть не прыскаю со смеху при виде того, как выгибается его верхняя губа на словах «лучшая подружка», как будто понятие женской дружбы ему совершенно чуждо.

– А кроме того, когда у тебя чересчур властные родители, ты волей-неволей становишься скрытным. Это очень раздражает, когда они постоянно лезут в твои дела.

– Не знаю, – как попугай, передразниваю я Доминика и тут же сожалею о сорвавшихся с языка словах. – Извини. К тебе это не относится.

И это действительно так. Почему-то эмоции, испытываемые мной по отношению к Миллерам, перестали распространяться на Доминика. Не то чтобы он стал мне нравиться. Нет-нет! Но и ненависть к нему вдруг прошла.

Слегка оттаяв, парень кивает:

– Копы забрали ее мобильник и ноутбук. Если там есть что-нибудь подозрительное, они это найдут.

Доминик вздыхает, и этот дрожащий, прерывистый вздох позволяет мне увидеть в его глазах то, что он так тщательно скрывал до сих пор: замешательство. Мне хорошо знаком такой взгляд. Он отражает невероятное, ужасающее изумление, которое возникает у тебя, когда ты понимаешь: ту страшную, невыносимую боль, которую ты испытываешь, необходимо как-то вынести, пережить и все вокруг ждут, что ты с нею справишься… Именно так я ощущала себя после гибели родителей.

И сейчас, глядя на Доминика Миллера – сына человека, разрушившего мою жизнь, – я словно гляжусь в зеркало. И мне хочется поговорить с ним об этом. Потому что я понимаю, что` он чувствует. Я это знаю.

– Мне пора, – бормочу я.

Доминик, явно погруженный в собственные мысли, моргает:

– Ты будешь работать над проектом в уик-энд?

– Да, конечно, – киваю я. – Спасибо тебе.

– Если захочешь обсудить что-то, звони. У тебя теперь есть мой номер.

Убрав свои эскизы и конспекты Доминика, я пытаюсь надеть куртку, с трудом попадая в рукава. Доминик и не думает встать со стула.

– Ты остаешься? – спрашиваю я.

Парень отвечает не сразу – я даже озадачиваюсь: уж не ляпнула ли я опять что-нибудь не то?

– Родители сейчас встречаются дома с агентом похоронного бюро, а у ворот все еще торчат несколько репортеров. Мне не хочется с ними пересекаться.

Теперь я чувствую себя полной идиоткой. Зачем я сказала, будто мне пора, если мне особо некуда спешить? Я, конечно, не в восторге от того, что один из Миллеров помогает мне закончить арт-проект (и, надеюсь, школу). Но он все-таки мне помогает, хотя у него сейчас худший период в жизни…

– Моя смена в минимаркете начинается в семь, так что я могу еще позаниматься комиксом, – говорю я Доминику. – Я просто постеснялась отнимать у тебя столько времени, да еще в пятничный вечер.

Доминик выгибает бровь:

– Поезжай домой, Тёрн. Я не нуждаюсь в няньке.

Словно в доказательство того, что он и правда не нуждается в моей компании, парень берет «Удзумаки» и пролистывает до той страницы, на которой остановился, когда я пришла. И лишь когда я поворачиваюсь к нему спиной, Доминик бросает мне вслед:

– И не думай, я не забыл. В следующий раз мы начнем с материалов о Сейди.

Я притворяюсь, будто не расслышала. Но Доминик, должно быть, замечает мои напрягшиеся плечи. И его тихий смешок быстро выгоняет меня на холод.

Глава двадцать первая

В минимаркете тихо, как всегда. Но сегодня вечером моя начальница проводит учет товаров, так что я за кассой одна. И не вижу ничего плохого в том, чтобы воспользоваться вайфаем и посмотреть видео в моем телефоне. Допив кофе, принесенное из коттеджа, я впиваюсь глазами в маленький экран. Потому что это не просто просмотр видео. Это расследование.

Меня не покидают мысли о парне, с которым разговаривала Фрейя в ту ночь, когда я прокралась в поместье и подслушала ее. Им ведь может оказаться тот, кого я знаю. Ну или тот, кого знают ее родные. Только Фрейя не хотела, чтобы они узнали о ее встречах с ним, ведь она намеренно выскользнула из дома, чтобы сделать звонок.

Поскольку этот парень должен быть у копов первым в списке подозреваемых, я должна из кожи вон вылезти, но найти его. Возможно, он и окажется настоящим убийцей и копы перестанут смотреть на меня как на претендентку на тюремную робу.

Кто же он? Перед глазами встают Матео и Каспер. Неразлучные приятели, они явно переживают и в последние дни еще больше цепляются друг за друга. Правда, я всегда думала, что они – пара. Но даже если они пара, разве один из них не мог встречаться также с Фрейей? Тайком от другого?

Я не настолько хорошо знаю обоих ребят, чтобы делать такие поспешные выводы. Да и сама эта версия не кажется мне убедительной. Хотя Дафна и Карла частенько повторяют, что я слишком сильно полагаюсь на интуицию, когда следует пораскинуть мозгами. (Точнее, Дафна попрекает меня лишь доверием к интуиции, а про мозги обычно ввертывает Карла.)

Вот почему я хочу просмотреть последние эпизоды «Земли призраков» и изучить взаимоотношения Матео, Фрейи и Каспера. Язык тела, зрительный контакт. Любые мелочи, указывающие на то, что они не были просто друзьями.

Я открываю видео двухнедельной давности. Перед глазами крупным планом появляется Фрейя. И я едва не прекращаю просмотр. Я вижу ее не такой, как на экране, а такой, какой она была в павильоне. Немыслимо белое лицо… Эти зияющие темными пустотами глаза…

Мертвые глаза.

Я моргаю.

Нет, живые.

Опять моргаю.

Нет, мертвые…

Хорошо, что в магазине нет посетителей. А то бы решили, что у меня тик…

Но вот камера уходит на общий план, и рядом с Фрейей я вижу Доминика и Каспера. Все трое в плотной зимней экипировке. Они стоят на причале, чьи старые, шаткие доски тянутся над темным озером. Что это за озеро, я понять не могу – слишком много озер в Индиане, а я была лишь на двух. Но над гладью недвижной, тускло мерцающей воды плывут причудливые клочья тумана. Лучи заходящего солнца эффектно окрашивают пряди Фрейи в кроваво-красные тона, усиливая сходство с Сансой Старк.

Да-да, я понимаю, почему столько ребят – включая львиную долю в сети – находили ее привлекательной. Фрейя действительно была красивой.

Камера снова наводится на нее.

– Добрый вечер, обители Земли призраков! Сегодня ночью нам предстоит испытание – трудное и глубоководное в буквальном смысле слова. Мы собираемся обследовать крошечный остров в центре этого озера, на котором, по слухам, провел свои последние дни Генри Пильщик, серийный убийца девяностых, сумевший скрыться от полиции.

В следующем кадре все четверо ребят уже в лодке. Матео держит камеру на моноподе для селфи, чтобы показать в кадре каждого охотника за призраками. Вот он наклоняется вперед… Мне показалось или его рука коснулась колена Фрейи? Нет, показалось. Просто угол съемки такой.

Новый кадр: ребята высаживаются из лодки на берег острова – якобы последнего пристанища Генри Пильщика.

– Я вижу впереди его хижину! – восклицает Каспер так, словно заметил сани Санты.

Похоже, теперь камеру держит Доминик. И мне опять кажется, что ее объектив уже не так долго задерживается на Фрейе, как в руках Матео.

Камера показывает крупным планом строение, на которое указал Каспер. Но это вовсе не хижина. На вершине острова стоит узкий домик, чьи каменные стены, образующие восьмиугольник, покрыты поблекшей, облупившейся краской. В длину он футов пятнадцать, и в нем много крошечных окошек, выходящих на озеро.

Пару секунд я думаю, что ребята выложили видео павильона. Обе постройки почти идентичны, если не считать этих странных крохотных окошек. А потом я догадываюсь, что` это. Это не павильон, а голубятня! Я помню – дедушка рассказывал мне, что в поместье была голубятня, «близняшка» павильона. Но ее снесли при строительстве винокурни на северной оконечности наших владений.

– Где они нашли эту древность? – бормочу я себе под нос.

Но ухмылка исчезает с моего лица, как только до меня доходит: новых эпизодов «Земли призраков» больше не будет. До тех пор, пока Доминик с ребятами не решат продолжить съемки без Фрейи. Что, по-моему, маловероятно. Даже несмотря на то, что Доминик намерен и дальше собирать материал о Сейди. Как бы я ни относилась к этой четверке, но они всегда казались мне дружными и сплоченными.

– Нам придется подсвечивать себе путь карманными фонариками, потому что здесь темно и реально жутко, – меняет Фрейя фальшивую улыбку на задумчивый взгляд широко распахнутых глаз.

Камера следует за ней, Матео и Каспером, обходящими голубятню, стены которой испещрены полосками птичьего помета. Матео приседает на корточки, Доминик наводит на него камеру.

– Ты что-то нашел? – затаив дыхание, спрашивает Фрейя.

– Я нашел… вот это! – Матео резко поворачивается, и внезапно весь экран заполняет страшная морда, выворачивающая пасть в диком крике. Камера подпрыгивает у отпрянувшего Доминика, и я вижу, что Матео держит в руках надутый целлофановый пакет.

– Придурок, – бормочу я под бешеный стук сердца.

Матео ржет и снова сжимает пакет, выдавливая из него нечеловеческий вопль.

– Положи эту игрушку туда, где взял, – говорит Фрейя.

Но она тоже смеется. Доминик наводит объектив на сестру.

– Кас, – шепчет Фрейя, – ты ничего такого не чувствуешь?

– Становится холоднее… Здесь явно есть кто-то еще.

– С 1988 по 1992 год Генри Пильщик убил шесть женщин и девушек, – слышится в моих наушниках шепот Фрейи, и я невольно наклоняюсь к экрану. – Он расчленял их тела и выбрасывал куски плоти в мусорные баки в различных районах южной Индианы. Последнее тело Генри оставил в парке Херон-Гейт вместе со своей пилой – в знак того, что закончил с убийствами.

Камера следит за Фрейей, обходящей по кругу голубятню. И в этот момент мимо одного из окон проносится тень. Вот она есть – и уже ее нет. Просто секундный проблеск. Ни Фрейя, ни ребята, похоже, ее не замечают. Камера продолжает двигаться за Фрейей. «Наверное, это была птица», – решаю я. Но все повторяется. Тень снова мелькает за окном – на этот раз уже медленнее. И прежде чем она исчезает, я различаю в ней размытую форму лица.

Что за черт? Мой пульс учащается, невзирая на догадку: это кто-то, кого близнецы Миллеры привлекли к съемкам видео. Возможно, я его даже узнаю, если рассмотрю поближе.

Я ставлю видео на паузу и отматываю на несколько секунд назад – до того момента, когда за спиной Фрейи промелькнула первая тень. Но на этот раз я никакой тени не вижу. И лица потом тоже. В окне никого нет! Я просматриваю этот фрагмент еще два раза. Затем снова ставлю видео на паузу и изучаю кадр.

Никаких признаков размытого лица за окном. Но пока я вглядываюсь в экран, в движение приходит тень за спиною Фрейи. Сначала это просто сгущающаяся темнота, как будто пустота сворачивается внутрь себя. Но тень растет, увеличивается в размерах. И вот она уже нависает над Фрейей. Это явно человек. Или тень, принявшая человеческий облик…

Кто-то кашляет передо мной. Взвизгнув, я роняю мобильник. У кассы стоит Мэдок Миллер в зимнем пальто и кожаных перчатках. И буравит меня злобным взглядом из-под нависших густых бровей.

– Что вы тут делаете? – выпаливаю я.

Обычно, увидев меня за прилавком, Мэдок проезжал мимо. Он не больше моего желал нашей встречи. И такое молчаливое соглашение нас обоих до сих пор устраивало. А сейчас этот урод его нарушил!

– Полтинник на четвертый номер, – грубо рявкает он.

Его голос совершенно не похож на голос сына. У Доминика он глубокий и плавный – очень приятный. А голос Мэдока хрипит так, словно он с детсадовского возраста выкуривал по две пачки сигарет в день, полоща между перекурами горло битым стеклом. И ведь он действительно заговорил со мной впервые с того дня, когда въехал своим «Хаммером» в машину моих родителей. А теперь и его дочь мертва…

– Ава!

– Что?

– Пятьдесят баксов. Четвертая колонка, – подкрепляет купюрами свое требование Мэдок.

Я молча пробиваю чек, и Миллер-старший опускает его в карман. Я с нетерпением жду, когда же этот гад исчезнет, но он от кассы не отходит.

– Что-нибудь еще?

Мэдок складывает губы трубочкой, словно тщательно подбирает слова.

– Это ведь ты нашла мою дочь.

Это не вопрос. Это утверждение. Он что, заявился сюда, чтобы обвинить меня в чем-то?

– Да, я.

– Я сожалею, что тебе пришлось такое пережить, – бормочет Мэдок, а затем резко разворачивается и уходит.

Домой я возвращаюсь довольно поздно и уже не ожидаю застать там кого-нибудь бодрствующим. Но над кухонным столом склоняется Кэролин с кружкой чая в руке.

– Привет, дорогая. К нам заходил Форд. Я сказала ему, что ты на работе… Он позвонил тебе?

– Нет, – скрежещу я зубами. – А он… ничего не просил мне передать?

Судя по растерянности на лице Кэролин, не просил. Почему Форд до сих пор не отдал мне мамино украшение? В голову закрадываются гадкие мысли: а вдруг он не может мне его вернуть? Вдруг он уже подарил его Фрейе, да только кишка тонка признаться? Черт с ним. Завтра суббота – я сама зайду перед работой к Форду и заберу украшение.

– Смена выдалась тяжелой? – интересуется Кэролин.

Наверное, к такому умозаключению ее подвигло мое резко испортившееся настроение.

– Да нет. Просто… странная. Мэдок Миллер заходил, – отпиваю я глоток кофе, изображая равнодушие.

Но Кэролин напрягается:

– Что ему было надо? Он тебе нагрубил? Если он сказал что-нибудь…

– Нет, ничего такого. Только кинул одну странную фразу… Он сожалеет, что именно я нашла Фрейю.

Кэролин немного расслабляется, но все еще хмурится:

– С чего бы ему за это извиняться?

– Вот и я о том же.

Мэдок Миллер ни разу не извинился за убийство моих родителей – ни в ходе дознания, ни при личной встрече. Да и что бы изменило его извинение? Маму и папу оно бы не оживило. Я до сих пор его ненавижу!

– И еще кое-что…

Кэролин ставит свой чай на стол, вся внимание.

– Я смотрела эпизод «Земли призраков», и мне что-то привиделось на заднем плане. Но когда я прокрутила запись назад, там уже ничего не было. Странно, правда? – выдавливаю я натужный смешок.

– А на что это что-то было похоже? – спрашивает Кэролин.

– Не знаю… Вроде на человека…

– Ну… они ведь и снимают сериал так, чтобы заставить зрителей поеживаться от страха?

Я мотаю головой:

– Не думаю, что это нечто было режиссерским замыслом.

– Понимаю, – медленно кивает Кэролин. – Ты думаешь, это был кто-то еще? Типа Сейди?

– Нет…

Но разве не это мне внушает моя интуиция? Тот эпизод был снят недели две назад. Сначала ты видишь ее, потом ты умираешь. Как было с папой. Мое сердце колотится так сильно, что я чувствую его пульсацию в голове. И это мешает думать. Или мне просто не хочется…

Были ли предсмертные слова папы правдой? Он действительно видел в лесу Сейди? Или она ему привиделась и это видение было симптомом приступа? Папа всегда убеждал меня: Сейди – миф. И всегда смеялся, когда мама предостерегала его: «Не шути так, а то Сейди явится раньше срока, чтобы вправить тебе мозги». Да, папа не верил в реальность Сейди, но под конец поверил. Выходит, так? И хотя я тоже отрицаю существование Сейди, какая-то частичка меня, похоже, уже в нее уверовала.

Только зачем Сейди появляться в видео Фрейи? Предупредить, что она скоро умрет? Но ведь Фрейя не заметила Сейди в видео. Ее увидела я…

– Ава, давай поговорим начистоту, ладно? – пробивается сквозь обуявший меня ужас голос Кэролин. – Ты нашла тело девушки с изувеченными глазами. И нашла ты ее в годовщину смерти родителей. Естественно, твои ночные кошмары вернулись. – Погладив рукой мою щеку, Кэролин заглядывает мне прямо в глаза. – Мы вынуждены положить тебя в психиатрическую больницу, дорогая.

– Что?! – смеюсь я в удивлении.

С притворным сожалением Кэролин кивает:

– Да, в больницу. Тай уже оформляет все необходимые бумаги.

– Что ты несешь?! Хватит уже! Замолчи! – все еще посмеиваюсь я.

Наконец губы Кэролин расплываются в ухмылке, но уже через секунду ее лицо снова делается серьезным.

– Ава, после всего, что ты пережила, я бы сильно удивилась, если бы твоя психика не расстроилась, понимаешь? Возможно, ты слишком рано перестала посещать доктора Эренфельд…

– Нет, в самое время, – быстро реагирую я.

Я вовсе не решила тогда, будто от консультаций нет толка. Просто мне стало совестно просить Кэролин и дядю Тая оплачивать мне психотерапию, когда с деньгами было так туго.

– Это ты так считаешь, – постукивает ногтем по моей кофейной крышечке Кэролин. – Но, может, тебе стоит перейти на кофе без кофеина? Я купила тебе еще такого.

– Спасибо.

Подав мне руку, Кэролин исчезает в гостиной. А я, взяв вместо опорожненной кофейной кружки стакан воды, направляюсь в свою комнату. И там, уже двигаясь к столу, бросаю взгляд на круглое окошко. А в нем – бледное лицо, смотрящее на меня. Стакан падает и разбивается у моих ног, осколки стекла разлетаются в разные стороны. Но это лицо лишь мое отражение. Это я. За окном никого нет.

Глава двадцать вторая

Еще очень рано и пока темно. Но когда я пытаюсь завести «Бесси», она капризничает. Опять не в духе. Ложиться снова спать мне не хочется. И я надеваю сапоги, храбро решив дотопать до Форда пешком. Снега всего пара дюймов. Схватив кофе и яблоко на завтрак, я пускаюсь в путь.

Побеленная хрустящим снегом тропка к реке еще девственна – по ней пока не прошелся ни человек, ни какой-нибудь зверь. Мне жаль топтать ее своими сапогами, но в то же время я получаю от этого странное удовлетворение.

Река предстает перед моими глазами извилистым белым полотном с более темными заплатами там, где поток пытается прорвать заслон подтаявшего льда. Скоро весна! Как любила говаривать моя мама, этот снег – последний щелчок пальцев зимы.

Ближе к реке снежный наст сменяет скованная морозцем земля. Солнце, должно быть, уже поднимается, но тучи над моей головой настолько плотные, что создается впечатление, будто все еще царствует ночь. Выше по течению бормочут колокольчики. Но сегодня они почему-то звучат по-другому. Не знакомо и успокаивающе, а жутковато, играя на моих нервах так, что меня даже оторопь берет.

К тому времени как я дохожу до шишковатого дерева у Запруды Медных Колокольчиков, мои ступни превращаются в тяжелые колодки из льда. И все-таки я останавливаюсь, чтобы погладить пальцами глаз-оберег, вырезанный в стволе. Это традиция. Но сейчас она пробуждает во мне тревогу. Перед глазами возникает глаз на дверце шкафчика. Скорее всего, это дело рук незнакомого мне человека, который пробрался в школу, прослышав о том, что это я нашла Фрейю. И все-таки… Почему я восприняла его как послание лично мне? Теперь все глаза смотрят на меня так. И наблюдают…

При виде запруды мне сразу становится не по себе. Что-то не то… Голова кружится так, словно я только что сошла с карусели. Прислонившись к дереву, я закрываю глаза и жду, когда странное головокружение пройдет. Кэролин права – мне действительно надо перейти на кофе без кофеина.

Осторожно открываю глаза. Ну вот! Больше перед ними ничего не плывет. Но, не успев расслабиться, я сознаю: не только не плывет, а замерло. Все замерло!

Колокольчики не звенят. Я дышу тяжело, но туман у рта при выдохе не образуется. Даже шепот реки подо льдом заглох. Я тру глаза, затем виски – в надежде вернуть реальность. Стараясь дышать ровно, я отрываюсь от дерева и уже в следующий миг замечаю на противоположном берегу реки фигуру. Ее голова клонится вниз, словно она ищет что-то в реке. Длинные пряди гладких черных волос свисают вперед, скрывая лицо.

О господи Исусе Христе! Это же она…

– Сейди…

Я и не думала кричать, но вырвавшийся у меня шепот напоминает хрип долго просидевшего в тюрьме заключенного. Какая-то птица с криком пролетает над тропкой и взмывает к темно-серому небу. Колокольчики однообразно скрипят, как будто сломанные.

«Сначала ты видишь ее, потом ты умираешь». И я уже бегу под этот шепот в ушах. Деревья превращаются в злобных, когтистых чудищ, обступающих меня со всех сторон. Я в ловушке! Каждый шаг, каждый хруст мерзлой земли отдается в ушах громким стуком. Каждый вдох, каждый выдох оглушает меня невыносимым шумом. Она преследует меня! Я это чувствую, но не могу заставить себя обернуться, заглянуть в эти пустые, голодные глазницы и увидеть в них свою смерть.

Я пригибаюсь под низкой веткой, но она все равно цепляет мою прядь. Как будто по ее хотению все – и река, и тропинка, и деревья – стремится притянуть меня к берегу.

Что-то впивается в мою щеку, я вскрикиваю. Это прутик. Просто чертов прутик… Останавливаться нельзя. Я уже задыхаюсь от бега, но продолжаю мчаться вперед. Я бегу, пока тропинка не отворачивает от реки к Ривер-роуд, и останавливаюсь только тогда, когда понимаю: теперь меня можно увидеть с дороги, на которой несутся машины и гудит жизнь. Какой-то паренек на велосипеде при моем внезапном появлении резко выворачивает руль и чертыхается. Как же, оказывается, приятно быть обруганной сопляком!

Трясущимися руками я достаю мобильник и звоню единственному человеку, способному выслушать от меня любую чушь. И найти ей реальное объяснение.

Карла отвечает после второго гудка:

– Только не говори мне, что ты обнаружила еще один труп!

– Карла! Хорош меня байтить! Лучше убеди меня, что я не выжила из ума.

– Ладно, – медленно говорит Карла. – Но чтобы прийти к такому заключению, мне требуется контекст.

– Я только что видела Мертвоглазую Сейди. У Запруды Медных Колокольчиков…

Пауза.

– Поподробнее, пожалуйста.

– Я шла по тропинке, у меня закружилась голова. Я закрыла глаза, а когда их открыла, она стояла на другом берегу реки прямо напротив меня.

– Так… На другом берегу реки – значит, на расстоянии. Каким оно было – футов пятьдесят? Ты уверена, что это не был выгульщик собаки?

– Там не было собаки! – огрызаюсь я.

– Ладно-ладно… А во что она была одета?

– Гм… – пытаюсь я вспомнить. – Во что-то темное. Я не разобрала из-за деревьев…

– Но хоть лицо ее ты разглядела?

– Не смогла. Она стояла, склонившись над рекой.

Снова пауза. На этот раз более продолжительная. Я даже слышу, как подругу кто-то спрашивает, с кем она разговаривает. Наверное, Дафна. Отцу Карлы не по нраву их связь. Гораздо больше, чем родителям Дафны, которые не одобрили ее открыто, но уже через минуту свыклись с ней как с фактом.

– Так, – наконец выдает Карла. – Поскольку ты ничем не обкурилась и не надышалась какого-нибудь аэрозоля, выношу тебе свой вердикт: ты просто увидела незнакомку, любительницу ранних прогулок, и испугалась. Учитывая недавние события, сильный стресс и сумеречность раннего утра, это нормально. Ты здорова и в своем уме.

Уверенный тон Карлы, без «Чего ты гонишь?», убеждает меня в этом. Почти…

– Все в порядке?

Не услышав от меня ответа, Карла повторяет:

– Все в порядке?

– Ровно настолько, чтобы заставить себя поверить: невзирая на тот факт, что все Тёрны в нашем роду умирали, увидев Сейди, я не умру. Правильно?

– Ну конечно, ты умрешь, – говорит Карла как нечто само собой разумеющееся. – Но, скорее всего, не скоро и определенно не из-за того, что тебе привиделся призрак. Эбенизер.

– Кто?

– Эбенизер Скрудж из «Рождественской песни в прозе» Чарльза Диккенса… Ой, не заморачивайся! Я считаю, что ты в норме. И беспокоиться тебе не о чем. Усекла?

С глубоким выдохом я киваю:

– Да. Спасибо вам, доктор Карла. Простите, что разбудила вас.

– Всегда пожалуйста. – Пробормотав что-то типа «Почитывай иногда книжки», Карла отключается.

Я стучу в дверь Форда, позабыв о том, что его мама может еще спать после вечерней смены. Но она уже одета, а глаза ее ясны. Открыв мне дверь, миссис Саттер, как обычно, приглашает меня в дом.

– Ты в порядке, дорогая? По-моему, ты оделась не по погоде…

По правде говоря, я вся взмокла от пота. Ноги после бега дрожат и подкашиваются, а кожу пощипывает так, что мне хочется из нее вылезти. Но я лишь слабо улыбаюсь:

– Спасибо, все нормально. А Форд дома?

– Он еще спит, – закатывает глаза миссис Саттер. – Ты же знаешь, что его утром пушками не поднимешь. Но я пойду разбужу его, и, пока он будет превращаться из зомби в человека, мы попьем с тобой чай. Как тебе такая идея?

Я пытаюсь отблагодарить ее искренней улыбкой. И не важно, как я зла на Форда. Миссис Саттер всегда была ко мне добра. Особенно после гибели родителей. Я тогда провела много времени под ее опекой, она будто заменила мне маму на время.

А теперь у нас с Фордом все пошло наперекосяк, и, возможно, я уже никогда не переступлю порог этого дома. Да, я так зла сейчас на Форда, что готова не только растрясти этого соню, но и вытрясти из него душу!

– А ничего, если я сама поднимусь к нему?

– Если ты выдержишь запах его ног и утреннего дыхания, вперед! – хихикает миссис Саттер уже по дороге на кухню.

Я поднимаюсь по лестнице. Комната Форда – самая большая из трех спален (его мама не могла не выделить сыночку лучшую комнату). И выходит она окнами прямо на восточные ворота поместья.

Дверь закрыта. Секунду я прислушиваюсь. Внутри тихо. Никаких признаков движения. Может быть, мне просто зайти, забрать свою цепочку с подвеской и удалиться? Нет, я не могу ворваться в его комнату без предупреждения. Даже полные козлы не заслуживают несоблюдения приличий.

Я стучусь – достаточно громко, чтобы Форд вздрогнул и проснулся.

– Мама? В чем дело? – кричит он за дверью.

– Это не мама, а я. И я захожу.

– Ава?

Прежде чем распахнуть дверь, я выжидаю пару секунд – вдруг парню нужно прикрыться? Нет, я, конечно, уже видела девяносто девять процентов его тела благодаря его привычке устраивать передо мной стриптиз при любой возможности. Форд даже не подозревает, что линии загара существуют в природе. И все же… пусть прибережет оставшийся процент плоти для себя. А у меня ее лицезреть нет ни малейшего желания.

Я захожу. Форд сидит в кровати. Его кучерявые волосы торчат так, словно парня только что огрели электрошокером. С двух сторон от него посапывают кошки. Форд смотрит на них, не узнавая, а потом пытается сфокусировать свой взгляд на мне. Яффа – оранжевая кошка – спрыгивает на пол и тут же обвивает мои лодыжки. По привычке я наклоняюсь и глажу ее.

– Ава, я так рад, что ты пришла…

– Я пришла лишь затем, чтобы забрать свое украшение.

– Ну почему ты меня не выслушаешь?

Может, мне просто достать из-под кровати подвеску? Если она, конечно, еще там… Нет! Я должна вести себя с достоинством, показать Форду, что я лучше и выше его.

– Валяй, говори.

– Хорошо, – садится прямее Форд, а я не могу избавиться от ужасного ощущения: он уже давно отрепетировал, что и как говорить. – Помнишь, когда поместье только выставили на продажу, а Тай все еще пытался выплатить долги за счет винокурни?

– Он пытался спасти дом, – киваю я.

– Да как же! – округляет глаза Форд, словно это неправда. – Дело в том, что я видел его тогда в городе возле ломбарда. Ну, того самого, что стоит рядом с той убогой адвокатской конторой, ты знаешь! Я решил с ним поздороваться, но, когда дошел до ломбарда, Тай уже стоял внутри и выкладывал на прилавок личные вещи твоих родителей. Которые они наверняка хотели, чтобы ты сохранила: отцовский «Ролекс», их обручальные кольца и всякое такое…

Мой рот непроизвольно открывается и закрывается. Потому что Форд ошибается: моих родителей похоронили с этими вещами.

– Я понял, что рано или поздно Тай отнесет в ломбард и это украшение. А я знал, как оно тебе дорого. Поэтому я спрятал его… для тебя. Понимаешь? Я старался для тебя. Я хотел тебе сказать, что оно у меня, но потом забыл… Пока… ты сама не увидела его в том видео, что выложила Фрейя.

Вот оно – напоминание о том, что мне нужно дать волю гневу!

– Ты хочешь сказать, что спер подвеску для того, чтобы ее не выкрал дядя Тай? Ты хоть понимаешь, как абсурдно это звучит? Дядя Тай никогда бы не обокрал меня. Он – моя семья. Да и украшение не стоит столько, чтобы его красть.

– Достаточно, чтобы поставить на пару лошадок, – фыркает Форд.

Мои руки сжимаются в кулаки:

– Он не стал бы этого делать!

– Не стал бы?

– Нет! А если ты считал, что он на такое способен, ты должен был сказать мне!

Сцепив руки за головой, Форд откидывается на переднюю спинку кровати:

– Конечно! Тай святой! Но это ничего не меняет – я заботился о тебе!

Парень выжидающе наблюдает за мной.

– Заботился? Может, я тебе еще спасибо должна сказать? Да я вся извелась, думая, что его потеряла. Я хотела надеть его на годовщину… Эх, да разве ты поймешь… – Я протягиваю руку. – Верни мне украшение, Форд.

Он долго выдерживает мой взгляд. Я уже начинаю опасаться, что он мне откажет. Или и правда уже подарил украшение Фрейе, и вся эта брехня – только для того, чтобы от меня отвязаться.

Но тут Форд наклоняется и вытаскивает из-под кровати маленькую черную шкатулку. Сколько она там пролежала? Сколько раз я елозила по этой кровати, играя с Фордом в Rocket League и даже не подозревая, что мое украшение находилось всего в нескольких дюймах от меня!

Форд бросает мне шкатулку:

– Только не приходи ко мне плакаться, когда Тай его продаст.

– И не подумаю! – выпаливаю я.

Но тоненький голосок с задворок моей памяти внезапно напоминает мне: дядя Тай уже продал усадьбу. И кому? Миллерам! Неужели он счел бы греховной продажу подвески?

Я заглядываю внутрь, чтобы убедиться, что она там. Цепочка слегка перекрутилась после того, как Форд кинул мне шкатулку, но она цела.

Подняв глаза, я вижу, что Форд уже вылез из постели и, опершись локтями о подоконник, смотрит в сторону усадьбы.

– Ты могла бы быть ко мне поснисходительнее, – бормочет он. – Я знаю, ты ее ненавидела, но моя подруга только что умерла.

Мои пальцы сжимаются вокруг шкатулки, раздается щелчок – она захлопывается. Неужели Форд пытается сыграть на смерти Фрейи? Лишь бы оправдать свой неблаговидный поступок? Я открываю рот, чтобы сказать козлу, куда пойти, как вдруг перехватываю его взгляд. Я знаю Форда давно. И я могу различить, когда он притворяется, а когда реально расстроен. И сейчас у него действительно расстроенный вид. Я в замешательстве. Мне бы никогда не пришло в голову, что Форд встречался с Фрейей, потому что запал на нее.

А может, она ему не только нравилась? Может, Фрейя с Фордом разговаривала той ночью по телефону? Стоп-стоп-стоп! Это невозможно. Форд тогда торчал в усадьбе с Домиником. Я видела их обоих в окне своей старой спальни. И Форд не мог устроить свидание с Фрейей на глазах у ее брата. Но это не значит, что Форд не питал к ней чувств. И он не единственный из парней, чьи чувства были бы растоптаны одной из Миллеров.

Как бы там ни было, я не буду больше его доставать. Я сказала все, что считала нужным сказать. А вот Форд, похоже, еще нет.

– Тебя все это не пугает? – спрашивает он. – Какой-то псих бродит всего в нескольких футах от нас… Ты жила в усадьбе до прошлой недели, и вот теперь именно там погибла девушка, – тычет в стекло пальцем парень.

– Я в курсе, – язвительно замечаю я. – Я ведь ее и нашла. Ты разве не помнишь?

– Конечно, помню, – скривив губы, поворачивается ко мне Форд. – Разве я могу забыть? Ты ведь у нас пуп земли, и весь мир должен крутиться вокруг тебя.

– Я так не считаю…

– Да неужели? Зато вела себя так весь прошлый год.

– Ты хочешь сказать – после гибели моих родителей? – Я вскидываю руки, но Форд уже замолк.

Вот и поговорили. Между нами все кончено. Кончено… Кон-че-но…

– Вы будете оладьи? – раздается за моей спиной голос миссис Саттер, и я съеживаюсь от неловкости. – Я подумала, что мы могли бы все вместе позавтракать.

– Нет, спасибо, миссис Саттер, – говорю я, все еще глядя в глаза ее придурочному сынку. – Мне пора домой.

– Дорогая, ты уверена?

– Более чем. Спасибо вам за все.

Я разворачиваюсь и ухожу с маминым подарком в руке. Ухожу, не сказав своему «лучшему» другу ни слова.

Глава двадцать третья

Я должна заступить на утреннюю смену в минимаркет, но у меня настолько испортилось настроение, что я серьезно подумываю позвонить на работу и сказаться больной. Но я не могу позволить Дафне надрываться за двоих.

Каждый заходящий в магазин покупатель направляется прямиком к стенду с газетами, а с обложки каждой из них улыбается Фрейя Миллер. Меня это реально пугает. Как будто она наблюдает за мной. А в те моменты, когда я отворачиваюсь, ее образ мгновенно трансформируется в моем периферийном зрении – глаза превращаются в залитые кровью пустоты, нижняя губа отвисает, кожа обесцвечивается. В конечном итоге я переставляю все газеты на стенде обложкой назад. Мия, моя начальница, конечно, рассердится. Но меньше, чем если я бы свалила домой.

Однако покупатели даже на кассе норовят поговорить о Фрейе. У каждого своя версия происшедшего. И свой подозреваемый. Большинство соотносят смерть Фрейи с гибелью Клэр Палмер, хотя та утонула в результате несчастного случая. (Дафна в этом уверена, а ей я верю.) Но все сплетники – все! – повторяют, словно сговорившись: «Я все время задаюсь вопросом: а не связано ли это как-то с Мертвоглазой Сейди?» Я предоставляю Дафне разбираться с ними.

Полицейских в городке тоже больше обычного. Только почему-то я сомневаюсь, что они найдут убийцу разгуливающим по дороге с табличкой «Я это сделал» на груди. Я сомневаюсь, что они вообще его найдут…

Придя в школу в понедельник, я выясняю, что копы опросили уже всех. Какой-то первокурсник, пообщавшийся с прессой и заявивший, что он был лучшим другом Фрейи, теперь расхаживает повсюду с напыщенным видом.

Лишь на некоторых лицах вокруг меня сохраняется тревога. Несмотря на то что Клэр Палмер осталась при глазах, а ее смерть была квалифицирована как несчастный случай, ребята продолжают шушукаться о Сейди, продолжающей серию убийств. Всем интересно, кто будет ее следующей жертвой. И, судя по тому, как ребята это обсуждают, они не напуганы. Хотела бы я сказать о себе то же самое…

Памятный уголок, посвященный Фрейе, уже занимает половину коридора. Повсюду фотографии, свечи, плюшевые игрушки (хотя, если честно, мое представление о Фрейе никак не вяжется с образом девушки с плюшевым медвежонком). Кто-то даже вставил в рамку газетную вырезку: «потрясающую статью» об ослепительной жизни, полной перспектив и сулившей успех, но трагически оборвавшейся так быстро… И у всех теперь, оказывается, есть своя история для репортеров, поджидающих за углом, и своя причина для того, чтобы зайти и выйти из кабинета мистера Хэмиша с красными глазами.

Не поймите меня превратно. Я не монстр. И согласна: смерть Фрейи – трагедия. Меня смущает и беспокоит другое: люди вовсе не печалятся о ней. В воздухе витает неутоленная жажда новых жертв, как будто двух мертвых тел за одну неделю мало и всем хочется чего-то покруче, чтобы снова пощекотать себе ужасом нервы.

И это касается не только ребят в школе. Ночью в местных новостях я увидела интервью с Лиамом из библиотеки. Он рассказывал о том, как играл с Домиником в лякросс в их старой школе Святого Давида, а Фрейя приходила посмотреть игру.

– Я знаю, за ней закрепился образ этакой лихой охотницы на призраков, – заявил Лиам, – но для меня она всегда была просто милой девчушкой с широко раскрытыми глазами.

Меня чуть не выворачивает, когда парень нацепляет на лицо страдальческую маску и прощается с Фрейей взглядом.

– Такой я буду помнить ее всегда…

Ведущий новостей поинтересовался мнением Лиама о слухах насчет Мертвоглазой Сейди, и парень с кривой ухмылкой ответил: «Я ничему не удивлюсь в этом городе».

К своему шкафчику в раздевалке я подхожу почти уверенная: сейчас я увижу еще какое-нибудь граффити с глазами. Но следов новых посягательств на нем нет. Ну хоть что-то…

Меня настолько отвлекает общее настроение в школе, подпитываемое суеверным ужасом, что я не замечаю Форда до тех пор, пока наши взгляды не пересекаются случайно возле раздевалки. Рука непроизвольно тянется к подвеске на шее. Я теперь решила носить ее постоянно. Не из-за того, что сказал мне о дяде Тае Форд. Просто мне кажется, что так правильнее – хранить ее при себе. И не только правильнее, но и безопаснее.

Форд опускает глаза на мою руку, а потом отводит взгляд и, с треском захлопнув свой шкафчик, удаляется в класс.

– Он нарочно так громко хлопнул, – бормочет рядом со мной Карла.

Шушуканье о Фрейе вспыхивает с новой силой, когда во вторник в школе появляется Доминик. К моей эгоистичной радости при виде парня примешивается удивление: я не ожидала, что он вернется к будничной жизни так быстро. После бешеного арт-марафона в выходные я почти исчерпала свою фантазию. А его твердая поступь по школьному коридору, как ни странно, действует на меня успокаивающе.

Матео и Каспер тотчас прилипают к Доминику, а мне не хочется подходить к нему при них. И заговорить с ним у меня получается лишь под конец дня, когда он остается один.

– Как прошел день? – спрашиваю я.

Секунду Доминик выглядит удивленным: он явно думал, что в школе я буду вести себя с ним иначе, нежели в библиотеке или в каком-то другом месте.

– День прошел… нормально… По крайней мере, я для себя кое-что прояснил.

Мы шагаем с ним в ногу к парковке.

– Что прояснил?

– Я ухожу из школы, – заявляет Доминик без намека на сомнение в голосе. – А экзамены сдам онлайн. Я задумался об этом после того, как… ну, ты знаешь… Но как только расследование будет закончено и ублюдка, убившего сестру, схватят, я отсюда уеду.

– Правда?

– После кончины бабули у меня отпало всякое желание жить в Бурден-Фоллзе. Я торчал здесь только потому, что этого хотели родители и Фрейя. Теперь Фрейи нет, а родители уже включились в работу. А это значит, что они постоянно будут в разъездах. Оставаться тут равноценно…

– …неприкаянности, – договариваю я за Доминика.

Он кивает.

– А куда ты поедешь?

– На ближайшую пару лет я составил целый список различных местечек со своими преданиями. В духе городских легенд о Слендермене, человеке-мотыльке или бигфуте, только еще более таинственными, хоть и менее известными. Это маленькие городки, глухие деревушки… Я хочу отправиться в путешествие, чтобы объехать и осмотреть их все…

На лице Доминика появляется то ликующее выражение, которое я видела, лишь когда мы вместе работали над комиксом. Похоже, он долго вынашивал этот план.

– И этот список положил начало «Земле призраков»?

– В каком-то смысле да, – кивает парень, и его улыбка меркнет. – Фрейя очень заинтересовалась, когда я рассказал ей о некоторых из этих мест. Но она захотела сделать постановочное шоу с призраками.

– И вы его ИНСЦЕНИРОВАЛИ? – в притворном возмущении справляюсь я.

– Я никогда не желал стать… – запинается Доминик, поджав губы.

– Ты хотел сказать «знаменитостью»? – поддразниваю его я; щеки парня краснеют, и меня несет: – Боже мой! Мне с трудом верится! Я стою рядом с самим Домиником Миллером! Вау! Вокруг тебя, наверное, вьется куча фанаток? Все мечтают заполучить твой автограф? Посылают тебе по мылу фотки в неглиже?

Доминик не отвечает, но становится пунцовым.

И я выпаливаю голосом диктора:

– Всеми обожаемый сердцеед Доминик Миллер из «Земли призраков» становится участником реалити-шоу «Остров любви»!

Доминик пристально смотрит на меня. Еще пару недель назад я бы сказала «сердито». Но теперь я знаю: у него такой взгляд.

– Меня действительно пригласили участвовать в этом шоу несколько недель назад. Я, конечно, отказался. А ты просто так назвала меня сердцеедом?

Я игнорирую его вопрос.

– Если не знаменитостью, то кем же ты хочешь быть? Кроме сочинителя графических романов?

Доминик пожимает плечами, на губах опять играет легкая улыбка.

– А этого недостаточно? Как знать, может быть, в путешествии я почерпну много интересных идей и задумок для новых сюжетов. Правда, вряд ли я сумею их реализовать без своего иллюстратора.

Теперь мы работаем над моим проектом в публичной библиотеке каждый день после уроков. Всего по часу, потому что я утаила от дяди Тая и Кэролин, что хожу туда с Домиником. И мне не хочется, чтобы Кэролин что-то заподозрила из-за моих постоянных опозданий на наши занятия алгеброй. Они с дядей Таем не поймут, почему я стала общаться с одним из Миллеров.

Мы с Домиником выбрали для разговоров темы, обеспечивающие нам комфортное времяпрепровождение. Мы обсуждаем кинофильмы, которые нам нравятся (а нам обоим нравятся истории об акулах, чего я никак не ожидала), и комиксы, которых у Доминика целая коллекция (чему я жутко завидую).

А вот о наших семьях мы не говорим. Как не говорим и об аварии, и об убийстве Фрейи. Мы старательно избегаем упоминаний о людях, которых потеряли. Просто рисуем, пишем и болтаем.

В четверг вечером, незадолго до окончания нашей часовой встречи, я наконец нарушаю эту молчаливую договоренность.

– Опять Матео? – киваю я на телефон Доминика.

Матео названивает ему с той самой минуты, как мы вошли в библиотеку, а мне жутко хочется узнать, в курсе ли он наших библиотечных свиданий.

Доминик отрывает глаза от перечитываемой страницы.

– Матео… Мы разошлись с ним во мнениях…

– Насчет чего? – Не услышав сразу разъяснения, я выдвигаю первое пришедшее на ум предположение: – Насчет того, что делать с «Землей призраков»?

Доминик приподнимает бровь:

– Нет. Я уже вышел из шоу. А что до остальных… Пускай ребята сами решают, снимать им дальше или нет.

– Ты отказался от съемок?

– А ты разве забыла? Я же упал с моста Бурден и погиб, после того как Мертвоглазая Сейди выколола мне глаза… Хотя твоя попытка меня спасти… это действительно было что-то!

– А… – Я смущаюсь, хотя с тех пор столько всего произошло.

– Твой дружок Форд должен был меня заменить.

Проигнорировав всплеск раздражения в тоне Доминика при упоминании имени Форда, я спрашиваю:

– А из-за чего у вас с Матео дошло до разлада?

Отвернувшись, Доминик окидывает глазами библиотечный зал. Проследив за его взглядом, я вижу Лиама, складывающего книги в дальнем углу.

– Я узнал, что Матео кое-что скрывал от меня. – Голос Доминика звучит устало.

Он много работает над нашим комиксом в последнее время. Я лишь надеюсь, что это отвлекает парня от грустных мыслей, помогает ему справиться с горем.

– Начну с самого начала. Еще в старой школе произошел инцидент. Один старшеклассник начал увиваться за Фрейей. Он преследовал ее, буквально прохода не давал, переходя подчас все допустимые границы. Родители узнали об этом – увидели несколько сообщений, которые он присылал сестре на мобильник. И решили вмешаться. Они пошли в школу и разобрались.

Доминик произносит слово «разобрались» так, что я сразу представляю себе подростка, улепетывающего прочь, прихрамывая и держась за яйца.

– Но оказалось, что тот же парень недавно возобновил общение с Фрейей. Матео об этом знал. И копам он, конечно, все рассказал – вдруг это связано со смертью сестры. Но я сильно разозлился на него за то, что он ничего не сказал мне.

– А что бы ты сделал, если бы узнал? – спрашиваю я с неподдельным любопытством.

– Я бы сам разобрался, – бросает на меня Доминик такой пронзительный взгляд, что у меня на миг перехватывает дыхание.

– Так тот парень имеет какое-то отношение к убийству Фрейи? – Мне претит нетерпение, сквозящее в голосе, но я впервые слышу о настоящем подозреваемом в этом деле.

И я даже не сознавала, насколько мне важно было услышать, что за убийством Фрейи стоит живой, реальный человек.

– Копы проверяли эту версию. Но, судя по тому, что он здесь, не нашли причин для его ареста.

Взгляд Доминика (и мой вслед за ним) снова устремляется в дальний угол.

– Это Лиам?

Доминик не отвечает, но взгляда от парня не отводит, и это действительно сердитый взгляд.

– Я понятия не име…

Я собираюсь сказать, что понятия не имела о том, что Фрейя с Лиамом были знакомы, но на полуслове замолкаю, потому что именно это подразумевал Лиам в новостном интервью, заявив, что он играл в лякросс с братом Фрейи. Только он, естественно, умолчал о том, что домогался ее.

Хотя… Что, если на самом деле все было не так однозначно, как решили Доминик и его родители? Доминик сказал, что эсэмэски в телефоне Фрейи прочитали родители. То есть сама Фрейя им ничего не говорила. Лиам на несколько лет старше нас. Что, безусловно, было важно для Миллеров. И именно поэтому Фрейя держала их связь в секрете. Тот звонок в саду она ведь тоже делала тайком от родителей…

– Ей было всего четырнадцать, – говорит Доминик.

– Кому? – моргаю в недоумении я.

– Фрейе. Ей было четырнадцать, когда Лиам доставал ее в школе Святого Давида.

– А… Так это было несколько лет назад?

Доминик нахмуривается:

– Полтора года назад. Ты же знаешь, Фрейе недавно исполнилось шестнадцать. У нее день рождения накануне Нового года.

Черт… Я этого не знала. Но мне тут же вспоминается новогодняя вечеринка, которую стримила Фрейя. Должно быть, она была устроена по случаю ее шестнадцатилетия. Как же я не замечала, что она была моложе нас? То есть я, конечно, знала, что Фрейю взяли в нашей школе в старший класс. Но я не думала, что она перепрыгнула сразу два класса. И возможно, близнецы Миллеры так засели в моей голове, потому что я всегда считала Фрейю своей ровесницей. Она была такой юной… А теперь она мертва…

Я стараюсь дышать ровно – как бы меня не стошнило на эскизы. Подозреваемые… Сосредоточься на подозреваемых! Когда девушке всего шестнадцать или даже пятнадцать, любому парню западло обмениваться с ней нюдсами. Кто же пошел на такое? Лиам? Или Форд? Я поспешно выбрасываю эту мысль из головы. Я зла на Форда, но он не стал бы обмениваться нюдсами с несовершеннолетней. И уж точно не стал бы убивать. Я в этом убеждена… Ой ли?

Глава двадцать четвертая

Моя вечерняя смена в минимаркете под стать езде на машине со спущенной шиной. Может быть, поэтому мой разум работает в усиленном режиме.

Чем больше я размышляю, тем больше убеждаюсь, что я должна каким-то способом выяснить, кто убил Фрейю. Во-первых, я слышала ее разговор по телефону с секс-френдом. Во-вторых, я знаю поместье как свои пять пальцев. В-третьих, я нашла ее тело…

И все это вкупе должно выглядеть чертовски подозрительно в глазах копов. Как они теперь посмотрят на меня? Не падет ли их выбор на меня, если они не найдут настоящего убийцу? Разбушевавшееся воображение уже рисует неприглядную сцену, как меня уводят с бензоколонки в наручниках.

Сосредоточься! Не пропустила ли я что-то важное в том телефонном разговоре? Может, Фрейя назвала имя, а я не расслышала его? Я изо всех сил пытаюсь вспомнить, но чуда не происходит. И никакого имени в памяти не всплывает.

А что было тогда в саду, когда я обнаружила ее тело? Последние дни я старалась не думать о месте убийства, но теперь заставляю себя мысленно туда вернуться. Закрываю глаза и представляю: вот я иду по саду, подхожу к павильону, спотыкаюсь на пороге, поднимаю глаза и вижу ее. Ее глаза… Да-да, конечно! Ее глаза – это первое, что я увидела. Или, точнее, не увидела. И только потом я рассмотрела все остальное. Что она сидела, прислонившись к стене. Что ее руки лежали на коленях. Что на ее лице была кровь, а ее шея…

Я вспоминаю тот запах… запах кислых яблок и чего-то металлического… «Крови!» – осознаю я. Тот металлический запах был ее кровью…

Зазвонивший под прилавком мобильник пугает меня до смерти. Одинокий покупатель поспешно оборачивается на мой дикий вскрик. Виновато улыбнувшись, я отключаю звонок.

Это Форд. Ну конечно, он! Скинув вызов, я выключаю телефон. Но прежде чем я успеваю положить его опять под прилавок, приходит сообщение.

Форд: «Не вешай трубку. Пожалуйста! Мне нужно с тобой кое-что обсудить».

Мы не разговаривали с Фордом после моего визита к нему домой, когда он повел себя как последний урод. С тех пор я немного поостыла, но мне до сих пор нечего сказать парню. Да и он вроде не горел особым желанием со мной пообщаться. До этого момента. В каждую случайную встречу Форд выглядел изнуренным и бледным. Похоже, смерть Фрейи выбила его из колеи сильней, чем я предполагала. Наверное, поэтому я снова включаю мобильник. Удостоверившись, что покупатель больше на меня не смотрит, я быстро набиваю ответ.

Ава: «Что ты хочешь обсудить?»

Едва я нажимаю «Отправить», Форд опять перезванивает. Я перевожу вызов на голосовую почту, а затем набиваю еще одну эсэмэску.

Ава: «Я на работе! Что ты хочешь?»

Ну зачем? Зачем я опять иду с ним на контакт? А от Форда уже приходит ответ.

Форд: «Я увидел кое-что на видео Фрейи. Это может оказаться очень важным. Мне нужно показать тебе это лично – не хочу, чтобы еще кто-то видел».

Черт бы его побрал! Форд как будто знает, как меня заманить. Ну да, знает. За столько лет он прекрасно меня изучил…

Ава: «Я работаю до 12 ночи».

Форд: «Я буду у тебя в 8».

Ава: «Нет, я позвоню тебе, когда освобожусь».

Но Форд не отвечает. Я тычу в экран пальцем, чтобы написать новое сообщение, но случайно кликаю на переписку с Домиником. В ней ничего такого нет, в основном мы договариваемся о встречах в библиотеке для работы над комиксом.

Мы так и не обсуждали с Домиником те материалы, что он мне прислал. И ни разу не разговаривали о том, что он нарыл о Сейди для того эпизода «Земли призраков». Мне не хотелось ничего ворошить, а Доминик обмолвился об этом лишь в нашу первую встречу после гибели Фрейи.

Но сейчас я открываю то послание и, прокрутив его, нахожу статью, на которой остановилась.

«Суд по делу об убийстве ведьмы постановил…» Эту статью под названием «Эвансвиллский маяк» Доминик переснял из газеты, датированной 1866 годом. Я и не знала, что тогда выпускали газеты. Впрочем, я не помешана на истории. (Вот Карла наверняка знает.) Но еще больше меня удивляет слово «ведьма» в заголовке статьи. Я думала, что с этой чушью было покончено после процесса над салемскими ведьмами.

«Суд над небезызвестным фермером-яблоководом мистером Эфраимом Тёрном завершился сегодня после известия о смерти содержавшегося под стражей обвиняемого, которая, как установлено, была вызвана естественными причинами. Известие о его кончине спровоцировало скандал у стен суда. Несколько женщин, прежде бывших в услужении у Тёрнов, требовали “справедливости для нашей Сейди”. Это собственными ушами слышал ваш покорный слуга и автор этой статьи репортер…

Сейди Бернетт, молодую женщину, в убийстве и заговоре против которой обвинялись мистер и миссис Тёрн, в последний раз обитатели поместья Тёрнов видели в ночь на 18 июня. Той же ночью, но несколько позже свидетели слышали ее крики о помощи. Вашему покорному слуге удалось поговорить с одной из женщин, поднявших шум у здания суда. Мисс Ребекка Окли утверждает, будто слышала, как мисс Бернетт воскликнула: “Пожалуйста, не трогайте мои глаза!” А затем последовал жуткий крик. В ходе судебного процесса мистер Тёрн-старший заявлял как о своей невиновности, так и о невиновности жены, ссылаясь на то, что мисс Бернетт слыла в округе ведьмой, и настаивал на том, что они не убивали ее и не «совершали над ней никакого насилия сверх того, что попустил Господь». Миссис Тёрн – женщина набожная во всех отношениях, – давая показания, заявила, что она «выколола глаза, которые околдовали [ее] мужа, тем самым вырвав его из сетей дьявола». Супруги утверждали, что они заперли мисс Бернетт в заброшенной части погреба, чтобы ее крики не тревожили покой прочих насельников поместья. Когда же поутру туда спустилась служанка, чтобы освободить мисс Бернетт, оказалось, что та исчезла бесследно. Миссис Тёрн заявила, что это свидетельство происков дьявола. Леди была освобождена из-под стражи на попечение своего сына, мистера Эфраима Тёрна-младшего.

Опасаясь повторения подобных случаев на волне нагнетания страха в среде местных жителей, судья предложил узаконить наложение штрафа в размере годового жалованья на любого человека, застигнутого за исполнением колдовских обрядов либо открыто именующего себя ведьмаком или ведьмой. Предложение было одобрено и утверждено как местный закон городскими властями Бурден-Фоллза».

Я высвечиваю следующую страницу в надежде прочитать продолжение этой странной статьи, но его нет. Дальше идет репортаж о грозе, вызвавшей пожар, в результате которого в 1902 году часть усадьбы сгорела дотла. Но все мои мысли занимает статья о судебном процессе… Сейди Бернетт… Выходит, это она – Мертвоглазая Сейди? Так?

Значит, Сейди вовсе не была вымышленным призраком из невесть когда сложенной легенды. Она была реальной женщиной, жившей в XIX веке. И, судя по всему, парочка моих предков ее убила. В статье так и написано, черным по белому! Неужели мои прапрапрародители действительно убили девушку, потому что считали ее ведьмой? Надо еще раз перечитать статью.

Прокрутив файл назад, я обнаруживаю, что пропустила снимок между статьей о судебном процессе и репортажем о пожаре. Это еще одна статья, напечатанная в газете через два года после суда над Тёрнами. Поначалу я думаю, что описанное в ней событие никак не связано с нашим семейством: какой-то рабочий был подвергнут судебному преследованию за вандализм и причинение ущерба частной собственности. Но, прочитав всего пару строчек, я вижу имя Тёрнов. Это нашей собственности был причинен ущерб! Точнее, амбару, который использовался для переработки яблок. Чернорабочий, некий Джон Б. Миллер (нет, его фамилия поначалу не производит на меня должного эффекта), был отлучен от работы в саду Тёрнов и уволен после того, как его руку покалечил яблочный пресс. А спустя несколько дней его поймали в поместье за вырезанием на дощатой обшивке вышеупомянутого сарая того, что простой люд звал глазом-оберегом.

Человек тот в содеянном не раскаялся. Более того, даже заявил: «Тёрны заслужили и все то, что уже получили, и все то, что еще получат. Они, наверное, думают, что мы забыли про их злодеяния и что они могут и дальше учинять над другими бесчинства, не страшась последствий. Но жители Бурден-Фоллза все помнят. Мы все видим. И за все злодеяния Тёрнам обязательно воздастся, попомните мои слова».

Джон Бернетт Миллер был приговорен к тридцатидневному заключению в местной тюрьме. Мистер Эфраим Тёрн-младший выступал в суде свидетелем обвинения, но после оглашения судебного вердикта от комментариев отказался.

К концу статьи я уже с трудом перевожу дыхание. Прочитал ли все Доминик до того, как переслать мне? Был ли этот Джон Бернетт Миллер в действительности его предком и родственником Сейди? И не тогда ли началась кровавая вражда между нашими семьями, с убийства и жажды мщения?

Если все это правда – а у меня нет оснований сомневаться, – значит, я действительно веду происхождение от длинной череды негодяев и ублюдков. И Тёрны заслужили проклятия и преследования Мертвоглазой Сейди. Тогда почему такая страшная смерть настигла Фрейю, а не меня?

И не тот ли случай из новостного репортажа положил начало теперь уже устоявшейся традиции вырезать повсюду глаза-обереги? Не служили ли они для людей, ненавидевших Тёрнов, неким тайным сигналом? Напоминанием о том, что мы сделали с Сейди Бернетт, на что мы способны? А может, они вовсе не обереги, а проклятия, нацеленные на усадьбу Тёрнов?

– Привет.

Я подпрыгиваю так, словно меня приложили электрошокером. Передо мной стоит Форд. Волосы и плечи припорошены снегом, глаза налиты кровью, словно он не смыкал их несколько дней.

– Зачем ты приперся сюда? – Мой голос напряжен и слегка дрожит. – Я же сказала, что позвоню.

– Мне надо показать тебе кое-что, – говорит Форд, бросая через плечо опасливый взгляд; такое впечатление, будто он ждет чьего-то появления в дверях магазина. – Ты можешь сделать перерыв?

– У меня покупательница, – шиплю я.

Эта покупательница околачивается в магазине так долго, что я все больше укрепляюсь в подозрении: она набирается мужества, чтобы что-то своровать. И она явно прислушивается к нашему разговору.

– Подожди, – вздыхаю я. – Пойду спрошу, не сменит ли меня за кассой Мия.

Мия не против. Схватив Форда за рукав, я вывожу его на улицу к скамейке, которая одновременно служит автобусной остановкой на обочине дороги. Скамейку покрывает снежная наледь, так что лучше на нее не садиться. Мы кружим вокруг: я в режиме ожидания, Форд – меряя шагами обочину в нимбе затуманенного своим дыханием воздуха. Хорошо хоть снег прекратился.

– Форд, у меня не так много времени…

Парень резко останавливается:

– Ты все еще злишься на меня, да?

За меня отвечает мой взгляд.

– Хватит уже, Ава! Я ненавижу, когда мы ссоримся.

– Тогда тебе не следует вести себя все время как полный придурок. Послушай, у меня правда мало времени. Давай выкладывай, что хотел сказать.

Я не уверена, что Форд меня слушает. Потому что он снова шагает. Туда-сюда. Туда-сюда. И опять так же внезапно останавливается:

– Я много размышлял, пытаясь понять, что произошло с Фрейей и кто ее мог убить. Чего только не передумал за это время! И я заметил кое-что важное в видео Фрейи…

Теперь, когда парень стоит ко мне лицом, я улавливаю в его дыхании характерный душок.

– Форд, ты что – сейчас под кайфом?

– Нет! – вскидывает он руки вверх, но от этого запах становится еще более выраженным. – Ладно, я покурил… Но меня всю неделю преследовало странное ощущение – будто кто-то наблюдает за мной. Мне нужно было успокоиться.

– Похоже, тебе это удалось, – сухо цежу я.

И скрещиваю на груди руки, совершенно не впечатленная. Ни в каких органах надзора за веселящими способами времяпрепровождения я, конечно, не состою. Но и не одобряю их. К тому же на улице чертовски холодно.

– Ты не понимаешь… Я до сих пор смотрю в окно и думаю об этом… что она чувствовала… как страшно ей, должно быть, было…

По дороге к нам подкатывает автобус. Водитель притормаживает, явно намереваясь остановиться. Но я машу ему рукой: езжай дальше!

– Ты вытащил меня с работы, потому что дыхнул дури и решил в своем параноидальном мороке, что я именно сейчас должна выслушать откровения укурка? Возвращайся домой, Форд. Ты меня уже реально бесишь.

– Господи! Ну ты хоть выслушай меня до конца!

За моей спиной раздается рокот. Передние фары на секунду освещают лицо Форда – раздраженное, отчаявшееся. А затем его глаза округляются. И я вдруг сознаю: сейчас случится что-то страшное! Такое же предчувствие нахлынуло на меня и тогда, в машине родителей, когда я наблюдала за папиным отражением в окне, открывавшим и закрывавшим рот.

Оттолкнув меня рукой, Форд шарахается в сторону. А я, потеряв равновесие, лечу навстречу огням.

Глава двадцать пятая

К горлу подступает крик, готовый вырваться наружу при ударе. Я падаю и тяжело приземляюсь на колени. Расцарапанные об асфальт руки нестерпимо жжет. А за спиной дико визжат тормоза автомобиля, который занесло на льду. Я жду губительную, уничтожающую меня боль. Жду. Но боль не приходит.

Я поднимаю глаза. Застывшая под углом на дороге машина угрюмо порыкивает на холостых оборотах. Ее передний бампер находится всего в нескольких дюймах от меня. Я пытаюсь распрямиться, слишком потрясенная, чтобы встать, и крик, наконец-то вырывающийся из глотки, оборачивается слабым шепотом.

– Черт, Ава, я этого не хотел. Я просто… – замолкает Форд.

Наверное, потому, что трудно оправдаться за то, что ты даже не попытался предупредить человека о том, что в него грозит врезаться автомобиль. Нет, Форд просто оттолкнул меня в сторону. Как всегда.

Рядом со мной опускается стекло, и из машины выныривает голова мистера Хэмиша. Судя по виду, у него шок не меньше моего.

– Ава Тёрн? Это ты? С тобой все в порядке?

Ответить у меня не получается. Мой разум оцепенел. В голове каша, и лишь одна мысль довлеет над остальными: я чуть не погибла по милости лучшего друга! Нет. Форд мне уже не лучший друг. Он вообще мне не друг.

Я встаю, отряхиваю снег, быстро намочивший заплаты на коленках. Руки трясутся, во рту пересохло.

– Ава! – робко окликает меня мистер Хэмиш.

– Да, я… – Я поворачиваюсь, чтобы заверить его, что цела – по крайней мере, физически.

И замираю.

– Фрейя?

Я чуть не задыхаюсь, увидев девушку, сидящую на сиденье рядом с моим классным руководителем. Даже в тусклом освещении салона я ясно различаю кроваво-рыжий цвет ее волос.

– Как она меня назвала? – спрашивает девушка мистера Хэмиша, и я осознаю: ошиблась. Кем бы она ни была, ее голос слишком высокий и нежный, чтобы оказаться голосом Фрейи.

И не может это быть Фрейя! Я же видела ее мертвое тело всего несколько дней назад. Я видела его с того дня сотни раз в темноте…

Форд смотрит на меня, приложив ко рту руку. Не знаю, правда, почему. То ли потому, что ему тоже померещилась Фрейя, то ли потому, что не может поверить в то, что только что произошло.

– Мой перерыв закончился, – цежу я сквозь зубы и направляюсь к бензоколонке.

– Ава, подожди… – кидается вслед за мной Форд.

Но я не замедляю шаг.

– Отвали, Форд. Между нами все кончено.

Форд ошивается возле минимаркета до тех пор, пока его не замечает на мониторе безопасности в своем кабинете Мия. Она велит ему уйти. И Форд уходит, зато начинает жужжать мой мобильник. Тон его сообщений постепенно меняется. Сначала он пишет, что я слишком остро на все реагирую. Затем снова грозится прийти, потом утверждает, что толкнул меня случайно. Рефлективно.

Форд: «Я очень сожалею, что так вышло. Я не хотел тебя толкнуть, я просто побоялся попасть под машину и неверно истолковал ситуацию. Давай забудем обо всем, как всегда. Ты же знаешь: я никогда не смог бы причинить тебе вред намеренно».

Пустоголовый козел! Может, Форд толкнул меня и не специально, но и спасти не попытался. Думал только о себе! Как обычно.

Не получив ответа, Форд снова бомбардирует меня эсэмэсками.

Форд: «Не игнорь меня, Ава!»

Форд: «Я так и не показал тебе то, что заметил на видео, снятом Фрейей в моей комнате. А это, возможно, поможет узнать, кто ее убил».

Этот придурок точно знает, чем меня завлечь. Только на этот раз я не поддаюсь на его уловки. Но на всякий случай, спрятавшись под прилавком, просматриваю то видео сама. Нет, никаких ключей к разгадке жуткого убийства я не обнаруживаю. Форд просто несет что ни попадя. Пытается приманить меня своей брехней, как делал и раньше.

Да какая может быть, на фиг, дружба с парнем, который, не подумав, подверг меня опасности, спасая собственную шкуру?

Нет! Я реально устала прощать Форда за его опрометчивые поступки. И наверное, Карла права – Форд не видит во мне друга. Я была для него просто удобным заполнителем пустоты, промежуточным вариантом, пока он не сумел подкатить к Миллерам, более полезным и выгодным друзьям.

Домой я прихожу уже после полуночи – все еще не отошедшая от случая на дороге. Хорошо хоть Форд перестал меня доставать. Я сажусь за стол и, попивая кофе без кофеина, уже подумываю о том, чтобы выключить мобильник, как вдруг приходит эсэмэска от Дафны.

Дафна: «Только не падай! Матео и Каспер устраивают завтра танцевальную вечеринку в память о Фрейе. У Запруды Медных Колокольчиков».

Я, в общем-то, предполагала нечто подобное. Даже удивлена, что они так с этим затянули. Но идти на вечеринку я, естественно, не собираюсь. Это было бы странно – я же ненавидела Фрейю.

Ава: «Ты пойдешь?»

Дафна: «Все пойдут. Думаю, и тебе следует».

Ава: «Я не желаю видеть Форда».

Дафна: «Что он учудил на этот раз?»

«Как бы объяснить все одной эсэмэской?» – размышляю я. Дафна все равно займет мою сторону. Но обсуждать с ней все это сейчас мне не хочется. В последний раз, когда мы с Фордом разругались в хлам, она пустилась в философствование, принялась объяснять мне свою «теорию ямочек».

Дело в том, что у нашей Карлы необыкновенная, особая улыбка, вызывающая на щеках ямочки. И эти ямочки чертовски милые. Но они появляются, только когда рядом Дафна. Конечно, Дафна это заметила. И развила свою теорию: когда ты с кем-то в отношениях, в тебе обязательно что-то пробуждается. Иногда это что-то хорошее – как пленительные ямочки на щеках Карлы. А иногда два человека пробуждают друг в друге худшие качества.

Из этой теории я сделала вывод: Карла считает, что, находясь рядом, мы с Фордом проявляем свои худшие черты, выпускаем наружу все свое дерьмо. И как ни ненавистно мне это признавать, но, пожалуй, она права.

Черт! Хватит мне уже терзаться из-за Форда Саттера. В попытке отвлечься я опять просматриваю статьи из старых газет, которые прислал мне Доминик. Застань я дядю Тая дома по возвращении с работы, я бы не преминула поинтересоваться, знает ли он о возможном убийстве, совершенном нашими предками, и возможной связи с ним глаз-оберегов.

Дафна: «Ава? У тебя все нормально?»

Черт! Я забыла ответить.

Ава: «Все нормально, я просто на секунду отвлеклась. О Форде я тебе завтра расскажу. Ничего из ряда вон выходящего».

Дафна: «Ладно, как хочешь. Только не вздумай из-за него пропускать вечеринку. Ты должна на ней быть».

Ава: «Почему?»

Дафна: «Потому что ВСЕ там будут. И если ты не придешь, все решат, что ты прячешься».

Довод подруги не лишен здравого зерна. Я уверена, что половина ребят в школе думают, что я как-то причастна к смерти Фрейи. Все ведь знают, что я ее ненавидела.

Я притрагиваюсь к углублениям в камне – контурам одного из глаз-оберегов. Не стрельнет ли он болью по моим пальцам, как свет, поражающий демона, прокравшегося в церковь? Нет, боли я не чувствую, но зато опрокидываю маленький череп хорька. Теперь он лежит на боку. А его пустая глазница мне подмигивает…

В руке вздрагивает мобильник – еще одно сообщение. Я пытаюсь выдавить улыбку: до чего же я себя довела недосыпом! Уже мерещится, что давно умерший грызун мне подмигивает…

Дафна: «Доминик тоже будет».

Я нахмуриваюсь.

Ава: «И что?»

На этот раз подруге требуется время, чтобы ответить. Я прям вижу, как она теребит свое ожерелье, стараясь подобрать верные слова для объяснения, которое мне, скорее всего, не понравится.

Дафна: «Нам всем следует там быть, чтобы поддержать его морально. Независимо от того, как мы относились к Фрейе».

Вот, оказывается, в чем дело! Умеет же Дафна уговаривать, играя на чувстве вины!

Посмотрим!

Просыпаюсь я с лицом, вдавленным во что-то твердое, и растяжением шейных мышц. Похоже, я снова заснула на столе за рисованием. Лампа горит, но на улице еще темно. Оконное стекло выглядит матовым – мороз покрыл его снаружи толстым слоем инея.

Я осторожно поднимаю голову и распрямляю пальцы над панелью комикса, которую рисовала. Только эта панель не для моего арт-проекта. Это всего лишь листок бумаги, исчерканный карандашом в раздумьях. В попытке разбудить мозг я усиленно моргаю.

Глаза? Листок явно вырван из альбома для черчения. Это та самая страница, на которой я пыталась подобрать глаза для героини своего комикса. Она сплошь покрыта разными глазами, и все они взирают на меня.

Я нахожу альбом, запихиваю в него вырванную страницу и чувствую на коже мурашки. Что-то я не припомню, чтобы рисовала эти глаза. Да, я уверена, что работала над той панелью из комикса, где девушка, склонившись над открытым люком, заглядывает в погреб.

Но та страница лежит аккуратно на углу стола. Должно быть, я отложила ее и снова занялась глазами девушки. Просто не помню этого. Выключив лампу, я жду, когда глаза привыкнут к темноте. Но когда зрение проясняется и круглое окно передо мной превращается в заиндевевший серебристый диск, я вижу размытые очертания фигуры, стоящей за стеклом.

Глава двадцать шестая

У самого окна. Мой стул опрокидывается набок, когда я вскакиваю на ноги, и я вздрагиваю еще сильнее, услышав громкий стук, с которым он ударяется о пол. Фигура за окном не движется, только слегка наклоняет голову, словно реагируя на звук.

– Кто там? – выкрикиваю я тонким, высоким голосом.

Голосом жертвы, а не девушки из рода Тёрнов.

Фигура не откликается. Остается статичной. Может, вслушивается в сумасшедшее биение моего сердца? А она, несомненно, его слышит. Уж слишком громко оно стучит. Да нет! Наверное, это Форд заявился. Снова меня доставать.

Собравшись с духом, я натягиваю на кулак рукав и протираю им окно. На меня смотрит лицо – не больше чем в дюйме от стекла. Бледное, обрамленное черными, тонкими, спутанными прядями волос, с двумя черными впадинами там, где должны быть глаза. Это определенно не Форд…

И я кричу. Развернувшись, я спотыкаюсь об упавший стул и тяжело падаю на пол, но кричать не прекращаю. Я бросаюсь к двери, выбегаю из спальни и несусь по гаражу, не переставая вопить во всю глотку. И лишь ворвавшись на кухню и с грохотом захлопнув за собой дверь, я останавливаюсь, увидев у мойки Кэролин.

– Что такое? Что стряслось?

– Сейди! За моим окном! Она там, на улице!

Глаза Кэролин расширяются в удивлении, но она не колеблется.

– Оставайся здесь. – Решительно кивнув, Кэролин направляется туда, откуда только что примчалась я.

– Кэролин, нет! Подожди! – бросаюсь я за ней, потому что не броситься не могу, хотя мои ноги норовят побежать в обратном направлении.

Войдя в мою спальню, Кэролин включает свет. Стул так и валяется на боку, рядом с моим письменным столом. Наклонившись над ним, Кэролин вглядывается в окно.

– Я ничего не вижу. Пойду посмотрю на улице.

Возвращается она быстро, мотая головой.

– Никого и ничего. И никаких признаков того, что там кто-то стоял. Прямо под твоим окном течет река. Ты уверена, что видела кого-то?

Я обвожу глазами комнату, кидаю взгляд на рисунки с глазами и трупами, выползающими из могил. Я больше ни в чем не уверена…

– Все нормально, – тихо говорю я. – Наверное, это был самый конец ночного кошмара. Преследовавший меня после пробуждения.

Кэролин обнимает меня, и я вдыхаю свежий аромат ее шампуня.

– Прости, похоже, я разбудила тебя своим ором.

Кэролин с улыбкой отстраняется:

– Не глупи. Я спустилась вниз попить воды… Послушай, любого бы в твоей ситуации преследовали кошмарные сновидения. Тебе не за что извиняться.

Когда Кэролин уходит, я ложусь в постель. Мой взгляд приковывает трещина в потолке. Я смотрю на нее долго, так долго, что мне начинает казаться, будто она увеличивается прямо на моих глазах. Пока наконец они не закрываются и я не засыпаю.

Когда на следующее утро я захожу на кухню, дядя Тай разгадывает кроссворд. Я замечаю, что он уже успел замарать своими неразборчивыми каракулями несколько строчек. Кэролин опять придется исправлять его ответы.

При моем появлении дядя Тай сразу вскидывает глаза:

– Привет, красотка. Как спалось? Кэролин сказала, что тебе опять привиделся кошмар.

Я пожимаю плечами. Не знаю, что именно привиделось мне минувшей ночью, но отныне я буду спать только с задвинутыми занавесками.

Я уже распечатала на принтере ту статью, которую прислал мне Доминик, – статью о Сейди, если быть точной. И кладу ее на стол перед дядей Таем.

– Можно мне задать тебе пару вопросов о давнишних семейных делах?

– Конечно, – смеется дядя Тай. – Ты наняла частного детектива?

– Нет, просто прочитала несколько старых газетных статей.

Я не могу признаться дяде Таю, что их дал мне Доминик. Миллеры остаются для него запретной темой. Как оставались и для меня до недавнего времени.

Дядя Тай читает статью. И чем дольше я за ним наблюдаю, тем больше изумляюсь. Под конец статьи дядины глаза просто сияют.

– Значит, в нашей яме действительно сидела ведьма! – хлопает он по столу ладонью, как будто только что выиграл пари.

– Что?

– А ты разве забыла? Помнишь, когда ты еще была маленькой, я сказал тебе, что в яме под погребом жила ведьма?

Я помню. Это одна из самых страшных сцен из моего детства. Я тогда перепугалась до смерти.

– Значит, ты всегда знал о Сейди Бернетт – Мертвоглазой Сейди?

– Не совсем так. Историю о ведьме мне рассказал твой дед, когда я был еще мальчишкой, – криво усмехается дядя Тай. – Это было своеобразным посвящением во взрослого Тёрна – спуститься в яму и доказать, что не боишься ведьм. Я предполагал, что эта история связана с преданием о Мертвоглазой Сейди. Но я не знал, что она была основана на реальных событиях. Я считал ее одной из тех историй, которые выдумывают для детей взрослые, чтобы внушить им что-либо или испытать. Пожалуй, мне следовало подождать, пока ты станешь постарше, прежде чем подвергать тебя тому испытанию, да? Глупый мальчишка! Как же ты тогда кричала!..

Я еле выдавливаю улыбку. Я до сих пор помню ужас, охвативший меня тогда. И я понимаю: дядя Тай не желал меня так сильно напугать. Но я никогда больше не спускалась в ту яму.

– Так ты не знал, что Сейди была в родстве с Миллерами?

– А она была? – приподняв брови, откидывается на спинку стула дядя Тай. – Впрочем, я бы не удивился тому, что Миллеры ведут происхождение от ведьмаков и ведьм, – иронично добавляет он.

– А ты веришь в то, что все Тёрны в нашем роду видят перед смертью Сейди? Как папа.

Дядя Тай снова переводит взгляд на меня, но в нем уже нет ироничного блеска.

– Ты не веришь в то, что это был один из симптомов приступа, да?

– Я… Ладно. – Дядин голос наливается решимостью. – Не думал, что скажу тебе это когда-нибудь, но мой дед говорил мне, что тоже видел пару раз Сейди за несколько дней до несчастного случая.

Несчастный случай. Мы всегда употребляли эти слова, говоря о дедушкиной смерти. Хотя он, возможно, даже не чистил свой пистолет, когда тот выстрелил.

– Я помню, ты упомянул об этом на его похоронах.

Дядя Тай колеблется с ответом.

– Да, не самая лучшая моя речь. Но правда в том, что я наверняка не знаю, видел ли кто-нибудь из них Сейди на самом деле. Возможно, и не узнаю… пока не придет мой черед.

– Не смешно, – бурчу я, опустив глаза на шрамы на ладонях.

Я не знаю, признаваться ли дяде Таю в том, что не дает мне покоя уже целый год. Но и держать это в себе больше нет мочи. Мне надо с кем-то поделиться.

– Я думаю, что тоже ее видела, – выдавливаю я.

И краем глаза вижу, как подается вперед дядя Тай.

– Ты? Видела? Когда?

– В день аварии. А несколько дней назад – у реки. И еще вчера ночью – за окном. И я не знаю, на самом деле я ее вижу или просто что-то в моей голове… Я хочу сказать, что Фрейя… когда я ее нашла… очень походила на нее…

Когда я поднимаю глаза, дядя Тай хмурится. Но, похоже, не потому, что считает меня окончательно спятившей. Он просто обеспокоен. А еще ему явно не по себе. Мы прежде никогда не разговаривали с ним на такую нелегкую тему. Но я долго держалась.

– Ты считаешь, что мне стоит снова обратиться к психотерапевту? Может, к доктору Эренфельд? – спрашиваю я.

По гримасе на лице дяди Тая я понимаю: он думает о деньгах. И все же произносит:

– Если ты полагаешь, что надо, значит, так тому и быть. Мы как-нибудь справимся… Я решу этот вопрос. – При виде моей выгнувшейся брови дядя Тай улыбается. – Ладно-ладно! Я попрошу Кэролин этим заняться.

Но теперь, уже выговорившись, я больше не уверена в том, что мне необходима помощь психотерапевта. Я уже знаю, что скажет мне доктор Эренфельд: мои видения – часть процесса исцеления и я делаю себе только хуже, ища Сейди на каждом углу и в каждой тени. Мне просто надо поостыть, расслабиться, чаще общаться с друзьями и перестать выискивать призраков.

– А ты не можешь мной заняться? По-моему, мне стало лучше уже от одного разговора с тобой.

Дядя с явным облегчением улыбается:

– Только дай мне знать, если передумаешь, хорошо? – Побарабанив пальцами по статье, он возвращает ее мне. – А еще я посоветовал бы тебе не копаться в прошлом. В истории каждого рода и каждой семьи имеются паршивые моменты. И мы, Тёрны, не исключение. Может, лучше оставить мертвых в покое и постараться просто жить дальше?

– Наверное… Кстати, сегодня вечером будет вечеринка в память о Фрейе. У Запруды Медных Колокольчиков. Там соберется много ребят из школы. Ничего, если я тоже пойду?

Дядины брови взметаются вверх.

– Конечно. Тебе не нужно спрашивать у меня разрешения. Опять пляски смерти?

Я киваю.

– Ты хочешь, чтобы я по дороге домой купил тебе что-то? Спиртное, презервативы?

– Нет, я в полной готовности, – хихикаю я.

Спустя несколько минут я на автопилоте заезжаю на школьную стоянку. Но мое внимание мгновенно обостряется, едва я замечаю в ее дальнем углу полицейскую машину с включенной мигалкой.

Черт! Неужели еще что-то случилось? Или копы приехали кого-нибудь арестовать? Они приехали арестовать меня?

Но отец Дафны – в типичной для офицера Чавеза манере – вылезает из машины, открывает заднюю дверцу, и из салона выскакивает Матео. Вид у него разозленный. Выкрикнув что-то офицеру Чавезу, Матео устремляется к главному входу. Отец Дафны снова садится в машину и трогается с места. Проезжая мимо меня, он быстро взмахивает рукой в бессловесном приветствии. Уф!.. Что бы это все значило?

Я захожу в школу. Как хорошо, что Дафна с Карлой уже пришли!

– Что там с Матео? – спрашиваю я подруг, как только приближаюсь к ним на расстояние, позволяющее расслышать шепот.

В раздевалке отец Матео сердито разбирается с содержимым его шкафчика. Обе подруги смотрят на меня так, словно я за ночь отрастила на голове рога.

– Я только что видела, как Матео вылез из машины твоего отца… – подсказываю я.

– Ты видела? – Негодующий тон Дафны говорит мне все, что нужно знать.

– Он ничего тебе не сказал?

– Нет! Сейчас напишу ему эсэмэску…

Мы с Карлой обмениваемся понимающим взглядом, а Дафна почему-то отходит от нас в сторону фута на три, но уже через пару минут возвращается.

– Он говорит, что не может мне рассказать, – раздосадованно бросает подруга.

Любопытство мешает мне сосредоточиться на уроках. Я едва дожидаюсь перерыва на ланч, чтобы разыскать Доминика и попытаться что-нибудь у него выведать. Но я его не нахожу, и тщательный анализ нашего последнего разговора наводит меня на мысль, что в школу парень не пришел. На очередной перемене я выхожу на улицу, чтобы позвонить ему из своей машины. Доминик отвечает после первого гудка. Как будто ждал моего звонка. Надеялся, что я позвоню.

– Почему ты не в школе? – спрашиваю я, не тратя время на «привет». (Похоже, Карла плохо на меня влияет.)

– У меня опять была ночью мигрень, и я решил денек пропустить. Что новенького?

Так, похоже, Доминик не ждал моего звонка…

– У меня два вопроса. Первый: с чего вдруг Матео привезли в школу копы?

Доминик издает странный звук – полувздох-полуфырканье.

– Насколько я знаю, ему пришлось давать показания по поводу драки, в которую он ввязался с твоим дружком Лиамом Уэлшем.

– Драки?! И Лиам мне не дружок, приятель.

– Ладно, – выдыхает Доминик.

От облегчения? Хотя мне понятно, почему он недолюбливает Лиама – тот домогался его малолетней сестры.

– Со слов Матео, он подслушал, как Лиам в беседе с журналистом нес какую-то пургу о Фрейе. И ударил его.

– Похоже, ты им гордишься…

– Вовсе нет. Просто рад, что Матео легко отделался. С футбольным мячом он – машина, но кулаками только машет… – Выдержав паузу, Доминик добавляет: – Только не передавай ему, пожалуйста, мои слова. А то еще убьет меня… – Опять пауза. – Это я образно выразился…

– Ты говоришь как Карла. Она тоже любит играть словами, – поддразниваю я Доминика и в ответ слышу смех.

Он смеется громко, естественно, непринужденно. Не такой смех я ожидала услышать от Миллера. И этот смех мне… не ненавистен?

– А о чем еще ты хотела мня спросить? – интересуется парень.

Я корчу гримасу, радуясь, что он не может меня увидеть. Потому что я собираюсь задать ему странный вопрос. Но мне надо это выяснить.

– В тех статьях, которые ты мне прислал, говорится, что Сейди носила фамилию Бернетт. И был еще Джон Бернетт Миллер, по-видимому приходившийся ей родственником… Он ведь твой предок, верно? Почему ты раньше мне не сказал, что ты в родстве с Сейди?

В ответ тишина. Закрыв глаза, я напряженно вслушиваюсь в нее, пытаясь понять, о чем думает Доминик. Но слышу только его ровное дыхание.

– Джон Бернетт был старшим братом Сейди, – говорит наконец парень. – Он и все остальные члены его семьи взяли фамилию Миллер после смерти Сейди. Возможно, чтобы дистанцироваться от утверждений Эфраима и Сюзанны Тёрнов, считавших Сейди ведьмой. В конечном итоге мои предки вообще опустили фамилию Бернетт.

Мне требуется время, чтобы это переварить.

– И все же… Почему ты мне не сказал? Зачем заставил собирать всю эту инфу по крупицам из старых газет?

– Я… я не хотел, что все выглядело так, будто я пытаюсь лишить тебя еще и Сейди.

– Сейди не моя!

– Да? А мне всегда казалось, что она для тебя что-то значит. Больше, чем обычная история о призраке.

Теперь моя очередь замолчать. Но надолго мое молчание не затягивается.

– Ты в проклятия веришь?

– Что ты имеешь в виду: всякие сглазы и порчи или обыкновенное невезение?

– Первое.

– Откуда у тебя такие мысли, Тёрн?

– Из тех статей, что ты мне прислал. Но не только… Не знаю… Как ты думаешь, мой род действительно проклят из-за тех злодеяний, что совершили предки? Ты же читал те статьи, да? Может, ты потому и прислал их мне… Думаешь, я проклята?

– Нет, Ава! Конечно же, нет! Мне даже в голову такое не пришло. Честное слово! Просто я хотел, чтобы ты увидела, что в истории твоего рода было и хорошее и плохое. Как и в истории любого рода, включая мой. Но поскольку наши семьи связаны давней… ну, назовем это неприязнью… я подумал, что тебе тоже будет интересно узнать, откуда она пошла. Я не хотел тебя расстроить. Извини, если я тебя огорчил.

– Значит, ты не думаешь, что проклятие моего рода могло аукнуться твоей семье сейчас?

Доминик не сразу мне отвечает, но я слышу, как он бормочет себе под нос что-то про ведьмовское проклятие.

– Тёрн, ты не имеешь никакого отношения к убийству Фрейи. Ты ни в чем не виновата. А кроме того… так ведь можно договориться и до того, что весь этот городок проклят, как твой род. Или земля, на которой стоит усадьба. Или сад. Да что угодно! За тот год, что я здесь прожил, я столько раз слышал от людей, что что-то проклято…

– Моя мама говорила, что водопад проклят, – признаю я. – По преданию, его вода уносит любое бремя, тяготящее человека. Так ведь? Но мама говорила: если попытаться решить свои проблемы таким путем, они вернутся и еще больнее по тебе ударят.

Доминик снова смеется:

– Подозреваю, что твоя мама попросту пыталась объяснить тебе, что нельзя решить проблемы, делая вид, будто их не существует.

– Может быть… Это похоже на нее.

Вскоре мы заканчиваем разговор, но я не сразу вылезаю из машины. Я обвожу взглядом стоянку – припаркованные машины, шеренгу деревьев параллельно школьному зданию – и везде вижу глаза. Они повсюду! Один – на оборотной стороне школьного указателя. Другой выбит на воротном столбе. Несколько глаз нарисованы аэрозольными красками на мусорном баке.

Неужели люди и вправду стали оставлять эти знаки в напоминание о том, что сотворили мои предки с бедной Сейди? Как предостережение: не доверяйте Тёрнам, они способны вас убить, зарезать, покалечить, но им все сойдет с рук. Не эта ли участь постигла Джона Бернетта Миллера, работавшего на Тёрнов? Покалеченного, его вышвырнули на улицу, не возместив за увечье ни цента. Может, люди действительно должны быть предупреждены насчет нас? Держитесь подальше от Тёрнов! Всякий, кто к ним приблизится, пострадает!

Глава двадцать седьмая

Поздний вечер того же дня. Я уже готова выскользнуть из дома, когда в приоткрытую кухонную дверь меня замечает Кэролин. Она подходит ко мне, поправляет маску и, отступив чуть назад, оценивает мой прикид.

– Ты выглядишь потрясающе! – резюмирует Кэролин.

– Все старое, – пожимаю я плечами.

На моих губах яркая сливовая помада, глаза сильно подведены (но этого практически не видно за скрывающей их кружевной маской), а на голове торчат витые черные рожки. Наряд – типичный для меня: черные джинсы-скинни с ботфортами по колено, шелковая блузка сливового цвета с черным меховым жилетом поверх нее, черные шерстяные перчатки. Ну и конечно, куртка – температура резко скакнула вниз, так что мы рискуем отморозить себе задницы. Спасибо Властелину Тьмы за то тепло, что гарантирует алкоголь.

– Желаю тебе хорошо провести время! – посмеиваясь, напутствует меня Кэролин и подталкивает к двери.

Отправив Дафне и Карле эсэмэски со словом «Иду!», я направляюсь по тропинке вдоль реки к Запруде Медных Колокольчиков. Свисающие с деревьев лампочки я вижу задолго до того, как подхожу к месту – гирлянды из крошечных фонариков мерцают в темноте, как светлячки в стеклянных клетках. Ну и конечно, до ушей уже доносится музыка. Сначала я слышу только глубокий, звучный рев бас-гитары, но потом улавливаю мрачный, внушающий ужас вокал. Это «Трупные цветы» в исполнении Челси Вулф. Мне становится немного не по себе, когда я вспоминаю, как совсем недавно почувствовала здесь головокружение, а потом увидела Мертвоглазую Сейди, стоявшую на другом берегу. Поежившись, я еще сильнее кутаюсь в куртку.

Наконец я слышу голоса ребят среди деревьев. Еще пара шагов, и я сталкиваюсь с целой армией темных существ. Вот кто-то во фраке с головой кабана. Вот серокожий эльф с совершенно черными глазами. Вот рыцарь в металлическом нагруднике и латных рукавицах, украшенных перевитыми красными символами (я узнаю в нем Яру из художественного класса только тогда, когда она поворачивается ко мне боком).

Проходя сквозь строй ряженых, я ищу глазами Дафну и Карлу. Насколько я могу судить по нашей дневной переписке, Карла должна быть зомби, а Дафна – заводным пауком. Миновав несколько небольших групп подростков, колышущихся в такт музыки, я продолжаю путь вдоль берега. Народу много. Но все же меньше, чем обычно собирается на таких вечеринках. Наверное, некоторых ребят не отпустили родители, напуганные происшедшим с Фрейей. А может быть, их просто удержал дома собачий холод.

Река скована льдом, испещренным бледными узорами. Словно чья-то гигантская рука разбрызгала на нем белую краску. Сама того не желая, я мысленно свожу их в форму глаза.

Протиснувшись сквозь жуткую толпу кошачьих скелетов (девчонок из группы поддержки нашей футбольной команды), я натыкаюсь на Слендермена – в черном костюме, с щупальцами на спине и белой маске, закрывающей всю голову. Я, конечно, могу себе соврать, будто его не узнала. Но зачем? «Интересно, что он сейчас чувствует?» – мелькает у меня в голове. Не кажутся ли Доминику эти пляски по его убиенной сестре чем-то неправильным, неуместным? Или он воспринимает вечеринку как необходимый этап – как отличный от традиционных похорон способ почтить память нашей ушедшей ровесницы? Именно так мы теперь провожаем всех умерших. И как бы я ни относилась к Фрейе, она была одной из нас. А для Доминика эта вечеринка в Бурден-Фоллзе, скорее всего, станет последней.

Качая головой, Слендермен поднимает руки ладонями вверх.

– О! – восклицаю я, сообразив, что он восхищается моим нарядом. – Всего лишь одна из многих темных фейри. Надела что было. А твой костюм мне реально нравится.

Слендермен молча протягивает мне руку в белой перчатке.

– Ты хочешь… ты приглашаешь меня на танец?

Он кивает. И почему-то – может быть, благодаря маскам на лицах? – мне не кажется странным шагнуть в его руки. Мы плавно скользим, покачиваясь в такт медленной, пульсирующей музыке. И вместе с нами покачиваются крошечные фонарики, свисающие с деревьев.

Гомон разговаривающих, танцующих и смеющихся ребят словно ограждает нас от мира незримой вуалью. Мне не хочется ничего говорить. Мне не хочется делать ничего, что могло бы разрушить волшебство этого момента и внушить мне мысль о его невозможности, недопустимости. Потому что Тёрн не пристало танцевать с Миллером. Я всегда так считала. Но считаю ли я так теперь? Неужели вековая вражда все еще довлеет над нами?

Доминик обвивает руками мою талию, мягко понуждая прильнуть к нему ближе. Какой приятный, легкий аромат дорогого одеколона! Мои пальцы блуждают по его плечу, а потом, стянув с руки перчатку, я провожу ими по острому излому его подбородка под маской. И улыбаюсь, отводя руку. На ней нет крови!

Я заглядываю Доминику в лицо. Но вижу лишь сплошную маску с тусклыми впадинами на месте глаз. Но мне не кажется, что я смотрю на маску. Я воспринимаю ее как напоминание или… предостережение. Я стягиваю перчатку и прикасаюсь к холодному безглазому лицу Фрейи…

– Нет!

Резко отпрянув назад, я вскидываю вверх руки, как будто могу это предотвратить.

Доминик стягивает маску:

– Тёрн? Ты что?

– Я…

Мой ответ обрывает крик, эхом разносимый над рекой. Пару секунд мы с Домиником смотрим друг на друга, а затем бросаемся на крик. Музыка продолжает играть. А на берегу уже собралась целая толпа ребят, орущих, визжащих и указывающих на что-то в замерзшей реке. Среди них я замечаю Дафну с Карлой.

На голове Дафны шапочка, украшенная восемью шестеренками разного размера, имитирующими глаза заводного паука, а на ее черном трико в местах сочленений костей нашиты массивные шарниры медного цвета. Рядом, сцепив свои пальцы с пальцами Дафны, стоит Карла.

Ее грим зомби – это что-то! На щеках и шее зияют раны, глаза кажутся желтоватыми и налитыми кровью, а пряди волос свисают на плечи покрытыми струпьями крысиными хвостами. Наряд – классический для типичной Карлы (как и мой – характерный для типичной Авы). Правда, Карла слегка окропила его красной «кровью».

– Эй! – кричу я подругам еще на бегу. – Что тут происходит?

– Похоже, кто-то провалился под лед! – указывает Дафна на реку, заслоненную плотным скоплением зевак.

Когда она вытягивает руку, становятся видны две лишние конечности, вшитые в пройму.

– Ты что, только пришла? – спрашивает Карла.

– Угу, – киваю я, а глаза невольно косятся туда, где еще секунду назад стоял Доминик.

Но его уже на том месте нет. Волнение у кромки реки, похоже, нарастает. Но низкий рост не позволяет мне увидеть, что там происходит. Работая локтями, я пролезаю вперед, останавливаюсь на берегу реки и вижу, как что-то – точнее, кто-то – выныривает из полыньи.

– Помогите мне! – кричит Матео, цепляясь руками за кромку треснутого льда вокруг бреши в ледяном покрове. – Там кто-то в воде…

Матео фыркает – вода попала ему в рот. Черт! Я даже представить себе не могу, насколько она сейчас холодная. Надо помочь парню выбраться!

И тут появляется Доминик. Ступив на лед, Слендермен выпускает в стороны свои щупальца. Затем опускается на руки и, распределив вес, начинает осторожно ползти к Матео. Не дай бог, он тоже провалится под лед! Тогда он не поможет ни другу, ни себе… Лед местами явно очень тонкий – там, где река только посеребрена прозрачной корочкой, темнеют бесформенные заплаты.

– Нам надо выстроиться в цепь, – говорю я скорее себе, чем всем остальным.

Но мои слова эхом разносятся по толпе, и внезапно мы все дружно устремляемся вперед. Каспер следует за Домиником, за ним Карла, потом я, а за мной Дафна. Встав на четвереньки, я ползу вперед, схватившись за лодыжку Карлы и чувствуя, как мой сапог сжимает рука Дафны. Сквозь одежду к моей коже подступает холод – как предостережение.

– Помогите! – выкрикивает Матео и снова уходит с головой под воду.

Он больше не колотит по ней руками, похоже онемевшими от холода. Лишь старается удерживаться на поверхности. Если мы не поспешим, парень уйдет под лед, его подхватит и унесет течение, и тогда нам его не спасти…

Лед трещит. Подняв глаза, я вижу: Доминик уже подполз к Матео настолько близко, чтобы схватить его, как только парень вынырнет из воды. Но Матео уже не выныривает. Доминик подползает к полынье еще не несколько дюймов. Раздается треск – настолько громкий, что его слышу даже я, четвертая в цепочке! Но лед под Слендерменом не разверзается. Пока…

С безмолвным криком Доминик погружает руку в воду. Она, должно быть, чертовски холодная! И все же он не вынимает ее из полыньи, пытаясь нащупать друга. А потом вдруг кричит:

– Тащите!

Стиснув зубы, я начинаю отползать назад – задом наперед, не выпуская из руки лодыжку Карлы. И ощущаю натяжение нашей цепи. Оглянувшись, я вижу, что все ребята на берегу тянут к нам руки. И вот уже мы с Карлой поднимаемся на ноги на твердой земле, пока ребята вытаскивают на берег Каспера и Доминика. Матео все еще на льду, и он волочит за собой кого-то еще.

Наконец Матео добирается до берега. Ребята вокруг меня расступаются – освободить ему путь. И в этот момент я вижу того, кого Матео тянет за собой за темные намокшие кудри. Но, похоже, ни его, ни того другого это не волнует. Они не дерутся!

– О господи, да это же тело! В воде плавал труп! – вскрикивает кто-то.

Теперь и у меня вырывается крик. Я не могу его удержать, потому что фигура с кудрявыми волосами переворачивается на спину, обратив свою голову лицом ко мне. На меня смотрит Форд с посиневшими губами, раскрытыми в беззвучном крике. И у него нет глаз…

Глава двадцать восьмая

Мои плечи покрывает колючее шерстяное одеяло, но оно не способно остановить мою дрожь. Прислонившись к багажнику патрульной машины офицера Чавеза, я наблюдаю за тем, как вокруг бесцельно бродят со своими папками и медицинскими сумками спасатели и работники скорой помощи. Фонарики больше не горят на деревьях, между ними мелькают только красные и синие силуэты.

– Полагаю, моей дочери здесь не было, – внушает мне говорящим взглядом офицер Чавез.

Я мотаю головой. Почти все ребята, участвовавшие в вечеринке, уже разошлись. Они исчезли, едва пронесся слух о приезде копов. Даже Дафна и Карла. Они хотели остаться, но я отослала их прочь. Не стоило им засвечиваться на вечеринке, на которой несовершеннолетние дети распивали спиртное, хотя ни у кого из нас троих не было времени напиться. Карле не следует рисковать местом в Нью-Йоркском университете, а Дафну ждал бы пожизненный домашний арест, застукай ее здесь отец.

Матео увезли в машине скорой помощи. Пока его заносили на носилках внутрь, парень криками поторапливал медиков и грозился засудить всех, если его яйца окажутся отмороженными.

Доминик на противоположной стороне поляны разговаривает с другими копами. Он то и дело морщится и потирает голову. Уж не поранился ли он, когда вытаскивал Матео и Форда из реки? Или вся эта заваруха вызвала у него очередной приступ мигрени? Впрочем, он все равно держится намного лучше меня.

А Форд… Господи! Форд… Я видела его тело, но мне до сих пор все это кажется нереальным. Мне хочется окликнуть его, спросить, слышал ли он о том парне из нашего класса, которого вытащили из реки… Форд не может быть мертвым по-настоящему… Вот только его глаза…

К горлу снова подступает тошнота, и на этот раз мне с ней не совладать. Офицер Чавез поспешно отступает в сторону, и я, согнувшись, опорожняю свой желудок на траву возле заднего крыла его машины. Меня буквально выворачивает наизнанку. С гримасой на лице я вытираю рот рукавом и вскидываю глаза. Офицер Чавез протягивает мне бутылку с водой.

– Спасибо…

– Ава!

Я подпрыгиваю, расплескав воду на руку, – рядом с нами возникает детектив Холден. Этим вечером он в синем костюме. Интересно, у него когда-нибудь бывает выходной?

– Как ты себя чувствуешь?

Я кошусь на лужу блевотины, испускающей пар в свете задних фар патрульной машины:

– Не лучшим образом, детектив.

– Найдешь в себе силы ответить мне на несколько вопросов?

Я вспоминаю наказ дяди Тая: не разговаривать с копами без него. А сейчас я не то что разговаривать – я думать ни о чем не могу. Мне бы только заползти в постель, крепко зажмуриться и отключиться от этого мира.

– Мне правда хочется домой…

Холден кивает:

– Конечно, конечно. Только один вопрос. – Стараясь не вляпаться в зловонную лужу, детектив прислоняется к машине рядом со мной. – Несколько ребят, с которыми я уже успел побеседовать, сказали, что ты и Форд Саттер были очень близки. Это так?

Я тяжело сглатываю, горло все еще жжет.

– Мы были лучшими друзьями много лет. – Севший голос походит на хрип. – Детектив, моя одежда промокла насквозь. Я замерзла и еле стою на ногах. Можно я поеду домой, пожалуйста?

Детектив Холден притворяется удивленным, как будто он этого не замечал. Хотя, по-моему, он все замечает.

– Конечно, Ава. Надеюсь, ты не будешь возражать, если я вызову тебя завтра утром в участок для дачи подробных показаний…

Оттолкнувшись от машины офицера Чавеза, я ухожу без единого слова.

И в кои-то веки сплю крепко, пусть и не вполне безмятежно. Мне снятся сны, я ощущаю их остаточные образы, как отметины пальцев на коже. Но я их не помню. Я сознаю лишь одно: Форд мертв. Моего лучшего друга больше нет.

Я не забыла ни как он меня обокрал, ни как толкнул под колеса машины. Пожалуй, я никогда бы с ним больше не заговорила. Но отныне это невозможно. И мне ненавистно, что последние слова, которыми мы с ним обменялись, были злыми.

Помимо грустного, смятенного, омраченного чувством вины настроения, в котором я просыпаюсь, меня раздирает злость. Злость на тех людей, которые так бесчеловечно обошлись с несчастным парнем. Они убили его, превратили его глаза в дупла и сбросили тело в реку. И теперь я долго буду вспоминать его таким. И таким он, наверное, прямо сейчас стоит перед глазами мамы. При мысли о миссис Саттер я всхлипываю. Смерть сына ее сломает.

Я заставляю себя вылезти из постели. Кое-как (хотя даже не соображаю как) принимаю душ и одеваюсь. И направляюсь через кухню к выходу, решив незамедлительно навестить миссис Саттер. Но за кухонным столом сидят копы. Детектив Холден и офицер Корделл – та самая женщина-полицейский, которая присутствовала в допросной, когда я давала показания о Фрейе.

При виде меня детектив Холден улыбается.

– Ну вот, она уже проснулась, – восклицает он.

Должно быть, дядя Тай пытался избавиться от него, когда я вошла. И почему я так поторопилась? Нет чтобы подождать лишних десять минут.

Дядя Тай, сидящий за столом напротив детектива, бросает на него сердитый взгляд. Кэролин стоит, опершись о рабочий стол и скрестив на груди руки. И она, и дядя Тай испытали неподдельный шок, когда я ночью вернулась домой и рассказала им о том, что Форда вытащили из реки. Они знали парня и относились к нему с большой симпатией. Особенно дядя Тай. Судя по темным кругам под их глазами, спали оба плохо.

– Ты готова побеседовать с нами, Ава?

Можно подумать, у меня есть выбор! Я присаживаюсь за стол рядом с дядей.

– Что вас интересует, детектив? – Как ни странно, но мой голос звучит спокойней, чем я себя чувствую.

Холден наклоняется вперед, готовясь уловить каждое слово, которое у меня вырвется.

– Для начала я хотел бы извиниться… Мне правда неприятно, что нам приходится опрашивать тебя прямо сейчас… Мне известно, что вы с Фордом были близки, а учитывая, что это произошло почти сразу после убийства Фрейи Миллер… Но мы все должны приложить усилия, чтобы поймать человека, который это сделал. Разве не так?

– Конечно, – ровно говорю я.

Почему он разговаривает со мной как с пятилетней девочкой?

– Насколько мы можем судить на данный момент, Форд умер в ночь с четверга на пятницу. Возможно, ты последней видела его живым.

– Помимо того человека, который его убил, – встревает дядя Тай, но моя память уже отматывает воспоминания назад, к четвергу.

Сегодня суббота. Так что я должна бы без труда восстановить события двухдневной давности. Но время словно растянулось – недавние события кажутся такими далекими, будто бы они случились в прошлой жизни.

– В ночь с четверга на пятницу? – переспрашиваю я.

Холден кивает:

– По словам матери, Форд ушел из дома, чтобы повидаться с тобой, уже после того, как она заснула. Утром миссис Саттер нашла его записку. Она торопилась на работу и не сообразила, что Форд вообще не приходил ночевать. Она поняла это, лишь когда ей сообщили о смерти сына.

– А-а. Да. В четверг вечером я работала в минимаркете при заправке. Форд хотел поговорить со мной о чем-то… О том, что он заметил в последнем видео, запощенном Фрейей.

– А что он там заметил?

– Не знаю. Он так и не сказал мне.

– В какое время вы виделись с ним в минимаркете? – уточняет Холден.

– Где-то около половины двенадцатого. В магазине была моя начальница, она подтвердит вам это. А еще на колонке есть камеры – по ним можно установить точное время. – Я замечаю, что офицер Корделл записывает мои слова в свой маленький блокнот. – Думаю, вы захотите переговорить и с мистером Хэмишем. Он видел, как мы разговаривали на улице. Вообще-то он чуть было не совершил на меня наезд…

Дядя Тай издает удивленное восклицание, и я поясняю:

– Я… поскользнулась на тротуаре. Обошлось без увечий.

– А после этого, – продолжает Холден, – Форд не сказал тебе, куда пойдет? Он больше ни с кем не планировал встретиться?

– Нет. Я решила, что он пошел домой. Я думала… – Голос застревает у меня в глотке.

– С вами все в порядке, мисс Тёрн? – нахмурившись, спрашивает офицер Корделл.

Помотав головой, я стараюсь выдавить слова, пытающиеся меня задушить:

– Форд не выходил бы той ночью из дома, если бы я ответила на его звонок… Это моя вина, что он там оказался…

Чья-то рука сжимает мое плечо. Я вздрагиваю. Но это всего лишь дядя Тай.

– Нет, Ава. Он сам решил повидаться с тобой на бензоколонке.

– А он ушел пешком или уехал на машине? – задает очередной вопрос Холден.

– Форд не умеет… не умел водить. Но на самом деле я не видела, как он уходил. Я поняла, что он ушел, через несколько минут после того, как вернулась в минимаркет.

– Через несколько минут? – Глаза Холдена пристально буравят меня, пока я изучаю шрамы на ладонях.

– Мы поссорились. И Форд… ну, в общем, он толкнул меня, отскакивая в сторону. И я упала на дорогу. Вот почему мистер Хэмиш едва не наехал на меня.

– Что? – округляет в изумлении глаза дядя Тай, и даже на лице Холдена отражается удивление.

– Ты утверждаешь, что Форд толкнул тебя под машину? – спрашивает офицер Корделл.

– Он сделал это ненамеренно. Думаю, он просто испугался. И ему было наплевать, что случится со мной.

– А из-за чего вы поссорились? – интересуется Холден.

Я открываю рот, но тут же его закрываю. Я и так наговорила копам много лишнего. И все это наверняка дойдет до мамы Форда. А мне не хочется, чтобы она услышала что-то плохое о сыне. Или – если уж начистоту – обо мне…

Поэтому я не рассказываю копам о том, что Форд украл у меня украшение. Какой смысл? Это же никак не связано с его гибелью. И мне невыносима мысль о том, что миссис Саттер узнает о воровстве сына. Тем более от меня.

– Ничего серьезного, – тихо говорю я. – Так, из-за мелочи.

– Создается впечатление, что со всеми людьми, которые с тобой ссорятся, Ава, происходит что-нибудь плохое, – заявляет детектив Холден.

– Вы что себе позволяете? – рявкает дядя Тай, но Холден поднимает руки:

– Это просто наблюдение… Скажи, Ава, а как выглядел Форд, когда вы расстались? Он был зол? Или расстроен?

– Думаю, расстроен… Он реально перепугался, когда меня чуть не задавила машина.

А если бы я осталась и поговорила с Фордом? Что-нибудь изменилось бы? Он был бы жив? Во рту внезапно пересыхает.

– А что этот… как его… мистер Хэмиш? Это тот самый мистер Хэмиш, что работает в средней школе Бурден-Фоллза?

Я киваю.

– Когда ты вошла в минимаркет, он все еще оставался с Фордом?

Наморщив лоб, я пытаюсь припомнить.

– Да, вроде бы да. И в его машине сидела девушка. Но я ее не узнала.

Вернее сказать, я приняла ее на долю секунды за Фрейю. Но зачем об этой нелепой оплошности рассказывать полицейским?

– А когда закончилась твоя смена в минимаркете?

– В полночь.

Хотя бы в этом я убеждена!

– И куда ты поехала после работы?

– Домой, в коттедж. Мне утром надо было в школу.

– Сразу домой? Ты уверена?

– Я слышала, как Ава вернулась, – раздается за моей спиной голос Кэролин, а я уже почти позабыла о ее присутствии. – Я как раз ложилась. Было начало первого. Так что Ава говорит правду. От бензоколонки до нашего дома рукой подать.

По лицу Холдена пробегает тень воинственности.

– А где располагается ваша комната? – вонзает он в Кэролин ястребиный взгляд.

– В задней части дома. Над гостиной.

Детектив оборачивается ко мне:

– Ты зашла в дом через главный вход?

Я силюсь не повести бровью.

– Нет, через гаражную дверь, сбоку, – поднимаю я руку, чтобы указать направление, и тут же опускаю ее под взглядом детектива – в нем явственно читается: «Ну что, попалась?»

– Ты хлопала дверью? Выкрикивала что-нибудь? – спрашивает Холден.

– Я… нет, вроде бы нет… точно не помню…

На самом деле я отлично помню, что не делала ни того ни другого. И через гараж я зашла в дом именно потому, что не хотела разбудить Кэролин или дядю. Откуда мне было знать, что это будет моим алиби?

Я перехватываю взгляд, которым детектив обменивается с офицером Корделл, только что закончившей строчить что-то в своем блокноте.

– Ладно. И больше ты потом не уходила из дома? Тебе не захотелось помириться с Фордом?

– Нет, – мотаю я головой, ожидая очередного града вопросов, но Холден лишь молча наблюдает за мной, словно сам ждет от меня разъяснений. – Что?

– Значит, это была твоя последняя встреча с Фордом Саттером? – наконец прерывает молчание он.

То, как детектив акцентирует слово «последняя», сражает меня наповал. Потому что – да! Черт возьми! Это был мой последний разговор с Фордом. И он был ужасным, отвратительным. Хуже того! Я ненавидела парня в ту ночь! А теперь он мертв… И я больше никогда не смогу с ним поговорить…

Подавшись вперед и опершись локтями о стол, я пытаюсь дышать ровно.

– Ава! – побуждает меня к ответу детектив.

Но вскочивший с места дядя Тай снова рявкает на него:

– Дайте ей хоть минуту! Она только что потеряла лучшего друга!

И тут я срываюсь. Прежде чем я успеваю взять себя в руки, из моей груди вырывается громкий, полный отчаянной боли стон, а из глаз брызжут слезы. Какое страшное слово «никогда»! Я больше никогда не увижу Форда живым. Никогда не проиграю ему в Rocket League. Никогда не рассмеюсь над его дурацкой шуткой и не поругаюсь с ним из-за того, какой фильм из серии «Чужой» лучший.

Кто-то кладет передо мной пачку бумажных носовых платков. Вытерев самые крупные слезы, я вскидываю глаза – надо мной склонилась Кэролин.

– Ты не обязана продолжать разговор, – говорит она тихо, но достаточно твердо, чтобы я поняла: она вступит в схватку с Холденом, если тот продолжит на меня давить.

Но вся правда в том, что мне самой хочется со всем этим покончить. Перспектива общения с копами в недалеком будущем будет довлеть надо мной и тревожить, как черная туча на небе.

– У меня сохранилась переписка с Фордом после нашей встречи, – хрипло бормочу я.

– И что там? – оживляется Холден.

Достав мобильник, я высвечиваю эсэмэски и передаю телефон детективу. Он просматривает их, хмурится, а потом вскидывает на меня глаза:

– Это видео, которое он упоминает в последнем сообщении… Ты знаешь, о каком видео идет речь?

– О последнем посте Фрейи. Кто-то сделал скринкапсы, и они разошлись по всей школе.

Детектив смотрит на меня так, словно я проговорила эти слова на иностранном, неизвестном ему языке.

– Это то видео, в котором Фрейя копалась в вещах Форда.

Морщины на лбу Холдена разглаживаются.

– А, понятно. Спасибо тебе.

– Детектив, а вы узнали, с кем Фрейя разговаривала по телефону той ночью? Кто был ее бойфрендом?

– Сказать по правде, – откидывается на спинку стула Холден, – мы не обнаружили никаких свидетельств того, что Фрейя с кем-то разговаривала в указанное тобой время. На самом деле на ее номер в тот вечер вообще не поступало звонков. И она никому не звонила.

– Что?! Этого не может быть! Я слышала, как она кому-то звонила!

– Где ты в это время находилась? – вмешивается в разговор офицер Корделл, держа наготове ручку.

– В усадьбе. Точнее, в саду.

Холден снова насупливает брови:

– Это было в тот вечер, когда ты искала Форда?

На секунду я зависаю, но тут же вспоминаю: я же наврала детективу о том, что искала Форда! Когда он опрашивал меня после обнаружения тела Фрейи.

– Да, верно, – киваю я.

Ложь звучит уже не так убедительно, но, изменив сейчас показания, я вызову у копов во сто крат больше подозрений.

– Ты уверена, что это было в воскресенье, а не в какой-нибудь другой день? – спрашивает Холден.

– Абсолютно уверена, – отвечаю я, а сама уже не поспеваю за собственными мыслями и вопросами.

Могла ли Фрейя сделать вид, будто с кем-то разговаривает? Нет, в этом не было смысла… если только она не знала, что я стою рядом и могу подслушать. И хотела, чтобы я услышала о ее сексуальной жизни. Но к чему ей это?

– А могла она воспользоваться чужим телефоном? Ну, кого-нибудь из своих домочадцев?

– Нет, – мотает головой детектив Холден. – Мы проверили все звонки.

– А вы еще не опрашивали Мэдока Миллера по поводу Форда Саттера? – спрашивает дядя Тай. – Ведь река, в которой нашли Форда, протекает по его владениям. И я уверен – вы это понимаете. Не говоря о том, что Миллеры и Саттеры – соседи. Двух девушек и одного парня находят мертвыми прямо у него на пороге… Вам не кажется это подозрительным? И еще, – продолжает дядя Тай. – Вы не рассматривали вероятность того, что именно Форд убил Фрейю, а кто-то в отместку убил его?

У меня округляются глаза, но дядя, кинув на меня извиняющийся взгляд, тут же добавляет:

– Это просто предположение.

Детектив отвечает не сразу, несколько секунд он только переводит взгляд с меня на дядю и обратно.

– Мы отрабатываем несколько версий, мистер Тёрн, – наконец изрекает Холден. – И что мне действительно любопытно, так это почему никто из вас не упомянул о несчастном случае, усугубившем вражду между вашим семейством и Миллерами?

Я в панике, мой пульс убыстряется, но дядя Тай со вздохом садится на место:

– Авария, в которой погибли мой брат и невестка, никак не повлияла на наши отношения с Миллерами, детектив. Мы должны жить и двигаться дальше.

Как убедительно дядя врет! Только врет ли? – закрадывается мне в голову сомнение. Он преспокойненько учил Фрейю в течение года. Продал Мэдоку Миллеру наше поместье. И, насколько я знаю, дядя Тай так и не сходил на кладбище к моим родителям на прошлой неделе. Неужели я единственная, кто до сих пор держит зло на этих Миллеров? Может, именно поэтому я возглавляю у копов список подозреваемых?

– Ладно, – встает детектив. – Только позвольте вам напомнить: мы настоятельно рекомендуем сейчас всем подросткам оставаться с наступлением темноты дома и не ходить никуда днем в одиночку. По двум случаям, конечно, пока рано делать выводы о серии, но ради безопасности детей лучше перестраховаться.

Мы с дядей молча провожаем взглядом полицейский автомобиль, медленно отъезжающий от коттеджа.

– По двум? А почему не по трем? – спрашиваю я. – Они что, не связывают первую девушку с Фрейей и Фордом?

Дядя пожимает плечами:

– Возможно, и так. Совпадения всякие случаются.

– Слишком подозрительное совпадение…

Впрочем, я до сих пор не понимаю, что могло связывать Форда, Фрейю и Клэр Палмер. Форд сказал бы мне, если бы ее знал. И хотя ее тоже вытащили из реки, как и Форда, но умерла она иначе. Она утонула, но глаз не лишилась.

Как бы там ни было, а убийства Форда и Фрейи точно связаны. Их безглазые лица встают передо мной, и к горлу снова подступает тошнота.

Знают ли копы о Мертвоглазой Сейди? Наверняка кто-нибудь из опрошенных ими горожан упомянул легенду. Но вряд ли полицейские подозревают в причастности к этим двум смертям призрака. Они не видели Сейди в отличие от меня. А может, я просто внушаю себе, будто ее видела?

На миг у меня возникает ощущение, будто кто-то стоит за моею спиной на пороге открытой двери. Половицы скрипят, чье-то дыхание обдает мой затылок. По коже пробегают мурашки. Я резко разворачиваюсь, но ее нет. Ни на пороге, ни в коридоре. Но почему-то мне все равно кажется, будто кто-то за мной наблюдает.

Глава двадцать девятая

Дверь мне открывает не мама Форда, а какая-то незнакомая женщина. На вид она – как более молодая версия миссис Саттер. И одета в лиловый лыжный комбинезон, как будто недавно каталась на лыжах.

– Тетя Лиза? – догадываюсь я, и только потом до меня доходит, как странно мне так называть женщину, которая, скорее всего, понятия не имеет, кто я такая.

Последний раз я видела младшую сестру миссис Саттер несколько лет назад, сразу после избрания в президенты Трампа. Тогда она с рюкзаком за плечами отправилась путешествовать по свету, пообещав вернуться, «когда это позорное недоразумение покинет Белый дом». Тетя Лиза – своеобразная легенда.

Ее глаза красные и опухшие, но она все-таки выдавливает улыбку:

– Ава, ты? Ох, какая же ты стала большая!

Мы смотрим несколько секунд друг на друга. Важность только что произнесенных ею слов поражает нас обеих одновременно. Потому что Форд уже старше не станет. Ему навсегда останется семнадцать. Мы обе еле сдерживаем слезы.

А потом тетя Лиза проводит меня в гостиную. Отопление работает на полную мощность, чего никогда не бывало. Миссис Саттер сидит в своем кресле, уставившись в одну точку на диване – то место, на котором любил сидеть Форд. В элегантной блузке и спортивных брюках она выглядит так, словно, одеваясь, схватила в шкафу первые попавшиеся вещи. Я чувствую себя последней идиоткой, стоя рядом в длинном похоронном пальто. Но моя школьная куртка намокла после ползания по льду прошлой ночью. Бросив на меня один короткий взгляд, мама Форда заливается слезами.

– Пойду поставлю чайник, – говорит тетя Лиза.

А я продолжаю стоять, выслушивая стенания миссис Саттер и ее вопросы о том, кто мог желать смерти ее сыну. Ответов на них у меня нет. Но к тому моменту, как я ухожу, миссис Саттер немного успокаивается. Может быть, мое присутствие хотя бы чуть-чуть, но утешило ее?

В этом предположении меня укрепляет тетя Лиза.

– Спасибо, что зашла, – говорит она, провожая меня до двери. – Это многое значит для Глории.

– Вы надолго приехали? – с надеждой спрашиваю я.

– Пока на пару недель. А там посмотрим.

Судя по голосу, тетя Лиза совсем не в восторге от перспективы задержаться в Бурден-Фоллзе надолго. И у меня складывается впечатление, что домой ее торопят вернуться не только семейные обстоятельства.

– Я слышала, вы переехали из усадьбы? – спрашивает она, остановившись со мной на крыльце.

– Да. – Мои глаза непроизвольно устремляются в сторону поместья.

Уже середина утра, Доминик, должно быть, уже встал, но определить, дома ли он, невозможно.

– Пару недель назад.

– Значит, ты уедешь отсюда по окончании школы?

– Я еще не решила, буду ли поступать в колледж.

– Я не имела в виду колледж, – мотает головой тетя Лиза. – Я подумала, что ты захочешь уехать из этого города, потому что тебя здесь больше ничего не держит.

Не держит? Да, наверное, это так. Дафна и Карла продолжат учебу в колледжах, но я всегда думала, что после летних художественных курсов в Индианаполисе (держу пальцы скрещенными) я вернусь в Бурден-Фоллз и… Изначально я планировала работать с мамой и папой на винокурне. Но у нас ее больше нет… Так что мне остается? Найти работу в Бурден-Фоллзе? Упросить Мию взять меня на полную ставку в минимаркет? Нет уж, увольте.

Или… Я могу уехать куда угодно. Да, отправиться в эпическое путешествие я себе позволить не могу. Но и тетя Лиза не просто разъезжала по свету, я знаю. Где бы она ни оказывалась, она везде работала. В барах, кафе, магазинах. Возможно, и я так смогла бы.

На мгновение я представляю себя рисующей портреты туристов на улицах Парижа, или Милана, или в каких-то иных красивых местах. Именно этим занимался дядя Тай летом после выпуска.

Это выбило бы из меня всю дурь и позволило начать по-настоящему взрослую жизнь. Что ж, семя упало на благодатную почву. Идея выбраться из этой чертовой дыры мне по нраву. Я бы избавилась тогда от копов, смертей, воспоминаний. И от Сейди…

– Пожалуй, я поразмыслю над этим, – говорю я тете Лизе.

Едва я выхожу за ворота, как звонит мобильник. Думая, что это дядя Тай или Кэролин, я отвечаю, не посмотрев на экран.

– Я тебя увидел, – говорит без приветствия Доминик. – Не хочешь зайти в гости?

– Ох нет…

– Родителей нет, если ты переживаешь по этому поводу.

Переживаю. И еще как!

– Они что, еще не вернулись?

– Нет, приедут только завтра.

– Что-то они не торопятся назад. А ведь погиб еще один подросток…

Доминик отвечает не сразу:

– Я не сказал им о Форде.

– Не сказал? Почему?

– Потому что тогда бы они разволновались, а им необходим этот перерыв. Им нужно отрешиться от всего. И так весь город, включая моих родителей, был потрясен тем, что случилось с сестрой. А теперь еще и Форда убили практически так же. Как бы народ не охватила паника.

– А ты считаешь, что для паники нет причин?

– Послушай! Может быть, ты все-таки зайдешь? А то мы разговариваем, как два шестилетних ребенка по игрушечному телефону, – фыркает Доминик.

Я без слов нажимаю «отбой». К тому времени, как я подхожу к воротам, они уже распахнуты настежь.

Доминик не спал. Или не принимал душ, насколько я могу судить по тому, что он все еще остается в костюме Слендермена. Нет, маску-то он снял и щупальца тоже отстегнул. Получился чисто похоронный костюм. И по-моему, он очень сочетается с моим длинным черным пальто.

– Заходи, – говорит Доминик, отступая от дверного проема в сторону.

Едва я оказываюсь в гостиной, как у меня перехватывает дыхание. Я ожидала, что она будет выглядеть по-другому. И тот омерзительный, отталкивающий зеленый цвет, в который Миллеры выкрасили фасады, предупреждал меня: изменения внутри дома тоже неизбежны. Но то, что предстает моим глазам, я и вообразить себе не могла.

Густой сливового цвета ковер и обои с орнаментом замечательного художника и дизайнера Уильяма Морриса – такие же, какие можно увидеть в некоторых замках Великобритании, – исчезли из гостиной. Теперь дощатый пол оголен и, похоже, ожидает покрытия бездушной серой плиткой. Стены выкрашены в ослепительно-белый цвет, а наши классические пейзажи и портреты маслом заменили фотографии в хромированных рамках.

Причем, подойдя к ним поближе, я замечаю, что это вовсе не фотографии Миллеров и их детей, что было бы понятно. Нет, из рамок на меня смотрят исключительно киношники, с которыми Мэдок и Люсиль Миллеры работали. Один из них даже попивает коктейль в компании режиссера фильмов ужасов, арестованного, насколько мне известно, за убийство своей жены.

Я с отвращением отступаю назад. Похоже, Миллеры начали в доме ремонт, как только переехали. Иначе они не успели бы так сильно его переделать. Такое впечатление, будто они не смогли бы прожить в наших интерьерах даже неделю.

– Пойдем в мою комнату, – говорит Доминик и начинает подниматься по лестнице, не давая мне времени чертыхнуться.

И… проклятие! Я следую за ним. То есть он, конечно, не силком и не хитростью заманил меня в дом. Но я здесь, в нашей старой усадьбе! И направляюсь в его спальню.

Доминик исчезает в конце коридора восточного крыла, но я точно знаю, куда иду. В свою бывшую комнату. Вот и знакомая до боли дверь. Собравшись с духом, я переступаю порог. Что за черт? Комната выглядит так же, как выглядела и раньше. Мебель, конечно, другая, но расставлена так же, как было при мне. Кровать – на том же месте, письменный стол – у окна. Стены такого же насыщенного темно-синего цвета – цвета штормового моря. На полу такой же ковер под серый мрамор. Даже зеркало в полный рост висит там же, где висело мое.

– Странно, – вырывается у меня, и Доминик отрывает глаза от ноутбука, лежащего на кровати.

– Снова здесь оказаться?

– Ну, типа того… Я думала… Я просто думала, что эта комната претерпела такие же существенные преобразования, как и весь остальной дом. А оказалось – нет.

– А-а… Но мне нравятся выбранные тобой цвета. Ты как будто находишься на дне водопада.

Я никогда этого раньше не замечала, но Доминик прав. Если встать в центре комнаты и позволить зрению затуманиться, то можно вообразить, будто бы вокруг тебя низвергается вниз вода, а под ногами – скальная порода.

– А кроме того, я не вижу смысла что-либо переделывать, раз я здесь не останусь.

Я чувствую в груди укол боли. И впервые осознаю: мне не по сердцу его идея уехать. Хотя, наверное, он будет в большей безопасности за пределами нашего проклятого городка.

– Когда ты планируешь уехать?

Доминик пожимает плечами:

– Через несколько недель. Мне надо быть здесь, пока копы проводят расследование. Но ты не беспокойся, у нас еще есть время, чтобы закончить твой комикс. По крайней мере, достаточно для того, чтобы ты успела представить готовый выпускной проект.

Я киваю, не желая говорить ему, что у меня и так уже предостаточно материалов. Более того, я намерена выложить их уже в следующий понедельник. На всякий случай. Чтобы мисс Шеннон или мистер Хэмиш (да кто бы ни отбирал кандидата на летние художественные курсы) не дисквалифицировали меня за опоздание. И мне реально нравятся страницы, над которыми мы с Домиником работали вместе. И то направление, которое мы задали сюжету во второй части комикса. А возможность закончить ее сейчас нам вряд ли представится.

– Что ты хотел мне показать? – спрашиваю я парня слегка натянутым голосом.

– Вот это, – взмахом руки подзывает меня к себе парень.

Я подхожу и присаживаюсь на краешек кровати рядом с ним. Все напряжение, которое я ощущала – или воображала себе, – исчезает, как только я читаю то, что высвечено на экране его ноутбука.

Это подборка комментариев в соцсетях – самых отвратительных, грязных и мерзких комментариев из всех, что мне доводилось читать. В которых Фрейю как только не обзывают, перемежая угрозы с недвусмысленными сексуальными предложениями.

– Что это?!

– Это комменты под видео «Земли призраков» за последние полгода. Самые гнусные, по меньшей мере.

Доминик прокручивает одну страницу, вторую, третью… Таких комментариев тысячи!

– И это всего лишь за шесть месяцев? – Меня начинает подташнивать.

Что же чувствовала Фрейя, читая их? Одному Богу ведомо!

– На самом деле это комментарии пользователей только этого штата, – косится на меня Доминик. – У меня есть программа, позволяющая это установить… Не вполне, правда, легальная…

Да мне пофиг, что она нелегальная! Таких козлов, которые оставляют подобные комментарии, надо отслеживать и сажать за решетку.

– Ты предоставил эту инфу копам?

– Конечно. – В голосе парня сквозит разочарование. – На следующий же день после смерти Фрейи. Только они недалеко продвинулись в своем расследовании. Хотя исключили из списка подозреваемых Лиама Уолша. Он встречался с преподавателем из своего колледжа в Эвансвилле, когда была убита Фрейя. Но дальше этого дело, похоже, у них не пошло. Вот почему я теперь все проверяю сам… и видеозаписи с камеры на мосту, и электронную переписку сестры, и соцсети, этот… мусор, – тычет пальцем в экран Доминик, и я понимаю, почему он так раздосадован.

– Ты ничего не нашел?

– Увы, – признает парень. – Но вдруг у тебя получится? Я так надеюсь… Может, ты почитаешь это, заметишь что-то? Логины, какие-нибудь слова или фразы, по которым ты сможешь опознать… какого-нибудь ученика из школы?

И с чего это Доминик решил, что мне в кайф опознавать троллей? Я уже готова задать ему этот вопрос, но тут вспоминаю: он же всего год живет в Бурден-Фоллзе! А у меня почему-то сложилось впечатление, что близнецы Миллеры всегда здесь жили.

Я начинаю читать комментарии, с трудом преодолевая физическое отвращение, которое большинство из них у меня вызывают. Доминик терпеливо ждет, пока я изучаю их стиль, обороты, суть оскорблений, ищу, пока кто-нибудь из пользователей не выдаст себя: «Ага! Это я – тот убийца!» Но ничего не нахожу. Это всё случайные непристойные комментарии случайных озабоченных людишек в адрес шестнадцатилетней девушки. И никто из них не упоминает Форда.

– Извини, – говорю я наконец Доминику. – но неужели ты действительно думаешь, что это сделал незнакомец из интернета? Я допускаю, что какой-нибудь урод мог выследить Фрейю, но об участии в съемках Форда она объявила совсем недавно. Как этот сталкер мог за такой короткий срок найти Форда? И главное, зачем?

Доминик со вздохом прикрывает глаза:

– Да я все это понимаю. Просто хотел внушить себе, что делаю что-то полезное. Но любая ниточка, за которую я начинаю тянуть, приводит в никуда.

Я кладу свою руку на ладонь парня. Доминик вскидывает на меня взгляд, его зеленые глаза полны страдания.

– Но может оказаться полезным то, что сказал мне Форд.

Я рассказываю Доминику о последнем сообщении, которое прислал мне Форд, – о том, в котором он утверждает, будто заметил что-то важное на видео, снятом Фрейей в его спальне. Доминик молча включает видео, и мы просматриваем его. Точнее, Доминик просматривает. А я не могу. Видеть Фрейю на экране после всех этих ужасных комментов мне просто невыносимо. И пока идет видео, я смотрю на лицо Доминика. Его губы сжимаются при появлении на экране сестры – как будто он силится не заплакать.

– Эй! – При звуке игривого окрика Форда у меня к горлу подкатывает ком.

Я забыла, что он появляется в самом конце видео, перед тем как Фрейя подмигивает в камеру и прерывает стрим. И Форд, и Фрейя теперь мертвы… Стоп! Форд заметил что-то в этом видео – и теперь он мертв! Мое тело сковывает ледяной страх.

Сначала ты видишь ее, потом ты умираешь…

Доминик все еще изучает видео.

– Ты что-нибудь заметил? – шепчу я, спросить в полный голос у меня не получается.

Доминик качает головой.

– Поставь с начала, – говорю я, заставляя глаза посмотреть на экран.

Если на видео Сейди, я должна это знать!

Доминик уже готов нажать на replay, как вдруг откуда-то снизу доносится лай.

– Это Пилот, – поясняет мне парень. – Пойду выпущу его.

Я киваю. Доминик уходит, а я замираю, не смея дотронуться до его ноутбука. Я должна просмотреть это видео! Я это сознаю. Но если там Сейди… Нет! Одна я смотреть не могу…

Провожая взглядом Доминика, я замечаю в коридоре приоткрытую дверь. Она ведет в бывшую спальню моих родителей. И внезапно перед моими глазами встает картина из прошлого – как я, маленькая, лежу на их кровати рядом с папой и наблюдаю, как мама красится перед зеркалом. Папа шепотом комментирует, словно мы смотрим телепередачу о животных в дикой природе. Мама пытается сохранить серьезное лицо, но я вижу, как она переглядывается в зеркале с папой и уголки ее глаз морщит улыбка. А потом она резко оборачивается и рычит, как львица, а на ее зубах алеет помада. Как же давно это было…

С тяжелым чувством я направляюсь к двери. И в щелку вижу кровать с пологом на четырех столбиках, застеленную кроваво-красными простынями. Похоже, эта комната была спальней Фрейи. Даже не осознав, что я делаю, я захожу внутрь. Шаги Доминика продолжают удаляться по лестнице вниз, в направлении кухни.

Спальня Фрейи выглядит так, словно она только что вышла. На туалетном столике у окна раскидана ее косметика. Стул отодвинут, как будто она сорвалась с него в спешке.

Копы, несомненно, обыскали эту комнату и изъяли все, что могло бы вывести их на возможного подозреваемого. Интересно, что-нибудь из вещей Фрейи могло им указать на меня? К примеру, дневник, в котором написано, какая ужасная эта Ава Тёрн. Как она ненавидела Фрейю и грубила ей при малейшей возможности. Потому что именно так я себя и вела. Тогда мне подобное поведение казалось оправданным: Фрейя его заслужила, подкалывая и подначивая меня с момента нашего знакомства.

А теперь я сожалею о многих словах, сказанных ей. Вот так бывает. Один человек уходит из жизни, а другой потом всю жизнь терзается воспоминаниями о своих неприглядных поступках, плохих словах и косых взглядах…

– Что ты здесь делаешь?

Я подскакиваю и, обернувшись, вижу Доминика в дверном проеме. В обеих руках он держит напитки. В одной – стакан воды, в другой – холодный кофе, который я так люблю.

– Извини. Мне следовало спросить разрешения. Я ничего тут не трогала.

Доминик, все еще настороженный, протягивает мне кофе.

– Спасибо. Это мой любимый.

– Я знаю, – просто говорит парень. – И все же. Что ты тут делала?

Я стараюсь не выглядеть виноватой. Потому что привело меня в спальню Фрейи голимое любопытство. Как вдруг меня осеняет.

– Я вот что подумала: на видео Фрейя, роясь в вещах Форда, простукивала дно ящиков, как будто допускала, что у них может быть двойное дно. А еще она заглядывала в его ботинки, словно… Такое впечатление, что она это делала как человек, привыкший что-то прятать в своей комнате. Ну, вещи, которые не должны видеть родители. Или я заблуждаюсь? И такого быть не могло?

Доминик смотрит на меня, не возражая и не соглашаясь.

– Если она с кем-то тайно встречалась, то здесь могут быть доказательства этому… Ты так не считаешь?

– Какие доказательства? – спрашивает Доминик.

– Ну, например, записки. Фотографии. Подарки со свиданий. Копы забрали ее телефон, но… – Пожав плечами, я открываю кофе, который принес мне Доминик. – Ох, какой вкусный!

Кофе сладкий, со сливками и без того обычного горьковатого привкуса. Я перевожу взгляд на этикетку. Нет, марка та же самая. Этот же кофе я пью и дома. Но как такое возможно? О господи! Да мне просто нравится кофе Доминика Миллера! Я обречена…

– Полицейские тут все перерыли и телефон изучили вдоль и поперек, – говорит парень, но я слышу в его голосе неуверенность.

– А что, если у Фрейи был еще один мобильник?

Я так и замираю с открытым ртом – я знаю, что увидел Форд на том видео! И это была не Сейди и не какой-то тайник.

– Она снимала своим телефоном, а пользовалась в видео другим!

Глаза Доминик расширяются.

– У нее было два телефона! – Он уже обводит взглядом комнату, прикидывая, где Фрейя могла его прятать. Так, что полицейские не нашли.

– Я осмотрю стенной шкаф. А ты не проверишь ящики комода? По правде говоря, мне не хочется копаться в нижнем белье сестры.

Мне тоже, но надо сжалиться над парнем. Мы начинаем поиски, проверяем все укромные закутки, где мобильник мог бы поместиться, но не попасться на глаза копам. Я старюсь уложить вещи так, как они лежали, просматриваю один ящик комода за другим. И все это время меня не покидает ощущение, будто рядом стоит Фрейя и наблюдает за тем, как я роюсь в ее вещах. Не выдержав, я застываю. От глаз Доминика это не ускользает.

– Что? – спрашивает он в нетерпении. – Ты что-то нашла?

Ответить я не успеваю. В комнате Доминика звонит телефон. Я смотрю на парня, но он лишь трясет головой.

– У меня не такая мелодия.

Я мчусь в его комнату, хватаю с кровати свое длинное пальто и начинаю бить по складкам в поисках кармана, в котором оставила свой мобильник. Наконец рука нащупывает его. Но экран телефона черный. Не только черный, но и весь в трещинах. Озадаченная, я пялюсь на него, не зная, что думать. А где-то рядом продолжаются звонки.

– Похоже, это твой, – кричу я рассеянно Доминику, все еще пытаясь сообразить, как я могла разбить мобильник.

А ведь в тот день, когда я нашла Фрейю, мне тоже показалось, что его экран пошел трещинами.

– Я проверил, не мой, – отзывается Доминик.

Звонок продолжает разноситься из моего пальто. Из другого кармана. Я сую туда руку и достаю телефон. Еще один. Целый и невредимый (если не считать совсем крошечной трещинки в уголке экрана). И мне лыбится лицо Дафны.

Черт возьми! Откуда у меня два телефона? На первый взгляд они совершенно одинаковые, если не считать поврежденного экрана. Но, положив их рядом, я вижу несколько различий. Поврежденный мобильник чуть меньше, и экран у него с закругленными уголками. Это точно не мой телефон. Кажется, я догадываюсь, чей это мобильник. Но как, черт возьми, он оказался в моем кармане?

И тут я вспоминаю: я же была в этом самом пальто в тот вечер, когда нашла тело Фрейи. Я же тогда споткнулась на пороге павильона и, когда вставала, подобрала с пола мобильник, который посчитала своим. А это тот самый телефон, на поиски которого мы с Домиником только что потратили полчаса!

Глава тридцатая

– Мобильник пролежал в твоем кармане две недели, а ты ни сном ни духом? – Лицо Доминика снова омрачает раздражение, визуально увеличивающее его глаза вдвое.

– Я редко надеваю это пальто, – смущаюсь я, слыша дрожь в голосе парня.

Я уже сознаю: мне придется все это снова объяснять копам, и они, скорее всего, решат, что я намеренно припрятала телефон. Или… украла его у Фрейи после того, как убила ее.

– Послушай, этот телефон, который каким-то мистическим образом починился сам собой, – не самое большое дерьмо, происшедшее со мною в тот день.

Доминик трет переносицу. Подозреваю, что я спровоцировала его мигрень.

– Ладно, извини, что накричал.

Вообще-то Доминик не кричал. Но почему-то от его извинения мне делается только хуже. И, не справившись с собой, я разражаюсь слезами. И это не просто слезы грусти. Они ставят меня на колени, на мой старый ковер, заставляют спрятать лицо в руках и изливаются из глаз бурными потоками отчаяния.

Я больше не могу. С меня хватит! Хватит всего этого… Форд. Фрейя. Копы. Сейди… И по какой-то причине я всегда оказываюсь в самом эпицентре… Только вот по какой, не знаю. И не в состоянии понять…

Вокруг меня обвивается рука, и я, повернувшись, утыкаюсь в плечо Доминика. Угол наклона неудобный, мы на коленях, и, когда он немного сдвигается, я теряю равновесие, и мы оба оказываемся на полу. Переплетенными. И почему-то… когда я вытираю рукавом лицо и смотрю на Доминика, оказывается, что наши лица всего в нескольких дюймах друг от друга. Я почти перестаю дышать. Но и дыхания Доминика не слышу.

Да пошло все к черту! И я целую парня. Как же это просто – слиться с ним в поцелуе. Губы Доминика теплые и уверенные в отличие от моих. Его пальцы скользят по моему лицу и шее, повторяя тот путь, что проделала моя рука, когда я гладила его во время танца прошлой ночью. Интересно, он чувствовал то же самое, что и я сейчас? Его кожа тоже трепетала от моих прикосновений?

Перекатившись на спину, я упираюсь взглядом в потолок. Мне нужно перевести дух, прежде чем я совершу глупость прямо здесь, на полу моей старой комнаты. Проклятие! Он даже целуется хорошо…

После самого долгого молчания в своей жизни я выговариваю:

– Это было нереально…

Доминик поворачивает ко мне голову, и я с радостью убеждаюсь, что и он дышит часто и прерывисто.

– Нереально плохо?

Я мотаю головой. Он усмехается.

– Доминик!

– Что?

– По-моему, я испачкала твой костюм Слендермена соплями.

– Знаю, – признается он честно.

* * *

Чуть позже я уезжаю из усадьбы, забрав с собой одноразовый мобильник. Доминик предлагал сказать полицейским, что это он подобрал телефон сестры, а потом забыл про него. Но, по-моему, врать копам не стоит. Даже если правда может мне потом выйти боком.

На самом деле я очень надеюсь, что этот телефон выведет копов на настоящего убийцу. Ну а если нет… у меня других идей нет. Точнее, их слишком много. Включая самую невероятную версию. И хотя я сознаю ее абсурдность, но мыслями снова и снова возвращаюсь к Сейди… Не глупи! Сосредоточься на реальных фактах!

У Фрейи было много хейтеров в сети, и, судя по прочитанным мною комментам, некоторые из них явно больны на голову. Да и любой старшеклассник в нашей школе мог быть втайне одержим такой девушкой.

С Фордом другая история. Я просто не представляю себе, кто мог желать его смерти. Но то, что их обоих убили, наводит меня на мысль: это сделал человек, который знал их обоих. И который знал, что у меня были причины их ненавидеть…

Чушь! Я отбрасываю эту идею. О моей ссоре с Фордом знали только полицейские и самые близкие люди. И никто из них не стал бы убивать Форда ради пресловутого возмездия. Так что вряд ли я – то самое звено, что связывает эти убийства. А может, дело в «Земле призраков»? Что, если то, что Форд пополнил ряды охотников за призраками, пришлось кому-то не по нраву? Матео, например? Или Касперу?

Но я никогда не замечала за Каспером склонности к жестокости или насилию. И, памятуя, как Доминик описал мне драку Матео с Лиамом, представить его убийцей двух человек я тоже не могу. Особенно если учесть, как они были убиты. Выколоть глаза ножом для колки льда… на такое способен лишь конченый псих. Под стать моим предкам… Так, а вот на этом сейчас зацикливаться не надо…

Я продолжаю все это обмозговывать, даже отдав копам телефон и покинув полицейский участок. В тот момент, когда я сажусь в машину, раздается звонок. Это Дафна.

– Привет, Даф!

– Привет. Я звонила тебе раньше, но ты не ответила. И я что-то забеспокоилась. У тебя все в порядке?

– Да… То есть все хреново, но со мной ничего плохого не случилось… А что, должно было случиться?

Дафна делает глубокий вдох и медленно выпускает из легких воздух:

– Да нет. Просто… Ну, ты знаешь… Просто ребята продолжают умирать…

Вот это да! Дафна не на шутку растревожена!

– Извини меня, мне следовало тебе сразу перезвонить. Но я была в усадьбе с Домиником, и как раз в этот момент…

Я описываю подруге, что произошло. Дафна молча слушает мой рассказ до того момента, как я нашла в своем кармане телефон Фрейи. Пожалуй, о поцелуе с Домиником Миллером лучше ей пока не говорить. Пока я сама не пойму, чего теперь хочу.

– Но это ведь хорошо, правда? – подает голос Дафна. – Копы вычислят, с кем встречалась Фрейя. И скорее всего, этот парень ее и убил. Если только…

– Что?

– Зачем было тайному бойфренду Фрейи убивать Форда? Разве что… А не могла Фрейя параллельно встречаться с Фордом? – выдвигает предположение Дафна.

Я нахмуриваюсь:

– Наверное, могла… – Почему-то я хоть и допускаю такую возможность, но думаю, что дело не в этом. – Ты действительно считаешь, что Форд бы согласился быть вторым?

– Пожалуй, нет, – говорит Дафна и замолкает.

Пауза затягивается. Наконец подруга ее прерывает:

– Слушай, я понимаю, сейчас не время для всего такого… Но, может, ты зайдешь сегодня вечером ко мне? Посмотрели бы какой-нибудь фильм? Подумали бы, как отпраздновать твой день рождения?

– День рождения?

Дафна смеется:

– Ты что, забыла? Тебе же стукнет восемнадцать! В этот понедельник!

Через два дня! Господи, я действительно забыла о своем дне рождения! Кто на такое способен? Та, чей лучший друг только что умер. Или – как в прошлом году – та, чьи родители только что погибли.

– Я правда не настроена ничего праздновать, – честно признаюсь я подруге.

– Понятно… Но ты все равно заходи. Посидим поболтаем.

Я бы, может, и пошла, но перспектива вежливой беседы с офицером Чавезом меня не прельщает. Даже если мы с Дафной будем делать вид, будто не замечаем, что он наблюдает за мною, как ястреб.

– Как-нибудь в другой раз…

Глава тридцать первая

Необходимость идти в школу в свой восемнадцатый день рождения… Что может быть хуже? Тем более если ты опаздываешь. Я промучилась без сна полночи, опять обуреваемая страшными видениями: Сейди смотрит на меня и родителей в искореженной машине; Сейди стоит рядом в павильоне, когда я спотыкаюсь о тело Фрейи; Сейди не сводит своих мертвых глаз с реки, пока мы тащим по льду тело Форда.

Дядя Тай и Кэролин предпринимают попытку поздравить меня воздушными шариками и шоколадными оладьями, уже выставленными на кухонном столе. Но я опаздываю, да и странно как-то даже думать о праздновании. Я с трудом проглатываю то, что пришлось положить в рот, мчусь к входной двери и чуть не врезаюсь на пороге в пожилого незнакомца.

– Мисс Авалон Помона Тёрн? – чопорно осведомляется он, мгновенно активируя мою бдительность.

– Вы полицейский? – не скрываю я сомнения.

– Я, собственно, адвокат. Адвокатская контора «Стил, Бутройд и Финч». Я мистер Стил.

Я думала, что только Доминик способен придавать лицу хмурое выражение, но ему есть чему поучиться у этого мистера Стила. Адвокат пихает мне письмо.

– Мне предъявлен иск?

– Нет, – вздыхает мистер Стил; я беру у него конверт двумя пальцами – большим и указательным. – Всего хорошего.

Развернувшись на каблуках, мистер Стил направляется к поджидающей его роскошной серой тачке.

– Эй! Подождите! Что это?

Уже усаживающийся на водительское сиденье адвокат на миг замирает:

– Я бы назвал это подарком ко дню рождения.

Не сказав больше ни слова, он уезжает. Я сажусь в «Бесси» и уже готова вскрыть конверт, но мой взгляд падает на часы на приборной панели.

– Черт!

Я рискую опоздать к звонку на урок и получить штрафную карточку. Отложив чтение письма на потом, я сую его в сумку.

В школе я мгновенно оказываюсь в атмосфере всеобщего шепота. Такого же нехорошего, гнетущего, какой звучал после убийства Фрейи. Только сейчас я еще замечаю, что некоторые ребята по-настоящему напуганы.

Я подхожу поближе к толпе школьников, пытаясь вслушаться в то, что они говорят. Я стою совсем рядом с уголком памяти Фрейи – теперь это уже уголок памяти Фрейи и Форда – с фотографиями, открытками и памятными вещицами. И тут мое внимание приковывает предмет, всколыхнувший слухи и заставивший ребят снова сбиваться в кучки и шептаться.

Это рисунок, который я машинально нарисовала на собрании в актовом зале, пока директриса объявляла о смерти Фрейи. На нем Фрейя без глаз. И, как будто бы этого мало, кто-то добавил вверху подпись – пять слов, выведенных крупными печатными буквами: «ЭТО ЗАСТАВИЛА МЕНЯ СДЕЛАТЬ СЕЙДИ».

Кто-то меня толкает. Подняв глаза, я вижу Яру. Она изучает меня странным взглядом. А потом указывает на рисунок, прилепленный к шкафчику Фрейи:

– Ты его нарисовала? Это так гадко!

– Рисунок мой, – рычу в ответ я, – но кто-то еще приложил к нему руку. Я этого не писала и уж точно не приклеивала его на шкафчик Фрейи.

Не дожидаясь реакции Яры, я протискиваюсь сквозь толпу к шкафчику и срываю рисунок. Вокруг слышен шепот:

– Это ее рисунок! Это сделала она? Должно быть, психо…

Смяв чертов рисунок в крошечный шарик, я разворачиваюсь и иду – с полыхающим лицом – в классную комнату.

Дафна с Карлой уже поджидают меня там. Дафна начинает петь Happy Birthday – лучшую версию Стиви Уандера. А Карла прямо над моей головой тянет петельку хлопушки. Миг – и она выстреливает конфетти в виде круглых сердечек. Я пытаюсь выдавить на радость подругам улыбку, а сама молю Бога, чтобы за мной не потащился кто-нибудь из тех зевак, что толпились у шкафчика Фрейи. Обернуться и посмотреть у меня не хватает духа.

– Спасибо. Мне потребуется вечность, чтобы стряхнуть с волос эти мелкие бумажные кружочки.

– Ты только посмотри на эту улыбку, – поддразнивает Дафна. – Какой радостью сияет ее лицо!

– Добро пожаловать во взрослую жизнь! – восклицает Карла, потрепывая меня по подбородку.

– Вы никогда не догадаетесь, что сейчас сделал какой-то придурок, – говорю я, собираясь вытащить из сумки скомканный рисунок.

Но рука замирает в воздухе, когда рядом с нами возникает мистер Хэмиш.

– Ава, можно тебя на пару слов?

– Да, конечно.

Проклятие! Неужели кто-то уже донес нашему классному о рисунке? Когда же он успел? Да и вообще… как мой рисунок оказался в чужих руках? Хотя… да, я вынимала свой альбом из сумки или шкафчика сотню раз в день. Наверное, этот чертов листок просто выпал из него. А какой-то чокнутый подобрал и посчитал смешным прилепить его к шкафчику Фрейи. Эта версия лучше альтернативной: кто-то специально выкрал у меня рисунок и разместил на дверце шкафчика, выставив меня перед всеми ребятами убийцей.

Обменявшись с подругами взглядом «Увидимся позже», я следую за классным руководителем в его кабинет.

Стол Хэмиша завален бумагами. Мой взгляд привлекает исписанный множеством слов листок с пометками на полях. Имя Фрейи упоминается на нем раз десять. А еще я замечаю на столе Хэмиша фотографию, которой там не было в мой предыдущий визит в его кабинет. На снимке запечатлены Хэмиш и какая-то женщина. Наверное, его подруга. Хэмиш обнимает ее, а маленькая ручка женщины лежит на его груди, демонстрируя обручальное кольцо на безымянном пальце. Значит, невеста, а не подруга. Интересно, давно они обручились? Волосы женщины отличаются оттенком от волос Фрейи. Они скорее золотисто-каштановые, чем красновато-рыжие. И глаза у нее карие. Но в целом внешне она – и чертами лица, и сложением – жутко походит на Фрейю. Так жутко, что меня даже оторопь берет.

– Видишь ли, в чем дело…

Оторвавшись от изучения фотографии, я перевожу взгляд на мистера Хэмиша, трущего выбритую перемычку в своих усах. По ширине она в точности соответствует расстоянию между его бровями.

– Крайний срок для выдвижения учащегося на летние художественные курсы истекает на этой неделе.

Я вся внимание. После всего, что случилось, я даже не думала об этом. А осталось-то всего ничего!

– После того как мы узнали о новых правилах, не позволяющих отбираться на курсы лицам моложе восемнадцати лет и автоматически исключивших из претендентов Фрейю, ты оставалась основной претенденткой…

Как спокойно, как буднично он говорит о дисквалификации Фрейи! Мне становится не по себе. Еще пару недель назад я бы исполнила победный танец при таких новостях. А теперь на душе как-то пусто и тягостно. Не таким путем я мечтала завоевать место на курсах! Но и отказываться от него я, конечно, не буду. Я не мученица.

– Благодарю вас, мистер Хэмиш. Я…

– Боюсь, что я тебя разочарую. Принимая во внимание расследование, которое проводят сотрудники полиции, и их сохраняющийся интерес к тебе, Ава, мы решили в этом году номинировать другую ученицу. Я уверен, что ты искренне порадуешься за Яру.

– ЧТО?! – По-моему, мы оба вздрогнули от моего громкого выкрика, и все же… – Это несправедливо! Яре эти курсы нафиг не сдались!

Ну вот, я уже грублю классному. И потом, я не уверена, сдались Яре курсы или нет, но отступать некуда.

– Копы проверяют всех, а не только меня. Я не главная подозреваемая.

– Дело не только в этом, Ава, – говорит Хэмиш.

Он явно старается придать своему голосу успокаивающий тон, но на меня это производит обратное действие: кулак чешется ударить его в челюсть. Я это так не оставлю! Я пойду к мисс Шеннон. В конце концов, она глава художественного отдела! И если у меня получится ее переубедить, Хэмиш не сможет отменить ее решение. А еще я поговорю с дядей Таем – пусть замолвит перед ней словечко за меня. Я не уступлю свое место на курсах из-за этого чесателя усов! Не уступлю!

– Мне правда было трудновато выбирать между тобою и Фрейей, – продолжает трепаться Хэмиш. – Она была такой прелестной девочкой… и вы обе так талантливы…

– Прелестной? – повторяю я.

«Думаю, что и другие части моего тела ты тоже найдешь прелестными…» Разве не так сказала Фрейя в ту ночь по телефону?

Мистер Хэмиш все еще что-то говорит мне, сидя за столом. Но я почти не слушаю. Я думаю о том, что сообщила мне Карла за ланчем на прошлой неделе: она видела, как Фрейя выходила из кабинета Хэмиша, чем-то расстроенная. Не тогда ли Хэмиш сказал ей о новых правилах отбора на курсы? Или Хэмишу все же обломилось? Он стал клеиться к Фрейе, но получил отлуп? А может, у них вышла любовная размолвка?

Мои глаза возвращаются к женщине на фото. Она действительно почти копия Фрейи. И что из этого следует? Может, Хэмиш – фетишист? И ему нравятся рыжие головки? Это были вы?

Я вздрагиваю, когда Хэмиш взмахивает руками. Но это всего лишь жест беспомощности.

– Боюсь, что решение уже принято и утверждено. Но закончить нашу беседу я хочу на более позитивной ноте. Я по-настоящему впечатлен твоим усердием. Отрадно видеть, как твоя успеваемость пошла вверх…

Если Хэмиш подкатывал к Фрейе или – хуже того – крутил с ней роман, может быть, он испугался, что об этом станет известно? А поскольку Фрейя была такой юной, да еще и его ученицей, Хэмиш рисковал оказаться за решеткой. Особенно если у них все началось до Нового года, когда Фрейе еще не исполнилось шестнадцати…

Желчь обжигает мне горло. Я смотрю на руки Хэмиша, все еще лежащие с растопыренными пальцами на столе. Уж не этими ли пальцами он обвил шею Фрейи? И не ими ли сдавливал ей горло, пока жизнь не покинула тело девушки? А потом схватил нож для колки льда и вонзил его в ее глаза? Каким психом нужно быть, чтобы сделать такое?

Черт! Это действительно мог быть он… Откликнувшись на возрастающую во мне уверенность, сердце заходится бешеным стуком. А Форд? Зачем ему убивать парня? А может, Форд все узнал? Догадался по двум телефонам на видео? Или заметил то, что пропустили мы с Домиником?

И ведь перед смертью Форд вел себя как параноик, как будто был уверен, что за ним кто-то следит… Что, если за ним следил Хэмиш? Я решила, что Форд был под кайфом, но, возможно, все было не так…

Я перевожу взгляд на самодовольную морду Хэмиша. Его голова покачивается из стороны в сторону, пока он что-то говорит. А я уже даже не помню, о чем разговор. Его бормотание заглушает стук в моих ушах.

Я опускаю глаза на свои руки, стараюсь сконцентрироваться на дыхании. Но розовые линии на ладонях начинают свербеть в унисон со стучащим ритмом. Покалывать, словно под кожей находятся иглы. И кривиться, как будто их растягивает неведомая сила.

Мне кажется, меня сейчас вырвет. Но я не могу оторвать глаз от шрамов. Один из них вздулся так, что вот-вот лопнет… И он действительно вскрывается. Его рваные края расползаются в стороны, обнажая в плоти полость. А затем расходится еще один шрам и еще один. Они все вскрываются брешами в ладонях. И эти бреши походят на… глазные впадины. И в тот момент, когда мне в голову приходит эта мысль, они моргают! Выбросив вперед руки – подальше от глаз – я испускаю дикий крик.

– Ава! Ава! Что с тобой? – устремляется ко мне Хэмиш.

И когда он проходит мимо окна, его отражение в стекле трансформируется в темноволосую девушку, наблюдающую за мной пустыми глазницами. Я отскакиваю назад, стул с грохотом падает на пол.

– Руки… мои руки, – задыхаюсь я, поднимая их вверх ладонями.

Для чего? Чтобы показать Хэмишу или защититься от него? Не знаю… Но когда у меня перед глазами оказывается левая ладонь, я вдруг вижу: никаких дыр на ней нет! Все линии целые, и они не расходятся. Это просто шрамы – тонкие розовые линии, которые, по словам врачей, через несколько лет станут едва видимыми. И никакого призрачного отражения на оконном стекле тоже нет. Пошатываясь, я добредаю до двери и выхожу из кабинета.

Глава тридцать вторая

Я сижу в своей машине почти десять минут и уже начинаю дрожать от холода. Или от недавнего потрясения? Я могла бы включить печку, но старушка «Бесси» будет прогреваться целую вечность. Наверное, мне стоило вернуться в школу. Мой изначальный план – сбежать из школы и отсечь себе дурные руки – поразил меня своей нелепостью сразу, как только зябкий воздух прояснил мою голову. Человеку, наблюдающему вещи, которых на самом деле нет, вести машину не следует.

Да… все указывает на то, что я схожу с ума. И прежде всего эти дырки в руках. Ну как такое могло привидеться? Рациональный, с интонациями Карлы голос в моем мозгу напоминает: ты переживаешь сейчас ужаснейший стресс. Вкупе с переизбытком кофеина и недосыпом он может слегка… затуманивать сознание. Но мне на самом деле следует навестить доктора. Если я и вправду теряю рассудок, мне нужна помощь. Терапия. Лекарства. Что бы они мне ни прописали, я на все согласна! Лишь бы избавиться от этих странных видений в духе того, что настигло меня в кабинете Хэмиша.

Я медленно поворачиваю руки ладонями вверх. И, честно говоря, побаиваюсь – как бы они снова мне не подмигнули. Но руки как руки. Обычные, хоть и со шрамами. И когда я устремляю глаза в зеркало заднего вида, Сейди в нем нет. Только голос внутри звучит громче: если копы узнают, что ты видишь вещи, которых нет, они решат, что ты лучшая кандидатка на роль главной подозреваемой.

Я всю жизнь старалась игнорировать свой внутренний голос. Интуиция всегда меня подводила. Может, и сейчас мне просто следует дождаться, когда копы схватят убийцу, а потом позвонить доктору Эренфельд?

Но я тут же вспоминаю о Хэмише. И снова начинаю психовать. Одного только слова «прелестная» недостаточно, чтобы подозревать человека в таких страшных преступлениях. Но чем больше я думаю о нем как о вероятном убийце, тем больше нахожу совпадений. То, что Хэмиш старше и работает в нашей школе, уже весомая причина держать в секрете связь с юной ученицей. Хэмиш всегда выделял Фрейю. Даже потворствовал ей. Настолько, что выдвинул ее кандидатуру на учебу в летней художественной школе. Потом Карла увидела, как Фрейя выходила из его кабинета расстроенной. А теперь на столе Хэмиша появилась фотография, которой раньше не было. Как будто он хочет всех убедить: «Посмотрите на меня! У меня есть невеста! Я не могу быть тем уродом, что убивает подростков!»

Взяв сумку, я шарю в ней в поиске бутылки с водой и обнаруживаю, что скомканного рисунка со шкафчика Фрейи в ней больше нет. Я проверяю карманы. Ничего!

Проклятие! Где он мог выпасть? В кабинете Хэмиша? Или в коридоре? Я вываливаю из сумки все содержимое. Роюсь, как полоумная, в вещах. И вдруг моя рука приземляется на то письмо, что вручил мне утром странный адвокат. Даже не подумав сложить разбросанные вещи снова в сумку, я несколько секунд рассматриваю его, а потом вскрываю конверт.

«Уважаемая мисс Тёрн!

В соответствии с договором купли-продажи… по поручению мистера Мэдока Миллера… долю поступлений… по случаю вашего восемнадцатилетия… сумма в $ 250 000…»

Что? ЧТО? Похоже, мне опять мерещится. Потому что в этом письме не может говориться о том, что я только что прочитала. Я заглядываю в конверт, а там – черт возьми! – там чек! Чек с моим именем и на огромную сумму. Подписанный Мэдоком Миллером…

Стук в окно заставляет меня подпрыгнуть. Да так резко, что я чуть не разрываю чек пополам. Стекло запотело, при виде неясной фигуры за окном мое сердце заходится. Я не двигаюсь. Оставь меня в покое!

– Ава! Открой окно.

Услышав голос Доминика, я выдыхаю. Кнопка стеклоподъемника не работает, и я открываю дверцу.

– С днем рождения! – поздравляет меня парень, вручая с ухмылкой стаканчик любимого кофе.

– Что это такое? – машу я перед ним чеком.

Доминик смотрит на него, слегка приподнимает брови, затем берет мою свободную руку и вытаскивает меня из машины.

– Эй! Ты что делаешь?

– Ты замерзла, – уже тащит меня к своему «Порше» парень; я только сейчас замечаю, что он припаркован совсем рядом. – А моя машина – не холодильник на колесах. И если ты собираешься со мной драться, я бы предпочел делать это в тепле.

Доминик распахивает передо мной пассажирскую дверь. Смерив его долгим взглядом, я все же сажусь. В нише для ног лежит бумажный пакет с этикеткой лекарства. Наверное, поэтому Доминик опоздал в школу.

Сев на водительское сиденье, он включает обогрев. Теплый воздух мгновенно заполняет салон, и моей заднице тоже делается тепло.

– Сиденья с подогревом, – поясняет Доминик, верно считав мои мысли.

Я выглядываю из-за стаканчика:

– В самом деле? А я подумала, что описалась… Объясни мне, что вот это значит, – тычу я в парня чеком. – Пожалуйста! Иначе я второй раз на дню слечу с катушек.

– Мы вернемся ко второй части твоего заявления через пару секунд. А насчет чека… к нему должно было прилагаться письмо с объяснением.

– Да, прилагалось. Только там до фига юридических терминов. Ты в курсе? – Не знаю, почему я так сильно уязвлена, но это так.

– Да, в курсе. То есть я хочу сказать, что для меня это секретом не было… в отличие от покупки усадьбы, которую родители держали в тайне и о которой сказали нам лишь за два дня до переезда. – Доминик спокойно встречает мой скептический взгляд. – Они не хотели, чтобы мы… ну… мы с Фрейей бахвалились перед тобой в школе. Я правда от тебя ничего не скрывал. И кем бы мы ни были… Я правда не знал, что ты не в курсе об этих деньгах. И я не знаю всех деталей, но папа сказал мне, что при покупке усадьбы одним из условий сделки с твоим дядей стала выплата тебе доли выручки от продажи. А до твоего совершеннолетия деньги хранились в доверительном фонде. Еще раз с днем рождения!

Я с большим сомнением смотрю на чек, пытаясь не зацикливаться на этом «кем бы мы ни были…».

– Так, значит, это была идея дяди Тая?

– Вовсе нет. Моего отца. Он хотел заручиться гарантиями, что эти деньги не будут растрачены до того, как ты сможешь ими воспользоваться.

Мои щеки обдает жаром. И не только от волшебного радиатора в машине Доминика.

– Выходит, он допускал, что дядя мог потратить деньги.

Это не вопрос, но Доминик кивает:

– Я знаю, как ты относишься к моему отцу. К моей семье. И я тебя не виню, честно. Но папа хотел сделать что-то, попытаться как-то… все сгладить. Ты так много пережила… Я просто поражаюсь тому, как ты весь год держалась…

Я только фыркаю. Я держалась так хорошо, что стала видеть то, чего нет.

– Во всяком случае, лучше, чем мой отец. – Голос Доминика становится тихим, а глаза теперь смотрят в окно на падающий снег.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Папа… Ну, в общем, он был сам не свой после аварии. Начал больше пить. Закрывался в своей комнате, иногда на несколько дней. Он был очень подавлен. Я понимаю, это ничто в сравнении с тем, через что прошла ты. Но мы за него сильно волновались… особенно Фрейя. Они всегда были с отцом близки. Думаю, именно из-за этого – из-за того, что сестра видела его переживания, – она прониклась к тебе такой неприязнью. Конечно, она винила тебя несправедливо, но больше ей некого было винить.

Еще пару недель назад я бы испытала нездоровое удовольствие, услышав, что Мэдок Миллер страдал. И Фрейя тоже. Но теперь все иначе. Наверное, какая-то часть меня всегда будет ненавидеть Мэдока за гибель моих родителей. Но я не хочу, чтобы из-за этого кто-то страдал. Даже он. И конечно, не Доминик. Я вижу, как ему трудно сейчас говорить.

– Вот почему Фрейя так ненавидела меня? Она винила меня в том, что ваш отец впал в депрессию?

– Не только, – косится на меня Доминик. – Ты действительно вела себя с ней ужасно.

– Нет! – восклицаю я, но тут же включаю заднюю. – Ладно, может быть и так, но она постоянно меня… провоцировала. Все время подкалывала, – изображаю я пальцем укол.

– В наш первый день в школе ты заявила, что ее арт-проект не такой уж плохой.

– И что?

– Признайся, Тёрн. Ты же видела, что он был лучше чем просто неплохой. А твой проект Фрейя назвала потрясающим. Она вовсе не была такой уверенной в себе, как старалась казаться. И рисование для нее на самом деле много значило.

– Нет, я…

Мне смутно помнится тот разговор, но так сказать я не могла. До того, как узнала Фрейю лучше. И еще до аварии.

– О господи, я действительно так сказала…

Это было в тот же день, в который я потом подслушала разговор Доминика и Фрейи у художественной студии. Тот самый, в котором она спросила мнение брата: чья работа лучше – ее или моя? Теперь его ответ предстает мне совсем в ином свете. И тон приобретает другой окрас. Это был тон старшего брата, пытающегося успокоить и ободрить сестру. А не заносчивого насмешника, как я решила.

Глядя на мой пристыженный вид, Доминик смеется:

– Не переживай. Фрейя все равно бы тебя возненавидела из-за того, что стало с отцом. Вы друг друга стоили. Семья – главное.

– А что стало с твоим отцом? – спрашиваю я, проигнорировав замечание парня о том, что мы с Фрейей были похожи, потому что это вопиющая неправда.

– В конце прошлого года он прошел месячный курс реабилитации, и я надеюсь, что папе больше не придется проходить его заново. Но… поживем – увидим. Сейчас он каждую неделю посещает психотерапевта. Думаю, эти сеансы помогают ему справляться с утратой Фрейи.

– Но… – колеблюсь я, однако вопрос уже созрел в моей голове и рвется наружу, а Доминик молча ждет, и я его задаю: – Но если твой отец так сильно переживал из-за аварии, то почему он купил усадьбу? Почему он хотел, чтобы вы в ней жили?

Доминик поджимает губы, размышляя.

– Думаю, покупка усадьбы была для отца единственным способом хоть как-то искупить вину перед тобой. Она предотвратила конфискацию у вас дома за долги. Да и дядю твоего избавила от многих проблем, судя по тому, что я слышал. А еще отец хотел, чтобы у тебя было будущее… Ну, может, не такое, как ты себе представляла, но все же…

Я верчу в руках чек. Его уголки уже помялись. Это ОГРОМНАЯ СУММА денег. Я смогу нанять адвоката. Пройти лечение у какого-нибудь светила психотерапии. Оплатить летние курсы в Индианаполисе. Черт, да я могу поступить в художественный колледж, если захочу! Если не окажусь раньше в тюрьме…

– Ты возьмешь его? – спрашивает Доминик.

Я задумываюсь, прежде чем ответить:

– Пока еще не решила.

Доминик кивает так, словно воспринял этот ответ как хороший знак.

– Ну а из-за чего ты сегодня в первый раз слетела с катушек?

Я опускаю взгляд на руки – в них больше не зияют отвратительные дыры. И я решаю рассказать Доминику только о Фрейе.

– Хэмиш кое-что ляпнул, и я вспомнила разговор, подслушанный за несколько дней до смерти Фрейи. И все это навело меня на мысль… Могла Фрейя встречаться с Хэмишем?

Я сижу рядом с Домиником в полицейском участке, и он рассказывает детективу Холдену о том, как перед Новым годом увидел сестру с Хэмишем. Они сидели в его машине на школьной парковке и разговаривали.

– Они выглядели… ну, виноватыми, что ли. Так мне теперь кажется. А тогда мне показалось, что я просто их обоих напугал, – откидывается на спинку стула Доминик. – Послушайте, детектив, если Хэмиш или кто-то из парней постарше воспользовался доверчивостью моей сестры, их следует хотя бы допросить.

Холден ощетинивается. Детективу явно не нравится, что пара подростков указывает ему, как надо работать. Я уже высказала ему свои подозрения, хотя должна признать: моя версия с Хэмишем прозвучала менее убедительно, когда я излагала ее копу. А Доминик, похоже, считает, что мы правильно себя ведем и аргументы наши достаточно веские.

– Я видела Хэмиша и его подругу… то есть невесту… в ту ночь, когда умер Форд, – выпаливаю я. – И они все еще оставались с Фордом, когда я зашла в минимаркет. А что, если Хэмиш пытался задавить Форда? Или Форд сказал ему что-то о Фрейе после моего ухода? Мог Хэмиш последовать за парнем к реке?

С невестой в машине? Это маловероятно. Если только она тоже замешана… Нет! Не сходится. Но во всем этом деле ничего не сходится.

– Я проверю ваши показания, – встает Холден. – Спасибо, что пришли и все рассказали. Но, может быть, вам следует вернуться в школу?

– А вы нашли что-нибудь в телефоне? – спрашиваю я, прежде чем детектив выпроваживает нас за дверь. – Я уверена – если вы проверите номер мистера Хэмиша…

– Мобильник в работе, мисс Тёрн, – цедит сквозь зубы Холден.

– Пошли, Ава, – говорит Доминик. – Не будем мешать детективу делать его работу.

Проходя по коридору мимо другой допросной, я замечаю знакомое лицо. С поблекшим синяком под глазом и жалким выражением на лице, присущим человеку, ожидающему кучу неприятностей, в комнате сидит Лиам Уолш.

Вернувшись из школы домой, я не застаю там ни Кэролин, ни дядю Тая. Они еще на работе. Так что мне не приходится решать, говорить им или нет о чеке Мэдока Миллера. Хотя по логике вещей дядя Тай должен о нем знать. Только почему он не предупредил меня? Вот что странно. Хотел, чтобы этот чек стал приятным сюрпризом? Или ему стыдно за то, что он согласился принять деньги от Мэдока Миллера? В любом случае мне нужно определиться, что делать с чеком, до того, как я скажу о нем Кэролин и дяде.

Чуть позже приезжают подруги – с пиццами и подарками. И хотя я не хотела отмечать свой день рождения, я рада возможности поболтать с ними.

– Отец не говорил тебе, что делал Лиам в полицейском участке? – спрашиваю я Дафну.

Мы растянулись на моей кровати, как кошки. Ноутбук лежит в изголовье, но никто из нас не обращает никакого внимания на идущий фильм.

Дафна надувает губы:

– Он в последнее время почти не делится со мной инфой. Говорит – раз это дело, в котором фигурируют мои знакомые, он не может раскрывать мне все детали следствия.

Доминику тоже ничего не известно. По-видимому, с его родителями копы еще меньше склонны откровенничать. Кто у них в числе главных подозреваемых, нам остается только гадать.

Взяв с прикроватной тумбочки поздравительную открытку, Карла читает ее и морщится:

– Мама Форда прислала тебе поздравление?

– Да. Мне было приятно, что она помнит.

– Как она? – интересуется Дафна.

Я пожимаю плечами. Миссис Саттер выглядит изможденной, в глазах пустота, словно все искры, светившиеся в них прежде, разом потухли. И я впервые задумываюсь: может, и Доминик наблюдает такие же перемены в родителях? Он так убедительно делает вид, будто все в порядке, что я, как форменная эгоистка, забыла – он ведь переживает сейчас худший период в своей жизни. А уж кому, как не мне, не следовало об этом забывать…

– Я очень скучаю по Форду, – признаюсь я. – И мне невыносимо думать, что его уже никогда не будет рядом. Но, странное дело, я все еще злюсь на него…

До гибели родителей мне было бы стыдно признаться в этом. Но доктор Эренфельд помогла мне понять: испытывать смешанные чувства по отношению к умершему человеку – совершенно нормально. Я тогда жутко злилась на Мэдока Миллера, но иногда этот гнев перекидывался на маму, и я начинала злиться на нее за то, что она не заметила вовремя машины Миллера. Злиться на папу за то, что у него именно в тот момент случился приступ, хотя моя злость была лишена всякой логики. Я злилась даже на ту чертову сову за то, что она пролетела перед лобовым стеклом и отвлекла внимание мамы на ту пару секунд, в которые она в иных условиях наверняка бы увидела «Хаммер», несущийся нам навстречу.

Со временем гнев улегся. И я уже знаю: я не буду всю жизнь злиться на Форда. Возможно, мое отношение к нему, к нашей дружбе никогда не станет определенным и однозначным (хорошим или плохим), но мне всегда будет недоставать этого парня.

Карла кивает:

– Я не питала к нему особых чувств, но мне тоже хреново оттого, что его больше нет.

– Тебе еще снятся кошмары? – спрашивает Дафна.

Я прикусываю губу – стоит ли мне откровенничать? Но мы ведь подруги! Значит, я ничего не должна от них скрывать.

– Да, почти каждую ночь. Только это уже не просто кошмарные сны… Похоже, я вижу то, чего на самом деле нет…

– А что ты ви… – пытается уточнить Дафна.

Но Карла перебивает ее на полуслове:

– Ты опять видела Сейди?

– Да. Я видела ее сегодня в кабинете Хэмиша, а накануне ночью – в своем окне.

Подруги синхронно поворачиваются к маленькому круглому окну. И меня бы позабавила эта сцена, не сходи я тихо с ума.

– Мало того, иногда я смотрю на людей – и мне кажется, что они безглазые… А сегодня утром случилось и вовсе странное: мне померещилось, будто шрамы на ладонях разошлись и превратились в пустые глазницы…

Подруги смотрят на меня с неподдельным ужасом.

– Забудьте… Кто будет торт?

Пожалуй, я сболтнула лишнего… В смущении и смятении я бросаюсь к двери, чтобы скрыться на кухне. Но путь мне преграждает Карла:

– Эй, ты чего, именинница? Мы пришли не из-за торта. Тебя это реально так тревожит?

– Меня это сводит с ума!

– Тогда сходи к этой своей старой мозгоправке, – предлагает Карла. – Как там ее? Доктор Эренфельд?

– Да, не повредит, – встревает Дафна, – хотя…

– Что?

Я думаю, Дафна укажет мне на ту же проблему, с которой я столкнулась раньше: мои видения лишь усугубят подозрительное отношение ко мне копов. Но слышу от подруги другое.

– Мне кажется, в том, что с тобой происходит, есть что-то странное. Что-то сверхъестественное… Ты так не думаешь?

Я молчу, потому что мне тоже так кажется.

– А я думаю, что все это чушь… Извини, Дафна, – заявляет Карла, надкусывая кусочек пиццы.

– Но, может, тебе стоит обратиться к обычному врачу, а не к психотерапевту?

– Почему?

– Потому что у твоих галлюцинаций могут быть другие причины.

– Например? – допытываюсь я.

Если есть какие-то другие объяснения моим видениям, помимо вмешательства духов или моего сумасшествия, я готова рассмотреть их все.

– Галлюцинации у людей случаются по разным причинам. Травма головы, кислородное голодание, отравление, побочки от лекарств, злоупотребление наркотиками, утечка газа, заболевания…

– Черт, Карла, остановись, – толкает подругу Дафна.

– А что такого? Я просто говорю, что Аве не следует зацикливаться на одном помешательстве, – поводит плечами Карла. – Ладно… Может быть, мы все-таки досмотрим этот дурацкий фильм о вампирах?

Глава тридцать третья

В четверг в школе проходит вечер памяти, посвященный сразу двум ученикам – Фрейе и Форду. Наверное, потому, что похороны сейчас можно устраивать только в очень узком кругу.

Организован вечер отвратительно, как я и предполагала. Актовый зал набит битком. И кто бы ни расставлял в нем раскладные стулья, он явно не ожидал такого наплыва народа. Людям приходится стоять в несколько рядов вдоль стен зала, а некоторые сидят, скрестив ноги, на полу у сцены. Вечер больше смахивает на фольклорный фестиваль, нежели на памятное мероприятие. Из-за такого скопления народа – притом что из-за ужасного холода на улице все одеты по-зимнему – в зале скоро становится душно.

Мама Форда сидит в первом ряду. Мэдок – через стул. Доминик – буфером между ними. Матери Доминика и Фрейи я нигде не вижу.

Миссис Саттер из тех людей, что пышут энергией, даже если ничего не делают. Хотя такого не бывает. Она всегда чем-то занята, и ей это нравится, понимаете? Когда она идет, она не просто шагает, а словно подпрыгивает над землей, готовая в любой миг взмыть; ее ногам некогда прикасаться к земле. Если бы я взялась нарисовать миссис Саттер, я бы изобразила ее в сверкающем пузыре, парящем над самой землей. Всегда в движении! Но сегодня она выглядит изнуренной: щеки ввалились, под глазами темные круги. Горе словно придавило ее, ссутулило спину.

Обернувшись через плечо, миссис Саттер обводит взглядом собравшихся. Ее глаза скользят с одного лица на другое. Она кого-то ищет? Кого? Того, кто убил ее сына? Или она просто пытается вычислить, кто пришел на этот вечер ради Фрейи, а кто – ради Форда? На мне миссис Саттер задерживает взгляд. И на какую-то долю секунды ее губы трогает слабая улыбка.

Внезапный ливень, забарабанивший по рифленому железу крыши, заставляет меня вздрогнуть. Я почти не слышу того, что директриса Говер говорит в микрофон. Я напрягаю слух, пытаясь разобрать хоть какие-то слова, и наконец осознаю, что она читает выдержку из последнего сочинения Форда.

– Боже! – бормочу я.

Ладно бы сочинение было хорошим… Я не знаю, плакать или смеяться. Кэролин сжимает мою руку, хотя она настолько потная, что влага не могла не просочиться сквозь перчатку. Судя по виду дяди Тая, духота одолевает и его – щеки покраснели и пошли пятнами. Я рада, что они оба пришли на вечер, хотя последнюю пару дней я старательно их избегала. Я не знаю, как сказать им о чеке Мэдока Миллера. И еще не решила, оставить его или вернуть.

– Форду бы это не понравилось, – шепчет Кэролин.

И я представляю, как он сидит рядом, изучает лица собравшихся и кидает на меня говорящий взгляд: «Прикинь, эти придурки действительно пришли!»

Большинство из них – учащиеся школы. Но взрослых тоже много. Наверное, это друзья мамы Форда и родителей Фрейи. Или их знакомые.

Я сижу между Кэролин и Дафной. Сбоку от Дафны сидит ее отец, дядя Тай – рядом с Кэролин. Офицер Чавез явился на вечер в униформе, но не как представитель органов правопорядка, а чтобы отдать дань уважения, как сказал он нам при встрече. Но в зале помимо него много копов при исполнении. Они стоят в задней части актового зала, у входов-выходов и возле сцены. На секунду мне кажется, будто я вижу девушку с длинными темными волосами, стоящую между двумя полицейскими в форме. Но стоит мне моргнуть, и она исчезает.

Детектив Холден стоит неподвижно у задней стены. Даже если бы я не встречалась с ним раньше, я бы почувствовала характерный душок полицейского, исходящий от него за милю в разные стороны. Вот он шагает вперед и, сменив на сцене директрису Говер, стучит по микрофону пальцем. Микрофон оглушительно фонит.

– Прошу прощения, – говорит детектив, как будто он еще не привлек к себе всеобщее внимание. – Я детектив Майк Холден. И при содействии местной полиции я расследую смерть Форда Саттера и Фрейи Миллер, почтить которых вы пришли сегодня сюда. Пользуясь моментом, я хочу вас заверить: мы делаем все, что от нас зависит, чтобы установить обстоятельства случившегося. Я знаю, многие из вас уже побеседовали с нами, и мы вам очень признательны за помощь. И мне бы хотелось донести до вас: мы не верим, что гибель Форда и Фрейи – начало серии. Вместе с тем я призываю всех ребят: не выходите из дома в темное время суток в одиночку. Вы, должно быть, тоже заметили возросшее количество полицейских на улицах… Сейчас мне бы не хотелось отнимать у вас время. Но на тот случай, если кто-либо из вас располагает информацией, важной для следствия, я оставлю свои контакты у директора Говер, и она обязательно поможет вам связаться со мной.

Холден уже готов сойти со сцены, когда из зала доносятся выкрики:

– А как наши дети? Вы гарантируете, что они в безопасности?

– Может, вы организуете полицейское сопровождение детей в школу и из школы?

– Почему у школьных ворот наших детей караулят репортеры?

– Вы действительно убеждены в том, что первая девушка утонула сама, а не была убита? Может, в городе все-таки орудует серийный убийца?

– Почему вы еще никого не арестовали? С убийства Фрейи Миллер прошло уже две недели!

Детектив Холден поднимает руку, и крики в зале стихают.

– Об этом вам не нужно беспокоиться. Мы твердо убеждены, что смерти Форда Саттера и Фрейи Миллер связаны, но вероятность того, что преступник посягнет еще на чью-нибудь жизнь, крайне мала. Скажу вам больше: между гибелью Клэр Палмер и смертью этих двоих ребят связи не прослеживается. Клэр Палмер утонула. Ее смерть – несчастный случай. Благодарю за внимание. – Не дожидаясь новых вопросов, Холден быстро сходит со сцены и возвращается на свое прежнее место у стены.

– Похоже, никуда они в своем расследовании не продвинулись, – бормочет Кэролин мне на ухо.

Я наклоняюсь к ней ближе:

– Ты так думаешь?

Кэролин пожимает плечами:

– Они никого еще не арестовали.

– А Лиам? Что-то он не попадается мне на глаза в библиотеке в последние дни.

Кэролин наклоняется ко мне еще ближе:

– Мистер Мейтленд заходил в аптеку. Лиам непричастен к убийствам – по крайней мере, непосредственно. Но при проверке его телефона копы обнаружили массу сообщений несовершеннолетним девушкам. Я не знаю, предъявили ли они ему обвинение, но из библиотеки его уволили.

– Да ты что? Правда?

– Это ужасно. Я рада, что его уволили.

– Я бы хотела сказать несколько слов о сыне…

При звуке голоса миссис Саттер, вырвавшегося из динамиков, мы с Кэролин резко разворачиваемся лицом к сцене. Мама Форда стоит у микрофона, одетая в черное, цельнокройное, плотно облегающее фигуру платье и мешковатый блейзер. Такое впечатление, будто эти вещи шили или покупали для двух разных женщин. У Форда были такие же вьющиеся волосы, как у миссис Саттер, хотя в ее прядях уже проглядывает седина. И глаза у Форда были мамины – ясные, пронзительные, голубые. Я вижу это по увеличенной фотографии Форда рядом с миссис Саттер. Снимок нечеткий, слегка размыт, как будто его взяли с одного из профилей парня в соцсетях. И Форд на нем не улыбается, а щурится в камеру. Но не угрюмо. А так, словно внимательно слушает, что о нем говорят на посвященном ему вечере. По крайней мере, не пытается лизнуть свой сосок.

При воспоминании о фотках, которые Форд подсунул в мой шкафчик, на меня накатывает смех. Но засмеяться у меня не получается – горло тут же обжигает горький ком. Он больше никогда не подсунет мне такие глупые фотки. Никогда не попытается меня рассмешить. Господи, мне не верится, что это было всего две недели назад! Но затем я вспоминаю нашу встречу у минимаркета. Я тогда в последний раз видела Форда живым. Он был чем-то напуган, чуть не толкнул меня под машину Хэмиша. Интересно, если бы Форд не умер, простила бы я ему это… и все остальное? Боль в груди отвечает «Нет!», но если по правде, то я не знаю.

Стоя у рамки огромного фото, миссис Саттер продолжает расцарапывать кончики пальцев, словно пытается напомнить себе: Форд здесь… или его нет.

– Я вижу в зале ребят, которые знали моего сына. Его друзей…

Миссис Саттер нахмуривается. Ее глаза скользят по лицам, пытаясь отыскать того, кто подтвердил бы ее слова. И тут она опять замечает меня и облегченно выдыхает. Я чувствую острый укол вины, но заставляю себя улыбнуться – ради миссис Саттер.

– Вы знали Форда, но, возможно, кто-то из вас не был с ним знаком. И мне хотелось бы рассказать вам о сыне. О том, каким он был… Форд любил животных, особенно кошек. У нас их четыре. Полагаю, вы понимаете, что по площади наш дом не годится для содержания четырех кошек. Но Форд всех их кормил и следил, чтобы они прибегали в дом с улицы на ночь. А если какая-нибудь кошка гуляла где-то слишком долго, Форд ходил по улицам с фонариком и звал ее домой…

Этих кошек Форд с мамой унаследовали вместе с домом, после того как его бабушка переехала в пансионат для престарелых. Не поймите меня превратно: Форд любил этих кошек, но был бы сильно раздосадован, если бы узнал, что эти четвероногие станут главной темой на вечере его памяти. Впрочем, как говаривала моя мама: «Вгонять в краску детей – прерогатива матери». И думаю, это так.

– А теперь мне приходится одной справляться с четырьмя кошками, они день и ночь орут, зовут моего мальчика, а он… – Голос миссис Саттер срывается, но, быстро взяв себя в руки, она продолжает: – На День матери он всегда дарил мне самодельный альбом с небольшими статьями, картинками и рецептами, которые мне нравились. И обязательно сочинял забавный рассказ о том, как мы едем в какое-нибудь путешествие. Потому что денег на настоящее путешествие у нас не было. Он всегда… всегда…

Я помню те альбомы Форда. Он делал их в раннем детстве. Надо же… я не вспоминала о них годами, а они так много значили для миссис Саттер!

По ее щекам теперь струятся слезы. И, несмотря на свою решимость не плакать, я чувствую, что влага застилает глаза и мне.

Директриса устремляется к миссис Саттер, но та отмахивается от нее.

– А еще вы, скорее всего, не знаете, что он каждый уик-энд навещал свою бабушку в доме престарелых. Мама уже год как никого не узнает, даже свою семью. Но это никогда не останавливало Форда. Он ездил туда и читал ей книги.

Я до боли прикусываю щеку. Я понимаю, почему миссис Саттер говорит о сыне только хорошее. Так все делают на похоронах… и на вечерах памяти… И все же у меня складывается впечатление, что ее Форд – только одна сторона того Форда, которого знала я. И она такая… пресная. Будто парень, которого я знала всю жизнь, вырезан из бумаги. Возможно, так работает память… Человек запомнится людям таким, каким они воспринимали его при жизни. Сотни людей – сотни версий. И остается только надеяться, что хотя бы одна из них будет хорошей.

– Он мечтал стать актером. Он хотел… он хотел…

Миссис Саттер делает глубокий вдох, но, похоже, передумывает. Кивнув самой себе, она резко завершает речь:

– Полагаю, этого достаточно, благодарю вас за внимание. – И быстро возвращается на свое место в зале.

После нее на сцену поднимается Мэдок Миллер: челюсти сжаты, глаза пронзают толпу. Теперь я понимаю, у кого Доминик позаимствовал свой хмурый взгляд.

– Я Мэдок Миллер, отец Фрейи и Ника. Но я пришел сюда не для того, чтобы рассказывать вам о дочери. Думаю, она многое рассказывала вам о себе сама. Я пришел сюда для того, чтобы сказать вам всего одну вещь. Кем бы ни был человек, убивший Фрейю, он за это заплатит. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы он поплатился сполна. И не успокоюсь, пока он не понесет наказание. Если это кто-то из вас, – блуждает по толпе глазами, словно лазером, Миллер, – я советую незамедлительно явиться с повинной в полицию.

От угрозы, звучащей в каждом его слове, меня пробирает дрожь. Но взгляд Мэдока ни разу не задерживается на мне. Он наверняка видел меня. Видел, что я сижу рядом с дядей Таем и Кэролин. Но его глаза не смотрят в нашу сторону.

И все же я испытываю облегчение, когда он сходит со сцены и к микрофону вновь подходит директриса. Откашлявшись, она начинает заключительную речь. Как вдруг в конце зала все приходит в движение. А через секунду из толпы выныривает мистер Хэмиш. Сжимая в руке несколько листков бумаги, он поспешно поднимается на сцену, и миссис Говер, нахмурившись, отступает в сторону.

Почему он здесь? Почему еще не арестован? Почему ему никто не помешал сюда ворваться?

Со своего места в первом ряду вскакивает Доминик. Я не вижу его лица, но отлично представляю, как сверкают глаза парня. Отец кладет ему на плечо руку и, наклонившись, что-то говорит на ухо. И они оба снова садятся.

– Я тоже хотел бы сказать вам несколько слов, – произносит Хэмиш и, откашлявшись, начинает зачитывать текст со своих бумажек. – Будучи классным руководителем Фрейи и Форда, я видел в обоих великолепный потенциал. Форд мог стать прекрасным актером, а Фрейя… откровенно говоря, Фрейя могла выбрать любой путь, и ее везде бы ждал успех.

Хэмиш продолжает читать свой заготовленный текст дальше, перечисляет школьные достижения Фрейи, рассуждает о «Земле призраков» и ее огромном актерском таланте и лишь изредка упоминает Форда. Это самая отвратительная речь из всех, что мне доводилось слышать. Как же он может? На глазах у миссис Саттер, сидящей в первом ряду? Неужели он не понимает, насколько это некрасиво – нахваливать только Фрейю и говорить о Форде лишь между прочим? Зачем он вообще вышел на сцену? Пытается что-то доказать?

Слава богу, Хэмиш долго не распинается. Оказавшись наконец на улице, я с наслаждением подставляю лицо холодному ветру. Пусть сдует с меня удушающую атмосферу зала!

А потом я лежу в постели и не засыпаю. По правде говоря, мне не хочется засыпать. Я не знаю, какие кошмары поджидают меня в очередном сне. Поддавшись внезапному порыву, я хватаю телефон и звоню Доминику.

– Привет, – отвечает он на первом же гудке.

– Похоже, ты тоже не спал…

– Я просматриваю записи с наших камер наблюдения, сделанные в ту ночь, когда умер Форд. Мне вдруг подумалось: а что, если он приходил сюда, в павильон, где была найдена Фрейя? Искал какие-нибудь следы, зацепки? И его именно здесь могли сбросить в реку.

– Нашел что-нибудь?

– Один резкий крик совы, налетевшей на камеру у моста, но ничего полезного.

– Совы… Подожди, так у моста до сих пор установлена камера?

Я думала, что Доминик ее уже снял.

– Да, та самая, которой мы снимали сцену моей гибели в «Земле призраков», помнишь?

Парень тихо смеется. Меня до сих пор пронзает страх, когда я вспоминаю тот момент, когда мне показалось, что Сейди столкнула Доминика в пропасть навстречу смерти. Но сейчас по мне бегут мурашки вовсе не от страха. Так странно – лежать в постели и слышать у уха голос Доминика. Странно, но не неприятно…

– Я оставил там камеру. В ней нет детектора движения, поэтому она начинает писать, только когда кто-то оказывается в пределах зоны ее охвата.

– А зачем ты ее там оставил?

– Подумал: вдруг она зафиксирует Сейди?..

– Ты это серьезно?

Уж что-что, но услышать такое я от всегда хмурого Доминика Миллера не ожидала. Но, может быть, не я одна ее видела… И я вовсе не схожу с ума!

– Ты правда веришь в ее реальность?

Доминик несколько секунд молчит, и я представляю себе его поджатые губы. Он всегда их поджимает, обдумывая ответ.

– Я допускаю такую возможность.

– Возможность существования призраков?

– По-моему, было бы слишком самонадеянно отвергать существование того, что видели так много людей, только потому, что я этого не видел.

Гм-м… Я лишаюсь дара речи. Когда молчание затягивается, Доминик продолжает:

– Только возможно, что призраки не совсем такие, какими их представляют люди. Это не души, застрявшие после смерти в этом мире. Мне кажется, они как… следы или отпечатки.

– Отпечатки?

– Ну… как отметины, остающиеся на месте некоего травматического события. Возможно, поэтому они становятся видимыми только тогда, когда в этом месте случается событие такого же травмирующего характера.

Я размышляю об этом… о Сейди. Это ведь молва привязала ее к водопаду, у которого она умерла. И это, по преданию, она должна являться Тёрнам перед их смертью. Есть что-то успокоительное в этой идее. Гораздо приятнее думать, что Сейди – всего лишь эхо, отголосок давнего события или его след, отпечаток, как говорит Доминик. Мне всегда претило считать ее неупокоенной душой, застрявшей на земле навечно.

– А может отпечаток быть наложен на целый род, как ты думаешь?

– Почему бы и нет? – отвечает Доминик. – Отметина, передающаяся от одного поколения к следующему.

– Глубокая мысль, – говорю я, примешивая к тону голоса поддразнивающую нотку, потому что мне не хочется, чтобы Доминик услышал панику, которую его идея всколыхнула во мне. Если он прав, то это значит, что помечена не усадьба. А моя семья. Вся семья…

– В этом мире предстоит познать гораздо больше, чем уже узрели наши глаза.

– Это чья-то цитата?

– Да. Первым это сказал Доминик Адриан Миллер, несомненный гений.

– Адриан? Ты же говорил мне, что у тебя нет второго имени, – смеюсь я, и напряжение начинает меня покидать.

Как же странно! Я даже не думала, что с Домиником так легко разговаривать почти на любые темы…

– Это было до того, как я узнал альтернативный вариант – Моника.

– О господи, значит, твои инициалы ДАМ? Дам-дам-дам-дам…

Я смеюсь уже по-настоящему, пытаясь приглушить голос пуховым одеялом, хотя и понимаю, что мой смех не донесется до Кэролин и дяди Тая наверху, в главном доме.

– Я рад, что ты мне позвонила, – говорит Доминик. – После дешевого шоу на вечере мне это было очень нужно.

– Правда? А мне до сих пор не верится, что Хэмиш вышел на сцену и произнес речь. Неужели копы с ним еще не побеседовали?

– Побеседовали, – вздыхает Доминик. – Оказывается, он разговаривал с Фрейей по телефону несколько раз, но не в тот вечер, когда ты ее подслушала. Тот звонок был сделан с другого номера, и копам не удалось его отследить. Скорее всего, тоже одноразовый телефон – такой же, как был и у Фрейи. Если парень попытался замести следы, он, скорее всего, уже избавился от этого мобильника. А у Хэмиша еще и алиби. И на то время, когда убили сестру, и на то время, когда был убит Форд. Так что копы вычеркнули его из списка подозреваемых.

– А-а, – перевариваю я слова Доминика. – Значит, это не Хэмиш?

– Ну, я бы не был так уверен. На мой взгляд, оба его алиби очень шаткие. Когда убили Фрейю, Хэмиш якобы находился в своем кабинете и смотрел за ланчем фильм на Netflix. Но то, что в его ноутбуке шло видео, вовсе не означает, что он физически был в это время в кабинете и действительно его смотрел. А когда умер Форд, Хэмиш был со своей невестой. Но это она так утверждает. А она вполне может его покрывать.

– Значит, ты продолжаешь считать убийцей Хэмиша?

– Я… пожалуй. Я хочу сказать, что Хэмиш явно что-то скрывает. Он сказал копам, что Фрейя звонила ему на мобильник, чтобы попросить о репетиторстве, но моей сестре не нужен был репетитор. Ее оценки были даже лучше моих.

– Еще один несомненный гений, да? – говорю я, уже не поддразнивая, а скорее с завистью.

Секунд десять Доминик молчит.

– Тебе, наверное, следует знать: Хэмиш передал копам рисунок. Якобы твой. И сказал о нем моим родителям.

У меня все внутри обмирает.

– Черт! Я правда сожалею… но я вовсе не Фрейю рисовала. Я просто бездумно водила карандашом по бумаге. И я точно не писала на нем тех слов и не прилепляла его к шкафчику твоей сестры. Могу поклясться тебе чем угодно…

– Все в порядке, Тёрн.

Но его ставший вдруг глухим голос говорит мне: ничего не в порядке. Я облажалась…

– Доминик, прости. Я не хотела, чтобы с этим рисунком так вышло.

– Да я не сержусь, – глубоко вздыхает парень. – Я знаю: рисунки помогают тебе справиться с некоторыми вещами. И я давно смирился с тем, что вы с Фрейей недолюбливали друг друга. Хотя и уверен – вы могли бы подружиться, если бы не торопились с суждениями и не были такими скорыми на руку. Но ты мне тем и нравишься, что не терпишь оскорблений и унижений.

– Я тебе нравлюсь? – Я не могу убрать из голоса ухмылку.

– Не заморачивайся. Нам надо сосредоточиться. Убийца все еще на свободе.

– И что нам делать? Непохоже, чтобы копы что-то нарыли. И у меня нехорошее предчувствие: если более удобный подозреваемый сам не явится к ним с признательными показаниями, они снова возьмутся за меня.

Я надеюсь, что Доминик – этот самопровозглашенный гений – оспорит мои слова. Но нет. Вместо этого он говорит:

– Нам надо узнать точно, какую роль играл во всем этом Хэмиш.

– Но как? Мы что, обыщем его кабинет? Или выбьем из него признание? Сомневаюсь, что это принесет нам плоды, но, раз ты хочешь, давай попробуем. – Я шучу лишь наполовину – желание заехать Хэмишу в челюсть все еще свербит во мне.

– Может, не стоит ради этого самим уподобляться преступникам? Мы можем выудить у него признание хитростью.

Я вспоминаю, как Хэмиш набивался мне в репетиторы. Может, и в жизнь Фрейи он вошел тем же грязным путем? А Форд об этом узнал?

– У меня есть идея!

Глава тридцать четвертая

На следующий день в восемь вечера в моем мобильнике внезапно срабатывает будильник, Я вздрагиваю, как растревоженная сова, потерявшаяся во времени. Но быстро сообразив, что к чему, выключаю его и в очередной раз просматриваю свой список. В нем перцовый баллончик (приобретенный мной этим же вечером, только чуть раньше, совершенно законно, с предъявлением удостоверения личности), старая флешка, мобильник, самая теплая одежда, в которой можно бегать, и, конечно же, мои перчатки.

Еще во время ланча я, предварительно убедившись, что рядом никто не вертится, подсунула под дверь кабинета Хэмиша напечатанную записку. Если Хэмиш ее прочитал, он либо уже собирается на встречу со мной через два часа, либо (если ему правда нечего скрывать) отправился в полицию – рассказать копам о том, что какой-то странный тип прислал ему записку с угрозами.

Вот ее текст:

«Мне известно, что это вы убили Фрейю Миллер. У меня есть доказательства из ее телефона. Приходите на мост Бурден в десять вечера, и я расскажу вам, как его заполучить. Если вы не явитесь, я отнесу его в полицию. Решать вам».

Если план сработает и Хэмиш придет, я скажу, что перед тем, как отдать копам одноразовый мобильник Фрейи, я удалила видео из его галереи, включая то, где Фрейя, называя Хэмиша по имени, рассказывает о предстоящей с ним встрече в день убийства. Но предварительно я все скачала на флешку. Я пообещаю Хэмишу отдать ее, если он гарантирует мне место на летних курсах.

Эта идея созрела у меня в голове после того, как я вспомнила рассказ Кэролин о Лиаме: копы изобличили парня в преследовании юных девушек после проверки его телефона. Мобильники хранят много личных секретов. И их проверка часто дает результаты. А Фрейя любила себя снимать. И вполне могла записать такое видео для подстраховки. Когда я объяснила свой замысел Доминику, он отнесся к нему скептически. Мягко говоря.

– Зачем Фрейе записывать такое видео? Хэмиш не поверит, что она была настолько неосторожной.

– А это и не важно. Даже если он не поверит, червячок сомнения все равно начнет его грызть. Этого будет достаточно. К тому же я не собираюсь вымогать у него деньги или что-либо такое, что могло бы ему навредить. Так почему бы ему не согласиться?

Я, по крайней мере, надеюсь на это. Конечно, если Хэмиш хладнокровно убил двух человек, он может посчитать, что избавиться от меня будет безопаснее. Но на этот случай я и приготовила перцовый баллончик и пригодную для бега одежду.

– Послушай, – сказала я все еще не убежденному Доминику, – если до этого дойдет и мне придется удирать, в поместье есть масса укромных местечек, где Хэмиш в темноте меня никогда не найдет. Да и все камеры видеонаблюдения сейчас работают, так что ты в мамином кабинете будешь наблюдать за всем происходящим на экранах. И в случае реальной опасности вызовешь полицию.

– Опасности? – повторил Доминик. – Я не хочу подвергать твою жизнь риску, Тёрн.

– Я тоже не желаю ею рисковать, Адриан, – хмыкнула я.

Парень вздохнул, но дальше спорить не стал. Ему тоже хочется, чтобы Хэмиш заплатил за то, что сделал. Быть может, даже больше, чем мне.

– Пожалуй, я бы предпочел, чтобы ты звала меня Моникой, – сказал Доминик.

– Правда?

– Нет. Но ты могла бы при желании звать меня Ник…

Где-то через час мы пожелали друг другу спокойной ночи, и я стала разрабатывать план. Получилось вроде неплохо.

Проверив все в последний раз, я захожу на кухню подкрепиться на дорожку кофеином. У раскрытого холодильника стоит Кэролин.

– Похоже, ты собираешься нарушить комендантский час, установленный полицией для молодежи? – кивает она на темный прямоугольник окна.

– Да. Но пешком я не пойду. Поеду на «Бесси». Я ненадолго.

– А куда ты направляешься?

Я прикусываю губу: что бы наврать? Потому что рассказать ей, зачем я направляюсь в поместье, я не могу. Кэролин точно меня не отпустит. Но и ложь мне претит. И я выбираю полуправду:

– Хочу выяснить, кто на самом деле убил Фрейю. А для этого мне нужно кое-что забрать из усадьбы.

Брови Кэролин сдвигаются к переносице.

– Что забрать? А разве Миллеры не там?

– Они в Хаверфорде. Вернутся только завтра к вечеру. Так что дело срочное.

– Что за дело, Ава? Ты меня пугаешь.

Черт меня дернул за язык! Кэролин реально выглядит обеспокоенной. Мне не следовало ей ничего говорить.

Натужно улыбаясь, я вру уже внаглую:

– Тебе не о чем тревожиться. Я вернусь через пару часов. И у меня с собой мобильник.

И перцовый баллончик в придачу…

– Может, стоит посоветоваться с Таем…

– Нет, – вырывается у меня громче, чем следовало бы. – Дядя Тай сам все время повторяет, что он мне не начальник. А я теперь совершеннолетняя. Так что давай обо всем поговорим, когда я вернусь, ладно?

Кэролин вздыхает:

– Может, мне с тобой поехать?

Засмеявшись, я мотаю головой:

– Не надо. Правда! Не такое уж важное дело. – Наклонившись, я целую Кэролин в щеку. – Спасибо тебе в любом случае!

Кэролин отстраняется от меня, но уже с улыбкой на лице:

– Будь осторожна! Да, и вот… – Склонившись к холодильнику, она протягивает мне холодный кофе. – На дорожку.

Вынув мобильник и включив экран, я машу рукой в камеру на мосту Бурден. Если камера работает так, как объяснял меня Доминик, она запишет сейчас мои слова. Но что говорить? Шагая вперед, я декламирую алфавит – надо придать голосу такую громкость, с какой я разговаривала бы с кем-нибудь на дальнем конце. Если расхваленный Домиником микрофон с функцией шумоподавления окажется недостаточно мощным и записанное мной признание Хэмиша забьет грохот водопада, то вся моя затея коту под хвост. Пустая трата времени.

Снегопад прекратился, но над головой еще висят плотные, тяжелые тучи. Похоже, снег пойдет снова. Мое сердце бешено колотится в груди, и, невзирая на холод, по спине течет пот. Господи, а вдруг все пойдет наперекосяк? Мне правда не хочется умирать…

Я оставила «Бесси» в переулке. А на территорию поместья попала своим излюбленным в последнее время способом – перелезла через стену. Может быть, и Хэмиш проберется сюда тем же путем, если постарается избежать камер? А если он действительно убийца, то он знает, как это сделать. Ведь в прошлый раз он нигде не засветился.

Гравий хрустит у меня под ногами – я уже подхожу по дорожке к парадной двери усадьбы. Весь дом погружен в темноту. Только над дверью горит одна лампочка. Чуть позже, когда я выйду из дома для встречи с Хэмишем, Доминик и ее выключит. Чтобы создалось впечатление, что в усадьбе никого нет.

А включена ли скрытая камера Доминика? Только я озадачиваюсь этим вопросом, как замечаю на краю сада фигуру. Наверное, выгуливает Пилота.

Засунув руки поглубже в карманы и притоптывая, чтобы согреть ноги, я поджидаю Доминика. Но он и не думает подходить ко мне. И вообще перемещается как-то странно. Такое впечатление, будто это тени вокруг него движутся и вихрятся, а он тонет в тумане.

Стоп! А это Доминик? Фигура наклоняет голову, резко выворачивает шею, и я замираю. Это не Доминик! Это Сейди. Словно услышав мои мысли, она снова поворачивает голову в мою сторону. Стук сердца становится оглушительным.

– Ава, куда ты смотришь?

На пороге стоит Доминик в круге яркого света. В высоко поднятой руке он держит фонарь. Я снова кидаю взгляд в сад, но там уже никого нет. А мое учащенное дыхание затуманивает воздух вокруг нас.

– У вас есть камера, нацеленная в сад? – машу я рукой в том направлении, где видела фигуру.

– Да, – кивает Доминик. – Я видел, как ты подходила. Но больше никого не заметил. А ты?

– Я… нет… наверное, нет.

Доминик подталкивает меня в темноту дома.

– Пойдем просмотрим запись, чтобы убедиться. Проверим, здесь уже Хэмиш или нет.

Я бросаю еще один взгляд в сад. Ничего там не движется, но мы оба вздрагиваем, когда где-то в отдалении ухает сипуха. Доминик выключает лампочку на крыльце, запирает дверь и надевает цепочку.

– Если ты встанешь вон там, – показывает он мне точку на экране своего ноутбука, – а его остановишь вот здесь, это будет идеальная позиция для камеры.

Быстрый просмотр моего выхода на мост убеждает Доминика, что камера работает прекрасно.

– Я не в первый раз это делаю, – выгнув бровь, кидает на меня самодовольный взгляд парень.

Да, конечно, и я смеюсь. Может быть, дольше, чем следовало бы. Но я чертовски нервничаю. И Доминик это замечает.

– Мы не обязаны это делать, – говорит он. – Если хочешь, я сам пойду и поговорю с ним. Совсем не обязательно, чтобы ты с ним встречалась.

– Не пойдет, – возражаю я. – Хэмиш никогда не поверит в то, что ты мог утаивать от полиции свидетельства об убийстве сестры. И ему нечего тебе предложить в обмен на флешку. А о моем диком желании попасть на курсы он знает. Вдобавок ты не настолько хорошо ориентируешься в поместье, как я. Тем более в темноте. Ты должен оставаться здесь, убедиться, что запись получилась, и вызвать копов, как только этот негодяй во всем признается.

Поджав губы, Доминик изучает меня.

– При первой же опасности ты распыляешь ему в рожу баллончик и убегаешь. Договорились? Независимо от того, признается он в чем-либо или нет. Твоя безопасность превыше всего!

Сдержать улыбку у меня не получается.

– Твоя забота о моей безопасности просто умиляет. Ты реально такой славный парень, Ник Миллер?

Свет от экрана отражается в его глазах. Они кажутся мне бездонными.

– Не всегда, – фыркает Доминик.

И у меня снова возникает желание его поцеловать. Вот черт! «Потом, – обещаю себе я. – Если уцелею».

Внезапно экран бликует, и Доминик, нахмурившись, поворачивается к ноутбуку. Сетка с кадрами, передающимися с разных камер, установленных в поместье, включая камеру у ворот и на мосту Бурден, теперь статична.

С губ Доминика срывается раздраженный звук.

– Похоже, система глючит или какой-нибудь предохранитель сгорел. Сейчас проверю. – С кухни доносится лай, и парень добавляет: – Надо дать Пилоту справить свои дела.

Доминик выходит из кабинета. В коридоре темно, как и прежде. Но что-то изменилось… Нет, это просто нервы. Я вижу силуэт Доминика, пересекающего кухню. Сажусь на стул перед его ноутбуком, но при этом задеваю кофе, которым он меня угостил.

– Проклятие!

По стеклянной поверхности рабочего стола его матери расплывается мутная лужица. Я оглядываюсь по сторонам в поиске салфетки, но таких вещей в хромированном кабинете, конечно, нет. Подняв опустевшую чашку, я пытаюсь рукавом собрать в нее жидкость с края стола. Теперь и моя рука в кофе. Я строю ей гримасу. А потом, глядя, как она, мокрая, мерцает в свете ноутбука, вспоминаю…

Отпечатки рук на месте убийства! Я же их заметила тогда! Один – на каменной скамейке, где сидела Фрейя, – был маленький, величиной примерно с мою руку. А все остальные были больше. Может, из-за шока, но я тогда не обратила на них особого внимания. Видимо, решила, что это отпечатки Фрейи. Но ее руки не были в крови! Она была уже мертва, когда убийцы вырезали ей глаза. И не могла запачкать руки кровью, пытаясь защититься от них.

Убийц было двое! Хэмиш со своей невестой? А у меня ведь мелькала такая мысль, но я от нее отмахнулась. А что, если невеста Хэмиша прознала про его шашни с ученицей и решила проверить его чувства к себе? Заставила его сделать выбор и убить Фрейю в доказательство своей любви?

Интересно – она просто стояла рядом, пока Хэмиш ее убивал? Или тоже обагрила руки ее кровью? Может быть, и копы это знают и потому не арестовали меня?

Но в мою новую стройную версию тут же закрадывается сомнение. Копы же спрашивали меня, передвигала ли я тело Фрейи. Неужели они думали, что тот маленький отпечаток оставила моя рука? А они могли так подумать. Ведь на мне была кровь Фрейи – я прикасалась к ее лицу. И по размеру отпечаток соответствовал моей руке. А удалось ли полицейским снять отпечатки пальцев с грубой поверхности камня? Если бы я знала!

С другой стороны… они ведь могли не заметить того отпечатка. Может, он размазался, когда Доминик передвинул тело Фрейи, чтобы сделать ей искусственное дыхание?

– Ник! – зову я парня.

Но он не откликается. И на кухне его не слышно. Я выглядываю в коридор. Никого. Но с улицы доносится еле слышный лай Пилота. Похоже, Доминик все еще выгуливает пса.

Я пересекаю коридор и устремляюсь к кухне, ступая как можно осторожнее, чтобы не заляпать новую напольную плитку. У кухонной двери меня обдает ледяным холодом. Втянув голову, я поворачиваюсь ему навстречу: ведущая в задний двор дверь распахнута настежь, и в ее проем в дом залетает холодный февральский ветер. Задний двор посеребрен лунным светом.

– Ник, – шепчу я.

Но на кухне его точно нет. Приблизившись к открытой двери, я выглядываю наружу. Доминик во дворе. Лежит лицом вниз на лужайке. Моя рука взлетает ко рту. А в следующий миг я замечаю фигуру, стоящую над ним. Сейди?

Я подхожу ближе. Ближе. Нет, это не Сейди. Это мужчина то ли с ломом, то ли с монтировкой в руке. Хэмиш? Нет…

– Дядя Тай!

Глава тридцать пятая

– Что ты тут делаешь? – спрашиваю я дядю. – Это Кэролин велела тебе проследить за мной?

Дядя Тай ничего не отвечает, только смотрит на меня с таким странным, хмурым выражением лица, словно размышляет над тем, как лучше мне преподнести плохие новости.

– Дядя Тай? Что с Домиником? – Я собираюсь подойти к ним и проверить сама, но что-то в позе дяди Тая меня останавливает. – Почему ты…

И тут части начинают складываться в целое. Парень или мужчина старшего возраста. Кто-то из школы. Тот, кто видел Фрейю почти каждый день. Дядя Тай держит в руке монтировку. Монтировку, чей конец жутко похож на кончик ножа для колки льда.

– Это был ты…

Мужчина, разговаривавший с Фрейей по телефону. Тот, кому она посылала свои фотки в обнаженном виде… Кажется, меня сейчас вырвет.

– Как ты мог? Ей было всего шестнадцать! А Форд? Что тебе сделал Форд?

Дядя Тай делает ко мне шаг. Я вижу за его спиной, как шевелится нога Доминика. Но подавляю всхлип облегчения. Доминик жив! Но он может быть ранен, а насколько серьезно – я не знаю. Господи, только бы с ним было все хорошо!

– Ава, это не то, что ты думаешь, – произносит наконец дядя Тай, снова делая ко мне шаг; мне стоит неимоверных внутренних усилий не развернуться и не побежать в дом. – Ничего этого не должно было случиться.

– Ты крутил роман с юной девушкой! – выкрикиваю я.

И мне снова кажется, что Доминик пошевелился. Но я перебарываю желание броситься к нему. Я не хочу, чтобы дядя Тай заметил, что Доминик пришел в себя. А то еще ударит его опять своей чертовой монтировкой… Нет уж, пусть лучше концентрирует внимание на мне.

Дядя поднимает руки.

– Что ты! Конечно же, нет, – строит из себя оскорбленного дядя Тай. – Я никогда не изменил бы Кэролин. Никогда! А фотографии Фрейи мне были нужны по одной простой причине – чтобы я мог выудить побольше денег из этого упрямого козла Мэдока. Если бы он предложил мне справедливую цену…

– Подожди-подожди… Что ты такое говоришь? Ты хотел использовать фотографии Фрейи, чтобы шантажировать ее отца?

Дядя Тай пожимает плечами:

– Да, таков был изначальный план. Но потом, когда Хэмиш обмолвился мне, что они не смогут рекомендовать Фрейю на эти чертовы летние курсы, потому что ей всего шестнадцать… Я понял, что просчитался.

Просчитался?

– Я не хотел ее убивать. Но Фрейя начала мне присылать эти снимки после Дня благодарения. Ей тогда еще было пятнадцать, но я этого не знал. Я думал, ей восемнадцать, как и брату. Какого черта их тогда все звали близнецами, если они ими не были? Фрейя считала, что у нас отношения. Я хотел положить им конец. Но даже если бы удалось от нее отвязаться, все равно бы все всплыло. А ты знаешь, как у нас поступают с парнями, которых арестовывают за детскую порнографию? А, Ава?

Гораздо мягче, чем вы заслуживаете…

Дядя Тай подходит еще ближе, я отступаю на шаг назад. По телу пробегает дрожь паники, хотя разум пытается мне втолковать: это же дядя Тай, тебе нечего бояться! Но интуитивно я сознаю: есть чего. Я чувствую исходящую от него угрозу.

– А все из-за этих проклятых денег. Это я должен был их унаследовать после смерти отца, а он все оставил Блейку. Всё! Каково мне тогда было, как ты думаешь, а, Ава? Отец не оставил мне ни цента. Как будто и за сына не считал. А кем я ему был? Домашним песиком?

– Но у меня теперь появились деньги, дядя Тай, – быстро выговариваю я. – От продажи усадьбы. Ты мог бы их получить… и сейчас можешь. Всю сумму, если захочешь.

Дядя вонзает в меня пристальный взгляд:

– Я правда не желал тебе плохого, Ава. Но я уже слишком глубоко завяз во всем этом дерьме. У меня только один выход…

Убить меня? Господи! Спокойно, Ава, спокойно! Думай! Мне нужно отвести дядю подальше от Доминика, пока он не понял, что парень в сознании. Мне нужно вызвать полицию. Мне нужно бежать! Но как все это осуществить?

– А почему ты убил Форда? Он что, все узнал? – спрашиваю я.

Похоже, дяде Таю уже ясно, что я пытаюсь тянуть время. И меня не удивляет, что он не отвечает. Но мой мозг, похоже, превратился в кусок льда. Он ничего не соображает. Просто продолжай говорить!

– В день смерти Фрейи ты лежал в постели – больной. Или ты притворился больным? – Мое сердце уже колотится о ребра, отбивая предостерегающую дробь. – А что скажет Кэролин, когда узнает, что ты наделал?

– О, не беспокойся за меня, дорогая, – раздается справа еще один голос.

Я быстро оборачиваюсь, а там, на снегу, стоит Кэролин в длинном пальто с капюшоном, отбрасывающим на ее лицо сильную тень. На какой-то миг я готова поклясться, что она и есть Мертвоглазая Сейди.

Второй отпечаток! Как же я не поняла это сразу?

– Это тебя я видела у реки и приняла за Сейди, – бормочу я почти шепотом. – Кэролин, зачем?

Она разочарованно вздыхает:

– Мне нужно было, чтобы все выглядело убедительно, когда тебя найдут. Теперь меня поддержат все твои подруги, все учителя. Все подтвердят: «Да, у нее случались видения. После того как всплыла та первая утопленница, она стала одержима легендой о призраке. Она была уверена, что Мертвоглазая Сейди хочет забрать у нее глаза. А потом и вовсе стала думать, будто Сейди заставляет ее убивать…» – кривит в улыбке губы Кэролин.

И я вспоминаю слова на рисунке, прилепленном к шкафчику Фрейи: «ЭТО ЗАСТАВИЛА МЕНЯ СДЕЛАТЬ СЕЙДИ». Этот рисунок дядя Тай мог легко вытащить из моей сумки и прилепить на шкафчик, пока никого не было в школе.

– Именно та утонувшая девушка подала мне идею. Форд не фигурировал сначала в нашем плане, но, когда он той ночью пришел к нам в коттедж, надеясь на встречу с тобой после вашей размолвки, он сказал, что нашел ключ к разгадке смерти Фрейи… в том видео, которое она чуть раньше запостила… Мы не могли рисковать, когда все остальное прошло как по маслу.

Я всхлипываю:

– Форд ни о чем даже не догадывался! Он лишь подметил, что у Фрейи было два телефона… И ее второй мобильник все это время находился у меня. Вы убили его напрасно!

– Вовсе нет, – пожимает плечами Кэролин. – Это помогло нам изобразить тебя сумасшедшей, полностью выжившей из ума девицей.

Кэролин направляется ко мне, я пячусь назад, ближе к кухонной двери.

– Я последовала за ним. Взяла эту монтировку, которой Тай огрел твоего приятеля. И ударила его. – Лицо Кэролин искажается в рыке. – Ударила со всей мочи. Он упал прямо там, на берегу реки. Но все должно было выглядеть так же, как и в случае с Фрейей, понимаешь? Поэтому я схватила монтировку и воткнула ее… – Кэролин замахивается на мое лицо, и я отступаю еще на шаг, – прямо ему в глаза. Но знаешь что? Он все еще не был мертвым!

Внутри меня нарастает крик, грозящий в любую секунду вырваться наружу.

– Ты можешь вообразить себе это, Ава? Ты можешь представить, что все это происходит у тебя на глазах? Он пополз, умоляя о помощи, на лед. И продолжал по нему ползти, все пытался выползти, пока лед под ним не проломился. «Нам всем надо выползти!» Разве не это ты так часто кричала во сне? – Кэролин уже почти смеется, она явно наслаждается собой.

– Это сказал папа перед самой смертью, – начинаю задыхаться я.

– Забавно, правда? – ухмыляется Кэролин.

– Кэролин, довольно, – предостерегает жену дядя Тай, вставая рядом.

А та бросает на него взгляд, которого я никогда раньше не видела – взгляд, полный неподдельной ненависти. Но дядя Тай, похоже, этого не замечает.

Я смотрю на них. Смотрю во все глаза. Дядя Тай и Кэролин. Мои опекуны. Моя семья. Два самых близких мне человека, роднее которых у меня нет… Господи! Они же монстры!

Кэролин надувает губы:

– Я дала ей сегодня лошадиную дозу. Хочу посмотреть: вдруг сработает? Кто знает? Может быть, она сама спрыгнет с моста…

Лошадиную дозу? Чего? Черт… Я вспоминаю, что сказала Карла на моем дне рождения – о галлюцинациях и причинах, их вызывающих.

– Ты меня травила?

Кэролин смеется. С наслаждением.

– Ну, скажем так, добавляла в твою пищу и напитки мизерные дозы ангельской пыли. Признайся, что ты испытывала? Тебе хотелось содрать с себя кожу?

– Прекрати, Кэролин… – опять пытается одернуть ее дядя Тай.

В его голосе звучит раздражение. Вина?

– Дядя Тай, ты же не допустишь, чтобы она причинила мне вред? – еле выговариваю я надтреснутым голосом.

Горло словно сдавливает невидимая рука. Сердце пронзает кинжальная боль. Мне даже в самом кошмарном сне не могло привидеться, что я обращусь к дяде с подобным вопросом. Но он ничего не предпринимает. Он не останавливает Кэролин, приближающуюся ко мне. Лишь опускает глаза, чтобы не встретиться со мной взглядом.

– Интересно, это ангельская пыль заставила твоего отца выцарапать себе глаза? – размышляет вслух, сама с собою, Кэролин.

А у меня так перехватывает дыхание, будто я получила удар под дых.

– Ты и их пичкала наркотиками? Маму и папу?

– Только твоего отца, дорогая. Ведь это он должен был вести машину. Так что авария обернулась вовсе не несчастным, а даже очень счастливым случаем.

Моя рука взмывает вверх и залепляет ей пощечину – такую сильную, что на секунду я пугаюсь, что шрамы на ладони разойдутся.

– Ах ты маленькая… – вскрикивает Кэролин, и я уже не знаю, что будет дальше.

И тут я слышу рычание. Пилот кидается на Кэролин, его мощные челюсти сжимаются на ее икре. Я выхватываю из кармана куртки перцовый баллончик и прыскаю из него на дядю Тая. Он чертыхается. Что происходит дальше, я уже не смотрю. Добежав до дома, я захлопываю за собой дверь и запираю ее.

Позвони в полицию! Мой телефон лежит на столе в кабинете Люсиль. Я проношусь через кухню, ударившись в темноте пальцем ноги о рабочий стол. Но к тому времени как я выскакиваю в коридор, глаза уже успевают привыкнуть к темноте, и я могу передвигаться быстро, не рискуя ни на что наткнуться.

Но при звуке разбившегося стекла я замираю. Прижавшись спиной к стене, я вглядываюсь в пространство вокруг темного силуэта лестницы. Заледеневшее окно рядом с входной дверью выбито, и просунутая в брешь рука пытается отпереть дверной замок.

– Поторопись, Тай! У нее наверняка есть там мобильник.

– У меня все лицо горит! – рявкает дядя.

Я ныряю под витую лестницу. Хотя… Если они ворвутся в дом и включат свет, они меня увидят! Мне надо сматываться отсюда. Назад через кухню? Но не успеваю я сдвинуться с места, как входная дверь распахивается.

– Я пока все подготовлю. А ты разыщи ее. Пора с этим покончить, – шипит Кэролин.

Дядя Тай даже не возражает, а направляется прямиком к лестнице, под которой я прячусь. Но свет он не включает. И тут я понимаю, почему заглючил ноутбук Доминика. Они каким-то образом вырубили электричество – возможно, вывели из строя рубильник.

Перемахивая сразу через две ступеньки, дядя Тай взбегает по лестнице наверх. Я слышу, как Кэролин бродит по кабинету Люсиль. Что она там делает? Хочет убедиться в отсутствии записей с камер?

Усидеть под лестницей я не могу. Мне надо выяснить! Ступая как можно тише, я пересекаю кухню и открываю дверь. А в следующий миг я оказываюсь прижатой к рабочему столу рукой, сжимающей мне горло. Но она сразу же выпускает меня.

– Господи, Ава, прости, – шепчет Доминик. – Ты в порядке? Я думал, это кто-то из них…

– Я в порядке, – заверяю я парня. – Нам надо выбираться отсюда. Ты слышал, что они говорили во дворе? Это они, дядя Тай и Кэролин, все сотворили. Ради денег.

– Думаю, я слышал почти все, – кивает Доминик.

– Что с тобой сделал дядя? Ты не ранен?

– Ударил чем-то по голове. Я заработал шишку на затылке и убийственную головную боль, но вроде бы жив.

Внезапно из коридора в кухню врывается свет, почти у самого порога я вижу чей-то силуэт. Схватив Доминика за руку, я пячусь назад, таща его за собой, пока мы не вдавливаемся в нишу около двери в погреб.

– Тай! – звучит совсем рядом голос Кэролин. – Что ты делаешь? Зачем ты включил свет?

– А как я, по-твоему, должен искать ее в темноте? Я и так почти ничего не вижу.

Дядя Тай заходит на кухню. Я подпрыгиваю, едва сдержав крик, а входная дверь под порывом ветра распахивается настежь. Дядя подходит к ней, выглядывает на улицу и обводит глазами пустой задний двор. Наверное, проверяет, не появилось ли на снегу новых следов, убегающих в сторону от дома. И похоже, приходит к выводу: я все еще в доме. Потому что, заперев дверь и опустив ключ в карман, он снова выходит в коридор.

Что же нам делать? Как лучше поступить? Бежать? Прятаться? Я не знаю. И в этот момент я чувствую, как Доминик тянет меня за рукав. Я оборачиваюсь. Он молча заползает в открытую дверь погреба. Я следую за ним. Плотно притворяю за собой дверь, но в погребе ни зги не видно, окон в нем нет, и я едва не скатываюсь по крутым ступенькам вниз, в его черное жерло.

И в нос мне сразу ударяет запах старых яблок – забродившей кислятины проклятых Тёрнов. В погребе хранятся сотни бутылок. Правда, в потемках их не видно, но я-то знаю, что они тут. Как знаю и об опускной дверце, загораживающей лаз в яму в дальнем углу погреба. В кромешной темноте легко вообразить себе ведьму, вытягивающую из него шишковатую руку в попытке подманить меня поближе своим кривым пальцем…

Я нащупываю руку Доминика. И мы выжидаем, прислушиваясь к шагам дяди Тая по другую сторону двери. Дядя ступает быстро, дышит прерывисто. А потом его шаги вроде бы удаляются. Я уже готова приоткрыть на дюйм дверь, как вдруг дядя и Кэролин снова переговариваются. За разделяющей нас дверью погреба их голоса звучат более приглушенно.

– Слушай, если она вызвала копов, заявим о ее помешательстве и галлюцинациях, – говорит Тай.

– Она не могла отсюда сбежать – все окна и двери заперты, и на первом этаже ее нет.

– Проверь еще раз наверху, – велит Кэролин таким злобным голосом, какого я никогда от нее не слышала. – Нам надо убедиться, что она действительно в доме, прежде чем его покинуть.

Они собираются покинуть дом? У меня вырывается тихий вздох облегчения. Нам нужно лишь дождаться, когда они уйдут, и тогда мы выберемся из этой ловушки и позвоним в полицию, не опасаясь летящих в голову монтировок. Доминик сжимает мою руку, я отвечаю тем же.

– Хорошо, – говорит дядя Тай. – Я еще раз осмотрю второй этаж, а ты жди меня у заднего выхода, ладно? И смотри за этим чертовым псом. Я его только оглушил.

Мое сердце колотится так громко, что я лишь удивляюсь, как его стук не слышен за дверью? Дядя Тай поспешно удаляется, и на минуту воцаряется тишина.

– Ты не чувствуешь, что чем-то пахнет? – шепчет мне на ухо Доминик.

Я готова помотать головой, как вдруг улавливаю в душке кислых яблок что-то более резкое, химическое. Снова слышатся шаги – более легкие. Они пробегают мимо двери в погреб, а затем раздаются какие-то странные, щелкающие и трескочущие, звуки. И еще более странное шипение.

В трещинах вокруг двери мелькают всполохи. Глаза Доминика расширяются, а губы шепчут:

– Пожар…

Я приоткрываю дверь, но тут же снова захлопываю ее. Языки пламени уже поглотили весь кухонный пол.

– Черт! Как же мы выберемся отсюда? – восклицаю я голосом, надтреснутым от страха.

– Здесь есть какое-нибудь окно?

– Нет, только люк в яму, но это нас не спасет.

– Что за яма?

– Ледник, допотопная холодильная камера для хранения продуктов.

Дым уже просачивается в дверные щели. По молчаливому согласию мы спускаемся по ступенькам погреба вниз. За последнюю пару лет я много раз сходила по ним, чтобы взять с менее заметной полки бутылку вина или ликера. Я знаю каждую скрипящую доску, каждую неровность в каждой ступеньке.

Вскоре мы опять оказываемся в полной темноте. Доминик достает свой мобильник. И в свете его фонарика я с ужасом вижу: весь погреб уже полон дыма.

– Мы надышимся дымом и умрем, если не выберемся отсюда, – говорю я и моментально закашливаюсь. – Надо позвонить попросить о помощи.

– Я уже позвонил в полицию, когда был на улице, – кашляет в ответ Доминик. – Они выехали, но снегопад может задержать их в дороге.

Опустившись на карачки, мы пытаемся вдохнуть более чистый воздух, еще оставшийся под пеленой дыма. Его действие уже сказывается на мне – я становлюсь вялой.

Фонарик в телефоне Доминика еще светит. Я оглядываю знакомое пространство. Погреб выглядит так же, как и в день моего отъезда из дома. Высокие стеллажи заставлены рядами винтажных бутылок. А в углу так и стоит одна из приставных лестниц деда, придающая погребу схожесть с библиотекой. Библиотека ликеров… Я вспоминаю, как дядя Тай сообщил мне о том, что покупатель настоял на выкупе всей нашей коллекции вин. Тогда мне показалось, что дядя был очень расстроен. Хорошо, что так вышло, мелькает у меня в голове. Да где хорошо? Все ужасно! «Хуже и быть не может!» – вопит голос разума.

– Когда огонь прорвется сквозь дверь, весь погреб мгновенно займется пламенем.

Я стараюсь не представлять себе, что с нами будет. Но страшные картинки упрямо маячат перед глазами: языки огня пожирают нас, тела содрогаются в предсмертной агонии…

– Раз та яма использовалась как холодильная камера, возможно, она нас защитит. – Доминик изо всех сил пытается скрыть свой страх. – Хотя бы на время…

Я киваю. И ползу на четвереньках вперед, кашляя в локоть и смахивая капли, стекающие из слезящихся глаз. Добравшись до угла погреба, я шарю рукой в поисках люка. Вот он!

Вцепившись пальцами в кольцо, я тяну на себя крышку люка. Нехотя, но она открывается. Из ямы вырывается холодный затхлый воздух. Мне стоит огромных усилий не отпрянуть назад. Доминик направляет фонарик вниз. Свет слишком слабый, чтобы разредить черноту ямы. И все же мне удается различить знакомые каменные стены, ступеньки старинной железной лестницы и влажный земляной пол. Мне не хочется туда спускаться. Пальцы впиваются в края лаза, но рука соскальзывает, и я едва не падаю в яму головою вниз. Доминик хватает меня за плечо, оттаскивает назад.

– Спасибо, – бормочу я, и в этот момент осознаю резкий контраст между ним – этим парнем, которого я еще несколько недель назад считала своим злейшим, заклятым врагом, – и дядей Таем, моим кровным родственником. Один из них когда-то толкнул меня навстречу опасности, другой уберег от нее.

Когда Форд оттолкнул меня в сторону, под колеса потерявшей управление машины, я сразу поняла: ему было плевать на меня и на то, что со мною случится. Почему же я не поняла этого в отношении дяди Тая? Почему не разглядела его истинной сущности? Почему была такой слепой? И считала дядю таким, каким мне хотелось, чтобы он был?

– Ты справишься? – спрашивает Доминик, видимо заметив мои колебания, мой страх.

– Придется…

В эту яму, как утверждает молва, мои предки бросили Сейди. Она исчезла из нее без следа. Я, конечно, в ее исчезновение не верю. Наверняка те Тёрны ее убили, а тело где-то спрятали. И мертвая Сейди оставила след. Отпечаток, передающийся от поколения к поколению.

Эта мысль, промелькнувшая в моем мозгу, заставляет меня поежиться. Вот что значит в действительности быть проклятым Тёрном.

Свет фонарика падает на нижнюю сторону люка. И я вижу глубоко въевшуюся в дерево ведьмовскую метку – единственную в доме. Других меток в нем нет. Это еще один вариант отметины – знак, препятствующий злу проникнуть в дом. Или… вырваться из него. Я чувствую, как разевает подо мной зев яма. И сознаю: выбора у нас нет.

Глава тридцать шестая

Доминик прикрывает крышку люка над нашими головами. И в этот самый момент с вершины лестницы, ведущей в погреб, доносится громкий треск. Треск ломающегося дерева. Либо кто-то пытается прорваться в погреб, либо – что более вероятно – его дверь готова сдаться под натиском огня. И когда это произойдет, пламя ринется в погреб, полный ликера.

Я перехватываю руками железные ступеньки. На ладонях проступает пот, невзирая на холод. Все в порядке. Все хорошо. Нам просто надо ждать. Ждать и надеяться, что полицейские и пожарные прибудут вовремя и нас спасут. Просто ждать и остаться до их приезда в живых.

Но я опираюсь о лестницу под таким неудобным углом, что мышцы сводит от боли. Сделав глубокий вдох, я пробую спуститься вниз. Высота ямы всего каких-то десять футов, а поперечник и того меньше. Футов восемь, не больше. Пол покрыт толстой коркой глины. И глиной обмазаны стены до высоты человеческого роста.

Я содрогаюсь. Но вовсе не от холода. Просто я не думала, что снова окажусь на дне этой ямы, нарушу негласное правило – не ступать сюда ногой. Доминик снова включает фонарик. Но со дна ямы ведьмовскую метку на люке почти не видно. Как будто яма пожирает свет.

Кто вырезал на люке этот знак? Сейди? Или кто-то другой, не пожелавший предавать участь Сейди забвению и решивший навсегда пометить усадьбу?

Интересно, а слуг и служанок мои предки тоже сбрасывали в эту яму? И сколько их было, этих несчастных? При этой мысли к горлу подступает желчь. «Не думай об этом!» – приказываю себе я. Если я начну сейчас об этом размышлять, если дам волю эмоциям, нервы не выдержат.

Доминик тоже спускается по лесенке. Спрыгнув с предпоследней ступеньки, он приземляется рядом со мной.

– Дым начал просачиваться сквозь крышку люка, – оповещает меня парень. – У нас не так много времени. Я позвоню еще раз в девять один один, сообщу им, где мы находимся.

Я киваю, уже не полагаясь на голос. Обхватив себя руками, я кружу по яме, пока Доминик набирает номер. Под моей ногой что-то крошится. Я вздрагиваю и, не удержав равновесия, падаю. Локоть больно ударяется о стену.

– Ты в порядке?

Я киваю Доминику – он уже рядом, помогает мне подняться.

– Дозвониться до службы спасения не получается… нет сигнала. Но копы должны уже скоро подъехать. Нам нужно просто сидеть тихо и…

Я не слушаю парня. Потому что в той стене, к которой я только что приложилась локтем, я увидела… впадину.

– Что это? – направляет на него фонарик Доминик.

В стене, за отвалившейся глиняной лепешкой, зияет темное размером с локоть углубление. Выгнув голову, я пытаюсь в него заглянуть. Ничего. Одна чернота. Пустая темная глазница… Я надавливаю на ее края, и на дно ямы сыплется каменная крошка. Впадина уже величиной с голову. Еще несколько секунд, и в стене обнажается круглое отверстие диаметром в два фута. Оно обложено кирпичами, а не камнем, как будто его сделали позже, чем яму.

– Что за черт?

Мое бормотание уносится от нас прочь, как в трубу. Что это? Туннель? Или действительно труба?

Перед глазами всплывает образ: план усадьбы, который мне прислал Доминик. Чертеж погреба и та прямая линия, пронзающая наружную стену дома. Я думала, что это какое-то условное обозначение. Но я ошибалась. Я снова обвожу глазами яму. Сейчас в ней сухо, но глина могла так затвердеть лишь от большого скопления влаги. Может быть, ее когда-то заполняла вода, поступавшая из реки по трубе или туннелю? И яма служила не ледником, а колодцем в доме? Но если этот колодец питала вода из трубы, а теперь она сухая, возможно…

Автор той газетной статьи намекал читателям, что история об исчезновении Сейди из погреба была выдумкой, призванной выгородить моих предков и избавить их от клейма убийц. Но что, если Сейди и вправду исчезла?

Меня осеняет идея. Не то чтобы хорошая, но все-таки идея.

– Мне кажется, это выход наружу, – говорю я Доминику, и звук моего голоса снова уносится в темноту.

Доминика, похоже, моя идея не воодушевляет, но он кивает:

– Попытаться стоит…

Гипотетическая труба выглядит достаточно большой, чтобы я могла в ней проползти на четвереньках и в любой момент вернуться назад при встрече с мертвоглазыми призраками.

Тебе больше не о чем думать, как только о Сейди? Может, лучше сконцентрироваться на более вероятной перспективе столкнуться в замкнутом пространстве со множеством крыс, пауков и змей? Лучше это, чем задохнуться от дыма или сгореть заживо…

Нагнувшись, я подбираю сбитый локтем кусок глины и бросаю его в трубу – так далеко, как могу. Пролетев несколько футов, он с глухим стуком падает там, куда уже не проникает луч фонарика. И никакого шевеления в ответ на вторжение чужеродного предмета. И все же я колеблюсь.

– Давай я поползу первым, – предлагает Доминик. – Только у меня больше шансов застрять там, чем у тебя. И лучше, если хоть один из нас выберется отсюда.

– Я не оставлю тебя здесь умирать!

– Я ценю твое благородство, – фыркает парень, – но, выбравшись отсюда, ты сможешь позвать на помощь.

– Ладно, – делаю глубокий вдох я. – Давай попробуем.

Чем напряженней я вглядываюсь в трубу, тем сильнее затуманивается зрение. Похоже, она сужается. О господи! Неужели меня там, впереди, поджидает одна из самых ужасных смертей, которые я только могла себе представить? Смерть под землей, в ловушке водопроводной трубы… Стоило мне подумать об этом, и необузданное воображение рисует в красках картину: я корчусь, зажатая тесной трубой, не в силах переместиться ни вперед, ни назад, и в этот момент трубу начинает заполнять вода. Мое дыхание становится частым и поверхностным. Да. Я задыхаюсь…

– Ава!

Я приседаю, зажимаю голову между коленей и стараюсь думать о чем-то хорошем. Но все мысли вертятся вокруг одного: мы в ловушке, в жуткой яме, а усадьба над нами горит, и единственный возможный путь к спасению – эта чертова труба.

– Ава, ты в порядке? Я слышал, Кэролин призналась, что пичкала тебя чем-то.

Я киваю. А что я еще могу?

– Да, похоже, она приправляла мой кофе какой-то ангельской пылью.

– Боже! – выдыхает с присвистом Доминик. – Фенциклидин… Да это же сильнейший галлюциноген!

– Правда? А я-то боялась, что спятила. Последнюю пару недель мне чего только не мерещилось. А главное, я не могла понять, где видение, а где реальность.

– Ты и сейчас ощущаешь его действие?

Я выпрямляюсь:

– Не думаю. Кэролин сказала, что подлила мне в кофе сегодня вечером мегадозу, но я отпила лишь маленький глоточек. У кофе был такой отвратительный вкус, что я решила – он испортился. И даже почувствовала себя виноватой, что извела его задаром, – пытаюсь рассмеяться я, но смех звучит слишком натужным. – Давай выбираться!

И, прежде чем снова начать задыхаться, я залезаю в трубу.

Глава тридцать седьмая

Доминик отдает мне телефон, чтобы я могла пользоваться фонариком. И я, зажав его зубами, чтобы не занимать рук, залезаю в кирпичный зев трубы-туннеля. Мое дыхание отдается в ушах громкими шумами. И каждый выдох заставляет воздух в кирпичном туннеле вибрировать в замысловатой пляске вместе с лучом фонарика.

Пока что я не видела ни крыс, ни змей, ни призраков. На глаза попался лишь один паук, да и то давно дохлый, иссушенный временем. Надеюсь, нас с Домиником участь мумий не постигнет. И мне хочется верить, что и Сейди она миновала.

Черт! И почему мне не пришло раньше в голову, что возможной – только возможной! – причиной исчезновения Сейди могло стать то, что она застряла в этой проклятой трубе? А вдруг она в ней умерла? И мне придется переползать через столетний скелет? Только эта мысль проносится у меня в голове, как я вижу: впереди что-то есть и оно движется! Наверное, это паук. Только он слишком большой. Но передвигается как паук. Отталкиваясь задними лапами, он ползет по крыше туннеля. Вынув изо рта телефон, я направляю на него фонарик.

– Доминик, – шепчу я, не желая привлекать внимание этого чудища, но мой голос застревает в пересохшем горле.

Потому что этот не-паук огромен! Он величиной с человека. И несется нам навстречу – расплывчатая черная фигура вне досягаемости света фонарика.

Сзади в меня врезается Доминик, и я чуть не роняю мобильник. Луч фонарика скачет по внутренности трубы, наполняя светом тени, которые всего мгновение назад прикрывали громадное паукообразное нечто.

– Ты в порядке? – спрашивает Доминик приглушенным моим задом голосом.

– Похоже… – Я трясу головой, пытаясь избавиться от размытых волн, заполнивших мое боковое зрение. – Да, похоже, эта ангельская пыль все же действует на меня.

– Не волнуйся. Все нормально. Я с тобой. Просто продолжай ползти вперед, – внушает мне сзади Доминик.

И не важно, что еще меня сейчас напугает. Главное – он рядом, со мной. И я этому очень рада.

– Продолжай ползти, – повторяю я за парнем.

А за мной повторяет эти же слова труба. Но в моей памяти шарканье наших колен и шорох рук вызывают другую речовку.

Нам всем надо выползти…

Нам всем надо выползти…

НАМ ВСЕМ НАДО ВЫПОЛЗТИ.

Что-то задевает мою щеку. Я вскрикиваю. Телефон падает в грязь передо мной. Мы проваливаемся в темноту. Нет!

– Что такое? Что случилось? – восклицает позади меня Доминик.

Я шарю руками в поисках мобильника. Как только я его нахожу и поднимаю, свет возвращается. Телефон лежал фонариком вниз, только и всего. С моих губ слетает возглас облегчения.

– Извини, – говорю я Доминику. – Что-то коснулось щеки. Скорее всего, прядка волос.

Стряхнув пыль с телефона, я снова зажимаю его в зубах. И мы продолжаем ползти. А потом впереди раздается смешок. И хотя свет фонарика так далеко не проникает, я вижу кого-то… или что-то, мчащееся к нам. Только что это, я не могу различить. Господи! Что же там?

Я понятия не имею, сколько мы проползли и где находимся – все еще недалеко от ямы или ближе к тому месту, где труба выходит из-под земли. Но вернуться назад мы не можем. Мы не можем развернуться и не можем поползти назад, в огонь. И я продолжаю двигаться вперед. Быстрее, быстрее, быстрее. Заскорузлая грязь царапает мне руки и коленки, но я не обращаю на это внимания. Я продолжаю ползти, игнорируя эхо, возвращающее мне мои выдохи. Игнорируя смешки, раздающиеся где-то впереди. Я не хочу знать, что меня там ждет. Я хочу одного – выбраться. Мы должны продолжать ползти. Должны ползти. Мы должны выползти…

– У-у-у-у-у-у-ух! – Зажатый в зубах мобильник мешает мне стонать в полный голос.

По подбородку вниз стекают слезы и слюни. Но я ничего не могу с этим поделать. Мне просто надо ползти дальше. Мне надо… Труба внезапно заканчивается. Прямо передо мной. Я упираюсь в стену земли. Без всякой причины, без смысла… Она просто… заканчивается. Я вынимаю изо рта телефон.

– В чем дело? – слышится позади вопрос Доминика. – Ты застряла?

– Не уверена. – Я пытаюсь говорить спокойно, хотя мы оба понимаем: это ложь.

Я тычу в стену пальцами – а вдруг у меня опять галлюцинации?

– Похоже, труба лопнула. И засыпавшая место разрыва земля заблокировала ток воды в яму.

Земля на ощупь влажная, как глина. Я надавливаю на стену руками, и отвалившийся от нее комок падает у моего носа.

– Я попробую раскопать завал. Должен же быть где-то выход…

Но вдруг в трубу хлынет вода из реки и мы в ней утонем? По-видимому, та же мысль приходит в голову и Доминику – он молчит.

Черт, что же делать? Остается только надеяться на то, что источник воды, поступавшей в эту трубу, уже пересох. Вонзая пальцы в глиняную стену, я начинаю отдирать липкие комья. Пытаюсь углубиться в стену – проверить ее толщину. Руку орошает струйка воды.

– Продолжай, – тихо говорит Доминик.

И я копаю. Мои колени уже утопают в воде, перемешанной с глиной, но копать быстрее у меня не получается. Я начинаю помогать себе предплечьями, отваливаю ими комья глины в стороны. Наконец мне под ноги падает большая глыба. И теперь на ее месте зияет черная дыра.

Вода больше не затекает в трубу. Но я ее слышу. Я слышу где-то поблизости рокот реки. Этот звук – бесконечной, необоримой ярости – отзывается в трубе вибрацией. И вместе с трубой дрожу я. В попытке унять дрожь я начинаю яростно отваливать землю наружу. Надо сделать дыру шире! И тут – слишком поздно – меня осеняет: а что, если труба выходит наружу где-то в отвесной скале, над смертоносным потоком? Нет, это вряд ли… Будь водопад рядом, рев потока был бы громче. Да и вернуться назад мы теперь не можем…

Вынув изо рта мобильник, я направляю фонарик в темное пространство. Его луч высвечивает круглый водоскоп прямо под трубой. И над ним тоже круглые стены, выложенные из камня, как и стены ямы. Только площадь меньше – в поперечнике футов пять. И запах гнилостный.

– Это еще один колодец, – говорю я громко, но вода рядом со мной приглушает мой голос.

Похоже, это был самый первый источник воды для усадьбы, до того как труба соединила его с ямой под погребом. Я мысленно прослеживаю путь трубы – пытаюсь догадаться, в какой точке поместья может находиться этот колодец. В саду? Нет, не совсем так – в павильоне!

– Должно быть, он все время под ним находился, – бормочу я.

«Интересно, Сейди добралась до этого места? – мелькает у меня в голове. – Может, она до сих пор лежит в этом колодце, сокрытая темнотой? Да. Она тут…»

Может, на меня так действует ангельская пыль, но я абсолютно убеждена: Сейди там, внизу… Ее кости лежат на самом дне, захороненные под осевшим за десятки лет слоем грязи, в беззвучной черноте. Какая у колодца глубина? Что утянуло тебя на дно? Пыталась ли ты всплыть перед тем, как удариться о дно?

– Ты можешь вылезти? – прерывает мое мысленное общение с Сейди Доминик.

Его голос звучит странно. Измученно. И это быстро возвращает меня в реальность. Посветив фонариком вверх, я обнаруживаю в шести-семи футах над головой подшивной дощатый потолок. Деревянный, а не каменный! Я проверю телефон. Но сигнала так и нет. Чуть не взвыв от отчаяния, я откладываю мобильник в сторону, чтобы высвободить руки.

– Как бы на выходе меня не поджидал Джон Уик…

Цепляясь руками за бреши между камнями в стенах и маневрируя, я встаю ступнями на краешек трубы. Отсюда я могу дотянуться и дотронуться рукой до деревянного потолка. Но какой ценой! Если я потеряю равновесие, я упаду в воду.

Пальцы еще впиваются в грубый камень стены, когда голова начинает кружиться. Такое впечатление, будто что-то внизу тянет меня вперед, хочет, чтобы я соскользнула с трубы. Я закрываю глаза. Не надо было поминать Джона Уика! Но тут нечто выныривает из воды и хватает меня за лодыжку.

– Этого не может быть… – шепчу я.

Но я чувствую чужую хватку на ноге. Слышу, как пузырится из давно мертвых костей вода. И представляю себе слизь, сочащуюся из этих пустых глазниц. Не удержавшись, я смотрю вниз. Мертвая вода недвижна. Глубоко, до дрожи в теле выдохнув, я снова поднимаю глаза вверх. Голова уже не кружится так сильно. И, вытянув к потолку руки, я нажимаю на него кончиками пальцев. К моему удивлению, он не поддается.

– Эх, была бы я твоего роста! – говорю я Доминику, ожидая увидеть, как он вытаскивает свой поджарый торс из трубы.

Но я его не вижу….

– Ник?

В ответ тишина. Мне с большим трудом удается снова присесть на край трубы и заглянуть в нее, но в конце концов я справляюсь.

– Ник!

Он лежит лицом вниз на грязном днище трубы, вытянув ко мне руку. На миг я мысленно возвращаюсь в тот день, когда нашла Фрейю. Перед глазами возникают ее бледные руки, лежащие на коленях. Нет! Доминик не умер! Он не может умереть!

– Ник! – трясу я парня, схватив за запястье.

Но он не приходит сознание, лишь голова перекатывается на другой бок. Губы Доминика слегка приоткрыты. И пока я с замиранием сердца жду, когда он пошевелится, я замечаю крошечное облачко пыли, взлетающее вверх. Он дышит. Слава богу, он жив! Но похоже, что удар монтировкой по голове причинил ему гораздо больший вред, чем мы оба поначалу подумали.

Прикусив губу, чтобы не заплакать, я судорожно соображаю, как поступить. Позади Доминика непроглядная тьма, но я знаю, куда она ведет. И наверное, я смогла бы переползти через него… Но бросить его здесь, в темноте, одного я не могу. Значит, мне придется оставить ему мобильник.

Допустим, я сумею добраться до ямы и выбраться из полыхающего дома. Но успею ли я сообщить кому-нибудь о том, что Доминик в опасности, до того как меня схватят Тай и Кэролин? Доминик за это время может умереть. Меня убьют родственнички. И как же тогда его родители и друзья узнают, где найти тело сына и друга?

Я снова думаю о Сейди. О том, как она умирала в этой жуткой темноте… И, если она действительно прокляла мой род, я не могу ее за это винить. Но это не значит, что я должна сидеть здесь и ждать, когда меня тоже настигнет смерть…

Черт! Я заперта в ловушке внутри колодца, где-то рядом труп ведьмы, а единственный выход отсюда ведет в огненный ад! Смерти не избежать… Словно в подтверждение моим мыслям по трубе проносится свист. И мне не надо видеть вспышки пламени, чтобы догадаться, что означает этот звук: ликер – горючий напиток.

Через погреб мне теперь по-любому не выбраться. Возвращаемся к плану А: разломать деревянный потолок колодца и вылезти в павильон. Но пол в павильоне посыпан гравием. А вдруг под ним бетон? И даже если мне удастся выбить брешь в дощатом потолке водоскопа, преодолеть бетонную преграду я не смогу…

Я снова выползаю из трубы и, встав на самый ее край, поднимаю вверх руки – проверить, не подросла ли я за последние пять минут. Нет, не подросла.

Колодец в поперечнике имеет пять футов – он слишком широкий, чтобы я смогла примерить на себя роль трубочиста, лазающего по дымоходу. А вот Доминик бы с ней справился. Не будь он без сознания. Да он и так бы обошелся: при его росте достать до потолка проще простого.

– Черт! – восклицаю я в отчаянии.

Но едва мой крик смолкает, как я осознаю: голос прозвучал иначе, чем раньше. Его ничто не приглушало. Он словно вырвался… на волю.

Я хватаю телефон Доминика. Похоже, в нем не батарейка, а зверь. Иначе он давно бы разрядился! Подношу фонарик к доскам. На вид они целые, но…

В руке вибрирует мобильник. От неожиданности я чуть его не роняю. А когда высвечивается экран, я вижу кучу сообщений и пропущенных звонков. В этом чертовом колодце есть связь!

Увы, сигнал пропадает, как только я поднимаю мобильник до уровня головы. Но вверху, в углу под ненавистными досками, пролегает балка. Я не знаю пароль Доминика, но для того, чтобы вызвать службу спасения или скорую помощь, он не нужен.

Прилипнув к стене, я пытаюсь это сделать одной рукой, когда мобильник снова жужжит. На экране появляется лицо Матео. Я нажимаю большим пальцем на «Ответить». И включаю громкую связь, чтобы не пришлось опускать телефон.

– Ник! Ник! Ты где, черт тебя подери? – Голос Матео прерывается, но понять его можно. – Ваш дом горит, я пытался тебе дозвониться, но телефон все время переключался на голосовую почту. Я уже подумал, что ты мертв…

– Матео! – выкрикиваю я изо всей мочи в надежде, что парень услышит меня и заткнется.

Похоже, сработало.

– Кто это?

– Ава. Я с Домиником, но он ранен, и мы в ловушке, в старом колодце!

После секундной тишины я слышу вопрос:

– Где?!

– В павильоне под полом есть колодец… там, где я нашла тело Фрейи, – выпаливаю я, попутно соображая, как четче дать Матео наводку.

В местных новостях павильон показывали часто, там еще вертятся копы, но Матео наверняка его видел.

– Мы внутри и не можем выбраться! Мой дядя с женой хотят нас убить. И это они убили Фрейю и Форда… Ты можешь нам помочь? Пожалуйста!

Я жду ответа, но Матео молчит.

– Матео?

Еще секунда – и я слышу сигнал: связь прервана.

Проклятие! Он хоть что-то понял? Я машу телефоном из стороны в сторону в надежде, что связь восстановится и Матео перезвонит. Но тщетно. Надо было позвонить сначала в службу спасения…

Позади слышится стон.

– Ник? – поворачиваюсь я… или пытаюсь повернуться… но моя нога соскальзывает с обода трубы, и я падаю в чернильную воду.

Глава тридцать восьмая

Вода холодная. Ледяная! Она выуживает из меня весь воздух, пока я колочу по ней руками, стараясь вынырнуть на поверхность. Мои ладони кричат от боли – шрамы отреагировали на холод.

Нет! Телефон Доминика выскальзывает из моей руки, и я в ужасе наблюдаю за тем, как луч света, завинчиваясь спиралью, утопает все глубже, глубже, глубже… Вот он исчезает. Либо телефон уже упал – экраном вниз – на дно колодца. Либо колодец настолько глубокий, что разглядеть его уже невозможно.

Прошло всего несколько секунд, но за грудиной уже жжет от нехватки воздуха, и в обволакивающей меня черноте я ощущаю себя так, словно уже погрузилась в пучину воды, как и мобильник.

Меня охватывает паника. Я вожу заиндевевшими пальцами по каменным стенам, ищу, за что бы зацепиться. Вот что, должно быть, испытывала Сейди! Преданная людьми, которым она доверяла. Столкнувшаяся лицом к лицу со смертью в темноте. Одна, без надежды на помощь… Но я же не одна, разве не так?

Рука находит край трубы. Схватившись за него, я подтягиваюсь вверх и, оказавшись на поверхности воды, жадно хватаю ртом затхлый воздух. А потом, собравшись с последними силами, скрючиваюсь и залезаю обратно в трубу. Пытаюсь нащупать Доминика, найти его вытянутую руку. Вот он! Он холодный, но я еще холодней.

– Ник! – шепчу я стучащими зубами.

Он еле слышно стонет и… сжимает мою руку. Я всхлипываю от облегчения.

– Пожалуйста, скажи мне, что здесь просто темно и призрак не украл мои глаза.

Ну пожалуй, это единственное, в чем я могу его заверить.

– Да, здесь не видно ни зги. И ты на время вырубился. Как ты себя чувствуешь?

Доминик сухо смеется:

– Так, как может себя чувствовать человек, получивший монтировкой по башке. Но, в общем-то, нормально.

Однако мне не смешно. Я уже не воспринимаю юмора.

– Я потеряла твой мобильник. И мы все еще в трубе. – Я фыркаю, уловив запах, неизменно вселяющий в меня страх. – А еще мне кажется, что труба заполняется дымом.

– Да, похоже на то.

В тоне Доминика нет паники, и я не знаю, то ли он пытается меня успокоить, то ли эта чертова монтировка лишила его способности адекватно оценивать наше хреновое положение.

– Я правильно понял, что тебе не удалось поднять крышку колодца?

– Она слишком высоко. Я едва дотягиваюсь до нее кончиками пальцев. А теперь, без фонарика, ты даже ничего не разглядишь, если решишься попробовать.

– Опиши мне, что там.

Я стараюсь как можно лучше объяснить Доминику, что ему придется сделать – как встать на край трубы, как цепляться за стены. Он уже готов протиснуться мимо меня к отверстию, как прямо над нами что-то грохочет. Бабах!

– Что за фигня? – шипит Доминик.

Снова удар, еще громче первого. Но теперь я уже широко улыбаюсь:

– Надеюсь, это Матео пришел нас откапывать.

– Ты с ним говорила?

– Да, но связь была плохая, и я сомневалась, что он все расслышал и понял, где нас искать. Похоже, я ошиблась.

Доминик не отвечает.

– Что?

– Не хочу тебя огорчать, но твой дядя тоже мог сообразить, где мы спрятались. И возможно, он пытается лишить нас шанса на спасение.

Улыбка сходит с моего лица. По-моему, дяде Таю неизвестно о существовании этой трубы. Но еще недавно я и подумать не могла, что он способен меня убить из-за денег. А оказалось, способен. Может, он и о трубе в курсе?

– Полагаю, мы скоро узнаем.

Удары звучат несколько минут, хотя оценить верно время нам, прижавшимся друг к другу в темноте, крайне трудно. Доминик изо всех сил старается меня согреть. Но, по-моему, ему из-за меня делается лишь холоднее. А дым реально сгущается. Я уже ощущаю его привкус с каждым вдохом, перед глазами снова все плывет.

С каждым новым ударом на нас сверху сыплются ошметки грязи и щепки дерева. Я почти уверена, что это Матео. Это должен быть он! А если нет… Значит, нам предстоит снова столкнуться лицом к лицу с дядей Таем и его монтировкой… или теперь уже мотыгой?

– Ник, я хочу, чтобы ты спрятался.

– Может, мне еще невидимкой заделаться?

Мне не надо видеть его лица, чтобы понять: Доминик опять старается меня рассмешить.

– Если это Тай, я скажу ему, что ты не смог выбраться из горящего дома… Послушай, без обид, но мне кажется, ему важнее, чтобы я не сбежала…

– Но мы ведь можем вместе спрятаться, пока не узнаем, кто это.

– Да, пожалуй, ты прав.

Падающие сверху куски становятся все больше. Наконец в колодец прорывается свет. Он не яркий – это свет звезд, проникающий в окна павильона. Но после кромешной темноты в трубе он кажется мне светом прожектора.

Дым вокруг нас уже клубится, густой и мглистый. Мне мало что известно об отравлении дымом и о том, когда оно становится угрожающим для жизни. Но я очень надеюсь, что мы выберемся из колодца раньше, чем я это узнаю. Прижавшись друг к другу, мы с Домиником молча сидим в трубе – невидимые тому, кто вот-вот заглянет в колодец.

Стук прекращается. Я затаиваю дыхание. Но как только я это делаю, меня начинает разбирать кашель. Он распирает мою грудь, настойчиво ищет выход. Мне все трудней и трудней его сдерживать. Я зажимаю рот рукой, но кашель – резкий и сухой – вырывается наружу. И кто бы ни находился наверху, он не может его не услышать. Я бросаю виноватый взгляд на Доминика. Надеюсь, что он правильно истолкует мое мысленное послание и спрячется подальше в трубе, как я предложила сначала. Но парень на меня не смотрит. Сжав зубы, он вглядывается в колодец.

Дым устремляется вверх, через отверстие в дощатом потолке. Оно довольно большое, чтобы мы могли вылезти. Воздух становится чуть чище, и мне уже легче дышать, но сердце все еще колотится как бешеное. Я жду, когда в отверстии покажется чье-то лицо. Но внутрь никто не заглядывает. И из-за этого я все сильнее нервничаю.

Мы с Домиником переглядываемся.

– Кто там? – выкрикиваю я охрипшим от дыма голосом.

Ответа нет.

– Матео? – пробует Доминик с явным сомнением в тоне.

И на этот раз никто не откликается. Тогда я кричу:

– ТАЙЛЕР ТЁРН!

И приготавливаюсь… к чему угодно. А в ответ опять тишина, только дым медленно тянется в павильон через наш самодельный дымоход. Я кошусь на Доминика. Он выглядит абсолютно спокойным. Но я уже достаточно хорошо изучила парня, чтобы заметить и напряжение на его лице, и скованность в плечах. Он боится не меньше меня. Но выход наружу только один.

– Подсадишь меня?

Глава тридцать девятая

Вся грязная и дрожащая, я поднимаюсь на ноги. Снаружи до меня доносится какой-то шум. Водопад? Да, наверное. Но и еще что-то. Через пару секунд до меня доходит: это треск горящей усадьбы. Запах дыма и яблок отравляет воздух, хотя в павильоне он не такой удушающий, как в чертовой трубе. Мглу за окнами прорезают обвиняющие пальцы проклятых яблонь Тёрнов.

Над краем отверстия появляется голова Доминика. Я помогаю ему вылезти.

– Спасибо, – благодарит он, но я слишком занята осмотром павильона, чтобы ответить.

Каменная скамья, на которой я нашла тело Фрейи, разбита. Сиденье отброшено в сторону, а одна из ножек лежит возле отверстия в дощатой крышке колодца. Похоже, тот, кто пробил брешь в бетонном полу павильона (обломки толщиной в несколько дюймов разбросаны повсюду) и дощатом навершии колодца, пользовался именно этой ножкой от каменной скамьи.

– Как ты думаешь, куда он пошел? – спрашиваю я шепотом.

Почему-то мне кажется, что лучше не шуметь, хотя в ушах до сих пор стоит звон от ударов по бетону и дереву.

– Понятия не имею. Но нам лучше выйти на улицу, – кивает на арочную дверь Доминик.

Выйдя из павильона, я замечаю за деревьями оранжевое свечение. На секунду я впадаю в замешательство – я не ожидала увидеть усадьбу в этой стороне. Но тут же соображаю: сад тоже горит. Несмотря на снег, мертвое дерево вспыхнуло, как пороховая бочка.

Я увожу Доминика по саду подальше от усадьбы и гари. Вскоре шум водопада становится громче треска огня, но жуткий кислый запах сгоревших яблок продолжает разъедать мне горло, провоцируя тошноту.

Отказавшись на время от словесной коммуникации, мы с Домиником сохраняем тактильную – мои пальцы сжимают его рукав, рука парня лежит на моей пояснице.

Внезапно Доминик, стиснув мне плечо, прикладывает к губам палец. Его глаза сканируют деревья, ищут среди них что-то. Теперь и я слышу тоже. Хруст прутиков под ногами. Кто-то движется нам навстречу. А через секунду прямо перед нами вырастает фигура.

– Кас! – радостно осклабившись, восклицает Доминик.

Каспер смотрит на меня, и его глаза округляются. Еще миг – и он, развернувшись, пускается от нас наутек. Но пробегает всего несколько шагов. Путь ему преграждает Матео. Он оглядывает нас с головы до пят, нахмуривается, а встретившись со мной взглядом, осеняет себя крестным знамением.

– Это не Мертвоглазая Сейди, – хрипит он Касперу. – Это Ава Тёрн. Просто выглядит она сейчас хреново.

Я поворачиваюсь к Доминику:

– О чем это он?

Доминик пожимает плечами:

– У тебя на лице и волосах полоски какого-то черного маслянистого вещества. Ты выглядишь так, словно только что вылезла из кадра японского ужастика.

Добавить к сказанному что-то еще Доминику мешает Матео. Он кидается к нему с объятиями. Каспер все еще пялится с опаской на меня, хотя и похлопывает друга по плечу почти по-братски.

Мне и завидно, и больно наблюдать за ними. Ребята действительно как братья, готовые помочь и прикрыть друг друга в любых обстоятельствах. Я ведь тоже думала, что мы с Фордом как брат и сестра. Но так ли это было на самом деле? Как бы повел себя Форд, если бы я позвонила ему и сказала, что кто-то пытается меня убить? Бросился бы он мне на помощь? Пробил бы бетон, чтобы вызволить меня из смертельной ловушки? Я смотрю на порезы и царапины на руках Матео. Я знаю ответ…

– А куда ты пошел после того, как пробил брешь в бетоне? – интересуюсь я у Матео, когда они с Домиником расступаются в стороны.

При взгляде на меня лицо Матео кривится в гримасе. Но мне кажется, причиной тому мой видок, а не то, как я раньше вела себя с парнем. Мы пытаемся выйти из сада, а он словно не желает нас выпускать: ломкие ветки цепляют нас, пытаясь удержать. Но огонь распространяется все дальше. И у меня не остается сомнений: не пройдет и часа, как он уничтожит весь сад.

– Я ничего не разглядел в дыму, который вырывался из колодца, – отвечает мне на ходу Матео. – И меня одолел такой кашель, что я даже крикнуть ничего не мог. – Голос парня и правда звучит непривычно сипло. – Я не знал, что делать дальше, и пошел к Касу. Он стоял на стреме. На тот случай, если твои дядя с тетей услышали бы стук.

– А где они сейчас? – спрашивает Доминик. – И где копы?

В этот момент до нас доносится звук сирены.

– Похоже, уже здесь, – хмыкает Каспер. – А тетя Авы, когда я в последний раз ее видел, стояла у моста и наблюдала за пожаром.

– А дядя Тай? – не успокаиваюсь я.

Каспер пожимает плечами:

– Я не видел его с того момента, как мы подъехали. А мы обошли дом по кругу в поисках вас.

– Хорошо хоть не попытались войти внутрь, – замечает Доминик.

– Мы пытались, – отвечает Матео. – Там сущий ад…

Я перестаю прислушиваться к их разговору. Глаза разъедают слезы и дым. Мой родовой дом догорает… Дом, в котором я когда-то мечтала прожить всю жизнь. Дом, в котором я в последний раз слышала смех родителей. Дом, в котором дедушка учил меня играть в покер. И где я выросла, уверенная, что дядя Тай меня любил, как младшую сестру.

Я отворачиваюсь. Мой взгляд устремляется сквозь дым и падающий снег к мосту. Я знаю – там Кэролин. Одна. И я знаю, что мне нужно сделать.

Я направляюсь к мосту, под ногами потрескивает мерзлая почва – словно я иду сквозь огонь. На фоне темного неба вихрятся в хороводе пепел и снег. Они свиваются в причудливые образы, провожающие меня странными взглядами. Глаза-обереги моргают, превращаются в пустые глазницы, а те обращаются в дым. Или в прах? А впереди, вдали от оранжевого свечения усадьбы, я вижу ее – стоящую у моста.

Вряд ли она меня заметила. Сад за моею спиной бликует тенями, а я всего лишь одна из множества теней. Но потом часть восточного крыла усадьбы обрушивается, и я, обернувшись, вижу яркую вспышку, озаряющую весь сад. И когда я снова перевожу взгляд на Кэролин, ее рука уже зажимает рот: она меня увидела. Что ж, это даже хорошо.

В голове у меня нет никакого плана. Мне лишь хотелось дать ей знать – я жива и все, что они сделали с дядей Таем, напрасно. Слабый голосок внутри меня подсказывает: Кэролин, возможно, вооружена, она может причинить мне вред. Но я не замедляю шага. Потому что я сумела избежать жуткой смерти в горящем доме, выбралась из этой западни по водопроводной трубе в запечатанный бетоном колодец и уверена, что именно сейчас я неуязвима. Примерно в сотне футов от Кэролин я открываю рот, чтобы ее окликнуть. Но Кэролин пятится.

Нет, не вздумай! Я ускоряю шаг. Почти бегу, если это можно назвать бегом, потому что ноги страшно болят после долго ползанья. А Кэролин, пошатываясь, продолжает отступать. Как будто хочет убежать, но не в силах отвести от меня глаз. Вот она уже подступает к мосту. Я сокращаю расстояние между нами.

– Остановись! Я не одна из них. Я не Тёрн!

И что теперь? Замешательство наконец овладевает мной, но Кэролин не останавливается. Минутный импульс увлекает ее к оградительным перилам моста. Еще пар шагов – и она может упасть вниз. И уже мой внутренний порыв побуждает меня крикнуть ей:

– Стой!

– Ава?

Осознание осеняет одновременно и Кэролин, и меня. Я же выгляжу как неведомое существо, извлеченное из смоляной ямы. Должно быть, Кэролин приняла меня за Мертвоглазую Сейди. Но только слишком поздно осознала свою ошибку. Ее спина врезается в перила, тело теряет равновесие. Качается. На секунду мне кажется, что она упадет, но Кэролин удается устоять на ногах.

– Полиция уже здесь! – кричу ей я. – Ты должна…

Я замолкаю. За спиной Кэролин в дымке водяного пара внезапно обретает форму фигура. Она склоняется над Кэролин – девушка, сотканная из теней, с двумя глубокими впадинами на месте глаз.

Глаза Кэролин расширяются. Наверное, она слышит какой-то сигнал за шумом воды. Или ощущает на затылке холодное дыхание Сейди. Но, как бы там ни было, Кэролин не оборачивается. Онемевшая, она смотрит неотрывно на меня, а в это время две когтистые руки выныривают из-за ее спины и вонзаются ей в глазницы. Кровь окропляет лицо Кэролин. Она кричит. И я тоже кричу. А водопад ревет.

С прильнувшей к ней Мертвоглазой Сейди Кэролин переваливается через перила и исчезает в дымке пара. Я бросаюсь вперед, но, когда склоняюсь над перилами, никаких следов уже не вижу.

Глава сороковая

Фары патрульных машин превращают снег в калейдоскоп, и от этого горящая усадьба предстает глазам завораживающим зрелищем. Да… недвижный свидетель моей семейной истории обращается в дым. Усадьбы Тёрнов больше нет. И проклятых Тёрнов тоже. Странно, но мне от этого даже отрадно. Честно говоря, мне не хочется быть продолжательницей нашего наследия.

Но у меня в ушах до сих пор звучит эхом предсмертный крик Кэролин. Она упала с моста – я в этом уверена. Но я действительно видела ее падение? Или это была галлюцинация? Внутренняя оторопь говорит мне, что я видела нечто потустороннее, но доверять своей интуиции я сейчас не могу. Как не стоило и раньше…

– Ава!

Вздрогнув, я поднимаю глаза. Дафна крепко сжимает меня в объятиях. Через секунду то же делает Карла.

– Господи! Когда папе позвонили и сказали, что он должен приехать, потому что загорелась усадьба, а внутри, возможно, заблокированы люди, мое сердце сразу же сковало дурное предчувствие. – Слова Дафны сыплются слишком быстро, чтобы я могла за ними уследить. – Мне следовало это предвидеть – всякий раз, когда я тебе гадала, выпадали лишь плохие карты. Мне следовало догадаться, что так может быть. Папа запретил мне сюда приезжать, но я бы не усидела дома. Мне нужно было убедиться, что с тобой все в порядке. Особенно после того, как ты не ответила на звонок, и я подумала… – Дафна зажимает рукой рот.

И я вижу, что она плачет.

– Со мной все в порядке, – говорю я, хотя самой кажется: еще полминуты, и я рухну наземь от изнеможения.

А что до моего телефона, думаю, он давно уже превратился в бесформенный комок расплавившегося пластика.

– Кэролин… она…

– Я слышала, – быстро кивает Дафна. – Это ужасно.

Но они не слышали… всего… Я пытаюсь восстановить перед глазами всю сцену – как Сейди выкалывает своими когтями глаза Кэролин, тащит ее назад, к самому краю моста… На самом ли деле все было так? И узнаю ли я это когда-нибудь точно?

– Что, черт возьми, произошло? – спрашивает Карла в своей обычной суховато-резкой манере. – Кэролин позвонила в полицию и заявила, что ты тронулась рассудком, сказала, будто бы Сейди велела тебе спалить усадьбу, чтобы ей не владели Миллеры. Но это… я хочу сказать, это ведь неправда, да?

– Это даже близко не похоже на правду, – встревает Доминик, и, почувствовав тепло его ладони на своей руке, я испытываю несказанное облегчение.

Судя по взметнувшимся бровям Дафны и Карлы, от них это не ускользнуло.

– Я уже рассказала копам, что произошло. Начиная с их плана убить моих родителей и меня год назад, провалившейся попытки шантажировать Мэдока Миллера до убийства Фрейи и Форда и попытки повесить всю вину на меня путем отравления и вызова галлюцинаций, – выпаливаю я. – Если копы мне не верят, пусть проверяют.

Карла хмурится:

– Но ты же знаешь – мы тебе верим!

Не успеваю я ответить, как подруги снова сжимают меня в объятиях. И от осознания, что они на моей стороне, мне становится немного легче. Мы как сестры, хотя роднит нас не кровь.

– Почему они вообще послушали Кэролин? – недоумевает Доминик. – Я же позвонил в полицию еще раньше и сказал, что Фрейю и Форда убили Кэролин и Тай.

Лицо Дафны кривится в гримасе.

– Они подумали, что ты сделал звонок под принуждением. Им твой голос показался странным.

Теперь хмурится Доминик:

– А каким должен быть голос у человека, получившего удар по голове монтировкой?

– Надо, чтобы кто-то тебя осмотрел, – говорю я.

– Парамедики уже попытались увезти меня в больничку. Но я никуда не поеду, пока мы не расчистим все с копами, – заявляет парень. – Камера на мосту записала все, что там произошло. Так что обвинить тебя никто ни в чем не сможет.

Стоп… А Сейди она тоже зафиксировала? Или запись покажет что-то еще? Как бы там ни было, мне надо ее просмотреть!

Задрожав, я прислоняюсь к Доминику:

– А куда делся дядя Тай? Мы не должны ему позволить избежать наказания.

Словно в ответ на мое заявление до нас доносится звук разбивающегося стекла. И то, что казалось обеденным стулом, вылетает в окно первого этажа дома и приземляется, тлея, на передней лужайке. Вслед за ним появляются очертания фигуры. Дядя Тай выглядит как нечто из ночного кошмара – лицо в саже и жутких волдырях, часть волос опалена до самого скальпа. Шлейф дыма тянется за дядей, пока он, покачиваясь, движется к группе полицейских и пожарных. А те пялятся на него в замешательстве. Но через несколько секунд все приходят в себя. Несколько человек подступают к дяде и пытаются ему помочь. Но он продолжает шагать вперед. На миг – очень жуткий миг! – мне кажется, что он идет ко мне. Но дядя поворачивает к мосту.

– Кэролин! – мычит он и заходится страшным кашлем. – Кэролин! Ты бросила меня гореть заживо! – падает коленями на снег дядя Тай. – Я сделал это… я все это сделал ради тебя… а ты бросила меня в огне! Чтобы я сгорел? Кэролин!

Холден подает своим ребятам знак. Несколько копов поднимают дядю Тая на ноги и волокут к патрульной машине. Но я больше на них не смотрю. Я не могу избавиться от другой сцены, виденной ранее. И не только гибели Кэролин. Я видела Сейди. Реально видела. По крайней мере, я так думаю. И меня волнует лишь один вопрос: она покончила с моей семьей?

Глава сорок первая

Дядя Тай утверждает, что Кэролин одна убила и Фрейю, и Форда. Говорит, будто она грозилась убить и меня, если он решит воспрепятствовать ее планам. Он отметает любые предположения о том, что хотел завладеть моими деньгами, называя их смешными. Клянется, что всю жизнь пекся лишь о моем благополучии.

Я всегда знала, что у дяди есть слабые места. Но я верила, что он меня любил. И думала, что Кэролин тоже меня любила. Мы были семьей. Но, похоже, понятие «семья» значило для меня больше, чем для них. Потому что, по сути, они хотели одного – денег.

Похоже, познакомившись с дядей Таем, с его роскошным спортивным авто и усадьбой, Кэролин посчитала его денежным мешком. И потому так быстро выскочила за него замуж. Но мираж так же быстро развеялся. Может быть, поэтому Кэролин бросила мужа в огне?

И все же… Как дядя мог такое сотворить с Фрейей? И позволить Кэролин убить Форда? Неужели деньги стоят смерти двух человек? Четверых, если учесть, что они пытались убить моих родителей, в чем я лично не сомневаюсь (и копы тоже). А потом попытались убить меня и Доминика…

Дядю Тая ждут трудные времена. Доказательств много. Теперь копы знают, где и что искать. Видеозапись с камеры наблюдения над застекленной дверью сохранилась в облачном хранилище Миллеров. И на ней ясно видно, как дядя Тай ударяет Доминика монтировкой, а потом появляется Кэролин, чтобы разобраться со мной. Полицейские нашли также телефон, которым дядя Тай пользовался, чтобы посылать сообщения Фрейе. А еще у них теперь есть образцы ДНК с монтировки, доказывающие причастность дяди и Кэролин к убийству Форда и Фрейи, а также показания мои и Доминика. Этого достаточно, чтобы предъявить дяде Таю обвинение.

Проведя долгую ночь в полицейском участке, где копы опрашивали меня несколько часов, показавшихся годами, я наконец встречаю в коридоре участка Доминика, у которого врачи диагностировали сотрясение мозга. Парень выглядит изможденным, пахнет гарью и кислым яблоками, но меня это не волнует. Я сама еще не смыла с себя трупную воду. Вытянув руку, я провожу пальцами по его виску, подбородку. Доминик терпит с секунду, а потом притягивает меня к себе.

– Как ты, Тёрн? – шепчет он мне в волосы.

– Напугана, – честно признаюсь я. – Но, похоже, мне придется с этим жить до тех пор, пока я не выясню, какие из видений, преследовавших меня последние недели, были реальными, а какими я обязана ангельской пыли.

Доминик молчит.

– Что?

– Пожалуй, я мог бы тебе помочь, – говорит тихо парень. – Понять, что случилось с Кэролин на мосту.

Я еще вечером рассказала ему обо всем, что видела. Доминик тогда выслушал меня, не пытаясь ничего опровергнуть или списать на действие галлюциногенного препарата.

– Как? – удивляюсь я, но до меня сразу доходит. – У тебя есть запись с камеры на мосту?

Кивнув, Доминик достает из кармана одноразовый мобильник. Наверное, ему дали его родители или друзья, после того как я утопила его телефон в колодце с призраком.

– Я загрузил ее ночью. Хочешь посмотреть?

С минуту я раздумываю. Просматривать еще раз то, что я видела, страшно. Но проживать все это гораздо хуже. И мне надо узнать, что из увиденного было реальным.

– Да, покажи, – прошу я парня.

На крошечном экране разворачивается действие. Кэролин стоит в ожидании. Смотрит на горящую усадьбу. Меня еще нет в кадре, когда она меня замечает и начинает пятиться к водопаду. В тот момент, когда за спиной Кэролин появилась Сейди (в моей памяти), на видео возникает странная тень. Она словно сгущается из пара над водопадом и обволакивает отступающую назад Кэролин. А за секунду до того, как Кэролин натыкается на перила и исчезает, руки тени взлетают к ее лицу…

Копам нечего мне предъявить. Но по телу пробегает дрожь. Я так и не знаю наверняка: это ангельская пыль вызвала в моем воображении образ Сейди или она помогла мне видеть вещи явственней? Как бы там ни было, все кончено. Мне надо взять себя в руки и жить дальше.

После окончания видео мы довольно долго молчим. А потом Доминик спрашивает:

– Ты слышала о том, что случилось с Хэмишем?

Честно говоря, я вообще о нем забыла. Чуть отстранившись, я заглядываю Доминику в лицо:

– Нет… А что с ним стряслось?

– По-видимому, твоя записка так его напугала, что он сам пришел в полицию и во всем признался. Хэмиш взял у Фрейи взятку, чтобы обеспечить ей место на курсах. А когда выяснилось, что она не может учиться на них в силу возраста, отказался возвращать сестре деньги. Он уже потратил их на обручальное кольцо для своей подружки.

– Вот это да!..

Я вовсе не этого ожидала, но Хэмиш все-таки урод!

Доминик вздыхает:

– Мне жаль, что Фрейя таким способом пыталась избавиться от тебя как от конкурентки. Это было неправильно.

– Сейчас это уже не имеет значения, – цежу я сквозь зубы.

Я не смогла бы сейчас разозлиться, даже если бы захотела. Разве это возможно после того, что сделали дядя и Кэролин? Они ведь лишили Фрейю не места на курсах, а жизни! Они отняли у Миллеров дочь, а у Доминика сестру.

– Я даже выразить словами не могу, как я сожалею о том…

– И не надо, – тихо, но твердо говорит Доминик. – Ты не знала, что они творили. На тебе вины нет.

Я вздыхаю:

– Фрейя заслуживала лучшего…

Как и Форд. Они не были образчиками совершенства, но кто из нас идеален? Они должны были вырасти, повзрослеть, строить свою жизнь. Жить.

– Я должен идти – дать показания, – говорит Доминик. – Где тебя потом искать? Мы с родителями сняли номера в гостинице в Хаверфорде. А ты у кого поживешь?

И Дафна, и Карла предлагали мне пожить у них. Но мне какое-то время надо побыть одной – осмыслить все случившееся.

– В коттедже, когда бы ты ни освободился.

* * *

Через несколько дней, когда пыль в буквальном смысле оседает, я сижу и разговариваю с Мэдоком и Люсиль Миллерами. О многих вещах – об аварии, усадьбе, о вековой вражде между нашими семьями. И о чеке, который мне выписал Мэдок. Я хотела его вернуть, но Миллеры настаивают, чтобы я оставила деньги себе.

– Это действительно твоя доля от продажной стоимости усадьбы, – твердо говорит Мэдок. – Жаль, что я не смог предугадать, на что способен был пойти твой дядя, чтобы завладеть этими деньгами. Мне очень, очень жаль, Ава.

– Вы ни в чем не виноваты, – говорю ему я (и впервые сама так считаю!). – Я прожила с ним и Кэролин целый год и не догадывалась, что они планировали.

– Что может подвигнуть мужа и жену на такие злодеяния? – громко восклицает Люсиль.

И я вспоминаю статью о Мертвоглазой Сейди и убивших ее Эфраиме и Сюзанне Тёрнах.

– Думаю, в любых отношениях один человек вскрывает в другом какие-то потаенные качества, – цитирую я теорию Дафны. – И иногда это оказываются самые плохие, низменные свойства натуры…

Странно находиться в коттедже одной. Но одиночество дает мне возможность обдумать, что делать дальше. И к тому времени как ко мне через неделю наведываются подруги посмотреть кино, я уже принимаю решение.

– Ник предложил мне отправиться с ним в путешествие, – объявляю я.

И не могу сдержать ухмылки, когда Дафна охает. Даже Карла отрывается от фильма.

Доминик еще до пожара приготовил свой роскошный новый трейлер к «путешествию по легендам», как я его обозвала (Доминик, правда, не одобряет это название). Трейлер стоял в гараже, в отдалении от дома. И потому – в числе немногих вещей – избежал гибели в огне.

Мне очень жаль Миллеров. Мало того что им надо как-то пережить утрату дочери, так еще и дома они лишились. Хотя усадьба и была их домом недолго, но все же она была их.

Образ дома, который я так любила, теперь начал меркнуть – как сон, что блекнет после пробуждения. И пожалуй, это даже к лучшему. Он не будет вызывать во мне тот ужас, который я пережила. Лишь воспоминания могут это делать. Но, надеюсь, и они рано или поздно померкнут.

По словам Доминика, его родители планируют снова переехать в Эвансвилл. И я их не виню за это.

– И когда вы отправляетесь в путешествие? – спрашивает Дафна.

Она делает вид, будто очень рада за меня, но у нее плохо получается скрыть истинные чувства.

– Я не поеду, – спешу я утешить подругу. – По крайней мере до выпускных. Потому что я хочу получить аттестат, а не лишать себя перспектив на будущее. Ник вернется за мной, как только мы окончим школу.

– Вернется? – Дафна так старательно натягивает на лицо улыбку, что я прыскаю со смеху.

Мне, конечно, будет тяжело не видеться с Домиником три месяца. Но я решительно настроена использовать это время с пользой. Сдать выпускные экзамены. Пройти медицинское обследование, чтобы удостовериться, что ангельская пыль, которую мне подсыпала в кофе Кэролин, не нанесла ущерб здоровью. А самое главное – я намерена возобновить консультации у психотерапевта. Я не желаю, чтобы все случившееся затаилось где-то в глубине меня и выстрелило в будущем.

А в отсутствие Доминика мы всегда можем с ним пообщаться в видеочате. В том, что он отлично управляется с камерой, я уже имела возможность убедиться.

– Кто бы мог подумать, что Доминик Миллер такой романтик? – невозмутимо произносит Карла, но, похоже, в слово «романтик» она вкладывает позитивный смысл. – А что с летними курсами? Я думала, они были мечтой твоей жизни. Ты собираешься бороться за место?

Я морщу нос:

– На самом деле я больше всего хочу продолжить с Ником работу над «Почти мертвыми». Мне кажется, из этого может получить что-то стоящее.

– Ну да, ну да, – поддразнивает меня Дафна.

– Заткнись.

– Значит, ты не бросишь свой комикс? – скептически спрашивает Карла. – Запасного плана нет?

– Ну я же должна сделать свой лучший выстрел?

Я не хочу пока пользоваться деньгами, что получила от продажи усадьбы. Не то чтобы я считаю их кровавыми, как посчитала бы несколько месяцев назад, узнав, что они из кармана Миллеров. Нет. Просто мне кажется важным самой чего-то добиться. А не полагаться на деньги, которые моя семья так долго воспринимала как должное. И возможно, что в один прекрасный день я найду деньгам Мэдока достойное применение. Истрачу на что-нибудь позитивное, что перевесит мое нежелание их трогать.

Пока что у меня имеются сбережения, которые я скопила, пока работала в минимаркете. А когда я уеду из Бурден-Фоллза, мне надо будет просто найти новую работу.

Дафна и Карла намерены продолжать учебу в колледже. Обе мечтают поступить в Нью-Йоркский университет. И решили жить вместе. Я рада за подруг. И за себя я тоже рада – впервые за до-о-о-олгое время.

Мы с Домиником мечтаем поохотиться на монстров и написать потом о них потрясающий, захватывающий графический роман. И я жду этого. С нетерпением. Жду не дождусь.

Эпилог

Три месяца спустя

Я отмахиваюсь от Дафны и Карлы, изо всех сил пытаясь снова не зареветь. Я уже дважды подправляла подводку для глаз и боюсь превратиться в ворону. Доминик должен подъехать с минуты на минуту, и негоже представать перед ним в первый раз после нескольких месяцев разлуки с размазанными по лицу соплями.

Все вещи в коттедже упакованы. Мебель продана, и несколько сумок, которые я намерена с собой взять, стоят на крыльце у моих ног. Впрочем, единственная вещь, которая для меня действительно важна, – это цепочка с подвеской, висящая на моей шее. Подарок моих родителей… Этого довольно, чтобы я не забывала, какой должна быть девушка из рода Тёрнов.

На прошлой неделе мы с подругами отлично отпраздновали окончание школы. Матео и Каспер устроили грандиозную вечеринку, и я удостоилась приглашения на нее. За последние три месяца мы с ребятами преодолели неловкость в общении. Не могу сказать, что мы могли бы стать когда-нибудь лучшими друзьями, но теперь я не испытываю желания врезать кому-нибудь из них или перегрызть глотку. И это уже прогресс!

При шуме мотора, доносящемся с подъездной аллеи, мое сердце заходится нервным стуком. Еще несколько секунд – и я вижу его. Точнее, его трейлер. До чего же он огромный! С нетерпением жду момента, когда мне представится шанс им порулить.

Доминик спрыгивает из кабины, и я бросаюсь ему навстречу. Он загорел, выглядит невероятно сексуальным. И пока он кружит меня в объятиях, я вдыхаю его запах и благодарю Властелина Тьмы за то, что мой парень не пахнет потом и поп-тартами.

– Ты стал еще сексапильней, – набрасываюсь я на Доминика с обвинением.

– Знаю…

Я чуть не задыхаюсь от возмущения, а он только смеется:

– Черт, я ждал столько месяцев, чтобы это сделать.

И, не говоря больше ни слова, Доминик Миллер меня целует. Да-да! Он меня целует. И я отвечаю на его поцелуй.

Мы трогаемся в путь, как только мои сумки оказываются в его трейлере. Меня ничто больше не держит в коттедже. Но тут я замечаю, что Доминик бросает на него странный взгляд.

– Что такое?

Парень поворачивается ко мне с лукавым блеском в глазах:

– Просто хочу удостовериться, что нам не машут на прощание ручками призраки. Разве я не говорил тебе, что здесь жили мои предки?

– Правда? Ты не шутишь?

– Да нет. Я же рассказывал тебе – мои предки перестали носить фамилию Барнетт после смерти Сейди. Мы стали Миллерами тогда. Возможно, они какое-то время работали на мельнице и потому выбрали такую фамилию. От слова mill – Миллеры.

Ну конечно! Вот я глупая! Не поняла очевидное!

– Там на каменных обрамлениях окон, смотрящих на поместье, вырезаны глаза-обереги…

Я устремляю взгляд в сторону поместья, хотя с того места, где Доминик припарковался, его не видно. И представляю себе, как его давно умершие предки старательно вырезали эти знаки в надежде на то, что они нашлют на Тёрнов злой рок, который они заслужили убийством Сейди.

– Хочешь пойти посмотреть?

Но Доминик мотает головой:

– Я жажду новых впечатлений и эмоций. А ты разве нет?

Мимо нас проплывает придорожный знак «Добро пожаловать в Бурден-Фоллз!». Сейди так и стоит на нем, повернувшись к путникам спиной и вперив взор в водопад. Неменяющаяся, застывшая там навечно. В отличие от меня и Доминика. И я не знаю, как к этому относиться.

Я понимаю, что никогда не перестану думать о Сейди. И еще долго буду терзаться вопросом: какие из моих видений были реальными, а какие вызваны ангельской пылью? Но сейчас я целиком и полностью фокусируюсь на дороге, лежащей впереди. Это начало чего-то нового. Я чувствую!

Глаза косятся на Доминика. Он тоже сосредоточен – я вижу это по его поджатым губам. Он очень скрупулезно продумал маршрут нашего путешествия. Доминик всегда все продумывает. И это хорошо. Кто-то же из нас должен быть основательным и рассудительным.

– И какое место из твоего списка мы посетим первым? – интересуюсь я.

В глазах Доминика вспыхивают веселые искорки.

– Как ты относишься к каннибалам?

– До сих пор предпочитала их избегать.

Доминик смеется – открыто, непринужденно, в полный голос. И я вдруг сознаю: я впервые слышу, чтобы он так смеялся со мной.

– Господи, эта твоя ямочка…

– Моя что? – напрягается Доминик.

Но я лишь мотаю головой:

– Не важно. Так скажи мне, куда мы держим путь?

Ник поворачивается к своей карте:

– Мы поедем вдоль реки на запад. В некоторых местах река разделяется на несколько потоков, потом они снова соединяются. Но в конечном итоге наша река вливается в озеро. И есть в нем что-то странное…

– Может, там и скапливается все плохое? – спрашиваю я.

Доминик вскидывает глаза:

– Ты же понимаешь… все эти пороки и тяготы, от бремени которых люди так жаждут избавиться… вода же их куда-то относит… Может быть и правда в то озеро?

Я протягиваю руку, чтобы поправить зеркало заднего вида. И в этот миг в нем отражается придорожный знак. Я резко втягиваю носом воздух.

– В чем дело? Ты что-то забыла? – спрашивает Доминик.

На обочине дороги под знаком стоит темная фигура со склоненной головой. Еще секунду назад ее там не было. Я в этом уверена. Я возвращаю зеркало в прежнее положение. Фигура исчезает.

– Ава!

Покачав головой, я снова фокусируюсь на дороге. На том, что впереди.

– Ничего, – бормочу я.

И искренне надеюсь, что это правда.

Content

Кэт Эллис
Призрак Сейди

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Эпилог